Лето 2004 года. Район таджикско-афганской границы.

– Война – слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным, – глубокомысленно изрек Родин.

Не дожидаясь, пока бойцы разогреют на костре котелок, он вылил из раскалившейся на солнце фляги воду в пластиковый стаканчик, и теперь силился размешать в нем растворимый кофе.

– Особенно в войне с команчами, – согласился Приходько. Он присел рядом с командиром на такой же серый булыжник, поправил темные очки, вытащил из пачки сигарету, мучительно помял ее пальцами. – После Чечни ни одной сигареты не выкурил. А сейчас вот чувствую драйв.

– И где ты таких слов нахватался? Да не драйв… А мандраж! Дай-ка мне! – Иван протянул руку за пачкой.

– Покурим? – приободрился Виктор.

– Ага! – Родин спрятал пачку в нижний карман на штанине. – Ребятам плохой пример подаешь.

Приходько махнул рукой, не стал спорить.

А ребята – усиленная группа спецназа – второй день обживали горную пустыню. Унылый край, где каждый куст, деревцо борются за выживание под палящим солнцем. Арча, саксаул, полынь да колючка – одинокому путнику не укрыться в их тени. Ну, и место выбрали начальнички… С одной стороны, удобное, в низине между холмами, чтоб раньше времени не выдавать себя. А с другой стороны, для врага, подползшего на высотки – ты, как на ладони. Раз – и пришлепнул. И потому ночью без бойцов в секрете на макушках холмов не обойтись.

Несколько палаток – временное пристанище. И пока большие начальники не отдали грозный и всесторонне продуманный приказ, у спецназовцев – молодых, горячих, жизнерадостных, бесшабашных парней из России, было время заняться, тем, что душа пожелает. Кто мылся под шлангом из пригнанной откуда-то из-за горизонта машины-водовозки, кто ковырял тушенку, кто точил лясы под хохот товарищей.

Приходько встал, потянулся, увидел вывешенную на растяжке палатки тельняшку.

– Бессчетнов! Кто тельник развесил? Блин, вы еще флаг водрузите «спецназ ВДВ»! Чтоб за версту боялись.

Из палатки с подвернутыми краями выглянул увалень в косую сажень – прапорщик Саша Бессчетнов, сорвал майку.

– Чья?

– Моя! – парень с ежиком рыжих волос, сидя на ящике с гранатами, поднял руку.

– Ну-у, Вздохов…

Бессчетнов швырнул тельняшку, как полосатого кота; Вздохов ловко поймал, напялил на голову на манер банданы.

– На голове просушу…

Родин проводил взглядом безукоризненное выполнение распоряжения своего заместителя, заметил:

– Тут уже вся округа, даже самый последний кишлачник, знает, что «старший брат» приехал наркотики отнимать. Можно хоть рекламную растяжку делать: «Спецназ ВДВ: сильнее всех! Объявляем набор на замещение вакантных должностей!»

– По-моему, про нас уже забыли…

– Забудут, когда мы отсюда свалим. Чует моя душа, ничего хорошего из затеи наших начальничков не выйдет. На этой границе каждый кишлачник имеет свою долю от транзита. Щепоточку… Тут все курят трубку мира. С анашой. Правда, не все затягиваются.

– Трубка мира годится, чтобы устроить дымовую завесу…

– Ловким парням из русского десанта, – завершил Родин и предложил: – Пойдем в палатку, там прохладнее.

Офицеры встали.

– Смотри, – Приходько показал в сторону горной гряды, – пылят.

По дороге, которую с большим преувеличением можно было так назвать, ехали два джипа.

– На три часа опоздали… – констатировал Родин, повернулся к прапорщику. – Бессчетнов, группе – сбор, в полном снаряжении, оружие – в готовности. Встречаем гостей.

И сам прихватил автомат, накинул разгрузку, набитую под завязку всем необходимым военным скарбом. То же самое сделал и Приходько. Жизнь научила: одной рукой здороваться, а другой – поглаживать спусковой курок.

Из первого внедорожника вылез сутулый полковник в камуфляже: его каблук предательски соскользнул с подножки. За ним появился молодой парень в летном комбинезоне. Из второй машины вышли майор таджикской милиции Мирза Нуриев и еще двое офицеров – его подчиненные.

Родин знал их по прошлой операции, когда удалось захватить на горной тропе трех курьеров с афганским героином. Они не мешали.

Полковник представлял переформированный и переназванный в очередной раз «Центр специальных подразделений». Никто не знал его настоящего имени и фамилии, а сам он просил называть его «товарищ полковник» или «товарищ Первый».

Летчик-капитан, Денис Сурцов, был командиром вертолетного звена, с которым группа Родина уже вылетала на «реализацию разведданных». Они оба воевали в Чечне, но судьба впервые столкнула их здесь – на отрогах очень дальнего ближнего зарубежья – на таджикско-афганской границе.

Обменявшись короткими рукопожатиями, все прошли в командирскую палатку: первым полковник, за ним летчик, потом Родин и Приходько, затем Мирза, впереди своих офицеров.

Мирза обвел взглядом палатку, в которой помимо двух раскладушек было несколько раскладных стульев и небольшой стол, заметил:

– Извините за спартанские условия, которые вам пришлось предложить, но, понимаете сами, режим секретности. Мы должны исключить даже малейшую утечку информации.

– Безусловно, – согласился Полковник. – Обстановка диктует.

– Нам не привыкать, – заметил Родин.

– Поэтому до конца операции мы не сможем в полной мере проявить гостеприимство, свойственное нашему народу, – развил тему Мирза.

Родин скривился: витиеватые речи аборигенов ему уже порядком поднадоели по прошлым командировкам.

– Ну, что, ближе к делу? Как говорится: раньше начнем, раньше кончим, – сказал Полковник, вытирая платком свежевыбритые щеки.

Про Полковника знали, что он готов рыть землю, грызть скалы, грести поперек течения в любой части света, чтобы получить заветное генеральское звание. Но каждый раз наверху представление почему-то заворачивали. То ли не докопал, не догрыз, не догреб. Или должность у него была такая «вилочная»: полковничья и генеральская, но в каких-то там особых случаях. Только вот почему-то эта большая «вилка» с лампасами всегда оказывалась не в его тарелке и за чужим столом.

Вспомнив про несбывшуюся мечту Полковника, Родин стал прикидывать, как бы нейтрализовать представителя Центра. «Хоть бы Мирза девок ему подсунул».

Но Мирза уже бесповоротно входил в роль местного Наполеона.

– Хочу сообщить, что операцию по пресечению наркотрафика взял под личный контроль президент Республики. Предлагается присвоить операции кодовое название «Облом».

– А кому облом-то? – усмехнулся Родин.

– Международной наркомафии, – холодно пояснил Мирза. – У вас есть другие варианты?

– Ближе к делу, коллеги, – пророкотал Полковник.

Мирза щелкнул пальцами, и его два помощника ловко, на манер дастархана, расстелили на столе карту с грифом «Сов. секретно».

– Прошу подойти к карте, – пригласил он.

Все тут же обступили стол.

– Вот зона нашей ответственности, – Мирза показал ручкой участок на карте. – Вот караванные пути, по которым, по оперативной информации, готовится переброска крупных партий героина из Афганистана. Причем очень высокого качества. Вот здесь работает наш «коммандос». А вот эти два маршрута надо отработать вашими силами, устроить ночные засады. Целесообразно вот здесь и здесь.

– Но здесь рядом населенные пункты, кишлаки, – хмыкнул недовольно Родин.

– Тем удобней укрыть переправляемый товар среди местного населения, – нравоучительно ответил Мирза.

– Согласимся с мнением нашего коллеги, – торопливо поддержал Полковник. – Тем более майор лучше нас знает оперативную обстановку. – Он повернулся к командиру «вертушек». – У вас есть летные карты этого района?

– Разумеется, – кивнул Денис Сурцов с присущей всем «летунам» снисходительностью ко всем «земноводным» воякам.

– Так может, вы пометите? – язвительно спросил Полковник.

– Метят коты по углам, а я запомнил, – вежливо отреагировал вертолетчик.

Полковник еле сдержался: чем дальше от больших штабóв, тем наглее подчиненные, и чтобы не попасть впросак, увы, надо опускаться до их уровня.

– Тогда уже можно взлетать? А где же ваши стремительные «вертушки»? – с усмешкой продолжил Полковник.

– Уже «вертят» сюда, – Сурцов глянул на командирские часы. – Через семь минут будут здесь.

– Я засек. – Полковник обвел присутствующих взглядом. – Тогда не будем терять времени?

– Не будем, – согласился Мирза.

Полковник и Мирза обменялись рукопожатием, остальные офицеры не стали тратить на это время, быстро вышли из палатки. Последним вышел Мирза, сразу достал мобильный телефон и, отойдя в сторону, что-то кратко произнес на своем. Родин искоса глянул на Мирзу, взял под руку Сурцова.

– Чует мое сердце, Денис, ни хрена мы там не найдем. Операция «облом»…

Иван повернулся к Виктору.

– Приходько, строй ребят! На боевые! – Потом попросил Дениса: – А ну, достань карту.

Они остановились, Денис вытащил карту из планшетки.

– Вот – караванный путь Ба-Хайр, труднодоступный, вдали от кишлаков, – ткнул пальцем Родин. – Здесь в прошлом году мы с погранцами накрыли трех пеших контрабандистов из Афгана с героином-сырцом.

Последние слова Родина утонули в грохоте двух подлетевших «Ми-8МТ».

Закопченые красные звезды на бортах, щемящий памятью былых полетов запах керосина, машинного масла, вихри взметнувшейся пыли в глаза, бойцы на изготовке – острой мимолетной вспышкой вспомнилась Чечня.

Родин махнул рукой Бессчетнову, и группа, уже разделенная по экипажам, ускоренным шагом, но несуетно, двинулась к вертолетам. Лопасти высвистывали свою боевую песнь, и когда последние бойцы исчезли в чреве «вертушек», Родин и Приходько забрались вслед за ними – каждый на свой борт.

– Заводи, – сказал Полковник Денису, наметанным взглядом заметив, что лопасти замерли, и – чтоб как-то себя обозначить.

Денис решил добить Полковника, предвкушая, как вместо ответа, тому придется глотать пыль взлетающих бортов. И пусть поплюется в небо.

– Заводят девушку в кустики, чтобы потискать, или, например, леденец за щечку, чтобы пососать, – членораздельно, как полетное задание, пояснил он. – А вертолет – запускают!

Полковник набрал воздух в легкие, чтобы раздавить, размазать, уничтожить наглеца. Но Сурцов, круто повернувшись, уже зашагал к вертолету, легко вскочил по приставной лесенке и исчез в его чреве.

Даже молчаливые офицеры-аборигены, синхронно, как в отражении, подавили улыбки: этикет не позволял насмехаться над «Полковник-баши».

Мирза отвернулся, подумав, что Полковник неумен: подчинить тех, кто летает, нельзя, если сам не летаешь. А еще и получишь в довесок с небес пару «лепешек».

Сурцов оседлал командирское место, которое ему уступил пригнавший вертолет «правак» – штурман экипажа – рыжий Василий Темко, оглянулся на Степана – небритого, как всегда, борттехника; тот кивнул, повел усами и задраил борт…

Сколько раз ни летал Родин на вертушках в разных частях света, по своей воле и по прихоти руководства, – всегда испытывал благоговейное восхищение, когда летчик, держа в руках немудреный вертикальный рычаг, который смешно назывался «шаг-газ», подымал в воздух многотонную машину и заставлял ее делать все, что ему хотелось…

Лопасти злее замолотили раскаленный воздух, боевые воздушные машины одна за другой оторвались от земли, зависли и круто пошли вверх. Четыре провожающие фигурки с задранными к небу лицами вскоре превратились в едва заметных букашек.

Мирза хотел навязать Родину своих безмолвных офицеров и, получив жесткое, без комментариев, «нет» особо не настаивал. Таджики вздохнули с облегчением. Полковник, скрипя зубами, решил соблюсти нейтралитет.

Иван пристроился за спинами летчиков на откидной скамейке. Денис, повернувшись, прокричал:

– Куда?

– Давай на Ба-Хайр! – проорал в ответ Родин.

– На Ба-Хайр? А пиндюлей не получишь?

– Переживем.

– Как знаешь.

– Полковник мудак! А Мирза – тот еще сукин сын. – И, оглянувшись на бойцов, Родин заверил: – Разведка все знает.

– Может, крутанемся в режиме «охота», и ну, его нах? – сделал последнюю попытку избежать воздушно-земных приключений Сурцов.

Родин отрицательно покачал головой, показал своим характерным жестом: ударом ладони по сложенным колечком пальцам другой руки. Это означало: делаем засаду. Показав вниз на дорогу, прокричал:

– Вот – караванный путь Ба-Хайр!

Сурцов кивнул, мол, вижу!

Терракотовые, с серыми и коричневым проплешинами складки-морщины горных хребтов раздвинулись оскалом ущелья. Денис, совершив вираж, направил борт между скал, повторяя все изгибы высохшего русла реки, похожего на распластанное чудовище с вырванными жилами. Позади стрекотал второй борт: ведомый, балагур и весельчак Юрка Каюков, старательно повторял все пируэты Сурцова. Дорога здесь змейкой вилась вдоль берега, местами полузасыпанная оползнями, поросшая клочками порыжевших от солнца кустов.

… Полеты в горах и, особенно в ущельях, ни с чем ни сравнимы. Они смертельно опасны для новичка, а для профессионала – сгусток восторга. Жара, высокогорье, воздух разреженный, плохо держит машину, движки задыхаются. А к этому еще – перепады температуры воздуха на склонах, на нагретой стороне горы, и теневой, зубчатый рельеф… И вот ветер становится непредсказуемым, коварно меняя направление и силу в самый опасный момент, мгновенно лишает винтокрылую машину опоры. Наконец зависаешь перед посадкой, и не разглядишь толком, на картах ведь не нарисовано, что там под брюхом – щебень или пыль. И окунаешься с головой в серую, будто цемент, «муку», ни черта не видишь, кроме круговерти, теряешь чувство реальности, пространственную ориентацию, а пресловутый «третий глаз» не срабатывает. И надеешься только на божье провидение, ангела спасителя. А не углядели тебя всевышние силы в этой пылюке – получай «гроб с музыкой». Вертушка цепляет винтом препятствие, мгновение – и ты с пацанами уже на боку, лопасти-крылья, чуть задев скалы, беззвучно разлетаются в щепки. А там, как повезет, может. и не вспыхнет аппарат. Но на это надежды – ноль с палочкой: керосину на борту около двух тонн, и непременно зальет он застопорившиеся раскаленные двигатели, и тут уж думать нечего: вместе с ребятами быстрей уносить ноги, скачками и ползком… Ведь вертолет, сердешный, сгорает быстро, минут семь-десять, и остается один обгорелый каркас, долго потом чадящий резиной и маслами.

Но Денис недаром был летчиком первого класса, а полеты в горах освоил еще в Чечне, что дорогого стоило. И все же, каждый раз, вылетая в горы, он, будто летел впервые, собирал в кулак все силы, волю, напряжение. Древние исполины панибратства не прощают. За спиной – не только экипаж и десант, но и его ведомый, Юрка Каюков, еще далеко не ас, но у которого, как говорят в авиации, уже «появилось в заднице перо»… «Винтокрылый пегас» среди скал, круч и ущелий, едва почует слабину, неопытность, невнимательность, тут же проявляет необузданный норов; и скакуна не удержать у пропасти, как ни рви поводья. А поводья – это ручка «шаг-газ», и сейчас тонкая, как у музыканта, рука Сурцова слилась с ней в одно целое, и малейшее ее движение отзывалось в грациозном рисунке полета «вертушки».

«Это тебе не джостик», – подумал Родин и, оторвав зачарованный взгляд от ручки управления, увидел впереди, в километре, движущиеся по дороге три полугрузовых автомашины; толкнул Сурцова. Тот отмахнулся, мол, кому ты показываешь: летчику с бинокулярным, стереоскопическим, трансфокаторным зрением с круговым визуальным обзором! Впрочем, Сурцов тут же добавил оборотов, «вертушка» стремительно понеслась навстречу цели.

– Пугнем? – прокричал Родину.

– Засади! – поддержал Иван.

Вертолет спикировал, очередь из носового пулемета вспорола пылевыми фонтанами дорогу перед первой машиной, та резко тормознула, и вслед за ней остановились две остальные.

Четыре или пять человек выскочили из машин, задрали головы на обрушившихся монстров-стрекоз. С высоты в этой толчее летчики и десантура не сразу и углядели отделившуюся фигуру в грязно-черном одеянии и круглой темно-зеленой шапочке. Мужчина вдруг вскинул короткую, явного назначения трубу, нацелил в зависший вертолет. Родин похолодел, бессильно сжав автомат, понимая, что нет, уже никак не успеет выскочить из-за спин летунов к блистеру. Эх, не та, не та позиция… И Сурцов с яростью и ужасом понял, что ему не хватит всего двух-трех мгновений, чтобы развернуть вертолет и срубить «духа» пулеметом и нурсами, не хватит всего ничего, двух-трех мгновений ценою в жизнь. И вот выпущенная граната с огненным хвостом, как комета, вырвется из ствола гранатомета и долбанет прямо в наполненный до краев бензобак. И всем – хана, полторы тонны горючки – всем огненная братская могила.

Но вдруг за спиной спасительно застучали автоматные очереди: одна, вторая. И подкошенный боевик, которому тоже не хватило мгновения, выронив нацеленный гранатомет, рухнул в пыль.

Родин резко, до хруста шеи, обернулся. Бессчетнов победно усмехался, ствол его автомата торчал в окне с предусмотрительно открытым на подлете блистером. Родин показал большой палец, что выражало высшую степень похвалы.

Сурцов тоже благодарно махнул рукой, выдохнул, мысленно перекрестился и пошел на посадку, на всякий случай отмахав метров сто от колонны. Подняв серое облако пыли, аккуратно посадил машину, тут же, не теряя ни секунды, в это облако, отплевываясь, десантировались бойцы. Родин выпрыгнул последним.

Вертолет ведомого завис дирижаблем над головами, в готовности в случае «непоняток» «причесать» караван «нурсами» и для верности «отлакировать» пулеметом. Поругиваясь, «спецназеры», как их называли между собой летуны, с оружием наизготовку, цепью двинулись к караванщикам. У большинства – опыт боевых действий, потертые награды еще за первую Чечню. Не спеша, неотвратимо, с готовностью питона удушить кольцами и заглотить, подошли к заглушенным автомобилям. Караванщики без команды отупело скучковались у второй машины. Видно, в ней ехал старший. «Так и есть», – отметил Родин, когда пожилой мужчина с короткой белой бородой, круглой шапочке, рубахе под жилеткой и широких штанах несмело шагнул к нему, чутьем определив командира.

– Это не наш, это – чужой, – на сносном русском торопливо стал объяснять он, показывая в сторону скрюченного мертвеца. – Мы его просто подвезли.

Родин глянул сквозь старика, будто он был прозрачным, как легкий дымок от кальяна. Тот осекся.

Смотрел командир на Бессчетнова, который первый делом направился к своему трофейному трупу. Прапорщик осторожно поднял гранатомет с невыстреленной гранатой, брезгливо перевернул окровавленное тело на спину. Это был парень лет двадцати пяти, с короткой смоляной бородкой. На лице с закатившимися глазами застыло недоумение. Видно, никак не ожидал, что, вместо неверных, сам, без намаза и церемоний отправится к праотцам.

Родин махнул рукой ведомому летчику, показав, чтобы приземлялся. Каюков понял и, подняв такую же «штатную» тучу пыли, плюхнул вертолет впереди колонны. Получилось слегка жестковато.

Через минуту-другую группа Приходько привычно выстроилась полумесяцем перед колонной с оружием наизготовку: отработанная «мизансцена», ни взять, ни убавить. Следующим актом «сценария» был досмотр. Все отработано, измученно-изучено еще с пожелтевших секретных инструкций опыта афганской войны.

Караванщики, мужчины разных возрастов, в большинстве своем, по виду лет до тридцати, одеты, кто – по-пуштунски, в жилетке, длиннополой рубахе, на манер бабского сарафана, при широких штанах, а кто – «по-европейски» в куртках и джинсах.

Потрясенные безумной дерзостью попутчика или, аллах его знает, соратника, соплеменника, родича, и мгновенной, как молния, расправой, они, оцепенев от липкого страха, молча ждали своей участи. На Востоке законы жестоки. Если поднял руку на сильного – руку отрубают вместе с головой. Странники шкурой чуяли, что будут наказаны за выходку их попутчика, и могли только предполагать, какую именно кару придумают свалившиеся с небес черные ангелы смерти в жутких касках-сферах с огромными десантными очками – будто глазищами инопланетян. Ни лиц, ни эмоций, ни звука.

– Командир, мы не знаем этого человека! – воздел умоляюще руки вожак, вновь попытавшись разжалобить Родина. – Поверь, брат, он был как пассажир. Оказался шакал! Поверь, клянусь аллахом! Совсем без ума, ваххабит, наверное. Мы коммерсанты, продавцы… Командир, послушай, мы заплатим любой штраф, отпусти нас, а?

– Я тебе не брат… Досмотр! – не удостоив взглядом «старшóго», распорядился Иван.

– Шмонаем, – добавил, как всегда, без тени эмоций, Бессчетнов. – С пристрастием. Шевченко! Наумов, Лагода, Вздохов – вперед!

Бойцы только этого и ждали: открыли временный «таможенный пост» по всем правилам и инструкциям.

Родин глянул на старика, будто только сейчас увидел его.

– Дух?

Вожака передернуло, когда он понял смысл короткого слова.

– Нет-нет, командир, я не душман. Я – коммерсант…

– Ты – «дух». И я тебя сейчас расстреляю, как собаку, если ты мне не скажешь, кто этот… гранатомило? – тихо, с расстановкой произнес Родин и глянул так тяжело, что «старшой» почувствовал, что медленно вдавливается в землю.

– Я не знаю его, командир, – взмолился вожак. – Он заплатил деньги, и мы взяли с собой.

– Ты афганец? – перебил Родин.

– Нет, я местный, с Пянджа.

– Ты – «дух»! Иди к машине.

«Старшой» еще что-то хотел добавить, уточнить, взмолиться, но, напоровшись на стальной взор Родина, поторопился не гневить белого человека, свалившегося на его седую глупую голову, поплелся к машине.

А бойцы вовсю шерстили, то есть изучали содержимое захваченных машин. Вожака и шестерых «путешественников» быстро обыскали, приказали опуститься на корточки. Что они не без удовольствия и исполнили. Для местных мужчин (а это считалось привилегией сильного пола) лучшего занятия по жизни и не было. Можно пообщаться с ближним, присевшим рядышком по соседству, можно поразмыслить о возвышенном, пока жена готовит обед или ужин…

Паспорта у странствующих «купцов» оказались таджикские: один был – киргизский и один – афганский.

Под рубахами «коммерсанты» прятали кошельки, подвязав на свои коричневые, как у верблюдов шеи; на поясах у каждого – острые ножи в потертых чехлах с запахом крови. «Досмотрщики», изучив содержимое похожих на высушенные мошонки кожаных кошельков, – замусоленную долларовую и рублевую мелочевку, брезгливо возвратили их владельцам. А ножи все до единого бесследно исчезли в утробах десантных рюкзаков.

Под печальные вздохи коммерсантов спецназеры стали сбрасывать на дорогу тюки с одеждой, коробки с бытовыми товарами – привычная контрабанда афганского, а точнее, китайского, корейского, сингапурского, таиландского или еще какого, Будда его знает, производства. Предмет вожделения бойцов, командиров и вольнонаемных Ограниченного контингента Советских войск в Афганистане. Теперь об это шмотье и ноги вытирать бы не стали…

Родин, увидев на заднем сиденье «командорской» машины дорожную сумку, вытащил ее, бросил на капот. Вжикнул «молнией», по участливому взору старика, понял, что принадлежала ему. Запасной комплект верхней одежды, кусок мыла, полотенце, зеркальце, фонарь и прочая дорожная мелочевка. Родин уже хотел бросить сумку на место, но тут заметил, что у нее было второе дно, открывающееся «молнией» по кругу. Вытащил оттуда плотно упакованный в целлофан пакет обмотанный скотчем. Распорол, как кожу ножом, вытащил желтые плотные, как пергамент страницы. На первой была арабская вязь, на других – какие схемы, планы местности и еще снимки наскальных надписей, в которых тем более не был силен.

– Что это? – спросил Родин старика, который оцепенело наблюдал за лингвистическими потугами десантника.

– Я не знаю, командир, – ответил он поспешно.

– И не знаешь, откуда это у тебя взялось?

– Меня попросили передать, – неохотно ответил «старшóй», понимая, что следующим будет вопрос: «Кому передать?» И он уже собрался сообщить, что эти люди – археологи, а что написано там – одному аллаху известно.

Но Родин уже потерял интерес к письменам.

Бессчетнов вразвалочку, как пустынный «морячок», подошел к первому автомобилю – джипу с кузовом, резко распахнул дверь, заставив отскочить в сторону вожака колонны, отработанным движением сдвинул «сидушку» – водительское сиденье. Под ним, завернутый в тряпку, глянул вороненый ствол автомата.

В следующую секунду трофей торчал под носом «старшого».

– Это что-тоже товар?

– Уважаемый, это для защиты от плохих людей, – убитым голосом отозвался старик.

– А ты у нас – хороший?! – Бессчетнов оттолкнул в сторону вожака, крикнул: – Товарищ командир! «Калаш» нашел под сидушкой!

– У тебя сегодня урожайный день, – отозвался Родин. – Тащи сюда!

– Тащу…

Проходя мимо скучающего в оцеплении увальня Корытова, Бессчетнов неожиданно швырнул трофейный «АКМ» ему прямо в лицо: такие у него водились шуточки. Корытов среагировал мгновенно: рука сработала, как пружина, как самостоятельно действующий от тела механизм. Рука и оружие – одно целое. Так учил-поучал прапорщик. Реакция, доведенная до автоматизма, после того как встретил летящий «АКМ» своим лбом.

Ухмыльнувшись, Корытов небрежно забросил автомат за спину. А Бессчетнов остановил взгляд на Вздохове, который увлеченно ковырялся в багаже, позвал его по кличке, присвоенной в спецназе, соответственно специализации:

– «Взрывпакет», иди, разряди гранатомет, только смотри, аккуратней.

– Понял.

Вздохов равнодушно глянул на боевика, над которым уже барражировали первые мухи, осторожно поднял с земли гранатомет с заряженный гранатой, похожей на огромную перевернутую каплю.

– Ты чего, здесь собрался разряжать? – встрепенулся Бессчетнов. – Иди вон туда, за пятьдесят метров.

– Чтоб твои ошметки сюда не долетели! – пробасил Корытов, у которого была своя кличка-позывной: «Отдушина». Ему, учитывая его железную нервную систему, поручали прикрытие группы на «мероприятиях».

Вздохов, походя, бросил:

– Не дождешься!

– Типун тебе на язык, придурок! – отреагировал Родин и нетерпеливо добавил, обращаясь уже ко всем: – Давайте, поживее, а то нас американцы со спутников засекут.

– А мы им голые задницы покажем! – хохотнул Корытов. – Для них это самое убийственное… после массированного ядерного удара.

Родин проходит мимо выстроенных в шеренгу караванщиков, будто строевой смотр принимает. Они не рискуют встретиться с ним взглядом.

– Миролюбивые духи… Шмонать всех наизнанку!

Сильный грохот вдруг ударил по ушам, раскатистым эхом пронесся по ущелью. Вздохов разрядил гранатомет. Четко повернувшись к отцам-командирам, произнес что-то радостное – никто не расслышал. Наверное, доложил об исполнении приказания.

– Ко мне! – рявкнул Родин, покрутив мизинцем в звенящем ухе.

Вздохов понял, что командир хочет сказать что-то важное, и в одно мгновение появился пред его очами.

А тут с растревоженной горной кручи, куда Вздохов с чистыми помыслами запулил гранатометный выстрел, с шорохом морской волны посыпался щебень, увлекая за собой камни, потом валуны, и вот уже с грохотом рассерженной стихии, урагана, камнепад обвальным потоком устремился к подножию горы. Все участники действа – и «люди с неба», и пленники, застыли, зачарованные могучим ревом каменного исполина. Несколько булыжников, обточенных временем, докатились до самой дороги и замерли наконец, вернув тишину. Люди, очнувшись, вернулись в приостановившееся было время, ничтожно короткое перед вечностью гор с кривой усмешкой ущелья, в ситуацию и заданность, к судьбе и предназначению: кому – навязанному, кому – предопределенному.

– Зачем ты это сделал? – с усталым равнодушием спросил Родин.

– А куда выстрел девать было? – пожал плечами «Взрывпакет». – С собой на борт – нельзя. Закопать в камнях? А вдруг – дети найдут, подорвутся.

– Откуда здесь дети? – ласково, как у недоумка, спросил Иван.

– А кто знает, что будет в этой стране через год или пять лет? Может быть, людям больше и негде жить будет, как только в этом ущелье.

Родин мрачно посмотрел на Вздохова, ничего не сказал. Прав боец: в самом деле, кто может сказать, что ждет эту богом забытую республику, где ее жители несколько лет подряд усердно и безжалостно истребляли друг друга, а уцелевших судьба по иронии свела в строительных бригадах на стройках Москвы, Питера и других российских городов. Что можно фантазировать о будущем этой истощенной земли, которую любимчик Запада президент «Горби», упорно именовал Таджикией, страны, где до сих пор нет ни мира, ни войны, а лишь голодуха и «исламский фактор»…

Хмуро глянув на типичных представителей «Таджикии», которым Вздохов предрекал «великое переселение» в горные районы, пробормотал:

– Морды у всех бандитские… – и добавил: – А ну, всем на колени, руки за головы!

– Зачем над людьми издеваться? – отреагировал, больше по долгу службы, замполит Приходько.

Родин отрубил:

– Чтоб ноги не затекли.

Дважды повторять не пришлось, «купечество» послушно плюхнулось на колени, а как выполнять команду «руки за голову», быстро научил Бессчетнов.

– Товарищ командир! «АКМ» нашел! – пронзительно чистым, как флейта, голосом воскликнул Гриня Шевченко.

Он победно поднял над головой оружие, будто музыкант свою гитару в финале концерта. Подобно своему знаменитому однофамильцу, Гриня был «дико талантлив». Кроме гитары, он виртуозно владел скрипкой и саксофоном. А как он пел чаривни украинские писни! Заслушаешься, особенно когда над головой – сочные азиатские звезды, а неподалеку – средневековый кишлак, откуда доносится заунывное бренчание дедушкиного дутара. Впрочем, местный акын тут же испуганно утихал, едва Гриня брал первую ноту: «Чудно квiтне в лiсi черемшина…»

– Молодец, – похвалил Родин. – Иди, на борт отнеси и второй ствол прихвати!

– Понял.

Еще один автомат со смешанным чувством удовлетворения и досады нашел под тюками Приходько.

– Командир, еще один ствол!

– Объявляю благодарность за выявление звериного оскала фигурантов, задержанных за контрабанду.

Ящики, тюки летят во все стороны. Продолжается жесткий досмотр.

Вздохов, зевая, перебирает пласты упакованных джинсов и, дурачась, заунывно читает название фирм.

– Ты чего, Вовка, в рекламе собрался работать? – не выдерживает его земляк-приятель Лагода.

– Ага, – не отрываясь, кивнул Вздохов и вдруг замер. – О-па! А это что за фирма?

Он вытащил из джинсовой стопки плотный полиэтиленовый пакет, потом еще один. Глянув весело на Лагоду, ловко вспорол ножом, оттуда посыпался сероватый порошок. Вздохов растер его в пальцах, понюхал. «Работа» приостановилась, все взоры обратились к Володьке. Кто-то из караванщиков закашлялся. Остальные превратились в мумии.

– Что там у тебя, Вздохов? – бросил взгляд Родин. – Джинсы по размеру нашел?

– Похоже, что «герыч», – убежденно отозвался Вздохов.

Родин выхватил пакет, попробовал порошок на палец, лизнул, сплюнул.

– Героин! – он обвел взглядом бойцов. – Всем искать такие упаковки.

Повторять не пришлось: с веселой яростью разбойников, пиратов, захвативших корабль, набросились на упаковки с одеждой, тюки с галантереей. Джинсы, куртки, разноцветное женское тряпье летели во все стороны, напоминая то причудливых птиц, то плоских скатов. Радостные вопли сопровождали все новые находки дьявольского порошка. Героин в одинаковых, плотно набитых «подушечках», находили и в самых укромных местах автомобилей: под обивкой в салоне, под кузовом, в ящике с инструментами, в канистрах для воды.

Через минут пятнадцать машины были «раздеты», товары перетряхнуты до нитки. Родин распорядился сбрасывать найденную наркоту в кузов второй машины и вслух вел подсчет. Насчитав до пятидесяти пяти, спросил:

– Это все?

– Все, – ответил за всех Бессчетнов.

Родин взвесил на руке один пакет.

– На килограмм потянет. Итого пятьдесят пять килограммов весьма приличного качества. Это ж сколько доз будет? А, замполит?

– А хрен его знает, – отозвался Приходько. – Я тебе что – калькулятор?

– Так я тебе скажу: пол-России уколоться сможет.

Пленники тоскливо переглядывались. Над ними горой с автоматом возвышался Корытов, похожий на памятник в Трептов-парке. Они прекрасно понимали, о чем ведут речь спецназы, кожей ощущали, что попали по самое никуда, что с русскими не договориться, даже если предложить им весь товар: начиная от партии героина, кончая последними шортами в свалке тряпья на дороге. Были бы свои – откупились: на Востоке у каждого свое предназначение. Иншалла… Поторговались бы – и разошлись, расплатились бы не сейчас, так – потом, когда товар расползся бы по России и денежными ручьями и потоками вернулся обратно…

Внезапно Родин выхватил десантный нож, лезвие сверкнуло на солнце. Вздохов, стоявший рядом, отшатнулся. Яростно, будто живых врагов, Иван стал бить ножом героиновые упаковки, протыкать плотный, как кожа, целлофан. Бойцы молча смотрели на эту экзекуцию: с чего-то вдруг командир сорвался? А Родин, наконец, поняв бессмысленность поступка, остановился, обвел взором бойцов, спрятал нож и медленно, как бы раздумывая, взял пару разорванных пакетов, шагнул к коленопреклоненным пленникам.

– Так это и есть твой товар? – в звенящей тишине негромко спросил у вожака. – И куда везешь? Своим детям? Или нашим – в Россию?

Русский командир стоял напротив солнца, старику больно было задирать голову, шейные позвонки давно не давали покоя, да и ответить ему было нечего. Он смотрел, как из рваных пакетов струйкой сыпется на землю сероватый порошок. Мимолетно подумал, сколько стоит эта струйка, которую не остановишь. Вспомнил себя, молодого, в погонах ефрейтора с буквами «СА» – Советская армия. И отчетливо понял, что струйка эта – длиною в его жизнь.

Родин наотмашь ударил вожака пакетом в лицо, разорвал упаковку, размазал героин по губам, глазам второго караванщика. Эта же участь постигла остальных: он бил азиатов пакетами, как боксерскими перчатками, срывал с их голов шапочки, сыпал порошок на бритые взопревшие головы. Пленники покорно, безропотно принимали наказание страшного русского, их била нервная дрожь, они не сопротивлялись, даже когда здоровенный прапорщик стал всем прямо в рот совать героин из рваного пакета. Они надеялись на чудо, что спецназы выместят зло и отпустят…

– Жри, «дух», жри, «дух»! Что ж ты не жрешь? – остановившись, прохрипел Родин.

А Бессчетнов, видно, затеял весь героин высыпать порошок на головы, скормить пленникам, и это, похоже, его забавляло.

Родин, как очнулся, осознал, что этот затянувшийся «спектакль» никому не нужен, что пора уходить. Родин сделал свое дело.

– Все, кончай клоунаду! Бессчетнов! Шевченко! Гасите всех.

– Дерьмо вопрос! – отозвался Бессчетнов.

Шевченко отрицательно покачал головой, Родин не настаивал.

Пленники завыли. Тут встрепенулся, как проснулся, Приходько.

– Командир! Ты не имеешь права расстреливать! Мы должны передать их местным правоохранительным органам.

– Ага, прямо сейчас, – сделал шутовской поклон Родин. – А лучше сразу в – Гаагский суд! А потом они откупятся и снова повезут героин в – нашу сторону. В нашу несчастную страну, Виктор.

Повернувшись к курьерам, Родин вскидывает автомат, тут же расстреливает троих; еще троих срезает Бессчетнов. Караванщики валятся в пыль. Все это напоминает публичную казнь в Китае.

Приходько мрачно смотрит на происходящее. Остальные бойцы – равнодушны.

– А теперь – бурбухайки! – Родин кивнул на осиротевшие автомашины. И тут Иван вспомнил о странном пакете с древними письменами, который лежал на капоте и ждал своей участи. Он взял его, повертел в руках и – бросил в сумку. Любые документы, добытые на операциях, доставлялись в штаб для изучения и анализа.

– Это можно, – пробормотал Шевченко и, выбрав себе головную машину, всадил в бензобак очередь.

С двумя остальными бурбухайками расправились Бессчетнов и Наумов. Автомобили поочередно, как на казни, полыхнули и взорвались.

– А что с этими делать? – мрачно спросил Приходько, показав на расстрелянных. – Может, закопать?

– И где это собираешься делать? – раздраженно отреагировал Родин. – Будешь долбить камни? Не переживай, к утру ими распорядятся шакалы и грифы.

– Не по-христиански это как-то, – поддержал Конюхов.

– Они – нехристи! – отрубил Родин. – Связались с дьявольским зельем и гореть им в геенне огненной.

Сказал – и почувствовал усталость, будто сдвинулись горы, навалились на него всей своей тяжестью; ущелье уже не насмехалось, а угрожающе скалилось – скалами и кручами, зубчатыми вершинами и обрывами. Кто он был такой, что посмел нарушить вечный покой горного края, взялся вершить чужие судьбы, казнить или миловать…

Надо немедленно уходить, взлетать, исчезать. Но никто не должен видеть, догадаться, почувствовать, что командир в смятении, что горы-исполины истощили, высосали из него всю энергию… В спецназе нет слабых. И сейчас самое время в отблесках пожарища пресечь сомнения и вдохновить. Спецназ всегда прав. И всегда прав командир.

Бессчетнов построил бойцов. Вертушки набирали обороты. Отблески пламени плясали на лице Родина.

– Моя фамилия Родин, – громко произнес он. – И я за Родину… отвечаю. Как и все вы. Здесь и везде.

Он обвел взглядом бойцов, которым давно ничего объяснять не надо было, рыкнул: – По местам!

Оглянувшись, Родин последним залез на борт. Будто подброшенные, вертолеты стремительно поднялись. Иван рукой показал на вторую машину, в которой корчился в огне дьявольский порошок, прокричал:

– Долбани туда!

Денис кивнул, и с сотрясающим борт сухим грохотом один за другим ушли в цель четыре «нурса». «Нет ничего прекраснее разрушительной силы оружия», – оценил Родин. «Неуправляемые ракеты» управляемо разнесли в ошметки, обломки, щепки грузовой джип-бурбухайку, рассеяли, смешали с дорожной пылью афганский героин.

Сделав прощальный круг над пожарищем, вертушки полетели прочь от гор.

Самое лучшее время для спецназа – возвращение с операции. Когда душу не гложет неизвестность, когда холодок страха, азарт, возбуждение прошли свой высший пик, точку кипения, и, вместе с глиссадой, эта буря чувств, утихая, снижаясь, идет на посадку. Вертолет и десант – одно целое. Бултыхаются братаны в нем, как рыбы в аквариуме, и так же беззащитны, когда «аквариум» разбивается прямым попаданием вдребезги. Но – прочь шальные, темные, как из «приемной» преисподней, мысли, страхи, – мы летим домой! И пусть этот дом – выжженные солнцем палатки на пустынном ветру, все равно милей его на этот момент не найти, да и искать не надо. Ну, а для отца-командира (в каком возрасте он бы ни был, все одно – батя), если еще добыт РЕЗУЛЬТАТ, то это не буря, а просто шквал, который бушует у командира внутри (но виду, ясно, не подает).

Но вот уже под железным брюхом «стрекозы» виден палаточный городок, в пустыне – именно городок, хоть в нем всего четыре шатра. Из штабной палатки выскочили букашки: офицеры-таджики, задирают головы, ждут, какие новости свалятся им на голову.

Короткие мгновения – вертолеты садятся на площадки, пропыленный, пропотевший десант дружно вываливается на землю, короткое построение, привычная постановка задач, без которых в строю и делать нечего. Бойцы слушают вполуха, все знакомо наизусть. Разойдись!

Вваливаются в палатки, складывают оружие, амуницию, разгрузки, срывают просоленные куртки, вокруг – шум, гам, мат-перемат. У питьевого бака выстраивается нетерпеливая очередь, кружки ходят ходуном, как живущие своей особой жизнью. Другие уже облепили привозную бочку; Шевченко завладел черным, как аспид, шлангом и окатывал струей всех желающих.

Родин, выхлебав кружку воды, вместе с Приходько направился в штабную палатку.

Полковник, прилипший к раскладному стулу (будто и не вставал), вытирал пот, отрывая куски от рулона туалетной бумаги, и поминутно глотал из горлышка минералку. Мирза читал миниатюрный томик Корана, а двое его подчиненных, подогрев на костре алюминиевый чайник, заварили чай, расставили на столике привезенные пиалы, а так как больше от них ничего и не требовалось, стали резаться в нарды. И, если бы не униформа, в которой были мужчины, это тягучее времяпровождение вряд ли бы чем отличалось от привычного бытия достойнейших мужей, проводящих большую часть жизни в чайхане за степенными и мудрыми беседами, где старший бай величаво изрекал, а младшие «подбаи», кивая, соглашались…

Старший «бай» с невыразимой скукой глянул на вошедших. Родин дежурно спросил:

– Разрешите, товарищ полковник?

Полковник кивнул.

– Ну, что там у вас? Почему по связи сразу не доложили результат?

– Секретную информацию в открытом эфире? – пожал плечами Родин.

– Какие здесь могут быть секреты? – раздраженно отреагировал Полковник, и, в принципе, был прав.

Мирза бросил мгновенный, как искра, взгляд на Полковника, промолчал на выпад, глянул и на подчиненных. Те без слов поняли, тут же сложили доску с нардами.

Родин подошел к столу, отодвинул в сторону пиалы и чайник, развернул лежавшую карту.

– Докладываю, – чеканным голосом начал Родин. – Во время облета подконтрольной территории в режиме «охота» на караванном пути Ба-Хайр засекли три полугрузовых машины. При подлете было оказано вооруженное сопротивление, то есть попытка сбить один из вертолетов из гранатомета. Гранатометчик уничтожен с воздуха прапорщиком Бессчетновым. При последующем досмотре груза среди тюков с барахлом обнаружили пятьдесят пять килограммовых упаковок героина. – Насладившись эффектом, Иван наигранно скучным голосом продолжил: – В дальнейшем, при попытке оказать вооруженное сопротивление частью контрабандистов, они, в общем количестве семь человек, были уничтожены. Машины сожжены вместе с героином. Три «АКМа» и гранатомет могу представить в качестве трофея.

– Кто вам давал право уклониться от маршрута? – взвился Мирза.

Полковник, выдержав паузу, не зная, чью принять сторону, нашел выход:

– Старший лейтенант, что за самодеятельность? – железным голосом возопил он. – А если б вас подбили в воздухе?!

– Мы на войне, а не в сельхозавиации, чтоб над кукурузой летать! – отрубил Родин.

– Вы как разговариваете? Не забывайтесь!.. А где этот летун? А ну, вызывайте его сюда!

Родин глянул на Приходько:

– Виктор, вызови, пожалуйста!

Приходько кивнул, вышел из палатки.

Полковник хмуро поинтересовался:

– Какие-нибудь документы были у них?

– Только паспорта: таджикские, один – киргизский и один – афганский, – ответил Родин.

– Где они?

– Сгорели.

– И больше ничего, ни бумаг, ни блокнотов? – снова включился, ошалевший от родинского доклада Мирза.

– Никаких, – подтвердил Родин, решив вдруг не отдавать захваченный манускрипт и самостоятельно разобраться с ним.

– Ты сорвал все наши оперативные разработки, – не унимался Мирза. – Кто ты такой, чтоб самостоятельно принимать решения в нашем регионе?

– Моя фамилия – Родин, – веско ответил Иван. – Постарайся запомнить, майор.

– Вы отстраняетесь от операции! – проявил сурово власть Полковник, после чего отмотал метра полтора туалетной бумаги, вытер взопревший лоб и мощным глотком осушил бутылку минералки.

– А мы уже все сделали! – решил не сдаваться Родин.

Пан или пропал, Полковник, явление, хоть и не приятное, но временное, а у Родина – свои отцы-командиры, и в большинстве своем – вполне вменяемые. Полковнику хотелось казаться страшным и всесильным.

– Вы получите серьезное взыскание, Родин. Я подам соответствующий рапорт.

– А вы, надеюсь, получите поощрение за наш результат! – отбился Родин.

Тут и Сурцов заглянул, Приходько пропустил его вперед.

– Вы почему отклонились от маршрута? – тут же вцепился в него Полковник.

– Я выполнял распоряжение руководителя операции, – разыграл удивление Сурцов и глянул на Родина.

Тот поощрительно кивнул: спектакль, да и только!

– Руководитель операции здесь я! – прорычал Полковник. – Черт знает что! Никакой дисциплины! Сплошная махновщина! Анархия! Вы еще зеленый флаг подвесьте на борту!

– Зеленый… зачем зеленый? – настала очередь удивиться Мирзе.

– Ну, в гражданскую войну были белые, красные, зеленые, – недовольно буркнул Полковник.

– У анархистов был черный флаг с мертвой головой, – уточнил Сурцов. – Не знаю, где как, товарищ полковник, а в авиации железный порядок и дисциплина, иначе в воздухе и минуты не продержались бы, и всем пассажирам была бы крышка.

– Вы свободны! – процедил Полковник. – О вашем своевольничанье я доложу вашему руководству. Вы тоже свободны, – махнул он рукой Родину и Приходько. – Черт знает что… Совсем распустились офицеры.

Мирза промолчал, тоже вышел из палатки, вслед за ним – его бесстрастные подчиненные.

– Ну, что, нам пора на базу. Темнеет, однако… Кому дырки на борту латать, а кому для орденов – на груди вертеть. Ну, что, Иван, прорвемся?

– Прорвемся, Денис, где наша не пропадала! Подставил я тебя!

– Да я на этого Полковника хрен ложил с прибором! – жизнерадостно отозвался Сурцов.

– С каким прибором – с высотомером? – поинтересовался Родин.

– И с авиагоризонтом тоже.

Рассмеявшись, порывисто обнялись.

– Спасибо тебе, Денис!

– Не за что. У нас в авиации своя система подсчета и учета. Десант высадили? Высадили! Караван грохнули? Грохнули! Результат – налицо… Ну, пока!

Мирза тоже кивком попрощался с Сурцовым и подумал, что «авторитет» Полковника упал ниже «ватерлинии», а если, соразмерно с пустынным пейзажем, то, скажем, до сусликовой норки.

Палатка спецназа возмущенно содрогалась. На столе – «сухой закон», ни капли спиртного на операции, банки сухпайка, вскрытые широким взрезом ножа, кружки с чаем.

Родин лежал на матрасе у «окошка» – квадратного выреза в брезенте, считал звезды, белые и сочные, как аккуратные кусочки сала.

Хохол же Приходько, равнодушный к звездам Востока, все никак не мог успокоиться, в который раз перемалывал стычку с Полковником и Мирзой.

– Ну, какие на хрен, оперативные разработки? Они что – знали, что «духи» сегодня попрут из-за речки, – там, где мы их и накрыли?

Родин посмотрел на консервную банку, в которой удушающе дымил вдавленный в остатки жира окурок.

– Какая зараза воздух целебный испортила?

«Взрывпакет» встрепенулся, схватил банку, швырнул на улицу.

– Вот такие как ты, – не вставая, прокомментировал Родин, – наносят непоправимый ущерб природе этого замечательного края… Когда скинемся отсюда, ни одного «бычка» чтоб не осталось. Забыли, что в разведке служите…

Приходько снова затянул:

– Командир, ну, ты все знаешь…

– Все в этих местах знает только аллах.

– Что они захитрожопили… И хотят перехитрожопить нас. Ведь знали…

– Ясное дело, знали, – согласился, наконец, Родин.

– Ага, и собирались оперативно сопровождать духов до России? – встрял Шевченко. – За дураков, что ли, нас держат?

Родин поднялся с матраса, разведя руки в локтях, хрустнул грудной клеткой, смешливо глянул на споривших.

– Эй, хохлы, знаете ли вы, что такое азиатская ночь? Нет, вы не знаете, что такое настоящая азиатская ночь! Выйдем на двор, парубки, глянем на небо!

Родин взял под руки парней, подтолкнул ко входу.

– Гляньте на это черное небо…

– Чертово… – буркнул Шевченко.

– Не прав ты, праправнук поэта. Это бархат, усыпанный бриллиантом. А какие эти звезды сочные и вкусные, як гарненькие, кругленькие кусочечки сала? А?

Приходько вздохнул, тоже настроился на иронично-мечтательный лад.

– Да какое сало при такой страшной температуре? Только шкварочки будут…

– Все небо – в сале! – добавил Шевченко. – И млечный путь нальет нам молока.

– Неплохо, праправнук, – Родин хлопнул Гриню по плечу.

– Стихи пишешь?

– Только вирши.

– Пиши вирши… Пушкин, по преданию, перед смертью завещал родичам-потомкам никогда не писать стихов. Ни в жисть. Чтоб не затоптали народную тропу, которая не зарастет. А вот Шевченко Тарас Григорьевич, в своем «Заповiте» сказал: «Поховайте, та вставайте, кайданы порвите, та злою вражьей кровью волю окропите… И мене в семье новой вольной не забудьте помянуты незлым тихим словом.» Так, что Гриня, пиши стихи и лучше – по-украински.

– По-украински и пишу… Кстати, Шевченко Тарас Григорьевич и в самом деле, чтоб вы знали, мой родич. По отцовской, соответственно, линии…

– А судьба его лет на десять лет солдатчины занесла в степи Оренбургского края, пустыни Арала… – Иван вздохнул, задрал голову. – И на этом азиатском небе вряд ли он видел порхающих муз в лентах и монистах… Однажды я со своей юной женой по турпутевке отправился в путешествие по Туркестанскому, как он назывался при царе, краю: Бухара, Ташкент, Самарканд. Группа была сборная, молодежно-пенсионная. Все из России. Ну, потряс Самарканд, конечно, Регистан, и особенно – обсерватория Улугбека с гигантским каменным квадрантом, это такая дуга, вырытая в земле, чтоб определять положение звезд. Так наш один дурень хлебнул где-то «чашмы», местного портвейна, свалился и вниз по этой дуге покатился, и все сорок метров своими ребрами пересчитал. Мы его потом «звездочетом» прозвали…

– Вплотную приобщился к древней цивилизации, – заметил Приходько.

– Ладно, пошли отдыхать… Темно, хоть глаз выколи. Бессчетнов, – позвал Родин. – Организуй охрану!

– Понял! – отозвался тот из-за брезентовой стены.

Пригнувшись, Родин и Приходько вошли в палатку.

Бессчетнов уже подвесил под потолком фонарь с мощным аккумулятором, и в его свете лица бойцов были, словно бронзовые изваяния; кто травил вполголоса анекдоты, кто уже завалился на спальный мешок.

Шевченко решил напоследок выкурить еще одну сигарету, подумал вдруг мельком о том, как спустя годы яростные события прошедшего дня поблекнут, и вряд ли он когда-то захочет зарифмовать их в стихи. Он щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету. Огонек выхватил Гриню в круге света и еще чернее сделал обступившую ночь. Он не сразу и увидел, как из кромешной тьмы, будто из густого киселя, появился силуэт. Шевченко вздрогнул и напрягся при виде материализовавшегося пришельца, но тут же узнал его по голосу.

– Да это – я…

Он жестом подозвал Гриню. Шевченко, чертыхнувшись (не дают покурить спокойно), затянулся сигаретой, шагнул к ночному праздношатающемуся.

– Слыш, братан, командира позови, поговорить надо, – произнес он тихо, буквально одними губами.

– Ладно, если только не спит уже, – кивнув, согласился Гриня, не ведая, что это будут последние слова в его жизни. Он повернулся, но не успел сделать и шага: человек из ночи неожиданно выхватил из-под куртки нож, резко вонзил в спину. Так же проворно убийца приглушил ладонью предсмертный хрип жертвы, и, подхватив осевшее тело, аккуратно опустил на землю. Оглянувшись, натянул вязаную шапку на глаза, превратившуюся в черную маску, резко вырвал нож из раны, шагнул в темноту – и пропал, растворился.

А в командирской палатке в этот самый момент прапорщик Бессчетнов как раз заканчивал краткий инструктаж с привычными словами о высочайшей бдительности. Борис Лагода и Сергей Конюхов, назначенные в первую смену боевого охранения, получив положенный ворох указаний, вышли на воздух. К ним должны были присоединиться еще двое из второй группы: с расчетом, чтоб на двух холмах сделать «секреты». И чтоб никакая тварь незаметно не подползла. А болвана с автоматом у палатки – это пусть в пехоте ставят, согласно Уставу гарнизонной и караульной служб.

Первым Гриню Шевченко увидел Конюхов.

– Гриня, ты чего?! – он бросился к телу, лежавшему ничком.

– Что с тобой? – Лагода включил фонарь, обмер, завидев расплывшееся пятно крови. – Ты ранен?!

Заслышав крики, Родин пулей выскочил наружу, за ним – Бессчетнов, Приходько, остальные бойцы. Ожили и другие палатки.

– Давай быстро пакет, – бросил Родин Бессчетнову. – Гриня, ты слышишь меня? Кто это был?

Шевченко еще жил, прошептал одними губами:

– Это – свой…

И взгляд его угас. На лице застыло напряженное выражение не успевшего сказать, может быть, и не самого важного перед уходом, но крайне необходимого.

– Гриня, Гриня, не уходи… – с мольбой простонал Родин и, подняв глаза на столпившихся бойцов, крикнул: – Всех по тревоге! Прочесать все и найти суку!

Гриню внесли в палатку, положили на спальник; Бессчетнов, сорвав окровавленную куртку и майку, торопливо перевязал рану.

– Надо вызвать вертушку с врачом! – Приходько решительно схватил радиостанцию.

Родин пощупал пульс на сонной артерии, глянул в остановившиеся Гришкины зрачки. Сколько раз ему приходилось видеть вплотную, лицом к лицу, смерть, и всегда его естество не могло смириться, принять эту чудовищную, непоправимую несправедливость. Смерть никогда не бывает красивой. Каждый раз смерть вырывала у него кусок души, когда на его глазах уходили свои, только что еще живые, родные братаны.

– Врач ему уже не поможет! – бросил зло Родин, вышел наружу.

Бойцы понуро в полном вооружении стояли в неровном строе. Так нелепо и жестоко никогда не теряли своих.

– Он сказал: это – свой… – произнес Родин слова, которые самому показались чужими, будто говорил кто-то другой. – Прочесать каждый метр! Приходько – тебе правая гора, Бессчетнов – тебе левая. А я – к союзникам. Бессчетнов, дай-ка мне твой мощный фонарь.

– Командир, может, еще кого возьмешь с собой? – предложил Приходько.

– Ничего, справлюсь. Полковнику мне докладывать.

Родин посмотрел вслед стремительно поднимающимся по склонам гор огням – каждый боец шел со своим фонарем. Все это напоминало какую-то странную игру, и Родин подумал: «Ищем самих себя».

Штабная палатка находилась метрах в семидесяти, рядом – два джипа, на которых приехали «гости-хозяева». Родин со злостью хлопнул ладонью по брезенту палатки. Там заворочались, послышался сдавленный спросонья голос:

– Кто это?

– Родин!

Вжикнула изнутри «молния», в проем высунулась недоуменная голова одного из таджикских офицеров.

– Вот так и голову можно отрезать! Где полковник?

– Он в джипе!

– А Мирза?

– Он во втором джипе.

– Всем подъем!

– А что случилось? – округлил глаза таджик.

– Случилось… Сейчас узнаешь!

Родин побарабанил по двери ближайшего джипа, оттуда раздался голос Мирзы:

– Что там у вас случилось?

– Сейчас узнаешь.

Затем резкая побудка досталась и Полковнику.

Верные нукеры, переглядываясь, мялись в ожидании неизвестных и, очевидно, малоприятных событий. От вылета на операцию отвертелись, а тут – какой-то очередной русский «кирдык».

Мирза вылез из машины, потом и Полковник распахнул дверь джипа. В руках он держал вытащенный из кобуры «стечкин».

– Что там у вас стряслось? – недовольно спросил он.

После паузы Родин ответил:

– Беда случилась… Только что убит сержант Шевченко. Ножом в спину.

Младшие офицеры охнули, Мирза воскликнул что-то невнятное, а Полковник взревел:

– Как – убит?! Вы что там, десантура, с ума посходили? Спите?! Кто убил?

Родин отступил на шаг, оглянулся на «союзников», бесстрастно произнес:

– Перед смертью последние слова Шевченко были: «Это – свой».

– Та-ак! – Полковник с ненавистью глянул на Родина. «ЧП» – хуже не придумаешь. – Поножовщину устроили! Строй личный состав! В глаза будем смотреть твоим орлам, руки проверять.

– Бойцы, товарищ полковник, прочесывают прилегающую местность.

Полковник подумал и согласился: пусть прочесывают. Ведь ему, как старшему, придется докладывать вышестоящему командованию, какие меры были приняты после случившегося чрезвычайного происшествия.

– Хорошо, пусть каждый сантиметр в округе обшарят… Потом мне доложишь. Это вот все, Родин, прямой результат анархии, бардака в твоем подразделении. Человека запросто убивают на ваших глазах, и вы не знаете, кто!

– Разрешите идти? – прервал Родин бессмысленный поток.

– А как это произошло? – Мирза тронул Ивана за рукав.

– Остался покурить. Кто-то его позвал. Потом ударил в спину.

– Да, беда. Мне надо будет завтра сообщить в МВД республики.

– Сообщай куда хочешь, – зло отреагировал Родин.

Полковник молча прошествовал к командирской палатке, посмотрел на прикрытого куском брезента Шевченко и, ни слова, ни говоря, ушел. Вслед за ним заглянули, не заходя за порог, Мирза и его подчиненные.

Еще час Родин маялся, не входя в палатку, где лежало остывающее тело их боевого товарища Грини Шевченко, потом дал отбой проческе. Бойцы в кромешной тьме, конечно, ничего не нашли. А им надо было хоть немного отдохнуть после операции. «Завтра по свету, может быть, что-нибудь и найдем», – подумал Родин. А что именно, не знал: следы, запах, нож или самого убийцу, которого выдадут его глаза. А до рассвета оставалось всего пару часов…

С подъемом Родин построил людей и повторил то, что знал каждый.

– Шевченко успел сказать, что «это был свой». Кто именно – не сказал. Я не верю, что среди нас есть подонок, который мог ударить ножом в спину, убить своего. Даже если это была какая-то ссора. Но, что случилось, то случилось, это реальность, и будут разбирательства, будет следствие…

Родин прошел вдоль строя. Бойцы понуро смотрели под ноги, чувствуя неизъяснимую вину.

– Шевченко был убит в двадцать два тридцать, – продолжил Родин. – Старшие палаток, кто в это время выходил на воздух?

Это относилось к Конюхову, Корытову и Вздохову. И каждый из них односложно заверил, что никто в эти минуты из палаток не выходил.

– Да мы все тут, как на ладони, – заметил из строя Лагода. – Сразу бы просекли, если б свой…

– Лагода! – резко оборвал Родин. – Ты за всех не отвечай! И ладонью своей закрой свой рот, пока убийцу не нашли… Повторяю всем ту же задачу: до прибытия следственной группы обшарить всю округу в радиусе 500 метров.

И все повторилось в той же последовательности под безучастным дневным светилом. Бурое пятно крови подсохло, все обходили его стороной. Но, обходи не обходи, все вокруг затоптали, впрочем, вряд ли можно было рассчитывать найти следы на этих камнях и черствой глиняной крошке.

Отточенный нож со следами крови нашел Конюхов. Он лежал в колючих кустах у заскорузлой арчи, буквально в ста метрах от бивуака. Конюхов принес его, осторожно держа пальцами за острие лезвия, чтобы, упаси господь, не оставить своих отпечатков, молча положил нож на тот самый камень, который еще вчера «облюбовал» командир.

– Где нашел? – спросил Родин.

– Возле арчи в кустах.

Родин, не прикасаясь, наклонился, будто силился прочитать имя убийцы.

– Отпечатки пальцев явно стерты. Самопал. Такие ножи зеки делают на зоне по заказу администрации.

Родин оглянулся на выросшего у него за спиной Бессчетнова.

– Поиску – отбой! Общее построение. И – дай мне какую-нибудь тряпку – завернуть.

Бессчетнов кивнул, тут же, как факир, исполнил пожелание.

Родин аккуратно завернул нож в тряпицу, широким шагом направился к штабной палатке, за ним заторопился, чтоб не отстать от событий, Приходько.

В палатке пили чай. Полковник и Мирза что-то негромко обсуждали, младшие офицеры молча отхлебывали из пиал.

– Кто же это мог? – в который раз задал вопрос Полковник.

В этот момент и вошли Родин и Приходько. Иван, ни слова не говоря, положил нож на стол, развернул тряпицу.

– Нашли в кустах в ста метрах от лагеря. Осталась самая малость: узнать, кто из присутствующих убил этим ножом.

Полковник вскинул брови, нукеры, как по команде, открыли рты, Мирза хмыкнул.

– Каких присутствующих? Ты чего, Родин? – изумленно спросил Полковник.

– Которые находятся сейчас здесь, в этой палатке! Потому что, разрешите доложить, никто из моих бойцов к убийству не причастен. И Шевченко сам себе в спину нож тоже воткнуть не смог бы.

– Родин, ты с ума сошел? – Полковник медленно встал. Поднялись и остальные.

– Шевченко перед смертью сказал, что это был свой. Надеюсь, понятно, что этот человек находится здесь, среди нас, в нашем лагере. А имени его не назвал, потому что не знал…

– Ловко ты все загнул, – Полковник снова уселся с хозяйским видом. – Может быть, ты меня имеешь в виду?

– Нет, не вас.

– Так кто же? – Полковник терял уже всякое терпение, с трудом удерживаясь, чтобы не выгнать в шею обоих старлеев.

Не глянув на Мирзу и его офицеров, Иван пояснил, как само собой разумеющееся:

– Кто-то из наших, так сказать, коллег.

Мирза взвился:

– Да как ты смеешь, старлей?

– Нож на какой зоне вытачивали? – с веселой злостью спросил Родин. – Может, ты и убил его?

Мирза рванулся к Родину, схватил его за грудки.

– Да ты с ума сошел, вояка…

Опрометчиво поступил Мирза: тут же, в мгновение, руки у него оказались по швам, а крепкий удар десантного лба отправил майора в дальний угол штабной палатки. Подчиненные дружно бросились подымать Мирзу.

Полковник изобразил озабоченность.

– Родин, прекратить! Что вы устраиваете? Следствие должно разбираться… и разберется.

Придя в себя, Мирза, отведя пылающий взгляд, намеренно спокойно произнес:

– Сами устроили между собой поножовщину! Ширанулись трофейным героинчиком – и крышу у всех сорвало… – Он открыл полевую сумку, достал оттуда пачку билетов, бросил на стол. – Вот билеты на самолет. Вылет сегодня в 22.00. По московскому времени… Через полчаса за вами приедет «ГАЗ-66».

Родин взял билеты, обернулся на входе:

– За мной должок… Мирза.

Он произнес так, что получилось почти «мерзавец».

Полковник вытер остатками туалетной бумаги взопревший лоб, вышел вслед за Родиным и Приходько. Он «заказал» борт и ждал, когда прилетит вертолет, и можно будет, наконец, добраться до гостиницы, принять душ, поужинать с бутылкой «руси араки», то есть местной водкой, и хоть на несколько часов позабыть все это бестолковое мероприятие, завершившееся абсолютно необъяснимым убийством сержанта. «Расхлебывать все будет этот выскочка Родин, – размышлял Полковник. – По праву первого доклада руководству я разукрашу его так, что клейма негде ставить будет». Увы, эта дурацкая операция никак не ложилась в копилочку заслуг для представления на генеральское звание. Полковнику абсолютно не жаль было сержанта: убиенных в различных обстоятельствах он видел не раз и относился к этому философски: если убивают, значит, кому-то это нужно, значит, кому-то перешел дорогу, значит судьба… А ситуация сложилась, ой, какая щекотливая: на чаше весов «правосудия» – спецназы и «союзники». «Уж лучше бы на кого-нибудь из наших навесили этот труп!» А то к черту полетят все оперативно-дружеские связи и наработки, на которые он потратил больше года.

Родин и Приходько вернулись в командирскую палатку. В центре на каменистой земле лежал сержант Шевченко. С его лица исчезли боль, страдание, горечь, обида – пришло всевышнее умиротворение, разгладившее напряженные скорбные черты. Вокруг Грини молча стояли бойцы.

Родин опустился на колено, пригладил умершему седой от пыли ежик волос.

– Прости, Гриня… – и, не глядя в глаза бойцам, приказал: – Уходим…

– Командир, а может, замочим их всех? – Бессчетнов кивнул на собирающихся «союзников». – И спишем на боевые потери?

– Позже вернемся к этому вопросу, – хмуро ответил Родин, хотя, в другой ситуации, прищемил бы язык прапорщику за подобные анархические вольности.

Родин вышел из палатки. Тройка «отважных», Мирза и его подчиненные, грузили свои баулы в джипы. Жердеобразный Полковник, согнувшись в дугу, вытащил наружу свою огромную сумку в камуфляжном окрасе, опустил перед входом.

– Вы с ними? – поинтересовался Родин.

– Да ну их, на хрен… – с чувством ответил Полковник. – На вертушке доберусь…

Обещанный «ГАЗ-66» уже подогнали, и чернявый заморыш-водитель вручил Родину ключи и техпаспорт.

– В аэропорту вас будет сопровождать местный начальник милиции, ему и отдадите ключи и документ. Только не забудьте. Водить-то грузовик умеете?

– Разберемся, – ответил Родин и передал ключи первому попавшемуся под руку бойцу – Вздохову.

Тело Шевченко уложили в спальный мешок, который всегда, как верный и надежный друг, служил и согревал его в командировках на войну, в разного рода накала и национального окраса «горячих точках». А теперь, застегнутый чужими руками, уже не в силах был согреть хозяина.

Родин, проводив его отрешенным взглядом, встрепенулся.

– Вздохов! – боец тут же вырос перед ним. – Осмотри внимательно со всех сторон машину. Что-то не нравится мне это гостеприимство. Как бы не подвесили нам сюрприз.

– Понял.

Вздохов тут же полез под машину и с фонарем стал «вылизывать» буквально каждый сантиметр. Потом он проверил кабину, кузов и, наконец, доложил:

– Вроде чисто…

Мирза, скептически посмотрев на суету спецназеров, приказал водителю грузовика сесть за руль одного из джипов, попрощался за руку с Полковником и, не глянув более в сторону русских, скрылся в машине. Оба джипа тут же тронулись и «поплыли-поскакали-попылили» по горбатому пути в сторону далекого плавящегося горизонта.

Без привычного шума и гама, загрузили невскрытые цинки с патронами, ящики с гранатами, пулемет Калашникова, бросили в дальний угол трофейные автоматы и гранатомет.

Родин, с ненавистью глянув на опустевший палаточный городок, построенный гостеприимными хозяевами, еле подавил желание сжечь его дотла, чтобы и следа не осталось.

Он быстро занял место в кабине; за рулем сидел Бессчетнов.

– Вперед!

Дорога пролетала ухабами, пылевым хвостом, тряской, метрами и километрами, а мысли, от которых никуда не денешься, терзали душу, да и что тут попишешь – такой «результат», что зубы сгрызть хотелось: везли труп самого лучшего парня, сержанта, профессионала, богом привеченного и сатанинской рукой убитого. «Профессионалы спецназа узнáют, руки мне не подадут – и будут правы. Потому что так терять людей нельзя. И я не имею права называться командиром, если моих подчиненных режут, как баранов».

Два джипа проскочили несколько унылых нищих кишлаков, замызганные дети, прервав игру, провожали их пустыми взглядами. «Хорошая машина джип», – в который раз оценил автомобиль Мирза, вспомнив мимолетно свое полуголодное безрадостное детство. Он, как важный бай, развалился на заднем сиденье, машину вел один из офицеров. «Очень важный бай!» – подумал он с усмешкой про себя. Два практически новых джипа для служебных нужд достались в результате нехитрой комбинации, как конфискованные в пользу государства за неуплату налогов одной коммерческой фирмой. Фирма была подставная и занималась не только реализацией продуктов, но, как выяснилось, кое-чем и посерьезней. Мирза, возглавивший года полтора назад «отдел специальных операций», получил просто фантастические полномочия, которые и не снились обычному майору-менту. Просто дух захватывало: он мог теперь использовать весь просто радужный спектр оперативно-розыскных мероприятий, в которых «наружка» и «прослушка» для получения нужной информации были где-то в конце списка. И далеко не самые последние лица республики не раз обращались с весьма конфиденциальными просьбами узнать кое-что о таком-то «достопочтимом господине N». А с джипами – хозяин сам предложил их в качестве откупного «в пользу государства», лишь бы в тени оставалось то, что приносило верную и перспективную прибыль.

Дорога навевала уныние: однообразный серый пустынный пейзаж, клочки растительности, колючками цепляющиеся за свое существование, покрытые вечной пылью одинокие, искривленные, как уставшие от жизни старухи, деревья арчи, фисташки, саксаула… Опустевшие кишлаки: мужчины уехали искать рублевое счастье на стройках России. А тут еще водитель молча себе рулил, и вдруг захотелось ему музыки, и нет, чтоб какой-то «хип-хоп», а включил самое заунывное национально-колоритное, что Мирза терпеть не мог со времен участия в школьном ансамбле художественной самодеятельности.

– Выключи! – приказал Мирза.

Но водитель не расслышал: над головой в этот момент прогрохотали на встречном курсе два вертолета. «Полковника забирать», – понял Мирза и раздраженно повторил:

– Ты что, не слышишь, выруби это дерьмо.

– Извиняюсь, не услышал.

Водитель поспешно выключил плеер.

Мирза вытащил телефон, мобильная связь на трассе временами пропадала, и как только она установилась, Мирза набрал по памяти номер, дождавшись соединения, резко и повелительно произнес:

– Это я. Гости заскучали по дому… Ты понял меня? Сильно заскучали.

Сказав это, он спрятал телефон и неожиданно спросил у водителя:

– У тебя что-нибудь веселое есть?

– Пугачева пойдет?

– Пугать только. Ну, давай…

«Послушны, но бестолковы», – подумал Мирза о своих подчиненных, которых ему порекомендовали как хороших специалистов. Но ни в спецтехнике, ни в электронике они не блистали, а использовать их лишь как «топтунов» в «наружке» по нынешним временам – непродуктивно. «Переведу их на «землю», – решил он, что на милицейском языке значило – в низовые органы внутренних дел.

Человек, которому Мирза сообщил о «сильно заскучавших гостях» мало походил на персону, способную устроить пышный прием по всем канонам восточного гостеприимства. На вид ему было лет двадцать пять: потрепанная куртка, засаленные джинсы, бейсболка на глазах. Разве что этот невзрачный бродяга мог ненадолго развеселить своим странным поведением: скрючившись, будто свело живот, он сидел в поросшем кустами овраге, рядом с проселочной дорогой. Парень явно очень волновался, будто собирался совершить нечто дерзкое в своей скучной жизни: например, похитить невесту. Он сверил по телефону время, спрятал его в боковой карман, потом выпрямился, глянул в который раз на дорогу: позади возвышался горный хребет, а километрах в трех – кишлак Новруз, в котором он никогда не жил, тем более не знал ни одной местной невесты на выданье. Но если он справится с порученным делом, то, если не обманет хозяин, денег у него будет столько, чтобы заплатить калым за всех невест Новруза скопом. Подумав о такой перспективе, парень усмехнулся: он был городским жителем, и из столицы, уезжать ему совсем не хотелось, несмотря на свирепую безработицу. Тяжкий физический труд студенту-недоучке медресе претил, от одного слова «гастарбайтер» его тошнило, и вот в его судьбе появился деловой человек…

Наконец наш бродяга увидел точку, движущуюся со стороны гор. По мере приближения становилось ясно, что это грузовой автомобиль. Убедившись, что это – «ГАЗ-66», парень уже не высовывался, съежился до предела, как сапог всмятку, предательски вдруг задрожавшими руками достал из второго кармана черную пластмассовую коробочку с двумя кнопками. «Для телевизора и то – посложнее», – подумал он.

«ГАЗ-66» по-военному исправно наматывал километры проселочной дороги, справлялся с выбоинами, камнями, ухабами, резкими поворотами, на то и был вездеходом. А если он в хороших руках, то на бездорожье и с хвалеными джипами посоревноваться можно.

Они проезжали все те же одинаковые, как придорожные камни, кишлаки. Завидев солдат в проезжавшем грузовике, женщины отворачивались, старики останавливались, опираясь на истертые посохи, а все та же детвора махала коричневыми ладошками, кто-то вслед бежал в пыльном облаке, надеясь получить нежданный гостинчик.

– Странная страна, – вдруг заговорил Родин. – Гордость соседствует с жутким нищенством, чувство достоинства – с раболепием, высокая духовность – с готовностью пойти на любое преступление. Уж точно, страна контрастов, да и сама разделена пополам: на горную часть и равнинную. И вот горцы, когда покровительство «Большого брата» ослабло, посчитали себя обделенными во власти и богатстве и пошли войной в долину. Меч разрубил страну… Одни вдруг стали ваххабитами, другие – фанатиками. Прозвали смешно так друг друга: «вовчики» и «юрчики». Можно было б посмеяться, если б тут же кровь рекой не полилась. А «Большой брат» уже не вмешивался, потому что и в своем «доме» блядей вдруг стало больше, чем обычных людей. Да и сам дом чуть по бревнам не растащили… – Родин замолк, потом продолжил: – Прибавь-ка, Саня, газу! Что-то не нравится мне этот цветущий пейзаж. Не чувствую себя, понимаешь, воином-интернационалистом.

Бессчетнов выжал педаль газа почти до упора, автомобиль помчался, взлетая с грохотом на ухабах, кочках и рытвинах, пересекал и снова сваливался в пробитую в сухой глине колею, ревел движком, скрежетал всеми железными частями и органами, скрипел кузовом, бойцы взлетали до потолка, брякались на лавки, матерились, роняли дымящиеся сигареты, отплевывались от пыли.

И только Гриню Шевченко, лежавшего в вечном сне у ног своих боевых товарищей, уже ничто не могло тревожить, беспокоить и ждать впереди. И хорошо, что так пригодился спальный мешок, укрывавший его с головой, потому нет больше мучений, чем видеть закрытые глаза друга, которые уже никогда не увидят свет.

– Догоним? – спросил со значением Бессчетнов. – И устроим две автокатастрофы…

– Раньше надо было это делать…

Когда оставалось еще метров сто, бродяга, скрывающийся в овраге, вдруг с ужасом подумал: «А не взорвется ли и он сам вместе с этой коробочкой и разлетится на части? Зачем на ней две кнопки? Хозяин сказал, что вторая контрольная, на случай, если не сработает первая.» Но медлить уже было нельзя. И, когда «ГАЗ-66» поравнялся с обозначенным местом – сухой веткой, торчащей между камнями, парень сжался, как ежик при ударе, вдавил кнопку пульта. Он чуть-чуть запоздал, и фугас, заложенный в полотно дороги, рванул под задними колесами, отчего основная сила взрыва ушла в небо. Грузовик еще несколько метров проковылял на разорванных в клочья покрышках и остановился. Оглушенные, но целые бойцы, посыпали из кузова на дорогу.

Все происходило будто не с ним, как в замедленной съемке нереального фильма. Спецназовцы тут же залегли, кто за автомобилем, кто на дороге, и открыли шкальный огонь. Случилось то, о чем сурово предостерегал хозяин: не промахнись. Тут же над головой взрывника сбрило весь кустарник. Он попытался ящерицей уползти по дну оврага, чтоб потом добраться до кишлака, где его ждал старичок-»жигуль». А там, ищи – свищи. Согнувшись, как раненая кобра, он пробежал еще несколько метров, а, подняв голову, увидел перед собой на краю дороги огромного и, как показалось ему, железного спецназовца. Он что-то страшно и громко спросил, видно слегка оглох, в гортанном голосе прозвучало странное слово:

– Ты – зруал?

– Нет-нет, я не зруал! – замахал он руками, готовый отрицать все, что угодно, не зная, что это: чье-то имя или экстремистская секта. И тут с ужасом увидел, что в руке у него по-прежнему судорожно зажат дистанционный пульт.

– А ну, дай-ка сюда! – громыхнул из-под титановой каски «легионер».

Он вырвал из рук съежившегося подрывника дьявольскую коробочку. И парень еще не успел проклясть судьбу, что свела его с хозяином, как над его головой вырос еще более огромный и страшный спецназовец, у него была рассечена бровь, и кровь залила его глаз.

– Ну, что там, Саня? – спросил он.

– ДВУ – дистанционное взрывное устройство, товарищ командир, – ответил Саня Бессчетнов и, ухватив мужичка за грудки, приподнял над землей, и укоризненным тоном, не оставлявшем никаких шансов, произнес:

– А говоришь, не взрывал!

– Допроси его! Спроси, кто послал? – приказал Родин, а сам, платком вытирая бровь, торопливо пошел к бойцам.

В машине только чудом не рванули бензобаки. Почти все были контужены. Кто-то отделался ушибами и ссадинами. Самое тяжелое ранение получил Лагода: в кузове он сидел с краю, держался рукой за борт и взрывом у него оторвало левую кисть. Приходько сделал Борису уже все необходимое: перетянул жгутом руку, воткнул в плечо шприц с промедолом. Лагода лег на лавку в кузове, и так как от задних колес остались одни дымящиеся обода, его голова находилась на небольшом возвышении: единственный комфорт, который можно было позволить в изуродованной машине.

Родин включил радиостанцию, стал вызывать Полковника. Короткая автоматная очередь заставила его чертыхнуться.

– Кто там еще не настрелялся!

Бессчетнов, закинув автомат за спину, шел к нему докладывать результат блиц-допроса. Родин как-то и позабыл о пленнике.

– Не раскололся, – буднично сообщил Бессчетнов. – Сказал, если он назовет хозяина, его повесят на кишках, а всех родных зарежут.

Лицо у Родина окаменело, как это бывало, когда он принимал самые жесткие решения.

– Ну, что ж, решили войну нам объявить?

– На войне – как на войне, – отозвался Бессчетнов, пряча коробочку с кнопками в один из карманов.

– Выкинь ее на хрен!

– И то верно.

Бессчетнов закинул пульт в овраг, и он упал рядом с расстрелянным подрывником.

Родин, наконец, связался с Полковником, сразу начал с главного:

– У нас «300-й»!

– «200-й»? – прогудел в ответ Полковник.

– И «300-й» – тоже! Мы подорвались на фугасе!

– Когда еще, черт бы вас побрал? – заорал Полковник, сразу почуяв вину Родина, но, не зная, как ее прицепить, да чтоб уже не отбрыкался.

– Минут десять назад! Нужны вертушки! Машина в хламе!

– Опять ты в открытую сведения! – рявкнул Полковник и умолк.

Прошло минут пять, Родин уже хотел вновь выйти в эфир, но тут радиостанция ожила, Полковник спросил самое важное:

– Вы где сейчас находитесь?

– На дороге в районе кишлака Новруз!

Еще примерно через минуту Полковник сообщил:

– Меняем курс, летим к вам. Будьте готовы к быстрой посадке!

Вертушки опустились прямо на дорогу. Сурцов за стеклом кабины сочувственно кивнул: словами тут не поможешь, только делом. Он бы и сам был бы рад добросить ребят до самого аэродрома. Но руководство, исходя из высших, только ему ведомых соображений, решило по-своему.

Загрузились быстро: сначала – тело Шевченко, потом – Лагоду, оружие, трофеи… Родин покинул землю последним. А на борту, какая встреча, нос к носу столкнулся с Полковником, мрачным, как зимняя лужа.

Родин не скрыл злости:

– Вот, получайте! Сэкономили на керосине!

– Я тут не при чем! – тоже озлобленно отреагировал Полковник.

– Ты, вообще, не при чем! Только чудом не разнесло всех на куски. Хорошо, дух промахнулся…

Полковник на этот раз промолчал. Да и особо не поговоришь, когда вертушка с грохотом и ревом набирает высоту. «Подождем до поры, до времени, – успокоил себя он. – Поговорим в другом месте, а пока побережем нервы. В этой проклятой стране нервишки стали совсем ни к черту, опускаешься до дискуссий с младшими офицерами, разгильдяями…»

Родин повернулся к Приходько, прокричал ему в ухо:

– Горячие проводы нам Мирза устроил!

– Хоть за фугас поквитались, – кивнул Приходько.

– Одноразовый боец, все равно не жилец был. Лучше б в гастарбайтеры пошел!

– Пусть его научат, – почти по Маяковскому завершил Приходько. И невесело добавил: – Ничего мы, Иван, здесь не докажем!

– Доложу рапортом по команде, – ответил Родин. – А там – поглядим… Чему нас Родина забесплатно учила? Бить врага на земле, в воде и в воздухе.

Сказал Иван и подумал, что бравада, конечно, целебно воздействует на подчиненных, но у самого в душе было пасмурно и туманно: он, командир, не выполнил правила №1 на войне: любой ценой уничтожить напавшего врага. Тем более напавшего коварно и подло. Можно было сымитировать «придорожный бой с бандформированием», в котором геройски погибли Мирза и его подчиненные, еще варианты – устроить автокатастрофу, организовать «похищение», в конце концов, скинуть «святую» троицу с вертолета в глухое ущелье на скалы. А отсечь или заставить молчать полковника – тоже десяток способов нашлось бы. Но все эти досужие помыслы о молниеносной мести лишь растравили душу Родина. Нет ему оправдания, что допустил саму возможность для врага неожиданно и подло ударить в спину и скрыться. Время упустили на долгих и ненужных поисках, и враг тут же нанес второй удар. Страшный и горький результат был перед глазами: Шевченко в спальном «коконе» и Лагода, прикрывший глаза от боли и безнадежных мыслей о своем будущем…

Хоронили Гриню Шевченко на одном из подмосковных кладбищ. Собралась вся группа, ребята – в непривычной гражданке, в темных тонах. Бориса Лагоду, бледного, как иней, с перевязанной культей, привез на машине Бессчетнов и не отпускал, поддерживал под руку. Отец Григория – крупной рабочей породы мужчина, держал крепко за руку статную женщину с властным лицом – мать Гриши, она была на грани срыва: не могла осознать, смириться, что ее единственного сына уже нет, и его за что-то убили в далекой азиатской стране.

Речи были недолгими и негромкими. Леденящий стук комков земли по багряной крышке гроба. Оглушительный гром оружейного салюта. Торопливый прощальный марш почетного караула. Дежурные слова соболезнования почерневшим от горя родителям.

Когда могильный бугорок покрылся цветами и венками, ребята, постояв еще минуту-другую, похрустывая по крошке гравия, побрели к выходу. Отец и мать, сами, как обелиски, застыли у черно-белого фотопортрета Григория Петровича Шевченко, «трагически погибшего при исполнении служебных обязанностей», не понимая и не желая понимать, почему за эти обязанности расплатился жизнью их сын. Родин задержался, хотел было еще раз подойти к родителям, пообещать помогать, но понял, что это сейчас будет ненужно, нелепо.

Иван догнал ребят, они ждали его за воротами кладбища.

– Жалко родителей, потерять сына ни за что ни про что, – он сглотнул комок и отвернулся. – Никогда себе не прощу.

Приходько положил Ивану руку на плечо:

– Не казни себя, Иван. Мы выполняли свою работу. А сверху, – он показал пальцем в небо, – нас предали и подставили.

Бессчетнов кашлянул:

– Помянуть бы надо нашего Гриню, Иван Родионович…

– Надо, – согласился Родин.

– У меня в машине, сейчас принесу.

Через пару минут Бессчетнов вернулся с сумкой на плече.

Кладбище прилегало к лесу, там и остановились на ближайшей поляне. Бессчетнов достал из сумки водку, стаканы, пару буханок хлеба и колбасу, разломал на части, раздал каждому по куску.

– Такое чувство, что он сейчас здесь, среди нас, – тихо произнес Конюхов.

Родин глянул на всех, у каждого из ребят было что сказать и вспомнить о боевом друге: сколько вместе исколесили фронтовых верст, цепляясь за скалы, дрались насмерть, уходили в ночные рейды, наводили жуть в тылу духов… И не теряли своих.

Но сейчас ни у кого язык не поворачивался говорить даже самые честные, справедливые, высокие слова.

– Давайте помянем нашего брата, Гриню, – негромко сказал Родин.

После второго поминального тоста Ивана прорвало, душу выворачивало, быть честными перед своими – и легче и труднее.

– Если б я не приказал лететь на Ба-Хайр, где мы потом логично грохнули караван с героином, Гриня был бы живой, и нас бы не подрывали… Прости, Гриша, тебе пришлось расплатиться за…

– Ты не прав, командир, – Приходько положил руку на плечо Родину. – Мы всегда воевали по-честному, ты сам говорил. И тот героин, который мы сожгли, уже не будет в России…

– А те духи, уже не будут возить дурь, – заметил Бессчетнов и добавил: – И даже гастарбайтерами не станут.

– Вся эта дурь не стоит Гришиной жизни, – жестко отреагировал Родин.

– В той партии, которую мы ликвидировали, миллионы доз, – заметил Приходько.

– Не о том сейчас спорим, замполит, – оборвал спор Родин. – Давайте, по третьей, за светлую память Гриши Шевченко. И за то, чтоб мы не забывали – что не отомстили…

– А что следствие, – возмутился Приходько, – совершено убийство, они думают расследовать?

– Я подал рапорт, в котором изложил все последние события, потом, как и все вы – давал показания следователю, – отреагировал Родин. – Следак из Главной военной прокуратуры мне все жилы вытянул, а потом мне доходчиво разъяснили, что моя версия с Мирзой и его нукерами абсолютно бездоказательна…

– Подожди, Иван, что-то я не понял, – удивился Приходько. – А кто же тогда мог убить в таком случае? Опять нас хотят обвинить?

– Не угадал. В наше подлое время, когда надо покрыть негодяев и предателей, придумали понятие: «третья сила». Помните, по Чечне, когда наши загоняли боевиков со всеми их полевыми командирами в горы и брали за горло, откуда-то сверху шел приказ – отступить. Вмешивалась «третья сила» в лице березóвских и прочей сволочи…

– Ну, и что же это за «третья сила»? – нетерпеливо спросил Приходько.

– Естественно, наркомафия! – усмехнулся Родин. – По перспективной версии прокуратуры и МВД, преступление совершено членами организованной транснациональной преступной группировки как акт мести за уничтоженный караван с наркотиками… Когда мне довели это потрясающее открытие, я написал рапорт с просьбой разобраться, как этим транснациональным бандитам так быстро удалось установить участников операции?

– Ну, и что тебе ответили?

– А то, что я своевольно нарушил оперативные планы, что ликвидация контрабандистов без санкции руководства может обойтись мне слишком дорого и, вообще, стоить погон. Я сказал, что не надо меня пугать, и подал еще один рапорт – на увольнение.

Лопнувшее громом небо не поразило бы так ребят, как нежданное признание командира.

– А не поторопился? – первым пришел в себя Приходько.

– Нет. Выслуживаться перед негодяями не собираюсь. Так что, мужики, я вам больше не командир. Да и после гибели Гриши… не имею права.

Бессчетнов почесал свой квадратный затылок.

– Ну, чего, водку будем еще пить? Мне больше нельзя – я за рулем.

– Чего спрашиваешь – наливай! – махнул рукой Иван.

– А закуска есть? – вздохнув, спросил Приходько.

– Еще целая буханка! – мрачно порадовал Бессчетнов.

– Тогда – вперед, – скомандовал Родин. – И за живых можно теперь поговорить.

– Я предлагаю этот тост выпить за нашего командира, – сказал Бессчетнов.

– А я предлагаю за всех нас! – поправил Родин. – За наше братство.

Никто не возражал. Буханка пошла по кругу как единение жизненной силы и мужской дружбы.

– Командир, без тебя служба – не служба, – прервал воцарившееся молчание Бессчетнов. – Я тоже увольняюсь. Работу найду, уже предлагали. С нашим послужным списком – с руками и ногами оторвут. Или – мы у них оторвем…

Вдруг ни с того ни с сего расцвел Корытов.

– И я тоже, ребята, пожалуй, уволюсь. У нас второй ребенок намечается. Жена будет довольна, как кошка. Всю душу измотала: когда ты оставишь эту проклятую работу? А мне, мужики, одному неудобняк было уходить. Так что, вернусь в родное село, и пусть сбудется женское счастье!

Вздохов, осушив стакан с водкой, выдохнул:

– Командир, раз такие дела – увольняюсь в знак протеста и солидарности! – и зажевал сказанное куском хлеба.

Все посмотрели на Лагоду, как бы дошла и до него очередь. Борис отстранил поддерживающего его Бессчетнова, махнул культей:

– Ну, а я, ребята, – подчистую в отставку. По определению. Однорукий бандит.

– Лучше – однорукий Рэмбо, – поправил Бессчетнов.

– Тогда уж – Илья Муромец, – хмыкнул Борис.

– Ну, а я чего – один останусь? – без витийства рубанул Коля Наумов. – Командир! Увольняюсь. По списку!

– Ну, а ты – Сергей? – спросил Бессчетнов Конюхова.

Конюхов помолчал, глянул куда-то поверх его головы.

– Да и я ребята, честно говоря, давно уже для себя решил службу поменять: военную на духовную. В общем, хочу быть священнослужителем. Буду поступать в духовную семинарию.

– Серьезное решение, – после паузы оценил Родин.

Приходько, тайный поклонник Маркса, не преминул ввернуть по долгу замполитства:

– Будет, кому наши грехи замаливать.

– Ну, а ты как сам? – спросил Родин.

– Как, да как… – сердито ответил Приходько. – А я еще послужу… Зарезали вы меня, братцы! Прямо не ожидал!

Родин усмехнулся, по-отечески успокоил:

– Не расстраивайся. Может, на мое место назначат. Да наверняка назначат!

– Да, пошел ты к черту, Иван! – не в шутку рассердился Виктор. – Надо оно мне в такой обертке.

Гурьбой вышли из леса к кладбищу, кирпичному забору с железной оградой, отделяющей живых от мертвых. Со стороны чуть подвыпившая компания мрачных мужчин в черном с крепкими подбородками и литыми мышцами внушала явное опасение проходящему люду: банда ли это на сходняке, а может, эти конкретные братки и замочили только что кого-то в лесу. Горожане торопливо переходили на другую сторону улицы, а самые предусмотрительные, как бы позабыв что-то, разворачивались и уходили в обратном направлении. Но сами ребята не замечали, что распугали жителей, да и им на это было совершенно наплевать. В эту минуту, внешне представляя внушительную силу, они уже не были группой спецназа, готовой по приказу командования совершить самые немыслимые и дерзкие акции. Впрочем, само командование об этой потере и не догадывалось.

Остановились у кладбищенских ворот.

– Ну, что, ребята, – у Родина заметно дрогнул голос. – Спасибо, что поддержали. Честно, не ожидал… Только, может, не стоит торопиться, у каждого своя судьба.

– Мужчины слов на ветер не бросают, – ответил за всех Бессчетнов.

– Ну, что, ребята, я вот что хотел сказать, – Иван взглядом обвел товарищей. – Давайте поклянемся вот на этом месте, что будем всегда держаться друг друга, сколько бы времени ни прошло.

– Будем держаться…

Май 2008 год. Москва. Город на ладони.

В утренние часы, когда город еще подернут легкой туманной дымкой, пронизанной оранжевым солнцем, а улицы не запрудил нетерпеливый бесконечный поток машин, с неизменным кряканьем и воем правительственно-милицейских кортежей, любимым делом Родина было подняться на крышу высотного дома. И тогда бескрайний, как каменное море, город представал перед ним, как на большой скатерти… Вот и сейчас Родин стоял на крыше высотки в Голутвинском переулке, свежий ветер задувал с Москвы-реки, позади Ивана державно возвышались кремлевские башни и золотые купола его тезки Ивана Великого, прямо перед ним восседал на Большой Якиманке мрачный коричневый гигант – «Президент Отель», через дорогу – образцово содержащаяся – церковь святителя Николая Чудотворца. Справа, на другой стороне переулочка, задохнувшегося от стоявших впритык машин, еще один старожил – трехэтажный особнячок позапрошлого века, принадлежавший когда-то родовой династии Рябушинских. А вдали, правее, хоть с крыши кажется, что и рукой подать, на речном островке, в тунике римского легионера, «на берегах московских волн стоял он дум высоких полн» – это церетелевский гигант Петр, поначалу всех пугавший, а потом – попривыкли.

Но с царем Иван Родин разобрался еще в прошлом месяце, а сегодня у них в программе – как раз элитная высотка в Голутвинской слободе.

– Ну, что, Вань, налюбовался?

Это – Вася, его юный напарник, выпускник архитектурного института, и работает он, в отличие от Ивана, по специальности. Хотя, если пролистнуть пожелтевшие странички прошлого старшего лейтенанта запаса Родина, можно найти и разведку в высокогорье, и спуски с крыш на тросах с выбиванием окон и нейтрализацией противника… Впрочем, это было давно, и как будто и не с ним. «О нас легенды не писали!»

– Все готово? – спросил Иван помощника, в обязанности которого входила подготовка альпинистского снаряжения: сидушек, веревок, карабинов, спускового и страховочного устройств; вспомогательных петель, а также рабочих инструментов – «шубки» для смачивания стекла, удлинительной штанги, стеклоочистителя, скребка, салфетки и двух вместительных ведер квадратной формы с раствором.

– Так точно, – доложил Василий, и в его очках отразилась вся утренняя Москва с высоты птичьего полета.

Он укрепил подвесные тросы, а Родин, надев каску, ярко-красный комбинезон, как у космонавта, привычно облачился в альпинистское снаряжение.

– Ну, что, погнали?

– Погнали, – кивнул напарник. – Запускаю на орбиту!

Промышленный альпинизм, дело которым занимаются наши герои, – это символ времени, рынка и небоскребов; это профессия, требующая мужества у заказчиков раскошелиться на такое, скажем, третьестепенное дело, как чистота окон. Но, при рыночных отношениях, уборщицу тетю Дуню не заставишь встать с тряпкой на подоконник тридцатого этажа, а вот имидж фирмы, как известно, начинается с окон, а заканчивается дверями и всем прочим. И скрепя сердце, скаредные российские буржуи зовут «промальпов» – небесных мойдодыров, карлсонов, которые работают на крышах и моют за деньги окна небоскребов.

Уйдя капитаном «в отставку», Родин с друзьями, с помощью союза ветеранов спецслужб организовал частную охранную фирму. Она и сейчас жива и здорова и приносит доход: есть еще в России – что и от кого охранять. Но чего-то Ивану все не хватало: денег, конечно, тоже, но еще чего-то живого, чтоб не закиснуть… И придумал для себя забаву: промышленный альпинизм, тем более навыки и здоровье позволяли. Набрал крепких парней после армии, зарегистрировал фирму, так и назвав «Небесный Мойдодыр». Ну, и чтоб не заработать геморрой и преждевременные старческие болячки, взял себе за правило два дня в неделю работать на высоте. Не из-за денег, конечно.

Итак, помощник Вася начал обеспечение и страховку спуска. Перед этим Родин еще раз глянул на план-задание с отмеченными окнами, которые надо сегодня помыть, – получалось, если не будет форс-мажорных обстоятельств – то не менее десяти. Такими обстоятельствами были не ураганы и прочие стихийные бедствия, а официальные мероприятия с участием первых лиц государства и их зарубежных гостей, которые время от времени проводились в «Президент-Отеле». И тогда загодя появлялись категорические парни из ФСО, давали отбой на всяческие помывочные и прочие работы. И были правы. Ивану, например, с учетом его опыта и сноровки, ничего не стоило бы из снайперской винтовки, замаскированной под швабру, подстрелить одиозного госдеятеля или какого-нибудь президента «бантустана», прибывшего чисто с дружественным визитом.

Но сегодня день был, как по спецзаказу: на небе ни облачка, что для столицы с ее испарениями – достаточная редкость, фигурных окон немного, да и они, в основном, в мансардной надстройке, в виде огромного круга, разделенного секторами: то ли солнце, то ли компас, то ли звездное полушарие.

Работа у «промальпа» пыльная, но и в ней есть свои изюминки, маленькие радости. Ползаешь по стене и окнам, как паук, людей до икоты пугаешь. Но, в основном, к человеку на веревках, люди по ту сторону окон относились безразлично, как к моечной машине, одушевленному приложению к швабре. Впрочем, попадаются иной раз и душевные люди: предлагают чашечку кофе с бутербродом, или просто интересуются: а не страшно ли болтаться на высоте, как часто рвутся веревки, бывают ли несчастные случаи, не мучают ли кошмары и прочую муру.

Родин плавно затормозил на уровне десятого этажа, уперся ногой в подоконник. Судя по начинке помещения, здесь располагался офис фирмы, которых по Москве – тысячи, а может, и десятки тысяч, с непременным жалюзи на окнах, светлой или черной мебелью, компьютерами, оргтехникой, расфуфыренными девицами и чопорными холеными молодцами, в общем, «людская». «Начинка» усиленно изображала интеллектуальную деятельность: сотрудники и сотрудницы стремительно сновали, как бильярдные шары, ощущая крепкую силу кия хозяина, усугубленную мировым финансовым кризисом и ощутимой перспективой вылететь в «лунку».

Мельком оценив содержимое «аквариума», хозяин двух фирм Иван Родин приступил к помывке.

Офисный персонал, по обыкновению, на Родина, как на прислугу, внимания не обращал: кто он для них – протирщик окон, явный неудачник, гастарбайтер. Да и Ивану они были «по барабану»: мелкая шелупонь, получают свою тысячу баксов, ни одного из этих работничков он на дух бы не подпустил в свое охранное предприятие, тем более в «промальпы».

Видно, демонстративно презрительная физиономия Родина таки подействовала на нервы одному из особо холеных специалистов, возможно, он был старшим в «людской». Смерив взглядом протирщика, небрежно бросил, рассчитывая услышать смех:

– А это что за бифштекс со шваброй?

Но коллеги шутку не оценили. В последнее время в офисе никто не смеялся, как солдаты в цирке.

Подумав, Холеный выкрутился, небрежно сообщив сидевшей рядом девице в очках:

– Кстати, пойду, пообедаю в ресторане.

Он скрылся за дверью. Коллеги не обратили на него внимания: они предпочитали питаться в скромном кафе на Полянке.

Управившись с окном, Родин коротким телефонным звонком дал знать напарнику, чтоб спускал ниже, на девятый этаж.

И тут его пронзил леденящий ужас – позабытое чувство, когда в горном поднебесье терял опору на скользкой обрывистой скале.

На подоконнике соседнего окна, там, где были этажи жилого сектора, стояла девушка: юная, худая, как былинка. Иван, увлеченный процессом со шваброй, не увидел, как она явилась, будто соткалась из воздуха. Серая футболочка, короткие порванные джинсики. Ветер трепал ее черные, как угли, волосы, она стояла на самом краю и смотрела, бог знает, куда. Намерения ее были очевидны.

Иван всей шкурой почувствовал неотвратимость последнего шага босоногой дурочки. И этот шаг она сделает прямо сейчас, на его глазах. Без предупреждения. Родин лихорадочно завертел головой, глянул вверх: вот сейчас напарник начнет спуск. Ткнув кнопку вызова в телефоне, Иван тихо произнес: «Пока тормозни».

Но чтобы переместиться к соседнему ряду этажей, надо подниматься на крышу или спускаться на асфальт, – чтобы снизу ловить психопатку в свои объятия. Как Бэтман. Чушь и бред… Посетила безнадежная мыслишка: «С умными надо вести себя как умный, с дураками – как дурак»…

Родин выдохнул, будто собирался прыгнуть на соседний подоконник, и, растянув губы в улыбке, насколько позволяло обветренное лицо, подал голос:

– Девушка, а у вас сигареточки не найдется?

Девушка вздрогнула, вроде испугалась, отрешенно посмотрела на Ивана.

– А вы кто?

– Ангел.

Минуту или две она осмысливала слова невесть откуда взявшегося мужчины, ухватилась рукой за оконную раму и, наконец, произнесла:

– Сейчас принесу.

И легко, по-кошачьи, спрыгнула в комнату.

А Родин, отменно соображавший в гиблых ситуациях, уже знал, что делать. Он отцепил карабины страховочной системы и страховочного устройства, встал на сидушку и, раскачавшись, как маятник, на зависть всем московским обезьянам, ловко уцепился за раму окна. Конечно, весь спецраствор по рецепту Ивана Родина тут же пенным ливнем хлынул вниз. Вслед полетело и сорвавшееся пластиковое ведро празднично-оранжевого цвета.

В тот самый момент, когда девушка пошла за сигаретами, из стеклянных дверей офиса, мимо охранника в ливрее, вышел знакомый нам старший менеджер, тот самый Холеный, который уже предвкушал, как будет обедать в ресторане.

И именно в эти мгновения Иван Родин предпринял отчаянную, но единственно верную попытку изменить роковой стечение обстоятельств в судьбе незнакомки.

Сначала на Холеного обрушился пенный вал. Он вскрикнул от неожиданности, не поняв, за что ему выпала такая небесная кара, и, не успев еще глянуть вверх, получил следом, прямо на голову квадратное оранжевое ведро. И хорошо, что оно было из пластика, а не из жести, и потерпевший смог отделаться лишь подмоченным костюмом. Сорвав ведро с головы, Холеный с яростью швырнул его на землю и еще наподдал ногой. День был испорчен, да и аппетит пропал.

– За что налоги платим? – с отвращением снимая пиджак, выкрикнул он. – Никакой защиты от беспредела… Обольют суки, и еще ведром по башке.

Тут же появились зеваки, прямо из ниоткуда, такое у них свойство. Облитый господин был смешон, почти как Чарли Чаплин. Смелись даже таджики с узбеками, приостановив нескончаемые облицовочные работы. Прошнырнувшая мимо бомжеватого вида востроносенькая бабушка цапнула валявшееся ведро и тихо-тихо посеменила, радуясь неожиданному прибытку. Холеный взъярился от такой беспредельно наглой кражи.

– А, ну, стой, пиявка! Твое, что ли? – потерпевший чуть ли не с рукой вырвал ведерко. – Во народ пошел: одни – сверху кидают, другие – снизу тут же тырят. Блин, главную улику сп…ить!

Вороватая старушка в одно мгновение исчезла в подземном переходе. А Холеный, завидев милицейский наряд, постоянно дежуривший у «Президент-Отеля», с ведром ринулся навстречу.

Зеваки застыли в предвкушении очередного витка развития событий.

Родин же, не подозревая, какой сюжет одновременно разворачивается на земле, подобно внеземному пришельцу ступил на подоконник, уселся на него, свесив ноги в открывшийся перед ним зал, положил рядом уцелевшее ведро и швабру, закрепил за оконную ручку веревки.

Девушка, как сомнамбула, выплыла из глубин квартиры, не удивившись, что незнакомец уже сидит на подоконнике, протянула пачку с сигаретами.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Родин. – Я, вообще-то, не курю… А хочешь, я окно тебе помою? Ты ведь собралась окна мыть, правда?

Девушка отрицательно покачала головой.

«Прическа, как у ежика, – оценил Иван короткую стрижку. – А сама – ничего, только глаза пустые. Да и какие еще могут быть, если только что видела тетку с косой…»

– Не ври, – сказал Родин, хотя девушка не проронила ни слова. – Я по глазам вижу, ты хорошая девочка, чистюлька! Где у тебя тут ванная?

– Там, – наконец отреагировала юная хозяйка, показав рукой.

Подхватив ведро, Иван прошел через зал, очутился в длиннющем коридоре, на стенах которого смотрели друг на друга картины разных жанров и эпох.

Огромная ванная комната в небесном кафеле сияла золотом и зеркалами, словно зал для бальных танцев. Но во всем этом великолепии Иван увидел прежде всего бесконечный ряд флаконов с шампунями и смекнул, что можно сэкономить на моющих средствах. Он выбрал наугад самый симпатичный, вылил половину в ведро, подумав, добавил еще из двух пузырьков, пустил горячую струю, взметнувшую снежную пену. Порадовавшись своей находчивости, Иван ужаснулся: ведь он оставил без присмотра чокнутую дурочку! И он пулей рванул из ванной, расплескивая по сверкающему паркету хлопья пены.

Девица стояла у окна и пыталась прикурить сигаретку из той же спасительной пачки. Иван облегченно вздохнул. Зажигалка отказывалась высекать пламя. Свои услуги в этом деле Родин не предложил, а сразу приступил к более полезной работе. Он намочил в растворе «шубу» и начал привычную помывку.

– В мытье окон знаешь, что самое главное?

Девушка вновь отрицательно покачала головой, но уже более осмысленно.

– Ну, догадайся!

– Тряпка? – вяло отозвалась она.

– Страховка! – наставительно произнес Иван. – А я вот сейчас работаю без страховки, чем нарушаю инструкцию, которую сам же написал.

– Вы – сочинитель инструкций? – безразлично поинтересовалась девушка.

– Я – Карлсон, который бесплатно моет окна. А ну-ка давай, вылей эту воду и принеси новую. Только не сильно горячую.

Девчонку надо было чем-то отвлечь, а труд – самое верное средство. Она взяла ведро и покорно поплелась исполнять поручение; через пару минут принесла полное с чистой водой. На этот раз Родину пришлось потратиться из своих запасов. Он достал из рюкзака флакон с жидкостью, плеснул в ведро. Девушка поглядела на его старания, потом, решив, что лучше наблюдать сидя, опустилась в кресло. Может, она уже поняла, что смотреть, как вполне симпатичный «карлсон» энергично моет и полирует окно, гораздо лучше, чем выпадать из него…

А Холеный в эти минуты мертво вцепился в представителей власти: упитанного офицера и не менее сытого сержанта.

– Товарищи милиционеры! Обращаю ваше внимание: совершено покушение на убийство! Мне на голову сбросили ведро.

Старший наряда – старший лейтенант, был настроен шутливо, да и теплая погода располагала к миролюбивому настроению.

– Мы, гражданин, рассматриваем тяжкие случаи, например, падение кирпича. Вам кирпич не падал на голову?

– Какой еще кирпич!? – не понял милицейского юмора Холеный. – Кирпич не падал. Упало ведро. Не надо со мной так шутить. Я, между прочим, налогоплательщик!

– Значит, ведро на голову упало? – нахмурил брови офицер.

– Да, вот именно это ведро, – Холеный протянул его офицеру, но тот брать не стал. – Я как налогоплательщик требую защитить меня от падающих на голову ведер и помоев. И привлечь к суду виновных.

Холеный ткнул пальцем в небо.

Сержант взял ведро в могучую руку, попробовал на вес и вернул.

– Разберемся! Свидетели есть? – прогудел офицер.

Толпящиеся зеваки тут же исчезли, прямо в никуда. Такое у них свойство. А таджики и узбеки быстро, как по команде, похватали, кто мешки с цементом, кто метлы, кто носилки, – и прерванная работа вновь закипела.

– Бесперспективняк, – оценил шансы Холеного на судебные разбирательства офицер.

Закончив с окном и протерев его напоследок салфеткой, Иван спросил:

– А ты, чего, здесь живешь?

Девушк наконец, осилившая зажигалку, крепко затянулась сигаретой, потом ответила:

– Да. Это квартира предков. Они сейчас в загранке.

– А тебя как звать-то?

– Яна.

Родин рассмеялся.

– А меня Иван.

– Хорошее у тебя имя, – похвалила она.

– У тебя тоже. Наши имена – похожие.

– Да, – согласилась девушка. – Они один корень имеют.

– Ну, что… – после затянувшейся паузы произнес Родин. – Я пошел. – Он взял швабру и ведро, ловко вскочил на подоконник.

Яна испугалась:

– Куда?!

– Туда, откуда пришел, – усмехнулся Иван. – В небеса обетованные.

Яна проворно вскочила с кресла, метнулась к окну.

– Не уходи! Слышишь, не уходи! А то… мне опять захочется мыть окно.

Родин с ведром и шваброй в руках (небесная уборщица!) вновь уселся на подоконник. На его лице не отразилось ни одной рациональной мысли.

– Ну, дела… Попал…

– Да оставь свое дурацкое ведро! – Яна даже топнула босой ножкой.

– Ого, да мы с характером! – удивился Родин внезапной перемене в поведении хозяйки квартиры. – Хорошо, я останусь, но ты дашь мне слово, что больше не будешь делать глупостей.

– Ладно… – тут же согласилась Яна.

Родин прицепил к сидушке ведро, швабру и отпустил в окно.

Напарник Вася, разомлевший на солнышке, размышлял, с какой из своих подружек он скрасит сегодняшний вечер. С одной из них он познакомился на высоте, когда в зимнее декабрьское утро заделывал швы в стенах панельного дома. Она выглянула из окна в чудной розовой пижаме и женским сердцем сразу поняла, что болтающийся на ветрах верхолаз окоченел и ему так не хватает тепла. «Молодой человек, да вы ж, наверное, замерзли, как цуцик», – и очень ласково, улыбнулась. Вася, конечно, мужественно ответил, мол, ничего, девушка, не больше, чем вы, если окно не закроете. А сам промерз, как тушканчик на Северном полюсе, зубы дробь выбивают. И вдруг чудо: минут через пять эта девчоночка высовывается по пояс в окно и протягивает огромную чашку с горячим шоколадом и печеньем. А вот со второй девушкой познакомился при других обстоятельствах, но тоже при исполнении. «Промальпов» обожают романтичные девицы… Но Вася не успел сладко помечтать о второй зазнобе: неожиданно уловил движение веревок. Вскочил, глянул вниз и обомлел: вместо Ивана болталась пустая скамья с ведром и шваброй.

Прищурившись, Вася увидел внизу, у дома, сотрудников милиции, машину с мигалкой и еще – мужчину со знакомым до боли оранжевым ведром. Именно ведро окончательно добило Василия. «Тело унесли или чем-то накрыли», – с холодным ужасом понял он. Даже своими подслеповатыми глазами Вася смог бы разглядеть на брусчатке ярко-алый комбинезон Ивана.

Напарник быстро подтащил пустую сидушку, взял два рюкзака со сменной одеждой (своей и товарища), сел, закрепился и стремительно стал спускаться на землю, как будто в этой спешке можно было что-то вернуть назад. Именно эти горькие мысли стучали сейчас в его голове. Офисные окна мелькали, как вспышки, фрагменты странного фильма, за каждым из них была своя аквариумная, закупоренная жизнь. И никто из них не знал и не видел, как сорвался в пропасть его лучший друг и напарник Ваня Родин.

На земле Вася тут же попал в руки милиции.

– А вот и еще один! – злорадно констатировал Холеный. Он так и не расставался с ведром, и уже видел себя с ним в зале суда, и слова обвинительной речи складывались сами собой.

– Это вы тут на граждан ведра бросаете? – раздраженно спросил старший лейтенант, которому уже просто смертельно надоел Холеный, и надежды на то, что он, наконец, провалит ко всем чертям, уже не оставалось.

Вася опешил от неожиданного обвинения:

– Я не бросал…

– А это ведь, гражданин скалолаз, – не обращая внимания на слова напарника, продолжил офицер, – злостное хулиганство, сопряженное с покушением на жизнь граждан.

Вася лихорадочно оглянулся по сторонам, выдавил дрожащим голосом:

– Да это Иван, мой напарник, наверное, нечаянно уронил. И он т-тоже куда-то упал… с 16-го эт-тажа. Вы случайно не видели пролетающее вниз тело? – он обвел потерянным взором вновь подтянувшихся откуда-то, из неведомых углов и укрытий, зевак. – И трупа тоже нет…

– Летающие трупы? И с ведром? Вы мне тут зубы не заговаривайте. Где напарник?

Офицер упер руки в боки и стал еще мрачнее, – тут по головке не погладят: рядом с правительственным объектом гражданам падают на головы ведра с раствором, происходит какая-то чертовщина. А если такое ведро, не дай бог, упадет на голову какому-нибудь кремлевскому или правительственному небожителю?! Страшно представить! Фуражку вывернут наизнанку, не говоря уже об остальном…

– Ну, и куда мог деться твой напарник? – уже спокойней продолжил старший лейтенант. – Может, к какой-то девке в окно залез и шелушит ее? А? Телефон-то есть у него?

– Есть! – оживился Вася.

– Ну, и набирай, чего ждешь?

Вася достал мобильник, быстро набрал номер.

Тут же слово «ВАСЯ» высветилось в телефоне Родина.

– Ёма-е! – Иван треснул себя по лбу. – Это ж Васька, я не позвонил, а он ведь подумал, что я сорвался! Ну, конченый идиот… Вася, это ты? – на всякий случай, под дурачка, решил ответить Родин. – Как дела?

– Какие… на… дела? – заорал в ответ напарник, и голос его без телефона был слышен внизу. – Ты жив?!

– Жив, – бодро подтвердил Иван, чувствуя себя последней свиньей.

– Где ты? – уже спокойней спросил Василий, оглянувшись на представителей власти и навострившего уши Холеного, по-прежнему крепко сжимавшего ручку ведра.

– В соседнем подъезде, – сказал Иван и, высунувшись в окно, помахал рукой.

– Ты с ума сошел? – снова взъярился Вася. – Вместо тебя одно ведро со шваброй болтаются! Идиот! Что я мог подумать? Тут милиция приехала! Зачем, говоришь, приехала? А затем, что твое ведро какому-то придурку на голову упало. И она квадратная стала.

Родин машинально отошел от окна.

– На голову? А кому?

– Хмырь какой-то, – я знаю? – не обращая внимания на недовольные гримасы Холеного, продолжал Вася. – Весь в растворе. Давай, спускайся сюда, сам разбирайся.

Родин снова выглянул в окно, увидел кучку людей, среди которых ярко выделялся сам Вася в ярко-алом комбинезоне и человек с их штатным оранжевым ведром.

– Иду! Будь другом, притащи мой рюкзак.

Родин выключил телефон и рассмеялся.

– Слушай, я ведро уронил на голову какому-то мужику. А он милицию вызвал. Надо разбираться, а то моего напарника повязали…

– Правда? – округлила глаза Яна.

– Ага!

Яна расхохоталась.

– Пошли вместе, я буду тебя защищать!

Она нетерпеливо схватила Ивана за руку, потащила к выходу. У нее явно началась бурная эйфория после пережитой попытки суицида.

На земле Ивана встречали как космонавта из космоса. Помимо уже известных представителей правопорядка, потерпевшего, напарника Василия, появились также для получения «событийной информации» представитель службы безопасности «Президент-Отеля» и комендант высотки. Вновь временно приостановили отделочные работы таджики и узбеки. Холеный, завидев обидчика, перестал жестикулировать и умолк.

– Космонавт № 1 прибыл с космической орбиты! – доложил Родин старшему по званию – толстяку старшему лейтенанту.

Василий молча протянул Родину его рюкзак.

Родин шагнул к мокрому человеку с ведром (тут уж с потерпевшим не ошибешься).

– Мужик, извини, случилась экстремальная ситуация. 14-й этаж. На чаше весов – ведро и моя жизнь. Непростой выбор… Поколебавшись, я выбрал себя. И поверь, это лучше, если б вместо ведра я бы упал на твою голову.

– Спасибо! – раздулся от злости Холеный. – Я очень благодарен. Может, тебе еще и денег дать за это? Или орден? Офицер! Я требую его арестовать!

Старлей скривился, будто ему подсунули протухшую селедку.

– Может, как-то по-мирному разберетесь? У тебя что – уши срезало? Или голова квадратная стала? – офицер глянул на Родина. – Дай ты ему денег! Чего мямлишься?

– Не вопрос.

Родин расстегнул комбинезон, достал из внутреннего кармана красненькую пятитысячную купюру, молча протянул Холеному.

– Мало! – горделиво, как титулованный князь, вскинул голову Холеный.

– Достаточно, – заверил Иван.

– Вы испортили мой лучший костюм!

Яна ввернула:

– Ха, костюм! На какой помойке ты его нашел?

Поняв, что больше не обломится, он хмуро взял купюру, пробормотал что-то ругательное, мол, «все тут куплены», и пошел обратно в офис, размышляя, что сэкономил на пропущенном обеде рублей пятьсот, пять тысяч получил за суммарный ущерб, но вот на химчистку придется потратиться.

– Эй, мокрый человек, постой на солнышке, высохнешь! – задиристо бросила вслед Яна.

– Обойдусь без твоих советов, мартышка! – буркнул в ответ Холеный.

Родин протянул на прощание руку милиционерам.

– Хорошо еще отделался! – заметил старший лейтенант. – Мог бы и срок получить.

– Спасибо, ребята, что разрулили! – Родин прижал руку к сердцу. – Я ведь тоже когда-то офицерские погоны носил, в спецназе служил.

– Чего ж сразу не сказал?

– Да неудобно как-то было.

– Ладно, – перевел разговор старший. – Вы тут работаете, и мы работаем. Чтоб больше ничего не падало! Объект же рядом первой категории.

– Ведро не забудьте! – напомнил сержант, резонно заметив: – Упало б на асфальт – треснуло бы.

– Спасибо, – сказал Родин и подумал, знали бы менты, что не то что ведро, а целая девушка едва не выпала из окна.

Родин повернулся к уже остывшему напарнику.

– Извини, Вася. Я тебе потом все объясню. Собери, пожалуйста, снаряжение. На сегодня – отбой.

Вася пожал протянутую руку, проследил взглядом, как девица утащила Ивана вместе с рюкзаком обратно в подъезд.

– Это по-нашему! – оценил по достоинству Василий. Он и себя считал гусаром, высота пьянила, как шампанское, а сердце его всегда было распахнуто для романтических знакомств.

Вася вновь, уже в сопровождении коменданта, поднялся на крышу за альпинистским снаряжением, все никак не решив, с какой из барышень он встретит завтрашнее утро. И, что-то посчитав в голове, сверив со своим биологическим циклом, лунным календарем и знаками зодиака своих возлюбленных, решил позвонить именно второй девушке. С ней у Васи в один из летних вечеров произошла просто ослепительно романтичная история. Завис он на высоте девятого этажа: делал покраску наружных стен дома. Работа однообразная и нудная. Легкий сухой ветерок ерошит волосы, ласкает лицо, а по нему мастика размазана, вроде ночной омолаживающей маски для престарелых девиц. Мурлыкал себе под нос мотивчики о вечной любви и свободе, глядя, как солнце заваливается за горизонт. И вдруг из распахнутого окна этажом ниже грянул лихой канкан. Что-то вроде «Мулен руж». Докрасил Вася последний на смене квадрат, спускаясь, решил попутно заглянуть. Ненавязчиво… Тормознул у окна – и челюсть чуть не отвалилась. На столе с бутылками, снедью и прочим, отчаянно плясала, рыжая девчонка в короткой юбчонке. Она увидела пришельца, ничуть не смутилась, к ним за неделю уже привыкли, махнула рукой: «Заходи!» Вася и зашел. Оказывается, у девушки был день рождения. И никто к ней, бедненькой, не пришел. И не потому, что она была не очень хорошая девушка, как раз наоборот, просто так сложились обстоятельства: кто был на курортах, кто на даче, а с парнем своим она только-только разошлась.

Вася зашел – и получилось надолго. В двенадцать ночи, как настоящий джентльмен, без напоминаний откланялся. Собрал снаряжение на крыше, пообщался с теплыми летними звездами. А с первыми утренними лучами, спустившись по веревке, положил на подоконник спальни рыжей красавицы охапку свежих роз.

Романтика…

– У меня такое чувство, – заметил Родин, войдя в квартиру, – будто я здесь когда-то был.

– Точно был. Всего полчаса назад… – она подтолкнула его. – Заходи, не стесняйся.

Мимоходом среди картин Родин заметил фотографию на стене, сделанную на концерте: два исполнителя – женщина за роялем и мужчина скрипач.

– Если надо переодеться, где ванная, ты уже знаешь.

Родин не преминул быстро скинуть алый комбинезон и облачиться в вытащенные из рюкзака джинсы и безрукавку. Он вышел из ванной, оглянулся, куда бы среди этой сияющей чистоты положить рюкзак.

– Давай его сюда! – Яна взяла рюкзак и положила его на полочку у порога.

– У меня такое ощущение, будто провалился во времени, и вдруг, как сквозь туман, видишь и узнаешь твое лицо… А может, ты мне снилась… У тебя не бывает такого?

– Бывает. Синтетические грезы… Калейдоскоп улыбок, – как-то странно усмехнулась Яна. – Что тебе показать в моей квартире, чтоб ты убедился, что ты здесь был? Хочешь, посмотри мою комнату?

– Я хочу посмотреть комнату или, точнее, зал, где стоит рояль, – неожиданно заявил Иван.

Яна изумилась:

– Откуда ты знаешь, что у нас есть рояль?

– Потому что он у вас есть, – с нажимом ответил Родин. – И он меня позвал.

Яна прошла вперед, распахнула двустворчатые двери в зал. Среди пальм, дифинбахиусов, фикусов и прочих нерусских растений стоял рояль.

– Рояль в кустах… – только и вымолвил Иван.

– Мои родители – музыканты, – почему-то вздохнула Яна. – Они сейчас на гастролях в Сиднее.

– Мама – фортепиано, а папа – скрипка? – больше утвердительно произнес Родин.

– Как ты догадался? – вновь пришлось удивиться Яне.

– Скрипка, хоть и имеет внешне женские формы, – начал импровизировать Родин, – несет в себе исключительно мужское начало. Этот инструмент подчиняет себе, диктует свою волю, выплескивает свою силу. Поэтому в семьях музыкантов муж всегда – скрипач.

– Откуда ты это все знаешь? – забеспокоилась Яна.

– И действительно, откуда мойщик окон может знать, кто в доме скрипач?

Более ничего не поясняя, Родин открыл крышку рояля, сел на стул, размял пальцы, которые только что драили окна, и – полилась музыка, достойная профессионала.

Яна нахмурилась. Внезапная метаморфоза стекломоя задела ее, она почувствовала себя обманутой дурочкой. Но музыка, всесильная и великая, побеждающая умиротворила ее.

Отыграв, Родин аккуратно закрыл крышку рояля.

– Это Шопен?

– Да, «Полонез №6 ля-бемоль мажор».

– У тебя пальцы музыканта.

Яна взяла его руку и погладила.

– Мои родители на заре моего детства отдали меня в музыкальную школу. Можешь себе представить, пацана, которому по духу были приключения на свою голову, драки, каратэ и все прочее, посадить за пианино. И ты знаешь, постепенно увлекло… Разбитые в драках кулаки освоили нежные клавиши, а после обязательных ноктюрнов, полонезов, вальсов я на усладу одноклассников лабал «Битлз», а для продвинутых – Рика Вейкмана. Потом был период, когда мои музыкальные пальцы держали автомат и ласково нажимали на спусковой крючок. А когда мы палили все вместе, – вот это была симфония!

– Надо же… – Яна отпустила руку Ивана, села на диван. – Садись рядом со мной. Теперь я буду рассказывать. Знаешь, меня тоже как бы приучали. Потому что заставить делать меня что-то – невозможно. Я сама все захотела, и представляешь, постепенно освоила почти все музыкальные инструменты, кроме дутара и карная. Для этого надо было ехать на учебу в Узбекистан. Дутар, если ты не знаешь, – это такая хреновина с двумя струнами, а карнай – двухметровая труба, по звуку – типа ишак орет.

– Спасибо, знаю, – поблагодарил Родин, откинувшись на огромном, кожаном диване.

– Вот, а в нашей консерватории игру на них, увы, не преподавали.

– Что же это за консерватория такая? – укоризненно произнес Иван.

– Московская, какая еще! Пошли, покажу мои сокровища!

И она снова потянула Ивана в другую сторону бесконечной квартиры.

Она открыла темную кладовую, включила синеватый свет, озаривший все мыслимое разнообразие музыкальных инструментов. На специальных полочках вдоль стены покоились две скрипки, одна – электронная, альт, электрогитара «Fender», классическая концертная гитара, балалайка, мандолина, банджо, саксофон, кларнет, труба, сюзифон, и, наконец, двухрядный синтезатор…

Иван потрясенно оценил это застывшее музыкальное великолепие.

– Тут инструментов на целый симфонический оркестр… А где ты прячешь музыкантов? Тоже в каком-нибудь чуланчике сидят?

– Да, в самом темном, и, как Карабас-Барабас, сурово наказываю их за малейшую провинность… Родители покупали мне любые инструменты по моему малейшему желанию. Когда я осваивала очередной инструмент и начинала прилично играть, тут же теряла интерес и относила вот сюда, пополняла коллекцию.

– Здорово! – оценил Родин. – А ударной установки нет?

– Есть бубен и кастаньеты… В конце концов, я остановилась на скрипке. У моего папá скрипка, созданная, как он считает, одним из учеников Страдивари. Мне, конечно, ее не дает. Он подарил мне ее электронную сестричку… Открой, пожалуйста, окна.

– Зачем это? – подозрительно спросил Родин.

– Не бойся, не выпрыгну.

Яна взяла с полочки электронную скрипку, быстро подключила ее к аппаратуре с могучими колонками и в мгновение ока вновь очутилась на подоконнике. Она замерла, настраивая струны, и в проеме окна в это мгновение стала похожа на живую картину в раме. А Иван опять почувствовал легкую тошноту, будто сам сейчас стоял на подоконнике и никогда в жизни не болтался подвешенным на высоте.

Яна провела смычком по струнам, скрипка тихо пропела несколько нот.

– Эй, солдатик, – Яна задорно блеснула глазами, – подай-ка мне вон тот черненький пульт.

Иван повиновался, передал с дурашливым поклоном и уселся рядом на подоконник. Яна утопила какую-то кнопочку, послышался нарастающий фон, сунула пульт Ивану.

Первые ноты из-под смычка полупрозрачной скрипки оглушили Ивана, виртуозный шквал музыки только чудом не сорвал и не сбросил Яну с подоконника в пропасть 1-го Голутвинского переулка. Иван, на всякий случай, придвинулся ближе и взирал на нее снизу, как из глубокого партера. Это была 5-я симфония, великое произведение бессмертного Бетховена, которое потрясает лишь тогда, когда выплескиваешь хотя бы часть той энергии, которую композитор заложил в божественной и безумной, непостигаемой связи, кипении нот. Тихо, нарастая, к скрипке присоединилось запрограммированное ритмичное сопровождение, и, опираясь на него, музыка приобрела еще более могучую силу и мощь, как и задумывалось Создателем.

Концерт в поднебесье приглушил, отодвинул шум улиц. Торопящиеся прохожие замедляли шаг, прогуливающиеся – останавливались, задирали головы.

С высоты 14-го этажа люди были похожи на удивленных муравьев.

Иван погладил маленькую босую ножку, испытав желание поцеловать ее. Но это было опасно: от щекотки у девушек бывают самые невероятные последствия.

Он понял, что сейчас должен сделать. Он сядет за этот прекраснейший и благороднейший рояль, и пусть он несет в себе женское начало, а скрипка – мужское, сегодня все возможно, сегодня все наоборот, сегодня мир перевернулся. По крайней мере для двух человек. Родин вскинул пальцы над клавишами, чувствуя, будто пламя исходит из них, и пусть рояль сделает всем «форте!», чтоб скрипка прислушалась и, изогнувшись, приняла игру, то стремглав убегая, то чуть притихнув, вновь подпустив, вновь вырываясь, окружая нескончаемые аккорды серебристым серпантином, россыпью колючих роз и веток терновника. Великое произведение соединило две души – рояля и скрипки, и буря их страстей передалась людям – пианисту и скрипачке, в этой симфонии соединились все стихии: и грохот грома, и сверкание молнии, и ураганный ветер.

Яна первой закончила игру. Иван с сожалением тоже был вынужден отыграть последние аккорды. Никогда он не испытывал такого восторга, потрясения, одухотворения и единения в бессмертной музыке гения.

– Лови меня, а то я улетаю, – вдруг крикнула Яна.

Родин кинулся к окну. Яна, как кошка с дерева, прыгнула ему в объятия. Она обвила руками его шею и неожиданно крепко поцеловала в губы. В сверкающих глазах ее прыгали бесята. Он давно не видел так близко шальные искрящиеся глаза женщины.

– Мне так не хочется «приземляться», – задохнувшись в объятиях, призналась Яна и для верности обхватила торс Ивана ногами. А теперь ты меня поцелуй…

Не выпуская Яну, Иван подчиняется: безумный день еще не кончился, а впереди еще ночь.

– Ты – мой ангел-хранитель! – опустившись на землю, объявила Яна. – Ангел-хранитель, а давай поедем в ночной клуб!

– Зачем?

– Там много музыки и цветного света!

– И цветного салата… – сказал Иван. – Поехали, если тебе надо развеяться.

– Поехали, – обрадовалась Яна. – Я только быстро переоденусь. Краситься не буду.

Яна надела короткую юбочку и блузку.

На улице Яна предложила:

– Поедем на такси.

– У меня машина за углом. Джип подойдет?

– Подойдет!

– В джипе просторно и думается хорошо. А еще мне нравится «ГАЗ-66».

– А почему?

– Потом как-нибудь расскажу.

Они подошли к автомобилю, припаркованному за углом в переулке, Иван открыл дверь, посадил Яну.

– Куда едем?

– Ночной клуб «Черный бархат», там классно, – ответила Яна и назвала улицу.

Они молча проехали три или четыре светофора, Иван нарушил паузу:

– Я как ангел-хранитель могу тебя спросить?

– О чем?

– Какого черта ты залезла на подоконник?

– Давай, не будем об этом? – изменившимся голосом попросила Яна.

– Давай…

– А теперь – направо, – уже прежняя сумасшедшая Янка тянула Ивана в стремительный круговорот непредсказуемых событий. – Вот он!

Иван увидел неоновую вывеску «Черный бархат», вырулил на стоянку, принял девушку и закрыл машину. Они прошли через охрану, предъявили все железное и звенящее и вошли в клуб.

«И чего тут особенного? – подумал Иван. – Обычный кабак, типичное, точнее, типовое веселье: бар, дискотека, танцпол, пляска, светомузыка. Видали мы и покруче!» Правда, забавно смотрелась златокудрая девушка-диджей в хрустальном стакане, подвешенном под потолком среди вращающихся во все стороны прожекторов и лазерных лучей. «Рыбка» в ультракоротком, условном платьице из черного бархата веселилась от души, беспрестанно смеялась, истязала виниловый диск, приплясывала на все лады, рискуя обвалить прозрачное донышко.

Яна тут же приветливо махнула рукой знакомым – парню и девушке, сидевшим за столиком. Они увидели ее, зазывно махнули в ответ.

– Пошли к ним! – прокричала сквозь грохот пульсирующей музыки Яна. – Это мои друзья, они приехали из Англии на каникулы. Знаешь, кто у них мама?

– Королева Великобритании? – предположил Иван.

– Круче. Депутат Госдумы!

Депутатские дети пили коктейли с утопленными фруктами, курили утонченные сигаретки, кушали конфетки.

Яна соприкоснулась щеками с девушкой, чмокнула юношу и представила Ивана. Девушку звали Кристиной, а ее младшего брата – Глебом.

– Очень приятно, – сказал всем Иван.

Они уселись на два свободных стульчика, Иван взял коктейльную карту. Ребят, видно, разбирало любопытство, что за парня подцепила Янка.

И она не стала тянуть:

– Иван – альпинист, самый настоящий. Представляете?

– Умный в гору не пойдет… – пошутил Глеб.

– Да я и не хожу в гору, – сказал без затей Иван. – Только спускаюсь, на веревочке…

– Как интересно… – не в пример брату с изящной иронией оценила Кристина.

– Как погода в Лондоне? – светским тоном поинтересовался Иван.

– Моросит. Туман. Тоска… – вальяжно отозвался Глеб.

– Учеба задрала… – Кристина закурила очередную сигаретку, потянула коктейль. – Янка, ты не представляешь: порядки в универе, ужас, просто фэйсконтроль. Хоть в Москве по-людски оттопыримся…

Тут появился быстроногий официант с маленькими жадными глазками, Иван заказал два коктейля по выбору Яны, кофе, пирожные, соки и прочее…

– Пошли на танцпол, поколбасимся! – загорелась Яна. – Сегодня у меня улетное настроение!

Вчетвером сорвались в центр дискотеки, вихрь технорока закрутил, бесчувственные электронные ритмы с каскадом пульсирующих огней будто подняли и выбросили на гребень волны, сверкающие лица, извивающиеся руки и тела, отключка сознания в энергии танца. Постепенно в центре круга осталась одна Янка, необузданный, дикий танец рвущейся из тела огненной души потряс выламывающуюся массу, которая лишь прыгала в такт музона. Но только Иван знал, что это – танец девчонки, стоявшей на краю и танцующей со смертью.

Иван первым ушел из круга: ему скучно было трястись среди молодняка. Тем более бесцельно тратить энергию после сегодняшней убойной смены. Он сел за столик, вытащил соломинку из коктейля, попробовал – не понравилось. Слишком приторно.

Сквозь скачущую толпу мелькнуло лицо Янки. Она задорно махнула ему, потом снова исчезла среди пляшущих тел. Бархатная Рыбка, кинув из стакана клич «не расслабляться», сменила музыкальную тему на более чувственный ритм, и ребята, с полуслова поняв друг друга, решили сделать перерыв. Глеб куда-то сразу пропал. А Яна и Кристина остановились у колонны и, закурив напару, стали секретничать на извечную женскую тему.

– Это что за крендель у тебя? – изогнув ножку, полюбопытствовала Кристина.

– Это Иван, – просто ответила Яна. – Он меня спас сегодня.

– От чего?

– Потом как-нибудь расскажу.

– От духовной опустошенности… – пустив колечко дыма, с иронией заметила Кристина. – Ты с ним живешь?

– Сегодня только познакомилась.

– Какой-то он у тебя неотесанный, из деревни, что ли? – Кристина просто обожала при случае подначить Янку.

– Из города, Кристинка. Он – настоящий мужик, не то, что эти жеманные педрилки, – Янка, как всегда, отбрила хлестко и метко.

– А вот у меня парень, не здесь, в Грейто-Британии, я прусь от него, Янка, просто крышак съезжает, – поделилась подруга.

– И чем же он тебя зацепил?

– Он – продвинутый… – мечтательно глядя куда-то в искрящийся потолок, видно представляя туманный Альбион, стала рассказывать Кристина. – С ним прикольно. Настоящий мэн… все знает, может рассказать о тантрическом сексе и, между прочим, и показать тоже… Грузанет по самые ушки философией дао-цзен-буддизма, может объяснить магию с точки зрения математики… и вообще…

– Он кто – инглишмен? – без особого интереса спросила Яна.

– Нет, наш, из России, живет там постоянно, – Кристина презрительно обвела взглядом танцующих и пьющих. – А тут, у вас, полный отстой! Все прутся от отечественной попсы… Шмотье из Турции… Юное мужичье… Девки обдолбанные. Так сказать, позолоченная молодежь. Тусня…

Янка посмотрела на подругу:

– Ты такая крутая стала, что с тобой страшно стоять рядом.

Кристина испуганно спросила:

– Что – я плохо выгляжу?

Пока девчонки трепались о своем, а загадочный скалолаз скучал за столиком, Глеб тоже увидел, с кем пообщаться. Его знакомый, высокий парень с подкрашенной челкой на глазах в бежевой кожаной безрукавке на голое тело, стоял у барной стойки и лениво говорил по телефону. Глеб широким шагом, отодвигая танцующих, пошел навстречу.

– Эдисон, ты ли это? – воскликнул он театрально.

Тот, кого назвали Эдисоном, мгновенно закончил телефонный разговор, с размаху обнял невысокого Глеба.

– Глеб, здорово, стиляга! Как вас теперь называть: пэр или сэр?

– Сыр… в масле! – засмеялся Глеб. – Ну, рассказывай, как живешь, учишься, оттопыриваешься?

– Поперли, с 4-го курса, – вздохнул Эдисон.

– За что?

– За… особенности моего поведения, – нашел формулировку Эдисон. – Но ничего, папаша позвонит, восстановят. Ну, а ты как?

– Учимся вместе с сестренкой в Оксфорде. Вон она, видишь, с подружкой у колонны стоит?

– А-а, Янка – «Зажигалка»…

– Зажигалка? – удивился Глеб.

Эдисон разъяснил:

– Да, как витаминку закинет, враз зажигает пипл, всю ночь без продыху плясать может, а язык, как помело, все от нее, ну, просто в отпаде.

Глеб бросил взгляд на девчонок.

– Точно – помело, завело…

А соскучившиеся подружки забыли обо всем на свете. Разговор зашел о музыкальных пристрастиях в преломлении с особенностями времяпровождения столичного бомонда.

– Для мегаличной беседы с мужчиной есть вовсе классная музыка! – села на свой конек Яна.

– Что ты имеешь в виду? Шнитке?

– Шнитке слишком концептуален. Для продвинутых аристократов – это Дебюсси, ранний Шостакович, Оливье Месиан, микрополифония Лигети, Штокхаузен.

– Согласна, – закивала нетерпеливо Кристина. – Но не для мегаличного общения, а для ультраличного общения с мужиками нужен культивированный рок хорошего британского качества. Ну, вот ты послушай… Зашли, значит, мы тут в один клуб – шняга, зашли в другой – попса, а в третьем – чистый расколбас!

– Надо было сразу позвонить мне, – сокрушенно взмахнула руками Янка. – Это – один из лучших клубов Москвы.

– Ну, я вот потом вспомнила, и мы с Глебом погнали сюда.

Среди крашеных огней мысли приходили пустые и незапоминающиеся, как листки отрывного календаря. Иван уже собирался позвать официанта, рассчитаться и уйти, но тут вдруг почувствовал, как чьи-то волосы коснулись его щеки.

– Молодой человек, вас можно пригласить?

Посмотрел – и увидел юное создание с разноцветными хвостами. Девчонке на вид семнадцать. Тонкая шейка. Ушки, носик, губки в пирсинге. Белая блузка, клетчатая юбчонка, полосатые гольфы, пудовые армейские ботинки. Полный прикид и прикол.

– Пошли.

На танцполе девушка затормозила и сказала:

– Я Кэрри.

– А я, – подумав, назвался Иван, – Тван.

Такая была самая частая опечатка в его имени.

– Клево.

Музыка сменилась на ирландские мотивы с подвывом волынки.

– Будем плясать танец святого Патрика, – объявил Тван. – Ирландскую джигу, пожалуй, не будем, для этого нужна мягкая обувь. Чечетка как раз для твоих сандаликов!

– А как ее плясать? – захлопала глазами Кэрри.

– Рекламу пива помнишь?

– А-а, тогда смогу!

Кристина, приметив, что Ивана уже утащили на танец, хохотнула:

– Смотри, твоего альпиниста уже сняли!

Яна обернулась.

– Его и со скалы фиг снимешь! Юная промокашка…

– Такие и уводят.

– Мне все равно.

Глеб прислушался к новой музыке, которую из своего «стакана» сливала Бархатная Рыбка, тоже оценил, как зеленая «соска» склеила на «данс» скалолаза, заметил как бы между прочим:

– Слушай, Эд, драйва не хватает. От коктейля фанатеют только чайники.

– Это ты верно глаголишь, – оживился Эд. – Я позавчера вот, напоследок решил, нашу общагу навестить, пока студень не забрали… Закинулся с расстройства колесами, да так понтово, что весь авитаминоз прошел. И так меня заплющило, что еле выполз оттуда. По дороге, просекаешь, у меня начались глюки. Казалось, что над головой летают китайские вертолеты…

– Отбился?

– Отбился.

– А как догадался, что китайские? – на полном серьезе спросил Глеб.

– Они со мной радиопереговоры вели по-китайски, – с напускной серьезностью пояснил Эдисон.

– Ладно… – Глеб впал в задумчивость, после паузы вздохнул: – Тогда пошли к девчонкам.

Эдисон придержал Глеба за локоть.

– А ты насчет драйва намекал. Интерес беспонтовый? Или витаминчиком хочешь закинуться?

– А какой? – оживился Глеб.

– Ну, какой? Витамин «Е», – и шепотом пояснил: – Ну, экстази… Давай лапу.

Вместе с рукопожатием Эдисон сунул Глебу розовую, как девичьи трусики, таблетку.

– Запей колой, только незаметно… Тут менты иногда пасутся.

Тван лихо отплясал с девчонкой чечетку, которая ничем не отличалась от тарантеллы, а также лезгинки.

– Классный расколбас получился! – оценила Кэрри. – Давай потом еще станцуем!

– Заметано, – пообещал Тван.

Он вернулся в одиночество за стол, досадуя, что вовремя не исчез с этого «праздника жизни».

Подошел Глеб, взял со столика бокал с колой, не обращая внимания на Родина, слизал с ладошки таблетку, запил торопливо, икнул и снова вернулся к Эдисону.

– А девчонкам можешь достать?

– Не вопрос. Гони бабло, принесу, – мотнул челкой Эд.

Глеб нащупал в кармане джинсов тугую плитку скрипучих долларов, вытащил две сотенки.

– Хватит?

– Хватит.

Зеленые бумажки тут же исчезли в его руке.

Эдисон пролавировал среди танцующих тел и исчез в самом темном углу клуба. Скользнул за бордовую портьеру, приоткрыл дверь отдельного кабинета. Все было, как обычно: «завсегдатай» Вальтер в черной расстегнутой рубашке с золотой цепью напоказ сидел за столиком и пил кофе с молоком. На полочках – индийская ваза с искрученной сухой веткой – «икебана», и в горшке кактус, размером со страусиное яйцо.

Эд без слов подсел за столик.

– Чего тебе? – спросил Вальтер.

– Лекарство от скуки для молодежи. Витаминчик.

– Сколько?

– Шесть, – Эдисон бросил деньги на стол.

Вальтер профессиональным движением, наощупь, проверил на подлинность, бросил деньги в книгу, лежавшую перед ним, пальцем показал на полочку с вазой. Эдисон кивнул, взял вазу, вынул ветку, вытряхнул из нее горсть розовых таблеток, отсчитал шесть штук, завернул в салфетку.

– Корягу обратно, – подвел итог общения Вальтер.

Эдисон сунул ветку в вазу и молча вышел.

Глеб, Яна и Кристина, умаявшись, стояли на выгоне у танцпола. Бархатная Рыбка зажигала русско-английскими глаголами, танцующая масса превратилась в единородное скопление извивающихся тел и конечностей, среди которых головки танцоров жили как бы сами по себе.

Эдисон подошел к ребятам, по выражению их лиц можно было понять, что они беседовали на светские темы на англосаксонский манер. Глеб тут же, несколько торопливо представил приятеля Кристине.

– Это – Эдик. В просторечии – Эдисон.

– Кристина.

– Привет, Эдик, – кивнула Яна, как знакомому.

– Вы – изобретатель? – иронично прищурилась Кристина.

– Да, сверхзвуковых самолетов, – Эдисон надул щеки. – Таблетки вот изобрел для ощущения состояния невесомости. Пошли за столик, угощу…

Гурьбой расселись за столиком.

Иван вяло пожал руку Эдисону, познакомились: Иван – Эдик.

Вальтер раздраженно поставил вазу с «икебаной» на свое место, вышел из кабинета, но остался в темном углу. Отсюда, как паук, он мог наблюдать практически за всеми посетителями клуба. А сам оставался невидимым для тех, кто в сверкающей россыпи огней искал удовольствие и развлечения. В свои тридцать лет он все реже позволял себе «отрываться» на дискотеках, считая это безмозглым времяпровождением. Когда Вальтер был студентом философского факультета МГУ, он последовательно увлекался учениями Дао-дзен буддизма, Конфуция, Юма, Абеляра, Монтеня, Канта, Шопенгауэра, Кьеркегора, Ницше, Сартра, Камю… На Фрейде, вконец иссякший, он потерял всякий интерес к философии, уяснив из трудов психоаналитика, что человек – это животное, подверженное самыми низменными инстинктами и влечениями. И не без удивления открыл, что лично для него подавляющим из всех этих влечений был не хваленый сексуальный инстинкт, а страсть к обладанию крупных денежных купюр в большом количестве. Осознав, что занимался не тем делом, Вальтер с трудом таки закончил филфак, поставив крест на профессии. После выпуска устроился на работу в фирму, которая делала деньги из ничего. Когда она прогорела, Вальтер вскоре нашел другое ООО, как он назвал про себя, фирма «Три ноля». Она занималась посредническими услугами для дам и господ, не желавших торчать в очередях при оформлении загранпаспортов, водительских удостоверений, техосмотра и прочего, вплоть до заочных похорон. Директор заметил его рвение и старание и назначил старшим клерком. Он стал получать чуть больше своих коллег. Но разве это были деньги для столицы, где буквально рядом, над головой вращались почти касаясь, обжигали вихри миллионов и миллиардов рублей, долларов, евро… Эта страсть выворачивала и выкручивала, либидо тут просто отдыхало. И вот однажды в одном из элитных клубов судьба свела его с бывшим однокурсником по филфаку. Вальтер знал, что Владимир после выпуска поступил в аспирантуру. Преуспевающий вид однокашника свидетельствовал, что философия, мать наук, мачехой для аспиранта явно не была. Володя расхохотался, какая научная карьера! Когда они хорошо нагрузились шотландским виски, Владимир, хохотнув (он все время смеялся), сказал: «Валька, моя философия – это деньги. Любой ценой». Такое вот простенькое кредо было у сокурсника. Вальтер спросил: «Любой ценой? А вступительный взнос есть?» Владимир сказал, что подумает на этот счет. Когда Вальтер забыл этот разговор, да и не мудрено было, фрагменты вечера в клубе вспоминались с трудом, а иные вообще стерлись, как тряпкой на школьной доске, несостоявшийся аспирант дал знать о себе коротким телефонным звонком. На встрече, все в том же клубе, он предложил заняться делом, которое «кормит миллионы людей». «Это что-то связано с поставками продовольствия?» – спросил Вальтер. Владимир рассмеялся, потом сказал: «Можно сказать и так. Этот продукт для многих важнее хлеба». «Водка?» – предположил Вальтер. – «Уже ближе». И тут он допер: «Наркота?» – «Угадал». Вальтер спокойно воспринял информацию и попросил время на раздумье, а Владимир на прощание доверительно и задушевно предупредил, что об этом разговоре никто не должен знать, потому что в этой системе очень серьезные люди, и голову отрывают вместе с языком. И, как всегда, рассмеялся.

Вальтер по-прежнему ходил на службу в опостылевший ООО, смотрел из окна, как подъезжают к «Президент-отелю» крученые иномарки, сверкающие, как черные зеркала, из них вальяжно выходили хозяева жизни, его ровесники, а с ними изящные, как бриллианты в оправе, красотки. Впрочем, девки его волновали меньше всего. Самая бессмысленная трата денег – на женщин. И никто не догадывался, почему Вальтер стал появляться на работе все в более изысканных костюмах, купил себе шикарную черную машину из последней серии «Аудио». А дело было в том, что тихий служащий из «Трех нолей» вступил в систему, стал ее частью, винтиком, звеном. И дал клятву верности старшему «звеньевому» – человеку без имени и фамилии, в буквальном смысле, почти присягу: «И если я нарушу верность системе, то пусть меня постигнет суровая кара, ненависть и презрение наркоманов». Так Вальтер несколько перефразировал. Мысленно.

Это была смертельно опасная работа: смертельная, естественно, для кретинов-наркоманов, смертельная для него, если нарушит правила системы, и тем паче – убийственная, если попадет в тюрьму, существование в которой для него было немыслимым. Кроме источника дохода, у него было еще одно тайное удовольствие: наблюдать, как на его глазах наркодоза «овладевает умами и сердцами молодежи». Как кокаин возбуждает похоть, марочка ЛСД на язычке окунает в игру привидений, а экстази превращает юнцов в безмозглый танцевальный аппарат, способный без устали всю ночь выламываться на «диске».

Компания за столиком и не подозревала, что за ними зорким, как луч лазера, оком наблюдал завсегдатай из углового кабинета.

Глеб подзавелся дозой, его потянуло на яркие воспоминания.

– Ну и вот, маман надумала купить в Шотландии какой-то родовой замок.

– А в этом замке жило отстойное привидение, – радостно ввернула Кристина.

– Да, типа Гамлета или тени от его папаши, – Глеб дурашливо покачал головой. – Маман говорит: только привидений мне не хватало! А риэлтер говорит: «Что вы, мадам! Замки с привидением, наоборот, сейчас в моде, очень высоко котируются…»

– Посоветуй мамане непременно купить, – из-под челки оскалился Эдисон. – Будет вам штатный глюк. Оплаченный… А то вот в моем отчем доме, секете, среди знакомых, блин, с детства вещей и бирюлек, вдруг неожиданно чувствуешь, что тебя глючит и плющит без всяких видимых причин. Каково?

– Недо-доз… – констатировала Яна и с явным нетерпением напомнила: – Ты, кажется, обещал нам состояние невесомости?

– Бортовые самописцы работают нормально! – подобравшись, объявил Эдисон. – Предлагаю в знак дружбы и доверия на орбите закинуться по космическому колесику. Ваши руки, друзья.

Передавая таблетки, Эдисон по очереди пожал руки Глебу, Кристине и Яне.

– А ты будешь? – спросил Ивана.

– А что это?

– Витамин «Е», – как что-то очевидное, пояснил Эдисон.

– Экстази, что ли? – взгляд Родина потяжелел.

– Тихо, – скривился Эдисон, – такие слова здесь не произносятся.

– Засунь ее себе в одно место, – Родин подался вперед. – Подсказать, какое?

– Ну, что за манеры?! – Эдисон отпрянул, недоуменно огляделся. – Янка, он, чего, не въехал, куда попал? Ну, блин, конь с педалями… Здесь, дядя, элитный клуб, цивилизованные люди, и главное – свобода выбора, которую мы завоевали, кстати, еще в 91-м году. Ты прикольный мужик, мне нравишься, но сейчас тебе лучше свалить отсюдова.

Родин, не удостоив ответом, резко приказал Янке:

– Дай сюда!

Она не успела воспротивиться, таблетка выпала из руки, упала на стол. Тут же Иван, схватив стакан, в мгновение расплющил «колесико» донышком.

И пояснил:

– Это – чтобы не плющило без видимых причин.

Эдисон подскочил, как ужаленный, доза придала отваги.

– Ну, ты, босяк, знаешь, сколько эта штучка стоит?

Через стол он рванулся к Ивану, схватил его за грудки.

– Ровно десять килоджоулей моего кулака, – любезно ответил Иван и, не затягивая возникшее недоразумение, вместе со стулом отправил Эдисона в нокаут.

Компания умолкла, ошарашенно наблюдая, как под ритмичную музыку пытается встать на ноги Эдисон. Никто не выявил желания помочь. Янка обескураженно глянула на раздавленную таблетку, потом на друзей. Глеб и Кристина, не зная, что тут еще упадет или обломится, так и застыли с таблетками в кулачках.

– Ну, что, наркошки, перебздели? – Иван глыбой навис над столиком. – Ну, глотайте, глотайте это дерьмо. Дядя не отнимет.

– Это наше право! – храбро пискнул Глеб.

– Сопли утри! На мамкины деньги дурь жрете?

– Пошли!

Иван силой поднял Янку из-за стола, под руку повел к выходу. Тормознул у стойки бара, бросил деньги бармену.

– Хватит?

– Хватит, – равнодушно ответил бармен.

Выходили под «цепными» взглядами охранников, размышляющих, как реагировать на драку: задержать молодчика, или же пусть валит ко всем чертям. Родин избавил от сомнений, бросив напоследок на выходе:

– Развели тут наркопритон, сволочи!

Оба тупоносых «секьюрити» сделали вид, что не расслышали.

Вальтер из паучьего угла, проследив за инцидентом с недоумком Эдом, едва заметно покачал головой и скрылся за портьерой.

На улице Яну прорвало:

– Ты с ума сошел!

– Это я с ума сошел?! – Родин схватил Яну за плечи, развернул лицом. – Или твои дружки, которые жрут наркоту и взахлеб рассказывают про свои глюки?

– Я этого Эдисона первый раз вижу… – соврала Янка.

– И давно ты на это дерьмо подсела? Можешь не отвечать, я видел, как твои глазки заблестели, когда он про витамины запел…

Яна резко отстранилась, глаза полыхнули.

– Ха, перепугался общаться с наркоманкой?

– Знаешь что? – Родину даже захотелось сплюнуть. – Иди-ка ты своей дорогой…

Иван повернулся и решительно направился к машине.

– Иван, подожди, стой! – взвизгнула Яна.

Иван остановился.

– Чего еще?

– Ты меня вытащил из клуба, перессорил со знакомыми, – Янка пошла в атаку, используя главное женское оружие – слабость. – А теперь бросаешь? Это – нечестно. Или, может, ты спешишь к своей женушке?

Она даже притопнула от возмущения.

– У меня никого нет, – еле сдерживаясь, ответил Иван.

– Может, снова поедем ко мне? – игриво отставив ножку, предложила она.

Иван не ответил, молча сел в машину и – поехал по ночной столице. Тоже развлечение, если нет других.

Яна несколько раз крикнула вслед «негодяй, мерзавец, подонок» и что-то еще, но, осознав, что Иван уже никогда эти и прочие слова не услышит, обреченно закрыла глаза ладонями, боясь разрыдаться. Никому не нужна! В кабак не вернешься: дубина стоеросовая обломал всем кайф. Кристи и Глеб – напыщенные придурки и уроды, свихнувшиеся на своей Англии, от дрыгалок всю ночь до утра – уже тошнит… И Янка с огромной, как от прямого попадания, воронкой в душе, спасенная и брошенная, воспрянувшая и вновь убитая, побрела, куда глаза глядят. «Попасть бы под автомобиль, и чтоб сразу – насмерть!» Кто она такая, идущая сама по себе – жгучая, стройная, красивая, с бездонными глазами – и такая одинокая. Встречные парни ищут ее взгляд, используя истертые шаблоны, навязчиво клеятся, хотят «законтачить». И почему-то в тупые их головы не приходит простая мысль: в этот поздний час она не желает ни с кем знакомиться.

О, вот еще один… Рыжий наглый и вдобавок жирный урод, косит под провинциала, просит показать ему Москву.

– Пошел вон!

– Как невежливо!

– Вали отсюда.

Пешие приставалы отваливают, начинают доставать курчавые автовладельцы, пипикают, притормаживают, открывают дверцы, заглядывают в лицо, спрашивают с акцентом:

– Ви не скучаете? Хочешь, подвезу?

– Я сейчас вызову милицию! Она подвезет.

– У, сука!

Не Москва, а полигон сексуальных извращенцев…

Кристина и Глеб переглянулись и одновременно вздохнули.

– Слушай, сеструха, я не понял, что это было?

– Втюрилась в тормознутого, чего-то он ей там спас…

– Вот, что значит быть неразборчивым в знакомствах, – нравоучительно оценил Глеб.

Кристина оглянулась, подалась к брату, на ухо сказала:

– Глеб, давай в туалете, – она показала сжатый кулачок, в котором до сих пор плавилась таблетка.

– Давай здесь, по-быстрому.

Глеб пододвинул сестре большую рюмку, до половины наполненную коньяком, поднял и свою.

– Твое здоровье, сестричка!

– И твое, братишка!

– И закусим «орешком».

Кристине это показалось ужасно смешным. Они чинно чокнулись, слизали с ладошек таблетки, запили коньяком.

Эдисон угрюмо глянул на брата и сестру, допил махом водку со льдом, привычно глянул в темный угол. Вальтер стоял под меняющими цвета прожекторами и становился то красным, то синим, то зеленым. Встретившись взглядом, махнул рукой. Эдисон молча встал, не удостоив взглядом соседей за столом, пошел навстречу.

– Что там за кавардак у вас случился? – набросился Вальтер сходу. – Репутацию заведения загубите!

Эд пятерней закинул с лица взмокшие волосы, прогундосил:

– Да, бля, «Зажигалка» какого-то «бивня» привела. Таблетку у нее отобрал, секешь, стаканом раздавил. Ну, идиот припадочный… Ну, ничего, я узнаю, кто он и откуда… Вальтер, я его, бля буду, достану.

– Достань, – тут же отреагировал. – А где доставать знаешь?

– Узнаю!

– Не парься. Он – мойщик окон на высотках…

– А ты откуда знаешь? – удивился Эд.

– За окном видел… – насмешливо разъяснил Вальтер. – Так что, если надумал отомстить, обрежь веревочку. И проблема решена… И смотри мне, – он пребольно щелкнул Эда по носу, – больше так с клиентами не прокалывайся.

Эдисон чуть не заплакал от обиды. Так его никто не унижал.

Иван доехал до первого светофора, по левой стрелке развернулся, поехал обратно.

Яна брела, как одинокая козочка на вытоптанных альпийских лугах.

Родин еще раз развернулся, на малой скорости подъехал сзади, открыл дверцу.

– Садись. Мне тоже некуда идти.

Янка, не глянув, взъярилась тигрицей:

– Еще один урод недоласканный. В баню сходи!

Иван опешил, чуть на бордюр не наехал.

– Янка, ты чего?! Это же я, Иван!

Яна остановилась.

– А-а, это ты, – с поникшей радостью узнала она.

Хотела сказать что-то обидное, но все слова уже растратила по пути, а на упреки и сил не было.

Молча села в машину, и тут уж безудержно хлынули слезы.

– Меня тут сейчас чуть ли не изнасиловали! Какое-то кладбище сексуальных монстров!

– Конечно, видят: идет очень одинокая и чрезвычайно красивая девушка. И срабатывает обычный здоровый мужской инстинкт: познакомиться и завладеть, – отреагировал, не задумываясь, Родин.

– Вот-вот, – обиделась Яна. – Чисто мужская психология!

– Не бойся, я тебя в обиду не дам.

– В обиду не дам, бросая дам, – добавила Яна.

– Я бы этим ночным пастухам ноги поотрывал, – брякнул Родин, подумав, что несет полную чушь.

Иван оставил машину возле дома. Они молча, как заговорщики, поднялись в лифте до четырнадцатого этажа, тихо вошли в квартиру, сам собой вспыхнул мягкий свет.

– Как будто прошла целая вечность, – прошептала Яна.

– С той секунды, как я приземлился на подоконник твоего дома, – отозвался Иван.

Она погладила его по груди, будто кошка потерлась.

– Проходи, располагайся… Хочешь, возьми пиво в холодильнике. А я пойду, душ приму.

– Твои родители не приедут? – усмехнулся Иван.

– А ты что, боишься?

– Отнюдь. Мне будет, о чем с ними поговорить.

– Ага, о воспитании дочери!

Иван заглянул на кухню, взял из холодильника бутылку пива, откупорил, ее сделал глоток и вернулся в зал.

Яна в своей комнате что-то доставала из шкафа. Оглянувшись, улыбнулась Ивану, плотно закрыла дверцу и, зажав в кулачке крохотные трусики, на цыпочках проскочила в ванную. Тут же раздался шум воды.

Иван поставил бутылку на столик, прошел в «будуар», и чтобы рассеять подозрения, открыл шкаф. В первом же выдвинутом ящике под стопкой белья нашел, что искал: пластмассовую коробочку «мятные таблетки».

– За Иванушку-дурачка меня держишь! – с тихой яростью произнес Иван.

Он высыпал в ладонь из коробочки десяток розовых таблеток, рванулся в ванную. Резко распахнул дверь. Яна испуганно отшатнулась. На зеркальном столике – таблетка и стакан с водой.

– Ты чего?!

– Это что? – Иван с яростью сунул ей в лицо горсть таблеток. – Я тебе устрою душ!

– Отдай! – чужим истеричным голосом закричала Янка. – Как ты посмел копаться в моих вещах?!

Она схватила его руку, Иван зажал ладонь, огромную, как экскаваторный ковш, а Яна тут же вцепилась в нее зубами. Иван, содрогнувшись, но отступать некуда, наотмашь ударил ее по лицу.

– Урод, кретин, идиот, бивень! Отдай сейчас же!!! – затряслась она в конвульсиях, как кобра, вновь бросилась на Ивана и получила еще одну оплеуху.

Убедившись, что Янка пока на безопасном расстоянии, Иван церемонно, словно крышку хронометра, открыл унитаз, как грязь, стряхнул таблетки.

– «Экстази» топим в унитазе!

И тут Яна отчаянно попыталась схватить последнюю таблетку, крохотное розовое счастье на маленькой зеркальной «сцене». Но Иван не лыком шит, только с виду – увалень, а в проворстве ему и равных не было. Секунды не прошло, и последняя «экстазька» под шум сливаемой воды по глиссаде улетела вслед «со товарищи».

С той же торжественностью Ваня закрыл крышку унитаза.

– Можете присаживаться. Финита ля комедия.

– Ты негодяй…

– Согласен. А еще – Иванушка-дурачок из сказочки про несчастную принцессу, которая подсела на дурман-траву и стала полной клинической дурой.

– Что тебе надо от меня? – простонала Яна.

Сливной бачок, плотоядно насытившись водой, умолк. Слышны были лишь падающие в ванну капли. «Хорошее место для признаний», – подумал Иван.

– Я не хочу тебя потерять, – тихо, с нажимом ответил он. – Когда ты стояла на подоконнике, я пережил такой же, как и ты, ужас падения в пропасть. А тут еще узнаю, что ты наркоманка…

– Ты лепишь полный бред…

– Послушай, Яна, я не хочу, чтобы ты умерла от передоза в каком-нибудь грязном притоне.

Яна опустилась на крышку унитаза. Закрыла лицо руками, вздрогнула, подняла опухшие глаза.

– Ну, почему ты распоряжаешься моей жизнью? Да кто ты такой, свалился на мою голову?

– Ты уже забыла? Твой Ангел-спаситель.

– Но пойми же, это все ерунда, студенческий витамин, чтобы взбодриться… Все это – цивильно и в порядке вещей…

– Ты законченная дура! – вздохнул Иван. – Экстази разрушает участки головного мозга, что приводит к потере памяти и маразму. Студентка-маразматичка! Прикольно? И давно ты так цивильно взбадриваешься?

– Ну, где-то всего лишь два года, – Яна повела плечами, будто озябла.

– Все ясно, – подвел итог Иван. – Жить тебе Янка, осталось не больше трех лет.

– Ты что, дурак?! – вскочила Яна.

– Будешь нюхать кокаин, потом колоться героином, – невозмутимо продолжал расписывать «перспективу» Иван. – Причем самым дешевым и грязным. От тебя отвернутся друзья, знакомые, близкие. Твой круг будет – такие же наркоши, «торчки». Потом, после передозировки, твой труп выбросят из притона на улицу, в грязную лужу. Чтобы у оставшихся наркоманов не было проблем.

Не дожидаясь уже не нужного ответа, Иван вышел из ванной, захлопнул за собой дверь, направился к выходу.

Яна встревоженно выскочила за ним:

– Ты куда?

– Восвояси…

– Не уходи! – тихо попросила она.

Иван остановился.

– Я боюсь привыкнуть к тебе, Яна. Я, как старый орангутанг, сделал немыслимый прыжок, чтобы спасти самку. И все это – ни к чему. Мне страшно будет видеть, как ты разрушаешься, умираешь на моих глазах… в ломке и галлюцинациях.

– Я больше не буду, честно, – Яна потупилась, как школьница перед беспощадным учителем с указкой. – Только не уходи.

– Ты хотела принять душ? – вместо ответа напомнил Иван.

– Ага! Только ты не убегай, ладно?

– Не уйду.

Она скрылась в ванной. Снова послышались живительные звуки хлынувшей воды.

Иван вернулся в зал. Постоял в задумчивости у рояля, открыл крышку, уселся на стульчик. И пальцы вдруг сами побежали по черным и белым клавишам, и полилась надрывная, жуткая, душераздирающая, беспросветная мелодия похоронного марша Шопена.

Янка мгновенно отреагировала: высунула мокрую головку из душа.

– Эй, ты чего, у тебя крыша поехала, ты чего играешь?!

– Фредерик Шопен. Похоронный марш. Посвящается Яне, – ответил Иван из зала.

– Дурак! – ответила Яна и захлопнула дверь.

Когда наскучила могильная тема, Иван без перерыва перешел к жизнерадостным и легким произведениям композиторов семьи Штраусов.

Яна подошла незаметно, закутанная, как младенец, в банное полотенце. Иван оглянулся, улыбнулся Яне в ответ на ее лучистую улыбку. Умиротворяющая музыка изгоняет дьявольское из души, как храмовая молитва. Продлить бы навсегда это мгновение вечно истинной чистоты, избавления от искушения сатанинским зельем, когда душа и тело воспрянули в единении, а не в самоуничтожении и противоречии. Не останавливаясь, Иван продолжал исполнять произведения, пальцы будто сами вспоминали клавиши, а мелодии откуда-то с небес подсказывали сами композиторы. Яна незаметно отлучилась и появилась вместе со скрипкой, самой обыкновенной, не шумливой и резкой, но с сильным грудным голосом. И этот голос тут же придал веселья, радости и ощущения полного счастья, которое никогда не испытаешь в одиночку. И опять этот блистающий неукротимым потоком музыки дуэт то споря, то вырываясь, то взрываясь фонтанами, стал единой стихией сливающихся в штормовой пене приливной и отливной волн… В самозабвении Яна даже не заметила, как развязалось и упало на пол полотенце. Она осталась совершенно обнаженной, что в эти мгновения было совсем неважно, когда в руках скрипка, из которой льется вечная музыка. Иван, заметив метаморфозу, произошедшую на его глазах с чудной скрипачкой, даже не сбился. Муза в новом обличье, точнее, без всякого облачения, придала вдохновения, как будто небесные силы приподняли его, и музыка сделала чудо, оживив античную богиню, ниспосланную из глубины веков.

Наконец встретившись глазами, по согласию, завершили самый веселый и беззаботный вальс юного Штрауса.

Иван облегченно вздохнул, покосился на Яну.

– Ты хочешь моей смерти? Сплошные испытания, я ведь не железный…

Яна изящно нагнулась, подняла полотенце, небрежно набросила на плечо, как тогу.

– Если тебе неприятно, мог бы и не смотреть.

Она повернулась и пошла в «будуар». Иван нагнал ее на пороге, вошел вслед за ней. Яна повернулась недоуменно. Он стянул с нее «тогу», бросил на пол.

– Так все-таки лучше… Спасибо тебе за музыку, моя Муза.

– И тебе спасибо.

Внезапно задохнувшись, она прижалась к Ивану, привстав на цыпочки, обвила руками его шею и в сладком упоении, закрыв глаза, нашла его губы.

…Близость смерти разжигает инстинкты, как и любовь, продлевающая стремление к жизни. Она – лучшее лекарство, которое природа дает нам бесплатно и без упаковки. И если боги вместе с музами снизошли и даровали людям счастье обладания друг другом, то это – лучшие мгновения самозабвения в слиянии плоти и души…

– Ты не знаешь, как подушка оказалась на шкафу? – прислушиваясь, как постепенно успокаиваются их бешено колотящиеся сердца, спросила Яна.

– Так же, как и вторая на телевизоре, – рассмеялся Иван.

– Как будто ураган тут прошел…

Янка склонила голову Ивану на грудь, обняла, и стало ей спокойно, хорошо и тихо на душе: короткое бабье счастье, одинаковое, как слезинки, для всех: городских и деревенских, юных и побитых жизнью.

– Слышишь, гремит гром? – Иван пропустил сквозь пальцы растрепанные влажные волосы Яны.

– Это тоже мы натворили, – в темноте глаза Яны излучали чудный почти неземной свет.

– Богам все подвластно! А ты – моя богиня и Муза.

– А ты – мой бог и ангел-хранитель.

За окном, наконец, после громовой «артподготовки», хлынул ночной ливень. Собравшись с силами, природа обрушила небесные воды на забывшийся в предутренней дреме город. Эта гроза разбудила многих влюбленных, утомленно уснувших в объятиях друг друга. И после десятидневной великой суши земля благодарно впитывала влагу; травы, листва деревьев заблистали лаковой свежестью и новизной, потянулись к небу. Редкие автомобили, слепя фарами, гнали перед собой фонтаны брызг, похожие на водяные усы.

Юные боги подошли к окну и, очарованные стихией, замерли, став на мгновение античным шедевром, созданным давным-давно непревзойденным скульптором.

Молния, с треском разорвавшая небо, угодила прямиком в железную мачту корабля. Петр Первый и ухом не повел, лишь крепче сжал штурвал.

– Слишком много впечатлений, чтобы почувствовать себя счастливой, – тихо сказала Яна.

– Слишком много событий, чтобы понять, почему они произошли именно с тобой, – отозвался Иван.

– Сейчас мне кажется, что я чувствую себя счастливой… Хотя… еще вчера была в полшаге от смерти.

– Как ты могла на такое решиться? – Иван положил руку ей на плечо, повернул к себе лицом.

– Все как-то сплелось-переплелось… – вздохнув, стала рассказывать Яна. – Разругалась с парнем, которому верила. Любила его… Выяснилось, что он женат и детишки есть. Я его прогнала и дала пинка на прощание… А родители мои, они заняты собой. Концерты, гастроли… Вот и осталась я одна, как мышка перед кошкой. Депрессуха…

– На фоне наркотической зависимости… – мрачно уточнил Иван. – Самоубийство – самый тяжкий грех.

– Знаю без тебя…

– Давай завтра пойдем к моему знакомому священнику, отцу Сергию. Он мудрый человек, хоть и молодой еще. Мы с ним воевали в Чечне. Поговоришь с ним, исповедуешься. Душу тебе просветить надо, Зажигалка…

– Откуда ты узнал, что я Зажигалка? – удивилась Яна.

– В разведке служил, – усмехнулся Иван. – Там все знают.

– Ничего ты про меня не знаешь…

Яна вдруг прижалась к нему всем обнаженным телом, холодной упругой грудью, жаркими бедрами и коленками, которые вдруг стали подгибаться.

Иван подхватил ее на руки и уложил в постель.

– Ванечка, открой окно настежь! И сразу…

– Что – сразу? – не понял Иван.

– Сразу пулей ко мне!

А клубе, не видя рассвета, все еще угорали Глеб и Кристина Благородовы. Они уже в открытую «закинулись» еще по одной таблетке «экстази», и вновь ныряли в толпу на бесконечный танец пароксизма и конвульсий.

Иван и Яна остановились перед входом в храм, перекрестились.

– Почему православные церкви всегда белые, а вот католические, например, из красного кирпича? – спросила вдруг Яна.

– Белый цвет – символ чистоты и праведности. Пойдем?

Яна, надев легкую черную косынку, первой вошла в полуоткрытую высоченную дверь, обитую железом. Иван молча последовал за ней. Давно он здесь не был, с той поры, как Конюхова поставили настоятелем этого храма. Иван прошел в центр, под купол. За это время, после реставрации, здесь появились старинные иконы в окладах, росписи на стенах…

Яна благоговейно осмотрелась, прошла вдоль стен, вглядываясь в лики святых, остановилась у иконы Божьей Матери, мелко перекрестилась.

Иван приобрел у бабушки, с личиком старенькой курочки, две свечи, подошел к бронзовому распятию, зажег фитили, поставил за упокой души Грини Шевченко.

Настоятель появился тихо и незаметно, как и пристало духовному отцу.

– Здравствуй, командир, – негромким, но сильным голосом произнес он.

Родин обернулся и расцвел. Лучистые глаза Конюхова были все те же, но прибавилось морщинок, а лицо в обрамлении бороды и усов стало благостным, но и строгим одновременно. И не признаешь в нем былого воина спецназа.

– Здравствуй, отец Сергий.

Они обнялись и расцеловались.

– Что тебя привело в наш храм, Иван Родионович? – поинтересовался отец Сергий, сразу поняв, что неспроста заявился спозаранку его бывший командир.

– Беда привела, отец Сергий, – попросту ответил Родин.

– Какая же беда? – встревожился священник.

– Вон, стоит у иконы Божьей Матери, – кивнул в сторону Яны Иван.

– Неразумное дитя… – тихо произнес отец Сергий.

– Наркоманка, – тоже очень тихо сказал Родин. – Еще не конченная. У тебя, отец, есть на наркоманов какой-то заговор, приворот?

– Заговор – убить вселившегося зверя, – строго ответил священник. – А приворот – отравленную душу очистить.

– Вот как у тебя все ладно получается.

– Не все получается… Православная церковь не приветствует это шаманство. Душу лечить надо любовию, молитвами и воздержанием от искушения.

Яна сама подошла к отцу Сергию. Иван, неторопливо, степенно, как наставник, отошел в глубь храма.

– Здравствуйте! Вы – отец Сергий?

– Здравствуйте, дочь моя. Да, меня звать – отец Сергий.

– А меня – Яна. Вы уже знаете все про меня, – без предисловий обронила Яна и испытывающе посмотрела на священника.

Чертов огонь полыхнул в ее глазах.

– Все знает только Господь… – просто ответил он.

– Святой отец, я хотела уйти в небеса, шагнув с подоконника, – с вызовом продолжила Яна. – А вот Ваня остановил меня в последний миг.

– Если хочешь вознестись, постарайся сначала очиститься от вчерашней грязи, – с сочувствием и сожалением сказал настоятель.

Яна ответила быстро и даже дерзко:

– Моя грязь – это пыль от моих премудрых учителей.

– Если учителя недостойны тебя – стань их учителем, – тихо, без назидания сказал отец Сергий. – Но вряд ли они послушают тебя, Яна. И ты знаешь почему… У тебя беда, тяжкая беда, Яна, твоя тайная страсть, приносящая тебе всего лишь мгновения наркотического счастья. Потом ты ищешь себе подобных мучеников ломки, и вам уже не до осмысления двунадесятой инъекции. Тебе нужно найти в себе силы…

– Я ни перед кем не собираюсь каяться, – вдруг перебила Яна. – Я никого не убила, ничего не украла. Я не стреляла в людей! Мне не нужны ваши проповеди и прощения грехов!

Она резко повернулась и выбежала из храма, не заметив, что упала на пол ее черная косынка.

Иван дернулся было вслед за ней, поднял косынку, но догонять не стал. Косынка была молодежная – с черепами и костями.

Сергий проводил ее взглядом.

– Бес в ней сидит… и гложет ее.

– Что ж мне с ней делать?

Родин скомкал косынку, сунул в карман.

– Ее спасет только твоя любовь.

– Где ж ее взять, столько любви? – нахмурился Родин. – Если одна досада осталась?

– Отвези ее, Иван Родионович, в глухую деревню, – неожиданно сказал Сергий – и поживи там с ней…

Яна позвонила первой. Сказала «привет», надолго замолчала, потом попросила простить ее за несдержанную выходку. Иван тоже выдержал паузу, пообещал, но с условием, что она выполнит его просьбу. Яна стала выпытывать, но Иван был тверд, как сверло, и «бурил», куда и нацелил.

Яна обозвала его «узурпатором» и после затяжного вздоха дала слово.

Родин заехал за ней ранним утром: только-только проглянуло солнце. Он пресек ее попытки снова плюхнутся в постель, приказал взять смену белья, дорожный туалетный набор и под ручку, скулящую, слегка подталкивая, вывел в лифт.

За МКАДом Яна окончательно проснулась, зевая и потягиваясь, поинтересовалась:

– Ты можешь, наконец, сказать, куда ты меня сорвал в такую рань?

– Это – сюрприз…

– Тогда расскажи чего-нибудь, а то молчишь. О своей работе, например, какие-то страшные экстремальные случаи…

– Были такие… Про детский садик, хочешь расскажу? Работал как-то зимой на детсаде. Смотрю, снизу меня с серьезным видом разглядывает мальчонка лет четырех. Тут и второй к нему подходит, не менее серьезный малый заинтересованно спрашивает: «Петька, ты чего зыришь?» А тот – пальчиком на меня: «А я вот жду, когда этот дядя свалится оттуда!» А второй пищит: «Не-а, он же профессионал, сам не свалится». И тут решили меня сбить, стали кидать в меня снежками, после чего к ним еще человек семь детсадовских присоединилось. А я стал ловить снежки, целое ведро набрал, потом сам стал кидать с них. Все верещали от восторга.

– Не зашиб детишек?

– Да нет, они же в шубах были… Снежки, это ерунда. Однажды один бдительный дедуля принял меня за вора, высунулся из форточки и ножиком стал пилить веревки. Что-то объяснять ему времени нет. Дед конкретный. Так быстро я никогда в жизни не спускался. Успел добраться до земли. Потом деду настучал по балде за разрезанную веревку. Несильно. Но в основном народ нормальный, понятливый. Помню, выглядывает дедок в окно, спрашивает, чего, парень, делаешь? Говорю ему, швы я делаю панельные. «И нам, – спрашивает, – будешь делать?» И вам, говорю. А он мне: «Ну ты мне сделай получше, а я тебе стакан налью». А говорю, что пью только пиво. И он, представляешь, взял у своей старухи деньги, сгонял в магазин. В общем, когда я спустился, у меня к веревке были привязаны литр пива и таранька… А однажды у меня на уровне седьмого этажа лопнула веревка, пролетел метров пять, уже попрощался с жизнью и, слава богу, завис на страховке. Сердце в пятках, и еще полчаса пальцы не слушаются, тихо спускаешься вниз, бледный, как кефир… А самая опасная работа, знаешь, где?

– На телебашне?

– Нет. Это – чистка элеватора изнутри. Дело в том, что пыль, которая периодически накапливается от зерна, взрывоопасна, и курить там категорически запрещено.

– Ужас, – отреагировала Яна. – И зачем такая жизнь, на веревке?

– Промальпы, Янка, это чокнутые люди! Зато чего только не насмотришься за свою подвешенную жизнь. Пару лет назад мы заделывали межпанельные швы на пятиэтажке в Хорошевском районе. На четвертом этаже – кухонька, по виду стандартно убогая: грязные обои, обшарпанные окна, рваные занавески. А рядом комната в этой же квартире – полная противоположность: ковры, бархатные обои, стильная мебель, массивные портьеры. И тут вижу, камера стоит на штативе, и вдруг в комнату входит веселая компания совершенно голых девиц и парней. Все понятно, тут не пенсионеры живут, а порнуху снимают. Ну, заметили меня, по быстрому задернули шторы.

А однажды к нам джигит пришел, помогите, говорит, украсть невесту! Говорит, она согласная, романтику любит. Только чтоб все выглядело натурально! А страху-то девушка натерпелась, пока в руки жениха доставили.

– Дурак этот джигит был! – усмехнувшись, оценила заказ Яна.

– Да нет, просто с Кавказа.

Через два часа пути, когда позади остались прилепившиеся к мегаполису строящиеся и разрастающиеся жилые комплексы и потянулись вековые деревенские избы, невырубленные леса, Иван, наконец, решил сделать остановку, выбрав самое живописное место – на берегу реки.

Над стремительной водой еще клубится сизый туман, согреваемый пока не жаркими рыжими лучами солнца. В утренней тишине крики ранних птиц, выпархивающих из травы, чертящих диагонали в небе, разноголосицей напоминали разминку оркестра, еще неподвластного стремительной руке дирижера.

– Красота-то какая… – тихо сказал Иван.

– Понятно, – мрачно отозвалась Яна. – Ты решил меня утопить.

– А ты могла бы дирижировать пением птиц?

– Могла. Для начала бы отрепетировали «поплыли туманы над рекой…».

Яна сняла кроссовки и пошла к воде.

– Бр-р… Трава мокрая.

– Это роса. Если б поутру не было росы, то трава была бы не зеленая… – поумничал Родин.

– Синяя, что ли? – спросила Яна.

– Серая…

Яна присела на самом краю бережка, опустила в воду ладошку.

– Представляешь, эта река текла и сто, и двести, и тысячу лет назад. А люди стояли на берегу и смотрели, как текут ее воды…

– И только фотоаппарат может остановить течение реки, – сам себе тихо сказал Иван, достал аппарат и незаметно, как шпион, сфотографировал Янку.

– Поехали!

– Я буду купаться! – вдруг объявила она.

И тут же, не раздумывая, скинула с себя всю одежду и обнаженной осторожно вошла в воду, поплыла к другому берегу.

– Иди ко мне, вода теплая, как мамкино молоко, – крикнула она.

Иван глянул на оставленную машину, чертыхнулся, быстро, по-солдатски, разделся, побросав одежду на кусты, разбежался и ухнулся в реку.

Он быстро догнал ее, обнял. В воде ее тело приобрело дельфинью упругость, а кожа стала скользкой, как у русалки…

К 11 утра они подъехали к крепкой крестьянской усадьбе. Один только высоченный забор внушал уважение. И домашних животных, судя по голосам, хватало. Они шумно общались между собой, обсуждая вопросы пропитания. Надрывался горлодер-петух, ссорились бестолковые кудахталки-куры, трубно мычали коровы, заливался лаем пес, нежно блеяли ягнята. На заборе сидел пудовый рыжий кот и с наглым прищуром смотрел на пришельцев.

– Приехали. Выходим, – сказал Иван.

Яна с ужасом посмотрела на Ивана.

– Это и есть твой сюрприз?

– Это только начало.

Открыв дверь в воротах, вошли во двор. Первым их встретил здоровенный петух, который тут же бросился навстречу с сердитым кудахтаньем.

Пролаяла для порядку овчарка на цепи.

Из трехэтажного дома появился здоровенный кудлатый мужик в рубахе, расстегнутой до пупа. Это и был заматеревший на воле Петя Корытов.

– Душман, на место! – прикрикнул он собаке.

Иван кивнул на петуха:

– Что-то негостеприимно встречает… хозяин.

– Как посмел? – грозно заревел Корытов. – Хозяин… Мы сейчас этого хозяина на куриные котлеты пустим!

Разобравшись с животными, обнялись.

– Ну, командир, наконец-то приехал, – Петр с любовью глянул на Родина. – Уважил…

– Раньше как-то не получалось, Петро. А вот с подружкой в компании и собрались. Это – Яна.

– Петя…

Из дома вышла стройная, истинно русской, неброской красоты женщина с платком, завязанным по-деревенски на голове.

– А это моя хозяюшка. Веруня… – потеплевшим голосом произнес Корытов.

Хозяйка с достоинством подошла, подала гостям руку: сначала – Ивану, потом Яне. Смешливо заметила:

– Книксен делать не обучена.

Познакомившись таким образом, сразу позвала в дом завтракать.

Тут Петр изловчился и поймал потерявшего бдительность петуха. Тот отчаянно заверещал, утеряв перед курами все свое достоинство.

Вера всплеснула руками:

– Оставь ты петуха, на кой ляд тебе он нужен!

– Он гостям нагрубил! – сурово пояснил Петр. – Сделай нам из него куриные котлеты!

Яна испугалась.

– Да не надо, вы что? Я не буду есть из него котлеты!

– Да отпусти ты его! – заступился Иван.

– Ладно. Помиловали тебя… – Петр выпустил петуха. – Марш в курятник.

Петух встряхнулся, выгнул грудь и злобно кудахтнул.

– Вера, проводи гостей, покажи, где умыться можно. Туалет… У нас тут все цивильно, все свое, как на подводной лодке. Натуральное хозяйство. Год можем держать осаду.

В большой комнате на первом этаже была столовая. Длинный деревянный стол с лавками. По углам – образа в рушниках, самовар на шкафу, буфет, на стенах – групповые снимки боевого прошлого, детские портреты. Кадушка с фикусом, герань и фиалки на подоконнике.

Умывшись, сели за стол, накрытый льняной скатертью. На стол хозяйка проворно накрыла нарезанный черный хлеб, молоко в кувшине, потом появился творог, шкварчащая яичница с салом и прочая крестьянская снедь.

После дороги и купания в реке лучшей еды и не пожелаешь.

– Ну, а детишки где ваши? – спросил Иван, расправляясь со шматом жареного сала янтарного цвета.

– А спят еще, – сказала Вера.

– И сколько у вас их – двое?

– Трое у нас, – улыбнулась она ласково и чуть снисходительно.

Тут дверь приоткрылась, выглянула любопытная детская головка.

– Витек, иди сюда, иди к папке! – позвал Петя.

Трехлетний малыш оценил ситуацию и тут же вскарабкался отцу на колени.

– Это младший, самый шустрый, – погладил по льняным волосикам отец.

– Вспомнил, как после Чечни подбивал вас с Верой перебраться в город… – у Ивана затуманился взгляд. – И хорошо, что умней меня оказались. А теперь вот и сам приехал, с Янкой… Очистим организм от урбанизации. Да и поедем обратно.

– Живите, сколько хотите, – тут же отреагировала Вера. – Место в хате есть. А земли вокруг – до горизонта.

– Эт-точно, – поддакнул Петр. – И ни за какие коврижки мы в вашу урбанизацию не поедем… В общем, сейчас план такой. Это – завтрак так, легкая разминка. А на обед – будет посерьезней. Заколю барашка, к вечеру шашлыки будут, потрошки и прочая человеческая радость.

Хозяйка мягко осадила:

– Погоди ты с едой. Гости устали, может, хотят отдохнуть с дороги?

– Часок можно, не больше, – согласился с доводами Веры Иван.

– Вот и ладно. Вам как стелить, как мужу с женой?

– Как туристам, – ответила Яна.

– Ясно, значит, вместе.

Гости поблагодарили, встали из-за стола.

– Спасибо, хозяюшка, накормила досыта, – Иван приложил руку где-то между сердцем и животом.

– Спасибо, так вкусно! Никогда не ела деревенской пищи, – поблагодарила Яна.

– На здоровье. У нас тут все свое, в магазине только хлеб покупаем.

– А не скучно вам тут? – спросила Яна.

– Скучно тому, кому делать нечего, – разъяснил Петя. – А нам вот работы хватает. Детвору, вот, кормить, воспитывать надо. Ну, а если время остается, телевизор можно включить. Хотя, там всякую пакость показывают.

Петр взял под руки Ивана и Яну.

– Ну, пошли, покажу наше «натюрлих» – хозяйство.

Из соседней комнаты одна за другой вышли две девочки школьного возраста, вежливо, с деревенской учтивостью поздоровались.

– Здравствуйте!

– Это старшая, Любаша, – Петр самодовольно погладил бородку. – А это наша Надюша.

Младшая дочка засмущались под взглядами гостей.

– Мать, ты корми народ, а мы – на фазенду, – сообщил Петр. – Сегодня суббота, детишки спят, сколько хотят.

Во дворе Петр горделиво расправил плечи.

– Живем на хуторе, свое натуральное хозяйство… Сами себя всем обеспечиваем. В чужой карман ни к кому не заглядываю, но и своего не отдам. Вот… Приехала раз сюда на драном джипе шпана, «мафия» районная, мать твою. «Оброк мужик – поясняют мне, – платить будешь!» «Хорошо, – говорю, – прямо сейчас и заплачу». «Молодец, – говорят, – понятливый!» Ага, понятливый, с детства таким был. Захожу в дом, беру «калаш», выхожу, стреляю по колесам, поверх их дебильных голов. Всех четверых рядком уложил в грязь и предупредил, что в следующий раз будет четыре трупа. Всех по одному найду в городе и замочу. А чтоб знали, кто я такой, посоветовал справиться в военкомате, где я служил и кем. И больше ко мне никто не совался.

– Тяжело в деревне без «калаша», – оценил Иван.

– Пойдем дальше. – Петр подвел к колесному трактору. – Вот помощника купил себе. Толковая машина, без нее как без рук… Ну, а ты как живешь, командир? – спросил Корытов.

– Работаю промышленным альпинистом.

– Это чего?

– Окна мою буржуям на высотных зданиях.

– Нравится?

– На жизнь хватает.

Петр встрепенулся.

– Погоди, у тебя ж две фирмы были?

– И никуда не делись. Кризис кризисом, а окна все равно мыть надо, и охранять то, что за окнами. А чтоб не задеревенеть, работаю иногда с ребятами на верхотуре.

– Теперь все понятно, – удовлетворился Петр. – А теперь пошли в свинарнико-овце-коровнико-курятнико-гусятник.

Это был приличных размеров утепленный ангар. Вера как раз доила корову. Яна сморщилась, стоически стерпела запах.

– Пошли, покажу нашу команду.

Они прошли мимо коровника с двумя коровами и телком, загона с овцами (Петр попутно показал барашка, которого ждет заклание). Дальше было куриное и гусиное «царство», и уже в конце ангара жили свиньи, сыто хрюкающие и отрыгивавшие после завтрака. Корытов почесал свиноматку за ухом, она глянула благодарно, почти человечьими глазами из-под рыжих ресниц: ее мучительно высасывали пяток молочных поросят, похожих на пшеничные батоны.

– Вот, мясо, яйца, молоко – круглый год, – подытожил экскурсию Корытов. – И на продажу остается. Коров кормим по голландской технологии, овец – по швейцарской, гусей – по хохляцкой, ну, а свиней, понятно, по немецкой.

– Ну, а курей? – поинтересовался Иван.

Петя без тени улыбки пояснил:

– Куры у нас с петухом – патриоты. Едят по-русски – рожь и пшеницу…

Яна, получив представление о хозяйстве, подошла к Вере. Она продолжала доить корову.

– Вера, а можно вас спросить? Вот у вас все по технологиям. А почему машинную дойку не применяете?

Вера, не прекращая доить, рассмеялась.

– Маня обидится и молоко перестанет давать. Наша Маня тоже ласку любит.

– А можно – я попробую, – загорелась Яна.

– Ну, попробуй.

Яна проворно села на место Веры, осторожно дотронулась до вымени. Не так ловко, но получилось, пенные горячие струйки брызнули в ведро. Но тут Маня стала проявлять недовольство.

– Вижу, вижу, не нравится, – ласково погладила буренку Вера.

Яна понимающе вздохнула и уступила место хозяйке.

– Молодец, – похвалила Вера. – Пальцы у тебя крепкие, не как обычно у городской девчонки. Ты кем работаешь?

– Я – скрипачка, – просто ответила Яна.

– Вот как? – обрадовалась Вера. – А я на баяне умею играть.

– И я умею, – весело добавила Яна.

Женщины рассмеялись.

Петр, глянув в сторону развеселившихся женщин, заметил:

– Кажется, они подружились… А что за девчонка твоя – невеста?

– Подружка, – тихо ответил Иван. – Познакомился случайно. Привязалась… Да и я к ней. Она – студентка консерватории, скрипачка. Золотая молодежь, блин. Затащила меня в ночной клуб, а там наркоту почти в открытую жрут. Экстази, знаешь?

– У нас такое не едят, – веско ответил Петр.

– И представляешь, – продолжил Иван, – какой-то подонок подходит, Яне таблетку предлагает, да еще и мне! Я вырвал эту заразу у Янки, расплющил… А меня не поняли. Ну, я и дал в табло – этому уроду.

Подошла Яна.

– Я не помешала мужскому разговору?

– Нет, что ты! – Иван обнял ее за плечо.

– Эх, ребята, – вздохнул Корытов. – Как мне не хватает помощников. Сынишка пока подрастет…

А мальчонка возился во дворе с деревянными брусочками, строил только ему ведомое сооружение.

– Вместе б на хуторе жили, – продолжил Петр. – Я бы вам шикарную избу срубил, десятистенку, а то и двадцати, детишек бы нарожали! Развернулись бы!

Яна скептически усмехнулась.

– Вот, если б Янка согласилась, то я б остался! – загорелся нешуточно Иван.

– И мыл бы окна в курятнике… – усмехнулась Яна.

Петр веско отрубил:

– Окна надо мыть везде…

Тут уж никто не спорил.

До конца каникул оставалось еще три дня, а Глеб и Кристина уже пресытились Москвою, ее скучными кондовыми клубами, тусовками, всей этой третьеразрядной субкультурой. Они уже были готовы простить Янку за этого нелепого придурка-альпиниста, ну, а если по-честному, просто соскучились по ней, по ее забористой энергии, неистощимым выдумкам и проказам на грани острых конфликтов с окружающей унылой средой. Кристина пару раз набирала номер Яны, но неизменно получала «нет доступа». И все из-за этого обалдуя… Ушла в ночь, куда, с кем, с ним или с другим. Исчезла, как провалилась.

Планов на вечер не было. Глеб и Кристина скучали в квартире элитного дома на Рублевке, которую мама купила пару лет назад. Они сидели полуутопленные в креслах, щелкали по очереди пультом, переключая бесконечные телеканалы, и пили найденный в баре двадцатилетней выдержки шотландский виски со льдом.

– Чувствуешь, слегка дымный вкус? – смаковал Глеб.

Кристина отпила очередной глоточек, закатила глазки к потолку.

– И еще бы я сказала, слышатся тона хереса и фруктов.

– И куда это Янка пропала? – у Глеба были и свои резоны вспомнить о ней. Он втайне рассчитывал, что Янка, разругавшись с альпинистом, может «подписаться» на небольшой, ни к чему не обязывающий, дружеский секс. Как обоюдный прощальный подарок перед отлетом в добрую старую Англию.

– А вдруг этот Ваня – сексуальный маньяк? – мрачно предположила Кристина, не глядя, продолжая щелкать переключателем каналов. – Может, в милицию обратиться?

– Ты чего – сеструха! Хочешь тут застрять, как свидетельница? Но я думаю, он не такой дурак, так засветиться в кабаке… Как ты думаешь, она пошлет его?

– А тебе-то какое дело?

Глеб натужно засмеялся.

– Хочу его заменить.

– Дурак, что ли? Мы же друзья!

– А что мне делать, если я остро испытываю к ней уже не дружеские, а общечеловеческие чувства мужчины к женщине.

– Да какой ты мужчина! – хмыкнула Кристина и отпила очередной глоток. – На себя в зеркало посмотри!

– А ты думаешь, со своим барбосом спишь, так и большая уже!

Кристина вспыхнула:

– А вот это – не твое собачье дело, щенок!

Неизвестно, до чего бы дошла перепалка между братишкой и сестренкой, если б на одном из телеканалов не появилась внезапно их мама. Депутат Госдумы Эмма Благородова выступала с трибуны на каком-то форуме.

– О, наша мамка толкает спич! – закричал Глеб. – Не переключай, давай послушаем.

«Наркоманию победить в отдельно взятой стране невозможно, – вещала мама с экрана твердым мощным голосом трибуна. На ней было платье всего лишь из двух цветов: черного и белого (Кристина знала, что оно стоило 15 тысяч долларов). – Мы должны признать это, как и тот страшный факт, что растет число наркоманов, особенно среди молодежи. Но мы не можем закрывать глаза на истину: им ежедневно необходимо удовлетворять свою наркотическую зависимость. И у нас нет другого выхода, и это, господа, наиболее цивилизованный путь: надо легализировать наркотики для наркоманов и продавать их в аптеках. И тогда все наркоманы – под учетом. Под жестким, я бы сказала, жесточайшим контролем выдаем им наркосодержащие препараты и под контролем контролируем».

Закончив, Благородова под жидкие аплодисменты ушла с трибуны.

– Мамка заговорилась… – усмехнулась Кристина.

– Помнишь, мы эту ее лабуду в Интернете читали, – зевнул Глеб.

– Ага, «народные аптеки для наркоманов».

Глеб вдруг предложил:

– Ну, если мамка дает добро, давай, сеструха, покумарим.

– Давай! – не раздумывая, согласилась Кристина.

– Ну, иди возьми в коробке от сигар.

– Если ты джентльмен, мог бы и обслужить даму, – Кристина закинула ногу на ногу.

– Кошка-наркошка! – обозвал Глеб, потом, однако, встал, принес коробку из-под сигар, достал оттуда папиросу, набитую марихуаной. Подпалил, пыхнул пару-тройку раз, потом передал сестре.

– Мамка не учует? – томно произнесла Кристина.

– Так ведь разрешила ведь…

А мамка, то есть Эмма Благородова, находилась в этот момент на деловой встрече в условно богатых апартаментах. Собственно говоря, само офисное помещение было вполне обыкновенное, в современном дизайне, с кожаными диванами и креслами, необходимой техникой.

Эмма знала, что в этих апартаментах весьма богатые люди заваривали миллионные и миллиардные дела, на том самом столе, на котором сейчас находились две заваренные чашечки кофе и пепельница под ее изящной дамской сигареткой.

Про своего собеседника, которого называла просто Мирза, она знала, что несколько лет назад он был то ли майором, то ли подполковником МВД одной из среднеазиатских республик. Потом занялся посредническим бизнесом и поднялся до уровня, говоря обтекаемо, «главного координатора стратегического направления».

«Почему все азиаты так любят блестящие костюмы?» – подумала она, ненавязчиво изучая Мирзу. Ему позвонили по телефону, и он, извинившись, бодро залопотал на родном языке. «Хотя, под седину, может быть, и сойдет». Крупная голова, высоко поставленные уши, мясистый нос, наметившееся брюшко. «Сколько ему – лет сорок пять? Года через три-четыре брюхо будет вываливаться», – безжалостно приговорила Эмма и мысленно огладила свое безупречное и в сорок три года тело. Фитнес, тренировки, бассейн. Одинокой женщине надо любить себя, пока дождешься, что кто-то еще полюбит. С мужем она развелась лет пять назад, поняв окончательно, что он законченный неудачник. Он и до сих пор работает в издательстве то ли «Дрофа», то ли «Выдра».

Мирза закончил телефонный разговор и поднял на нее маслянистые глаза. «Был бы он в моем вкусе, – подумала Эмма, – я сказала ему: твои глаза, как черный жемчуг, такие же глубокие, как глубины морские…» Она даже усмехнулась, представив, как он округлил бы свои «маслины». Мирза заметил усмешку, понял, что на его счет, но не отреагировал. «Ничего, не будешь болтать на своем языке в присутствии женщины. Не в Азии».

– Я слушал твое выступление на форуме, как его там… – начал он разговор.

– Международный форум независимых политических технологий, – небрежно произнесла Эмма.

– Да, наверное… Когда эти бараны аплодировали тебе, я, представляешь, тоже не удержался от аплодисментов!

– Но ты, наверное, по другому поводу выражал свой восторг? – уточнила Эмма. – Кстати, до этого я выступила по этому же вопросу и в Госдуме.

– Я знаю, – с улыбкой кивнул Мирза. – Мои специально обученные люди записали это выступление.

– И теперь прикинь, сколько изданий растиражировали мое выступление! – напомнила Благородова.

– Прикинул, дорогая Эмма.

Он встал, подошел к стенному сейфу, замаскированному под книжную полку, открыл его цифровым кодом и ключами, достал аккуратный дипломат. Не без эффекта положил на стол, раскрыл, набрав еще один код. Содержимое было приятно и на вид и на ощупь. Эмма взяла наугад пачку долларов, быстро проверила и положила обратно.

– Не трудись, все, как в аптеке… – вальяжно успокоил Мирза. – Кстати, насчет аптек. Если ты протолкнешь указ о разрешении продавать наркотики в аптеках наркоманам, ты получишь в тысячу раз больше, чем сейчас.

Эмма едва заметно кивнула.

– Кстати, а где обещанная купчая?

– Ну, ты не надумала покупать замок в Шотландии с привидениями? – засмеялся Мирза.

– Я возьму его в аренду, – небрежно сообщила Эмма. – На время. Пусть мои детки потешатся, поохотятся за призраками…

Она мило улыбнулась, представив, как дети оценят ее прикольность. С возрастом все труднее завоевывать расположение собственных детей. Все время уходит на решение, как она про себя называла, «государственно-личных вопросов».

– Значит, вилла на Лазурном берегу? – барственно произнес Мирза.

– Да, – решила Эмма.

– Хорошо.

Мирза протянул Благородовой плотную полиэтиленовую папку с кипой документов.

Эмма нацепила на нос стильные очки, стала внимательно просматривать документы.

– Как только в аптеках начнут продавать дурь, количество наркоманов возрастет в сто, потом в тысячу раз, – откинувшись в кресле, стал рассуждать Мирза. – И этот шквал безумцев уже никто не сможет остановить: ни менты, ни полицаи, ни Госдума, ни президент. Мы всех подкупим, и будем эшелонами гнать героин в эту страну.

Эмма, не реагируя на кошмарные замыслы, по-прежнему внимательно изучала документы.

– Как будто все в порядке… – подчеркнуто деловым тоном произнесла она.

Вечером, как и обещал Корытов, был царский ужин. Петр заколол молодого барашка, тут же освежевал его, поставил вариться потроха, заквасил мясо под шашлык. На столе появилась домашняя колбаса в смальце, сало с розовыми прожилками, соленые грузди, лисички, огурцы, помидоры, кислая капуста. Когда мясо настоялось, Петр вытащил из сарая сделанный самолично из металлических плит мангал, развел огонь на березовых поленьях. С Иваном нанизали сочащиеся куски на шампуры, и не прошло и получаса, как дымящийся шашлык появился в центре стола. Под первую рюмку водки, за встречу, шашлычок и пошел. Для Яны и Веры Корытов выставил густое, багровое, как кровь, вино, которое ему передали с оказией друзья с Кавказа. За женщин, сдвинув с шумом лавку, выпили второй тост.

Потом Вера принесла внушительный чугунок с притомившимися потрошками. Петр ухватил деревянной ложкой несколько дымящихся кусков и, было, снова взялся за любимую сельскохозяйственную тему, просто неисчерпаемую, с борьбой за выживание вместе со своим подворным крупным рогатым и безрогим скотом, битвой за урожай, сражениями с бюрократическим властями, которые, как удавы, заползали на фазенду Петра и душили-душили. Еще целую эпопею он мог затянуть, как делает домашнюю колбасу, кровянку, коптит окорока, гонит в «колонне» чистейший спирт, из которого делает до сорока различных водок, настоек и аперитивов. Но Вера была начеку и быстро пресекла этот хорошо ей известный репертуар.

Петр, издав что-то похожее на рычание, умолк, после паузы негромко произнес:

– Ну, что, командир… Третий тост.

Мужчины встали, за ними тут же поднялась Вера, и с запозданием, не поняв ситуации, – Яна. Выпили, не чокаясь.

– За ребят… – сказал Иван, чтоб всем было ясно.

– За тех, кто не вернулся, – добавил Петр.

– Сколько уж лет прошло после Чечни?

– В следующем – девять будет, командир.

– А как будто вчера все было, – покачал головой Иван.

Вера осторожно вмешалась:

– Ребята, может, не надо про войну.

– Не будем, – сразу согласился Иван.

Корытов почесал кудлатую голову, за последние годы выросшую в размерах, улыбнулся в усы простовато и открыто, вдруг предложил:

– Яна, а расскажи нам о себе, а то мы о тебе ничего не знаем.

Яна слегка растерялась от неожиданной просьбы, она готова была сколь угодно и что угодно слушать, от войны до таинств приготовления бекона, а тут, нате вам…

– Да что мне о себе рассказывать, ничего интересного. Ничего героического не совершила. Учусь на пятом курсе в консерватории по классу скрипки.

– Трудно? – посочувствовал Петр.

– Уже привыкла. Скоро выпуск.

– А родители кто твои? – спросила Вера.

– Они тоже музыканты. Сейчас на гастролях в Сиднее. Потом – в Штаты. Жизнь кочевая…

– Так ты все время одна? – покачала головой Вера. – Без родителей… Хоть помогают? В Москве жизнь дорогущая…

– Я сама себя обеспечиваю! – тут же внесла ясность Яна. – Получаю стипендию, зарабатываю на репетиторстве, перевожу статьи для музыкальных журналов.

– Хватает? – спросил Петр.

– Еще излишки остаются, – пояснила Яна.

– На ночные клубы? – ввернул Иван и прикусил язык.

Ответ он получил совсем неожиданный, скорее даже, вербальную оплеуху.

– Нет, – холодно произнесла Янка. – Я помогаю моей учительнице, которая учила меня в музыкальном колледже. Она сейчас на пенсии, еле сводит концы с концами. Как правильно заметили, жизнь в Москве дорогущая.

– Извини, Янка, – смутился Иван. – Да ты просто молодец!

Она не удостоила ответом.

Чтоб перевести разговор на более солидную тему, Петр избрал беспроигрышный вариант.

– Верка, принеси-ка нам огурчиков малосольных и эту, как ее, рульку из погреба достань.

Хозяйка покачала головой, мол, куда ж в тебя столько влазит, но перед гостями смолчала, пошла к погребу.

Яна, заскучав, тоже поднялась из-за стола.

– Пойду прогуляюсь.

Иван встревожился:

– Куда ты, на ночь глядя, нарвешься на какого-нибудь маньяка!

– Да, какие маньяки! Тут на три версты в округе ни одной живой души, – стал горячо убеждать Петр.

Ему не терпелось поговорить без баб: как бы то ни было, пододичал тут на хуторе, а ему хотелось повспоминать пацанов из десантуры, спецназ, войну и «горячие точки», у кого как судьба повернулась, короче говоря, пообщаться с командиром за жизнь.

Яна тихо исчезла. Пришла Вера, переодевшаяся в спортивный костюм, скептически глянула на размякших от воспоминаний мужиков, положила на стол миску с огурцами и рульку.

Петр погладил жену по спине.

– Веруня у меня мировые огурчики делает. А рассольчик какой, да если поутряне!

– Пойду корма заготовлю на завтра, – сказала она.

– Хорошо, моя ласточка! – Петя умильно проводил взглядом жену и тут же забыл о ней, подлил водки в рюмки.

– Выпьем?

– За нас и за спецназ! – поддержал Родин.

Петр взял огурец, смачно хрумкнул, взял нож, отрезал куски мяса от рульки – себе и командиру.

– А это мы сами коптим! А какая рыбалка у нас! А девки какие – певуньи! Эх, командир, оставайся, а?

– Поцеловал – женись?.. Давай-ка лучше выпьем за нашу группу… – сменил тему Иван, чтоб не растравливать душу заманчивыми прелестями деревенского бытия.

Родин проследил, как выпил Петр, закусил ливером из казанка, вытер бороду, потом опрокинул и сам, уже не закусывая. Не лезло – живот раздулся, как полковой барабан…

Петр навалился на стол, подперев голову ладонью, глянул жалистно.

– Эх, командир, так хочется встретиться всем вместе… Собрал бы ты, что ли, нас? А, командир?

– Соберу… И очень скоро, – неожиданно пообещал Иван. – Посчитаться кое с кем надо.

– За Гриню? – Корытов подался вперед.

– За него… – мрачно подтвердил Родин. – Мирза объявился в Москве.

– Да ты что?! – тяжелый кулак опустился на стол.

– Свои ребята из госнаркоконтроля дали весточку. Сейчас Мирза уже давно не майор милиции, а крупный босс в наркобизнесе, не меньше, как «генерал», процветает, тоннами засылает героин к нам в Россию. Вот так-то…

Петр хмуро заметил:

– Эх, жаль, что мы его тогда не закопали.

– Все хорошие дела надо делать вовремя.

Яна тихой тенью вышла со двора, сразу ощутив прохладную тьму. На горизонте чернел лес. Прокричала тревожно ночная птица, и снова все стихло. В свете полной луны видна была лишь белеющая, будто присыпанная мелом, тропинка. Яна и пошла по ней. Тропинка привела к реке. Под луной она блестела, как ртуть. Яна обрадовалась этому открытию, спустилась вниз, зачерпнула ладошкой холодную воду, смочила лицо. Она вдруг вспомнила, что у нее в кармане, в маленькой коробочке от аспирина, была припасена «на всякий случай» таблетка экстази. Она достала маленькую розовую тварь, поколебавшись, бросила в воду – и тут же рассмеялась, представив, как какой-нибудь жирный карась, спросонья, ее проглотит и начнет вытанцовывать, выпендриваться перед плотвой, выпрыгивать из речки, трепеща плавниками.

В дом Янке возвращаться совсем не хотелось. У мужиков – свой разговор, давно не виделись, пусть натешатся, водки выпьют с потрошками… У хозяйки – свои дела и заботы.

А у Янки – никаких проблем!

Река вдруг потянула ее к себе с той неудержимой силой, с какой солнце притягивает все живое или морская пучина уносит погибающий корабль, позвала, пообещав обновление, искупление, очищение. Янка сбросила всю до нитки одежду, почувствовала холод росы и, ступив с бережка, сразу бросилась в воду. Она нырнула вглубь, не достав дна, перевернулась лицом и чуть приоткрыла глаза. Из-под воды расплывчатое пятно луны было похоже на солнце чужой планеты. Янка подумала, что если здесь есть русалки, то они сейчас воспользуются моментом и непременно утащат ее в омут. И, сделав несколько лягушачьих движений, она выплыла на поверхность и поплыла по течению. Холодная упругая вода обтекала груди, низ живота, возбуждая каждую клетку юного тела. Она перевернулась на спину, река понесла ее, и хотелось так вот плыть и плыть мимо берегов с темными кустами, под таинственной усмешкой луны и необъятной вселенной, рассыпанной по темно-синему небу звездной крошкой.

Вдруг Яна отчетливо услышала заунывно-пронзительный вой, словно визг петель кладбищенских ворот. «Волки воют, когда на небе полная луна», – вспомнила она где-то услышанное, с холодком в сердце успокоила себя, что в реке она в безопасности. В этот чудесный и жуткий момент на светило наползло облако, и в нем, в его очертаниях, Яна увидела волчицу. Тут снова послышался волчий вой, и ему вторил кто-то невидимый в далекой или близкой лесной чащобе.

Отвлекшись, она не заметила, как река коварно унесла ее вниз по течению. Яна развернулась и поплыла в обратную сторону. Оказалась, что скромная речушка обладала не девичьим норовом. Янке пришлось со всех сил загребать ладошками, чтобы продвигаться к тому месту, где она бросила свою одежду. И стоило ей только передохнуть, как безжалостная река уносила ее обратно. «Мы так не договаривались!» – сказала Яна реке. А река не ответила, она жила тем, что несла свои воды в другую реку, свою старшую сестру, поручив ей донести себя в море.

Янка сделала несколько лягушачьих рывков по серебристой волне, ступила на песчаное дно, ухватилась за кустарник, и на берегу наступила на колючку бодяка. Она тихо вскрикнула, ответом раздался короткий волчий вой из черного леса. Огляделась, чтобы не напороться на что-либо похуже, поднялась на луг. Место было незнакомое, река удружила, и Янка, осторожно ступая, пошла к тому месту, где оставила одежду. Она прошла излучину, которую совершенно не запомнила, отдавшись воле течения и свету луны, и все никак не могла найти то место, где тропинка привела ее к реке. Вдруг две серые тени возникли перед ней, леденящий ужас сковал ее. В отраженном лунном свете блеснули две пары волчьих глаз. «Только не бояться!» – сверкнуло в голове. Это была пара молодых волков. Они никогда в жизни своей не видели вышедшей из реки обнаженной человеческой самки. Ее мокрая кожа блестела и пахла рекой, травами и едва-едва теми человеческими покрывалами, запах которых привлек их на берегу у кустарника. Яна, не дрогнув, пошла на ночных пришельцев, волк и волчица встали, отошли в сторону. Тут она и увидела свою одежду, сразу обернулась, помня, что зверь нападает сзади. Но они не собирались нападать, покружили друг вокруг друга, вновь сели на задние лапы. Наверное, это было самое яркое ночное приключение в их жизни.

Яна понимала, что в этой нереально-безумной ситуации она не сможет одеться, волки тут же бросятся на нее, и вновь придется уходить в спасительную глубину реки, отрывая от себя сомкнувшиеся челюсти… И как их прогнать: криком, руками и ногами; собак напугать можно, сделав вид, что нагибаешься за камнем… Волка не испугать и палкой.

Яна резко развела руки, как для хлопка, удара, вознесения, замерла, как на кресте. Волки вздрогнули, переглянулись.

– Уходите в лес, в лес!

Они послушались и, не оглядываясь, исчезли, растворились в серебристом тумане на лугу.

Яна тихо зашла во двор. Пес узнал, шевельнулся, звякнул цепью. Не скрипнув ни дверью, ни половицей, вошла в дом.

Хозяева, видно, улеглись. За неприкрытой дверью, едва различимый разговор, пошептушки.

Яна остановилась, чутьем поняла, что о ней разговор.

Тихий, усталый голос Петра:

– Да, нормальная она девчонка. Ну, беда такая у нее. Помочь надо оклематься…

– Беда, беда! Вечно ты кого-то жалеешь! Меня бы пожалел! Посмотри, какие у меня руки, не то, что у нее!

Яна прислонилась спиной к стене, зная, что не уйдет, пока не выслушает все, что думает о ней гостеприимная хозяйка.

– Да не надо целовать мои руки. Поздно уже! Лучше ее руки посмотри, может, все исколотые. Ты ж понимаешь, что у них с головой не все в порядке. Вдруг у нее ломка. Вот, куда она на ночь поперлась? Я за детей боюсь, Петя. Вдруг в голове что-то переклинит, возьмет – и зарежет ночью.

– Ну, ты совсем уже…

Яна подавила вздох, посмотрела на свои обруганные руки и остро пожалела, что не отдалась течению и не уплыла за тридевять… деревень. Нашлись бы люди добрые – и одежонку дали голой девчонке, и накормили бедолагу.

Иван сидел за столом, тупо смотрел в мерцающий экран телевизора. Увидев Яну, он встрепенулся и даже частично протрезвел.

– О, Яночка! А я уж собрался тебя искать.

– Что-то не видно, – устало ответила она.

– У тебя мокрые волосы… – размягченным голосом сообщил он. – Где ты была?

– Принимала ванну.

– Цивильно у них! Давай останемся… – Иван с самой искренней любовью, на которую только способен выпивший русский парень, посмотрел на Яну.

Яна промолчала, Иван вздохнул и, взяв ее за руку, повел в гостевую комнату, где уже была расстелена кровать. Иван плюхнулся у стены, а Яна улеглась с края.

– Петька на рыбалку зовет с утра, – сонным голосом пробормотал Иван. – Пойдем?

– Пойдем.

Яна повернулась на другой бок, давая понять, что разговор исчерпан.

А Ивану таинства луны были до лампочки. Его «небо» было потолком, в него он и устремил свой затухающий взгляд, перед которым все мелькала круговерть ярчайших красок деревенской мечты-красоты.

– Корова – голландская, гуси – хохляцкие, овцы – швейцарские, свиньи – эт-то немецкие, а петух – патриот, – пробормотал он в потолок и заснул.

Яна лежала с открытыми глазами. Огромный деревенский дом, в котором, казалось, как чудо, витали счастье, любовь и тепло единых душ, живущих чисто, непорочно и открыто, вдруг превратился в одночасье в душный склеп, домовину… Чужие люди, чужая, унылая жизнь и – чужой человек, который храпит рядом, на огромной нелепой кровати, вырубленной из векового дуба. Как девочка Маша из детской сказки, которая попала в медвежью избу… Яна тихо встала, подошла к окну. Ей снова показалось, что на луну вновь наползает силуэт волчицы. Решение пришло скоро, как облегчение от глотка свежего воздуха. Она надела кроссовки, взяла свою дорожную сумку, на цыпочках вышла из комнаты.

Вера тоже никак не могла заснуть. В доме наркоманка, какой тут сон! Удружил бравый командир, друг, называется… Совсем ума у мужиков нет! Что у нас тут – наркологический диспансер?! И вдруг Вера явственно услышала, как скрипнула дверь гостевой комнаты. Нет, не показалось!

Она птицей выскочила из постели, стремительно кинулась к двери, в последнее мгновение, удержавшись, чтоб не распахнуть ее настежь. Сквозь приоткрытую дверь увидела, как ночная пришелица вышла в коридор и направилась к детской комнате. Вера подалась вперед, чтобы задушить, порвать в клочья негодяйку, если она лишь дотронется до дверей детской. Но, ускорив шаг, гостья прошла прямо к выходу. Вера перевела дух. Хорошо, что сдержалась, не выдала себя. Яна тихо закрыла за собой дверь. Выждав, Вера, как была в ночной рубашке, на цыпочках пошла за ней. Сердце стучало, она просто сгорала от любопытства: что еще затеяла тайно куда-то собравшая странная гостья…

Яна вышла во двор и тоже облегченно вздохнула. Если б кто-то проснулся и увидел ее, начались бы лицемерные, нудные, омерзительные попытки ее остановить. И тогда б ей пришлось посылать всех в откровенно грубой форме. Пес тихо тявкнул, уже привык, потрусил к Яне. Она погладила, почесала за ухом, он благодарно завилял хвостом.

– Прощай, Душман! – сказала тихо и вышла за ворота.

Вера проводила ее стылым, недобрым взглядом, босоногой выскочила во двор и заперла дверь на засов.

– Скатертью дорожка…

Вернувшись в дом, Вера, кляня себя за непростительную оплошность, тут же заглянула в детскую комнату, подошла к спящим детям, поправила одеяла, начиная с младшего, потом долго смотрела на их улыбающиеся во сне безгрешные чистые личики.

«Пришла, как волчица, и ушла, как волчица», – подумала она, со спокойной душой укладываясь под бок мужу.

А Яна, простившая негостеприимный чуждый мир, уже вышла на дорогу. Несколько машин с горящими фарами пронеслись мимо, обдав ветром. Она вновь голосовала, понимая, что в этой заброшенной дыре, у черта на куличках, глухой ночью, ни один нормальный водила не остановит машину непонятно что тут делающей в такой час девчонке. Неожиданно затормозил «КамАЗ», огромный, как динозавр. Шофер открыл дверцу, глянул оценивающе:

– Путешествуешь? Почем услуги?

– Какие услуги? – опешила Яна.

– Чего придуриваешься? Ты что – не плечевая?

– Проваливай, дурак! – Яна тут же ушла в сторону от дороги.

Ее приняли за дорожную проститутку! Докатилась!

– Порядочные девушки по ночам не шляются! – крикнул водитель, хлопнул дверью и погнал дальше свой грузовик.

– Еще и учит! Любитель дорожный шлюх…

Яна достала сигареты, закурила. Может, под утро кто подберет… В сумочке у нее лежал баллончик с газом, жалкое средство отстоять свое право на жизнь.

Отбиваться буду до последнего…

Под утро Иван проснулся с тяжелой, будто из дуба срубленной, головой. Разлепил глаза: хвать – рядом пустое место.

– Янка, ты где? – добродушно прогудел он, натянул решительно штаны, футболку, вышел в столовую, почесывая голову. Навстречу появился, словно его зеркальное отражение, помятый несвежий Петр.

– Янку не видел?

– Не, а…

Иван заметил, что исчезла и ее сумка, выскочил на улицу.

Петух, торчавший посреди двора, встряхнулся и жизнерадостно прокукарекал.

– Раньше кукарекать надо было! – расстроился Иван.

Следом на свет божий появился Петр.

– Пропала? – недоуменно спросил он.

Из сарая в спортивном костюме вышла Вера с пустыми ведрами в руках: кормила скотину.

– Ты Янку не видела? – хмуро спросил Петр.

– Не-ет… – очень искренне удивилась Вера.

Иван мрачно подытожил:

– Значит, уехала. Поеду, пожалуй, и я…

– А как же рыбалка, мы ж договорились! – обиделся Петр.

– Да какая тут рыбалка! – отмахнулся Иван. – Самую рыбку-то и упустили. Поеду… Ну, вот куда ее черти ночью понесли?

– Не случилось бы что… – произнесла Вера и испуганно глянула на мужчин.

– Поеду искать.

Иван пошел за дорожной сумкой, Петр спросил вслед:

– А позвони попробуй по телефону. Телефон есть?

– Есть, но у вас тут не берет, провальная зона.

– Еще скажи, и люди исчезают, – буркнул Петр. – Верка, собери Ивану Родионовичу чего-нибудь поесть на дорогу. Ну, раз так решил, слово – закон.

Вера кивнула, ушла в хату.

Иван вернулся с сумкой.

– Ну, что Петро… Спасибо тебе за прием. Жди, скоро соберемся, я дам знать.

Собирая в сенях на дорогу огурцы, помидоры, домашнюю колбасу, сало, хлеб, квас в литровой бутылке и прочую снедь, Вера краем уха уловила самое важное в разговоре мужчин и нахмурилась. Уж натерпелась она от этих мужских сборов, командировок, засекреченных поездок, когда не знаешь, приедет ли живой, покалеченный или совсем на голову тронувшийся. Жена спецназовца – удел героический… Только пусть эту обузу с килограммом орденов и медалей носит кто-то другой. А она уж нахлебалась.

Тут в сенцы вышла Любаша, с растрепанными солнечными волосиками. Увидела мамку хмурой, сказала как можно ласковей:

– Доброе утро, мамочка! Чего-то случилось, на папку сердишься?

– Да, нет, дочура… Тут гостья наша куда-то тихо ночью уехала, никому не сказала.

– А-а… – протянула она, удивляясь странным городским людям.

Вера попихала продукты в два объемных пакета, вышла во двор.

Мужики все обнимались на прощанье.

– Спасибо тебе, Вера, за гостеприимство, – поклонился Иван, прижав руку к сердцу. – Дай бог счастья вашей семье на долгие лета.

– Приезжай, Иван Родионович, – легко улыбнувшись и так же слегка обозначив поклон, ответила Вера. – Будем всегда рады.

«Деревенская Мона Лиза, повезло Петьке», – подумал Родин, хотел поймать ручку для поцелуя, но не успел: Джоконда просчитала все вперед.

– Не, забудь, командир, я на связи, – подхрипшим голосом напомнил Корытов и показал свой мобильник размером чуть ли не в футбольное поле.

Петр открыл ворота своего царства, Иван, приняв дары, положил их на заднее сиденье, сел в машину, посигналил на прощание и покатил по полевой дороге.

Супруги проводили автомобиль взглядом, пока он не исчез за холмами.

– И кудай-то ты собрался? – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, поинтересовалась Вера.

– Куда, куда… – отрубил все попытки учинить допрос Петр. – На кудыкину гору. Поменьше уши развешивай.

Ночное бегство Яны получило благополучное завершение, когда после бесплодных попыток возле нее, наконец, тормознул частник в потрепанном «жигуленке», оказавшийся отставным военным. Он не долго поторговался, выяснилось, что ему тоже надо в Москву, и, убедившись, что девушка при деньгах, иное его не интересовало, милостиво открыл скрипучую переднюю дверцу. Конечно, Янке удобней было развалиться на заднем сиденье, но ночной извоз – страх для обоих. И она не стала открывать заднюю дверь: в конце концов, она же не собиралась набрасывать удавку на мужичка. Отставник всю дорогу рассказывал ей о своей службе в разных гарнизонах, срочную он был солдатским парикмахером и к дембелю достиг небывалого совершенства, побив все предыдущие рекорды полка: ровно за час делал стрижку «бокс» шестидесяти сослуживцам. Потом он пошел в прапорщики и возглавил вскоре службу парикмахеров дивизии, а затем – общевойсковой армии. Чтобы занять должность главного парикмахера военного округа, ему не хватало высшего образования… И вот тут выдался судьбоносный случай: его вызвали в приемную к командующему округа, и нервные адъютанты, ослепляя друг друга сверкающими сапогами, лихорадочно объяснили, что генерала срочно вызывают туда, известно куда, и что Сам он не знает зачем. И требовалось срочнейшим образом сделать, не то слово, исполнить блиц-стрижку, бритье и в завершенье, – мытье головы, то бишь головомойку. И это никто, кроме старшего парикмахера армии, сделать в эти минуты не мог…

Яна так и не узнала, получил ли головомойку в «верхах» постриженный командующий, стал ли ее ночной извозчик главным парикмахером военного округа, а может, и всего министерства обороны, потому как уже подъезжали к ее дому. Янка расплатилась, дала сверху еще пятьсот рублей, на этом и расстались.

Выйдя из машины, Яна достала мобильный телефон, посмотрела, кто звонил ей, пока она была в «мертвой зоне», по пути в подъезд набрала номер из списка.

– Я уже дома… Хорошо, жду.

Глеб и Кристина решили сделать себе перед отъездом прикольный подарок: купили ярко-оранжевый, как апельсин, скутер. И в эту минуту вдвоем (брат за рулем) с лихим куражом юных завоевателей рассекали Кутузовский проспект. Кристина вытащила из наплечной сумочки телефончик, ткнула номер.

– Янка, мы скоро будем. Уже, давай, собирайся!

Вскоре они подъехали к дому Яны.

А тут и она вышла, почти одновременно: дома одной торчать было невыносимо.

– Привет, подружка! – Кристина слезла с «козленка» и чмокнула Яну.

Скучный поцелуйчик изобразил Глеб. Он пожалел, что посвятил сеструху в свои интимные планы, а теперь уже экспромта не будет, да и сам перегорел. «Одна надежда, в кабаке снять шалаву, а то так и уеду, перестоявшим, как виски «Белая лошадь».

– Ты где пропадала? – подбоченившись и выдув пузырь из жвачки, потребовала ответа Кристи.

– Та на-а ху-уторе, – дурашливо протянула Янка.

– Близ Диканьки?

– Еще дальше.

– И чаго ж ты там делала, сердешная? – тоже перешла на деревенский манер Кристина.

– А гусей пасла…

– Прикольно, – ввернул Глеб.

– Ну, чего ждем, куда едем или, может, просто пивка в парке попьем? – Кристи, как паинька, сложила губки бантиком.

– Лучше мороженое, за углом, завернутое в целлофановые пакеты, – развил тему Глеб.

– Чтоб никто не догадался, – кивнула Яна.

Кристина, понимая, что время до отъезда в Англию становится все меньше, предложила конструктивно:

– Ну, что, едем в «Черный бархат»? Там, по крайней мере, все схвачено.

Яна кивнула на скутер:

– Втроем? Или колеса лопнут, или я – от смеха…

Глеб отмахнулся.

– Да я здесь его оставлю.

– А если сопрут? – скептически глянула Яна на барчука.

– А и хрен с ним! – небрежно ответил Глеб. – Он у меня одноразовый.

Он прислонил скутер к стене дома.

– Пошли ловить тачку!

Они поймали первую попавшуюся машину, прельстив водителя сытой суммой, плюхнулись с визгом и смехом.

У Яны тренькнул телефон. Она включила, высветился «ИВАН» – последнее дополнение в списке ее абонентов. Не слушая, Яна отключила, подумав, что потом, не на ходу, надо стереть его из памяти, своей и телефонной. Он из чужого и чуждого мира, его натура, привычки, природа, принципы жизни и выживания – переломают ей душу и кости. А лучшее его исполнение был похоронный марш – честно и без лицемерия…

Иван, кляня себя за то, что, как старый кастрированный кот, проспал девчонку, хотел наверстать, выжимая из машины на прямых участках до 150 километров в час. Он никак не мог понять, что послужило причиной ее бегства, ухода ночью в никуда. И жутко молчащий телефон… Приняла втихую «дурь» – и сорвало крышу? И тут неприятная догадка озарила его. Верка от Петра, от кого же еще, узнала, что у Янки проблемы с наркотой… А сам-то он зачем ляпнул, поделился, называется! Хоть язык отрывай и на дорогу выбрасывай! Иван даже застонал от досады. Все теперь становилось понятным, как туман на стекле в пьяном автомобиле. Верка что-то хреновое сказала Янке или дала понять со своей крестьянской прямотой, что тут ей не место. А Яна – кремень, сдержалась, стерпела, виду не подала, а как все улеглись – и ушла под луной, послав подальше крестьянское гостеприимство.

Иван еще несколько раз пытался дозвониться до Яны, но телефон неизменно отвечал механическим голосом «нет доступа». К вечеру он добрался до Москвы, но застрял в пробке перед въездом на МКАД. Он подумал, что автомобильные заторы для людей придуманы явно не без дьявольского промысла, дабы достичь чудовищной цели – парализовать мегаполисы нахлынувшими железными потоками машин, и когда все дороги, трассы, эстакады замрут и задохнутся, – пробьет час начала гибели цивилизации.

Вырвавшись на кольцевую дорогу, Иван постарался наверстать упущенное время, перестраивался из ряда в ряд, обгонял потоки, он сердцем чувствовал, что грядет беда, что Янка не из зловредности не отвечает на звонки, и в который раз мысленно раскручивал в обратную сторону события последних дней. И вновь убеждался, что это – судьба, от которой ему было не уйти. Он не мог не броситься, как гепард, на спасение безумной девицы, он не мог оставить ее одну ни в квартире, ни в клубе. Как в зыбучих песках, его затянуло, и все это получилось так естественно, невинно и романтично. А может, она специально с самого начала все разыграла, как по нотам, завидев болтающегося за окном красавчика. Суицидная притворялка… И, наигравшись в пылкие чувства, выключила, точнее, отключила от своей жизни. Блеск и кошмар цивилизации: человека можно убрать из своего окружения всего лишь одним нажатием кнопки на карманном телефончике. Придавила – и нет мальчонки. Ткнул – и нет девчонки. А может, когда-нибудь цивилизация разродится такими мобильниками, позволяющими одной кнопкой закинуть абонента в астральное пространство, на последующую реинкарнацию. Шикарные перспективы…

А сейчас – сейчас ему любой ценой надо узнать, жива ли, цела взбалмошная девчонка, которую утащил на свою дурную голову в крестьянскую идиллию. Роза в навозе не растет. Ее просто туда не сажают. Только узнать, что жива и – придавить кнопку «отбой», выкинуть из сердца и души, из списка телефонов.

Иван подрулил к дому Яны, набрал по памяти подъездный код, стремительно вбежал в подъезд, кивнул охраннику, нажал в лифте кнопку с цифрой «12». Зеркальная кабина беззвучно донесла его до этажа, с утонченностью швейцара раскрыла двери. «Надеюсь, это будет последняя кнопка в этой безумной истории», – подумал Иван. Но сколько он ни звонил, квартира так и не открылась. По-прежнему не отзывался и ее телефон.

Ивану оставалось одно – искать ее по клубам и кабакам.

Пока несчастный, одинокий Иван сокрушенно чесал свой бритый затылок, Яна, Кристи и Глеб уже вовсю «плескались» в своей стихии, среди моря огней и шквала музыки, который обрушивала из своего стеклянного стакана под потолком заводная обезьянка. На сцене в этот момент происходило занятное действо: пяток девчат одновременно исполняли стриптиз, канкан и метали кольца на точность. А целью была лысая башка упругого толстячка в смокинге и шортах.

Как всегда, здесь среди танцующих плавал в полунирване закинувшийся «колесом» Эдисон. Завидев знакомых за столиком, он тут же скорректировал свое движение, которое у него мало отличалось от траектории полета мухи.

– Лучшим представителям золотой молодежи – мое почтенье!

Эд поздоровался за руку с Глебом, церемонно поклонился девушкам. Все трое пили коктейль из соломинок и явно скучали. И хоть он и был в полунирване, это наблюдение сразу отложилось в его затуманенной голове. Эдисон подсел к Глебу, крикнул на ухо: музыка исключала все иные звуки.

– Витамины нужны?

Глеб, глянув на девчонок, кивнул.

– Дай лапу, друг!

Глеб протянул руку под столом, получил в ладошку три таблетки, полез в карман за деньгами. Эд остановил его:

– Потом, сейчас не надо, а то светанемся.

– Спасибо, – поблагодарил Глеб.

– На здоровье! Бездоганный друк, – хохотнул Эд.

– А это – как? – спросил удивленно Глеб.

– Это по-украински «безупречная печать», – весело пояснил Эд и по касательной пошел к стойке бара.

Глеб тут же, под столиком, сунул розовые таблетки сестре и Яне. И обе, как послушные школьницы, тут же проглотили, запив коктейлем. Проследив за ними хитрым взглядом, Глеб жеманно проделал то же самое.

У Яны вновь на экранчике телефона замигало слово «ИВАН». Без тени эмоций, как муху, сбросила его кнопкой.

Экстази тут же чумным туманом окутало студенческие головы, и, взявшись за руки, они втроем сорвались на танцпол. Стрелки безумного хронометра помчались в обратную сторону, отсчитывая время танцев «на выживание». Прошел час или два, Эдисон время ощущал инстинктивно. С обострившимся крючковатым носом и воспаленными красными глазами он был похож на грифа, выискивающего жертву. Извивающийся в пляске Глеб напомнил ему червяка, которого нанизывают на крючок. «Пора шприцевать!» – подумал он, подошел к Глебу, взял за руку и, хищно наклонившись, сказал несколько слов на ухо. Глеб замер на мгновение, кивнул, сделал рогульку из пальцев, потом добавил еще один палец, мол, надо три.

Эдисон окинул взглядом танцующее месиво, диджейку в стакане, она явно подустала и лишь едва болтала руками, и подрыгивала коленками. «Надо бы ее на экстази подсадить. А то, как вяленая селедка!» – подумал он.

Вальтер, как всегда, сидел в кабинете за багровой портьерой.

– Привет, Вальтер, – войдя, поздоровался Эдисон.

– Здорово, – кивнул небрежно.

– Надо три «баяна».

– Тихо ты… – сверкнул глазами. – Возьми сам.

– Где?

Вальтер взглядом показал на горшок с кактусом, стоящий на полочке.

– Вытаскивай!

– Чо, совсем? – удивился Эд.

– А как еще? – усмехнулся Вальтер.

Эдисон пожал плечами, поставил горшок на стол и, чертыхаясь, укалываясь, проклиная в душе хитрожопого Холеного, вынул кактус вместе с компактно упакованным грунтом. В горшке оказалась ниша, а в ней, в пластиковых пакетах, изящные столбики – шприцы с заготовленными дозами. Эд взял три, сунул кактус на место, положил шприцы в карман.

– Сколько?

– Как всегда, – односложно ответил Вальтер и открыл лежавшую на столе толстую книгу с названием «Философия оккультизма».

Эд сунул в «оккультизм» сто пятьдесят долларов, Холеный захлопнул ее и положил на ту же полку, где стояли кактус и «икебана».

– Смотри, только аккуратней впаривай, – предупредил он. – Чую, менты тут пасутся.

– Не первый год замужем, – отмахнулся Эд. – Все отработано, как в нанотехнологиях.

– А кому несешь? – Вальтер изменил вдруг своему правилу, никогда не спрашивать, кому предназначается «дурь».

– Да, там студенты знакомые…

– Понято, что не «пэтэушня».

Иван, проскочив на вздохе несколько серых кварталов, опять оказался в пробке, и медленно, скачками, плыл, мрачно глядя на пешеходов, которые шлындрали по тротуарам гораздо быстрей, чем он на своем могучем джипе с катками-колесами. Он уже не делал попыток дозвониться пропащей девице, а покорно подчинился времени, которое назначает и отнимает по своим, ему только ведомым, законам, огромный ужасный мегаполис. Сейчас ему вдруг остро захотелось вновь оказаться в деревне «Корытово», забыть призрачную Янку, остаться, укорениться, обустроиться, как от души зазывал Петр, и Верка-зануда бы поддержала; найти хорошую сисястую девчонку с телячьими глазами из соседнего села, где нравы, несмотря на все перестройки и демократию, были тугими, как тетива или пастуший кнут: поцеловал – женись. А то ведь накинутся вдесятером, удавят, как гада, и скажут: сам поскользнулся. А Ивану Родину поцелуйчики-то чего, баловство одно, главное у него было другое. По отношению к женщинам, так это – брать у них то, что сам ей даешь: всамделишную любовь, надежность и готовность к продолжению рода. Ну, и, конечно, чтоб Родина процветала.

Но случайный досадный мимолетный долг, обязанность, свалившаяся на него, не давали ускорить течение времени дорог мегаполиса.

Наверное, неведомая и непознанная людьми душа города-гиганта находилась в заоблачной высоте, и он взирал на свое распластанное тело, на дороги-артерии, с мучительными тромбами-пробками, жгучими огнями реклам каких-то неведомых слов, на белые трубы, чадящие черными, сиреневыми, зелеными дымами. И когда город вздыхал, глядя на все безобразия, надругательства, которые творятся на его теле, то проваливались в бездну вместе с людьми и машинами целые улицы, обрушивались дома, стыдливо обнажая квартирный вопрос, бытовую грязь, людскую нечистоплотность. А то и пострашнее было, если лопались трубы с синим удушливым газом и взрывались протуберанцами, сжигая в факеле все живое…

Эдисон с высоты своего роста обозрел танцующий фарш, вытащил из круга извивающегося «червяка», отвел в сторону, незаметно сунул три упаковки, завернутые в салфетку.

– Что это? – Глеб лихорадочно оглянулся, мгновенно спрятав «баяны» в карман.

– Герыч.

Глеб слегка опешил.

– Да не ссы… – по-отечески успокоил Эд. – Доза для школьников старших классов. Качество – чистейшее. Вмажетесь, такой кайф сорвете, фантастиш, просто улет… Я гарантирую.

Глеб испуганно глянул на Эда.

– Это – в вену?

– Да в какую Вену? В Берлин!.. Под кожу в руку ткнул – и торчишь. Можешь в попку. Уколы в детстве делали тебе? То же самое, только приятней. Давай, гони две сотни баксов.

Глеб, чувствуя себя разоблаченным шпионом, стараясь не привлекать внимания, вытащил две стодолларовые купюры, сунул Эду. Вздохнув облегченно, нырнул в толпу попрыгунчиков, нашел девчонок и, подстегнутый сладким ужасом, словно на части рассыпался в танце.

– Ну, чего, девчонки, догонимся? – взяв под руки танцорок, предложил Глеб. – Чего-то кайф не тот от «колес». Есть улетная штучка.

Не дожидаясь ответа, он тут же утащил их с площадки, отвел в сторону, тихо показал пакетики. Кристина, колеблясь, глянула на Янку. А она, не раздумывая, будто пакетик с чаем, забрала шприц. Кристи, потупив взгляд, тоже взяла дозу, спрятала в карман вместе с вытащенным платочком.

– А что это? – поинтересовалась Яна, закуривая сигарету.

– Дас ист фантастиш! – Глеб уже освоился с ролью заводилы. – Один впрыск под кожу ваших нежных ручек, и – океан наслаждений.

Кристи недоверчиво покосилась на брата, но слов не нашлось, а любопытство взяло верх. Яна с сигареткой в губах, разминала пальчики, будто и впрямь собираясь нырнуть в этот самый океан наслаждений.

– Ну, чего, девчонки, разбежались по ватерклозетам? – нетерпеливо задергался Глеб, как ребенок, получивший в подарок суперконфетку. – Встречаемся за столиком. И дружно уходим в нирвану…

И в самом деле, чего там уже осталось от каникул! Уж отрываться, так – до упора, по полной программе, на всю катушку, до коликов и смеха, до чертиков и глюков. В гребаной Британии все вмиг закончится, упадет занавес – и только пиво втихаря… Истеблишмент, манеры лорда и пивная морда.

Глеб захлопнул за собой дверь кабинки туалета. Достал шприц, успокоив себя мимолетно, что делает это в первый и последний раз, воткнул иглу под кожу ниже локтя, пустышку бросил в корзину для мусора и прикрыл сверху лоскутом туалетной бумаги.

Кристи и Яна, переглянувшись заговорщицки, одновременно зашли в кабинки и проделали все точь-в-точь, что уже сделал Глеб. Кристи, как и брат, тоже дала себе клятву больше так не поступать и, бросив шприц в корзину, успокоила себя оправданием: ей просто любопытно узнать, что это такое, и больше уже не пробовать. А Янка, вогнав героин, ни о чем не подумала, лишь бы кайф был цветной, как в кино, веселый и фантастический. Хотелось забыться и ни о чем не думать. И больше всего – об Иване по фамилии Родин, который почему-то бередил душу, не из мира сего, «не наш человек», не из тусовки, бивень, альпинист, человек-бревно, а все ж сейчас его не хватало…

Они и вышли одновременно из кабинок.

– Ну, как? – простенько поинтересовалась Яна, словно дело касалось новой губной помады.

– Норма! – легкомысленно и задорно ответила Кристи. – Как будто всю жизнь медсестрой работала.

Яна с усмешкой заметила:

– В жизни пригодится.

– Да, ну тебя, ты чего? – передернула плечиками Кристи и расхохоталась, представив себя медсестрой.

Они продрались сквозь скачущую в едином ритме толпу, пульсирующую музыку, лазерный «обстрел», пожар светомузыки. Глеб из-за столика пьяно махнул рукой. Девчонки упали рядом на диван, вытянули ноги, как на обозрение. Впрочем, об этом они не думали и не думали вообще. Крепковат оказался афганский героин, просто с ломовым действием на юные, не привычные к тяжелым дозам головы. Мир вокруг них вдруг стал двоиться, троиться, уменьшаться в размерах, искажаться, как в пролитой ртути…

– О, мир вокруг! – промямлил непослушными губами Глеб. – Чего они все скачут? Козлы… Кладбище вампиров… Кристи? Это ты? Я вижу… Это ты-ы-ы-ы, гы-гы-гы… медитация. А они все – уключенные звери.

– Я что-то забыла, – Кристи, прижав ладошки к побледневшим щекам и мотая головой, не заразительно, а как-то пустозвонно рассмеялась. – И не могу вспомнить. Улетный расколбас…

– Раз – колбас! Два – колбас! Три – колбас… – отозвался Глеб.

Вдруг из воздуха соткался полупрозрачный официант. Он наклонился и бодро сообщил:

– Колбасы нет! Не держим-с!

Тут же официант растворился в воздухе. Впрочем, на него никто, кроме Глеба, не обратил внимания.

Яна раскачивалась на диване. На лице у нее застыла пустая улыбка куклы.

– Я вспомнила, что ты не могла вспомнить. То, что ты не могла вспомнить… надо забыть. – Яна мучительно задумалась. – Я тоже что-то должна вспомнить… Ванька-альпинист? Нет, не он… Да, Глеб, ты говорил, что мы уйдем в нирвану? Мы уже в ней?

– Уже в ней… – мотнул по-лошадиному головой Глеб. – Я комбинирую желания, удовольствие, наслаждение, счастье и всех этих вампиров… Вместе с дозой «хеннеси». За нашу маму! – он плюнул в сторону пляшущих, отхлебнул коньяк из рюмки, задумался. – У мамки бабла – на тонну чистейшей дури…

В черном углу ночного клуба «Черный бархат» две застывшие нетанцующие фигуры могли сойти за восковых манекенов, если б сутулого парня с липкими волосами на лице не выдавали тремор пальцев, а мужчину в черном – вращающиеся, как шары в подшипнике, зрачки. Эдисон и Холеный, как полководцы после недолгого боя местного значения, наблюдали с «командного пункта» шевеления уцелевшего на поле брани людского состава. Больше всего их занимали трое молодых людей: парень и две девушки за столиком. Они, известное дело, перебрали свежего героина. Что хотели – получили. Перебрали, пережрали, сладко им живется, хотели еще послаще… А завтра им будет тяжело, не то слово – страшно, они увидят зверя, который скажет: я от вас уже никогда не отстану, и вы отныне будете у меня на цепи. И сколько бы вы не просили, не умоляли, ни ползали на коленях, вы станете рабами иглы и черного кайфа, и с каждым разом он будет горше самой горькой полыни, самого смертоубийственного мышьяка… Ну, а завтра, смущаясь, как бы ненароком, да, конечно, в последний раз, приползут и попросят добавки, как детки кашки поутру. Все это Холеный знал, как «букварь наркомана», от первого до последнего слова.

Они оба, разные и ненавидящие друг друга до заворота кишок, были едины в одном: больше, чем деньги, им приносило наслаждение, буквально на грани сексуального, познание и ощущение, наблюдение за процессом одураманивания, самоуничтожения этих выпендрежных, наглых, самоуверенных юнцов, получивших все от жизни благодаря прохвостам-родителям. И если Эдисон, недоучка, кидала, барыга, «свой в доску парень» сам сгорал потихоньку вместе с клиентурой, то Вальтер, Холеный, как ему метко влепили прозвище, в самых страшных снах не прикоснулся бы к наркоте. И потому его особым интеллектуальным наслаждением было без кирпича в голове угадывать, распознать среди праздной толпы своих клиентов-торчков. Яна, Глеба и Кристину, находившихся в полной прострации, не заметить было нельзя.

Подъехав, наконец, к клубу, Иван стремительно прошел внутрь, отстранив охранников, бросил:

– Я – за своей женой.

Музыка оглушила.

«Пир во время чумы», – подумал он, ощутив себя внутри вращающегося фантастических размеров детского калейдоскопа.

Чего только не повидал на войне Родин – кричащих от нечеловеческой боли раненых, контуженных с диким пустым взором, заживо искалеченных…

Он сразу увидел их – Яну, Кристину и Глеба, осоловелых, с растекшимся сознанием.

Иван схватил за грудки и сильно встряхнул Глеба, еще подававшего отчетливые признаки жизни.

– Что вы принимали? Что жрали, спрашиваю – «колеса»?

– И «колеса» тоже, – с обвисшей улыбкой отозвался Глеб. – Улетная дурь…

– Кто вам дал?

– Изобретатель электричества…

– Эдисон, что ли? – Родин метнул взгляд в зал.

– Ага… – кивнул Глеб.

Иван наклонился к Яне, но она вряд ли его узнала. Он стал бить ее по щекам, но – тщетно. Как размазанная каша, она вряд ли представляла, что происходит вокруг. Иван поднял ее левую руку, сразу увидел след от шприца. Сомнений не оставалось.

– Зачем же ты, дура, кололась? – простонал он.

Явление Родина, ворвавшегося, как ураган, не осталось незамеченным. Холеный, скривившись, бросил Эдисону:

– Опять этот дебил приперся… Сделай так, чтобы этих троих вместе с ним не было. Слишком много внимания привлекают. Натрави на них охрану, скажи, что пьяные…

Эд неохотно поплелся к столику.

– О, ребятки, хорошо погуляли… – сходу принял он беззаботный тон. – Может, вам такси вызвать?

Иван мрачно глянул на Эда.

– Ты дал им… ломовую дурь?

– При чем тут я? – возмутился Эдисон и пожал плечами. – У нас – свобода выбора!

– У меня – тоже! – негромко ответил Иван и молниеносным, сокрушительным ударом, которым всегда славился, отправил Эдисона в пространство между столиками.

Охрана заботливо отреагировала, в мгновение оказавшись на месте блиц-побоища.

– Что тут происходит? – изогнувшись коромыслом, напустил грозный вид старший охранник. – Немедленно покиньте клуб, а то мы вызовем милицию.

– У нас элитное заведение, что вы тут позволяете! – дозу возмущения добавил второй сотрудник, коротконогий, как пони, и с лицом, похожим на пережаренный блин.

– Слушай, ты, сторож, – Иван подошел вплотную, на критическое расстояние, к старшему охраны, тот отшатнулся. – Тут «Скорую помощь» вызывать надо, а уж потом – милицию. Этот гад, – кивнул в сторону пытавшегося встать Эдисона, – в открытую продает в вашем гадючнике наркоту. Вы что, ослепли: у ребят передозировка! Секьюрити сраные! Отстежку имеете?

Он повернул руку Глебу, показал след от укола.

Охранники переглянулись, пожали плечами, старший вяло распорядился:

– Давай, Вася, вызывай клизмовозку!

Эдисон, доперев, что запахло не просто жареным, а удушливо опасным для его небритой куриной шеи, испарился быстро, как дым из выхлопной трубы. В чем всегда преуспевал, качество, важнейшее для наркобарыги.

Иван, чертыхнувшись, сам набрал номер на мобильнике.

– «Скорая помощь»! Алло! Срочный вызов. Две девушки и парень, передозировка наркотиками! Адрес: ночной клуб на улице Бархатной… – глянул на охранника. – Какой дом?

– Дом 22.

– Дом 22, – повторил Иван. – Да, имейте в виду, что двое их них – дочь и сын депутата Госдумы. Так что, пожалуйста, поторопитесь. Понимаю, что все для вас равны. Что? Родин моя фамилия. Я буду ждать.

«Все, как по нотам, – усмехнувшись, удовлетворенно подумал Холеный, оценив развитие событий, – самоликвидация конфликтной ситуации. Партитура сыграна». И он победителем, увы, никем не оцененным, тихо ушел из клуба, погрузившись в ночную прохладу.

А дискотека плясала, вытанцовывала все в той же безостановочной круговерти, как вечный двигатель, питающийся соками девчонок и мальчишек. Все восприняли мимолетный инцидент с пролетевшим в пространство между столами Эдисоном как забавный пьяный скандальчик.

А Иван все пытался привести Яну в чувство, хлопал по щекам, растирал уши. Но она так и не выходила из глубокой прострации.

Две машины «Скорой помощи» приехали почти одновременно. Врач и санитары наметанным взглядом тут же увидели «отключенных», прошли к столику.

– Где тут депутатские? – быстро спросил врач.

Иван показал.

Врач торопливо осмотрел всех, следы уколов, заглянул в зрачки.

– Все ясно, передозировка… – констатировал деловито. – Все с жиру беситесь! Давай, срочно забираем…

Охранники помогли вынести уже почти не подающих признаков жизни Кристину и Глеба. Иван, прихватив сумочку, взял Яну на руки, донес до кареты, положил на носилки, и сам сел, представившись мужем.

С сиреной и маячками машины «Скорой помощи» понеслись по ночным улицам. Иван с болью смотрел, как резко изменилась Яна, лицо и пальцы стали синюшными, будто в свете ультрафиолета, зрачки сузились, дыхание ослабло, давалось ей с трудом.

– Давай, как обычно, две ампулы налоксона, – распорядился врач.

Медсестра быстрыми точными движениями вскрыла ампулы, набрала в шприц препарат, вколола в вену.

Инъекция подействовала: Яна стала чаще дышать, лицо просветлело.

Иван взял ее за руку.

– Что ж ты за женой не смотришь? – строго спросила медсестра. – Эх, молодежь, молодежь, ума нет. Поссорились, что ли?

Иван промолчал, крепче сжал руку Яны.

– Янка, ты слышишь меня? – голос у Ивана дрогнул. – Зажигалочка ты моя, что ж ты натворила?

У Ивана блеснули слезы.

Яна открыла глаза, мутно посмотрела на Ивана, узнала. Рука ее чуть вздрогнула.

– Ванечка… Не уходи… – прошептала она.

– Я здесь, с тобой…

– Я уплываю…

Она прикрыла глаза, словно ей и смотреть на мир было больно.

– Янка, – Иван стал трясти ее руку. – Не молчи, не уходи!..

– Оставьте ее, – жестко произнес врач, которому до смерти осточертели дурные смерти. – Она не слышит – она в коме.

Иван обреченно отпустил ее руку.

Последующие события Иван помнил с отчетливостью черно-белого снимка или как череду обрывков тяжелого, липкого сна.

Во дворе больницы «Скорой медпомощи» Кристину, Глеба и Яну приняла дежурная бригада врачей. Подкатили три тележки с капельницами для перевозки коматозных, погнали по коридорам в реанимацию.

Иван остался ждать в коридоре, не понимая и не сознавая нереальность, чудовищную несправедливость обвалившихся событий. Все они были сами по себе нелогичны, разорваны и вовсе нелепы, и все равно безостановочно, с безумной скоростью фатально сплелись в их судьбах. И снова круг замкнулся – и опять она на пороге смерти, и он лишь оттянул роковой час…

Кристи умерла первой. Следом за ней осциллограф бездушно зафиксировал прямую линию остановившегося сердца Глеба.

Еще в течение часа врачи боролись за Яну, но уж слишком настойчиво хотела она отрешиться от земных невзгод, и – не вернулась на землю.

– Вы – муж Яны Полянской?

Иван вздрогнул, поднял голову, встал.

– Я врач. Рубцов Сергей Иванович.

– Я – знакомый, ее знакомый… – ответил Иван, похолодев.

– Мне очень жаль. Она скончалась.

Иван застонал.

– Неужели ничего нельзя было сделать? Я ведь сразу вызвал «Скорую помощь»…

Рубцов нахмурился. Ему всегда, по долгу службы, приходилось оправдываться, почти всегда – без вины виноватому.

– Она приняла сильнодействующее наркотическое вещество, скорей всего двух видов. Да еще усугубила алкоголем. Просто самоубийство… Мы отдали на анализ пробы крови. Диагноз, думаю, на 90 процентов подтвердится.

Иван опустился на стул, посмотрел на сумочку Яны, ставшую совершенно ненужной.

– К сожалению, юношу и девушку спасти тоже не удалось, – добавил – добил Рубцов.

Иван поднял голову, сквозь слезы посмотрел на врача.

– Наша медицина – сильнее всех… Ваше кладбище пополнилось на три человеко-единицы?

Рубцов не отреагировал, ему приходилось выслушивать и пострашнее.

– Надо сообщить родственникам, – сказал он. – Вы поможете нам это сделать?

– Родители Яны на гастролях за рубежом… А у Глеба и Кристины мать – депутат Госдумы Эмма Благородова, – Иван встал, здесь ему было не место, он мешал. Найти быстрей телефоны и на выход.

Появился санитар с сумочкой Кристины.

Врач клюнул взглядом.

– Может, там блокнот какой-нибудь есть?

Иван взял сумочку Кристи, открыл, вынул оттуда мобильный телефон, стал просматривать список телефонов, нашел «МАМА», протянул мобильник врачу.

– Позвоните сами. Я их практически не знал… А я постараюсь найти телефон родителей Яны.

Врач помрачнел, покачал головой, но, тяни ни тяни, мертвый узел можно было только разрубить. Он взял телефон в руки, которыми безуспешно пытался вытащить из наркотической преисподней неразумных детей, нажал вызов.

Родительское сердце не екнуло, не защемило у Эммы Благородовой, не ощутила она в душе черной беспричинной тревоги. Она сидела на диване в любимом домашнем халате, привезенным недавно из Бомбея. Беззвучно мерцал на стене экран телевизора. Перед ней лежали две стопки документов, которые она бегло изучала. Это были подготовленные помощниками депутатские запросы двух категорий: «государственной важности» и «полугосударственной важности». Отличались они наличием или отсутствием финансовой составляющей. Документы третьей, «государственно-личной» категории, ушли в счастливое плавание. Эмма как никогда чувствовала себя на плаву, в могучем течении, силе, которую давало ей положение, стратегический ум и удачливость. Телефонный звонок прервал ее счастливо-властные помыслы. Эмма взяла аппарат, на определителе замигало имя «Кристи» и появилась хитрая мордашка, которую дочь вставила в ее телефон.

Не слушая, она сразу напустилась:

– Кристи, вы где сейчас? Посмотри на время!

Но вместо дочери почему-то ответил чужой мужской голос.

– Простите, это не Кристина. Это врач больницы скорой помощи Рубцов Сергей Иванович. Мне пришлось воспользоваться ее телефоном.

Эмма вздрогнула, почувствовав беду.

– Она потеряла телефон? – быстро спросила она. – Что произошло?

Рубцов, по-прежнему стоя в коридоре, покосился на Родина, вздохнул. А Иван, будто чужими руками стал осматривать содержимое сумки Яны.

– Простите, вы – мама Кристины и Глеба? – продолжил Рубцов. – Мне нелегко сообщать вам об этом. Но Кристина и Глеб только что скончались. Сильнейшая передозировка наркотиками. Плюс – алкоголь.

Эмма чуть не выронила телефон, низкий, грудной крик вырвался у нее.

– Да что вы такое мелете? Вы сумасшедший! Какие наркотики, какая, к черту, передозировка? Мои дети никогда, слышите, никогда не употребляли наркотики!

У Рубцова окаменело лицо.

– К сожалению, это – правда. Окончательный диагноз, конечно, подтвердит судмедэкспертиза. Я сочувствую…

– Это какой-то глупый розыгрыш… Ну, скажите, вы пошутили, да? Умоляю вас… – голосом из самой изнанки души причитала она.

– Приезжайте немедленно! – жестко оборвал врач. – Повторяю: больница «Скорой помощи» на улице Белой Церкви.

Иван тем временем просмотрел список абонентов в телефоне Яны, нашел свое имя среди не отвеченных вызовов. Посмотрел на молчавшего Рубцова, заметил:

– Родителей в списке нет. Ни мамы, ни папы…

Заглянув еще раз в сумочку, Иван увидел блокнотик, пролистал странички и нашел два телефона: Полянский Олег Арнольдович; Полянская Светлана Леонидовна.

– Нашел.

Иван достал свой телефон.

– Позвоните с ее телефона, – посоветовал врач. – Зачем вам тратиться? Тем более за границу…

– Разве это утрата? – Иван почувствовал вдруг безмерную усталость. – Хоть избегу лишних вопросов…

Глянув в блокнот, быстро набрал телефон отца. Через минуту послышался густой баритон. Из-за океана связь была отменная.

– Слушаю вас…

– Олег Арнольдович? Меня зовут Иван, фамилия моя – Родин. Я – друг вашей дочери Яны. Мне тяжело об этом говорить… случилось несчастье. Случилось горе. Яна умерла. Сегодня ночью. Отравление наркотическими веществами. Извините, я сейчас передам телефон врачу.

Рубцов быстро схватил протянутый аппарат.

– Да, я врач больницы «Скорой помощи» Рубцов… – произнес он и замер. Слов отца Ивану разобрать не мог, это был просто надрывный крик. После паузы Рубцов продолжил: – Были предприняты все меры. Передозировка наркотиками… Экспертиза подтвердит.

Рубцов продиктовал Родину телефон больницы, сказал:

– Сейчас им надо все осмыслить, чтоб задавать те вопросы, которые… задают в такой ситуации.

Иван отвернулся к стене и неожиданно со всей яростью грохнул по ней кулаком.

– Что же ты, Янка, наделала? Не уберег, не уберег тебя…

Врач молча отошел. На сегодня у него еще хватало работы.

Мимо Ивана повезли одну за другой тележки-каталки с телами, покрытыми простынями. Иван безошибочно определил, где везут Яну, остановил каталку, приподнял простыню, поцеловал в лоб, уронив слезы на ее лицо.

– Прощай, Янка. Непутевая ты моя, Зажигалочка…

Он закрыл ее простыней, отвернулся к стене, как приговоренный к смерти за тяжкое преступление. Санитары бросились догонять две уехавшие вперед тележки.

А Иван вышел во двор больницы и опустился на скамейку. Ему некуда было идти, он со спокойным ужасом осознал, что потерял цель вместе со смыслом жизни, как будто внезапно размылся и исчез горизонт… Он ни в чем ни нуждался, он всего достиг, у него были деньги и еще больше друзей, которые пойдут за ним в огонь и в воду, а что касается работы – достиг самого высокого положения – вся Москва под ним.

Иван увидел, что к больнице подъехал «Мерседес» с депутатскими номерами, из машины вышла женщина, Иван узнал ее – это была Эмма Благородова, почерневшая от горя, без привычного лоска. Тут же на крыльце больницы появился, видно предупредили, врач Рубцов. Он сразу увидел поникшего Ивана на скамейке, и, чтобы хоть как-то выгадать свое время, обратил на него внимание Благородовой.

– Вот этот молодой человек вызвал «скорую помощь».

Эмма с трудом воспринимала происходящее, воспаленно посмотрела на Рубцова. Иван понял, что надо воспользоваться моментом – и, не медля, уходить. С него достаточно…

– Простите, мне надо идти.

И поднялся со скамейки. Но Иван просчитался. Даже в этой страшной ситуации хватка Эммы была неизменно мертвой. И попал под раздачу.

Эмма вплотную подошла к Ивану. Взгляд ее не предвещал ничего хорошего.

– Вы дали им наркотики? – тихо, с нарастающей ненавистью спросила она. – Скажите честно, мне, матери, только не лгите… Я всех подыму, всех наизнанку выверну!

Иван опешил: вот, чего не ожидал!

– Да как вы можете такое говорить? Вчера я искал Яну, знал, что она часто бывает в этом элитном клубе… для золотой молодежи, – не удержался Иван от сарказма. – Когда я приехал, все трое уже накачались, и были полуживые. И я сразу же вызвал «Скорую».

Эмма безумно посмотрела на Ивана, больше ничего не сказала и, пошатываясь, пошла вслед за Рубцовым.

Машина Ивана так и осталась стоять у проклятого «Черного бархата». Он пешком дошел до ближайшей станции метро, «бросил» свое тело на ленту эскалатора…

На следующий день, прервав гастроли, в Москву прилетели Полянские. Не проронив ни слова, прошли пограничные и таможенные процедуры в аэропорту «Шереметьево» и покатили чемоданы на колесах навстречу еще неизведанному, огромному, темному, как пропасть, горю.

Супруги сели в первое же попавшееся на стоянке такси, поехали к опустевшему дому.

Светлана открыла сумочку, взяла губную помаду, опустила обратно, нашла на дне золотой крестик, расстегнула на нем цепочку, попросила мужа:

– Застегни, пожалуйста.

Олег, кряхтя, после нескольких попыток застегнул невесомый золотой пунктирчик. Света перекрестилась, бледными губами горячечно зашептала:

– Боже, сделай, чтоб это было неправдой. Боже милостивый, сделай…

Олег достал телефон, набрал оставшийся в памяти номер Родина.

– Иван? Это – Олег Арнольдович Полянский, отец Яны. Вы сообщили мне… про Яну. Где-то через час будем в Москве. Где мы можем встретиться? У больницы «Скорой помощи»? В четыре часа. Договорились.

Иван приехал раньше и снова сел на ту же немую скамейку, которая немало видала не находящих себе места людей, видела их отчаяние и надежду, видела радость и мгновения счастья – счастья возвращенной врачами жизни, самого искреннего, другого не бывает… И люди ждали чуда, знака судьбы и чуть-чуть везения. Тут, не скрывая, раскрывались кошельки, пересчитывались одноцветные бумажки, они были не подачкой, не взяткой, а даром для возвращения жизни.

Полянские появились тихо и неожиданно. Время унесло отголоски аплодисментов. И был стылый больничный двор. И не было дочери.

Иван, тут же узнав их среди людской суеты, подошел.

– Здравствуйте.

– Вы – наркоман? – спросил отец, будто жестким хлыстом ударил.

Иван сделал шаг к скрипачу, отец Яны был ниже его на голову, и в этой голове хранились гигабайты нотных знаков. Сказал лицо в лицо:

– Я – промышленный альпинист.

У матери скорбно опустились уголки губ, она сглотнула, может, поняла…

– Яна… здесь?

– Да.

– Зачем вы давали ей наркотики? – глаза ее почернели.

Она затряслась, опустилась на скамейку.

– Да что же вы все мне душу рвете? – Иван отвернулся, чтобы сдержаться, не наговорить непоправимых слов кукушкам-родителям, не схватить за грудки хорохорящегося отца… – Я – а не вы – вытаскивал вашу дочь из этой трясины. А знаете ли, дорогие мамаша и папаша, что пока вы по гастролям разъезжали, ваша Яна два года, да, два года, как подсела на наркотики? В этих вот элитных клубах, для золотой молодежи!

– Да что вы такое говорите? – Олег отшатнулся, посмотрел на жену.

– Знаю, что говорю… Янка была так одинока… Ей очень не хватало вас. Очень не хватало. Была в депрессии… пыталась покончить жизнь самоубийством…

– Откуда вы это все знаете? – простонала, провыла Света, ненавидя этого чужого человека, говорившего страшные, нелепые, жуткие и, в чем теперь не хотелось признаваться, справедливые слова.

– Я пытался вытащить Янку из этого… элитного болота. Я нашел у нее таблетки экстази, выбросил, я приводил к священнику, я увез ее спасать к другу в деревню… А Янка – она сбежала… Не знаю. Чертово зелье оказалось сильнее… Когда я нашел ее в этом чертовом клубе в компании с детьми госпожи Благородовой… – Иван сжал кулаки, судорожно сглотнул, – было уже поздно. Им сунули просто смертельные дозы… Извините, мне тяжело говорить…

Не попрощавшись, он сел в машину и слился с вечным потоком московских дорог.

А Полянские, временны́́е эмигранты, остались наедине со своим горем…

Самое лучшее средство от неизлечимой печали, хандры и призраков усопших, гнездящихся кучками у каждого из нас среди извилин мозга, – это Москва в слепяще яркий, солнечный день. Конечно, с одним условием, что дорогая столица у вас, как на ладони. И чем выше ты поднимешься над ней, размер кошелька тут не играет абсолютно никакой роли, тем более счастлив будешь в эту минуту. Если сможешь…

У Ивана с напарником Васей была, пожалуй, крайняя, смена по помытию окон билдинга на углу пересекающихся Голутвинских переулков. Домыть на подвесной доске большой шваброй последние окна и попытаться стереть из памяти опрометчивый прыжок в чужую жизнь, безумную и короткую, как молния, ушедшую в пучину, страсть, любовь, разочарование, бессмысленную погоню, как за своим хвостом.

…Напарник Вася, как бог на крыше, догадываясь о сложном настроении командира, страхует сегодня «механизм». Систему эту усовершенствовал Иван, теперь она с лебедками, пультом, позволяющим взлетать вверх и вниз одним нажатием кнопок. Вася лишь по необходимости меняет ведра с раствором, лениво думая, что неплохо было бы и гибкий трубопроводик подвести с нужной консистенцией раствора. Вася обнажил свой неодутловатый, даже, можно сказать, спортивный торс, тут же, разморившись, уселся, прислонившись к вентиляционной шахте. Посидев так некоторое время, встал, глянул вниз. Иван шуровал очередное стекло. Вася зачем-то оглянулся, достал из пакета «для бутербродов» бутылку пива, откупорил по часовой стрелке, отхлебнул, нарушив незыблемое правило «не употреблять на смене».

«Жизнь хорошая штука!» – само собой произнесло его нутро.

А Иван, зачистив окно на предпоследнем этаже, нажал кнопку пульта и пополз вниз, как паук по выпущенной паутине. Он совсем упустил, что спускается в том самом, приснопамятном ряду. Следующее окно как раз и было семьи Полянских, распахнутое настежь, будто чтобы высушить сырое, не засохшее горе. Опускаясь, Иван увидел сидящих спиной к нему родителей Яны. На столе – откупоренная бутылка с яркой этикеткой.

Промелькнуло мимолетное желание «тормознуть», приклеить ухо к стене, но хлебать чужое горе, когда свое девать некуда… Тиснул кнопку, пополз вниз, где его «ждали» еще пара окон.

А если б Иван притормозил, то услышал многое чего, что лучше б и не слышать.

Полянские пили, не чокаясь, маленьким глотками. Олег наливал, и они тут же пили снова. На столе лежал французский сыр в полиэтиленовой упаковке, так и не тронутый.

– Я в шоке! – Света в который раз схватилась за голову. – Яна – наркоманка!

– Я уверен, что это альпинист дал им наркотики! – глухо произнес Олег. – Этот Ваня… Любители экстрима! Ищут острых ощущений, подсаживаются сами и других вовлекают.

– Олег, ты не прав, – у Светы не было сил даже спорить. – Он приехал за Яной, увидел, что детям плохо, и сам вызвал «Скорую помощь». Это все видели!

Олег саркастически не усмехнулся – скривился.

– Мойщик окон приехал за Яной!

– Уж лучше мойщик окон, чем эта золотая молодежь…

– Света, о чем мы говорим?! Яны – нет!

Он застонал и закрыл лицо руками. У Светы словно тень пробежала по лицу, и тут же безудержно хлынули слезы…

Самым счастливым в этом здании был, конечно, Вася. У него сегодня была намечена очередная встреча с девушкой из окна, естественно, не из этого чопорного домищи. Познакомился пару месяцев назад, когда работали в Чертаново… Отхлебывая из бутылки пиво, Василий время от времени поглядывал вниз. Родин – мужик шустрый, не успеешь оглянуться, – уже будет наверху и застукает с поличным. А за это получаешь по шее и лишаешься премиальных. Но даже и этот грошовый риск придавал обычному пиву особый вкус.

И вдруг на крыше, как черти из табакерки, появились двое мужиков, в синих спецовках с надписями «мосэнерго», с чемоданчиками в руках. Один из них был ни кто иной, как загримированный и при бороде Холеный, а второй – Эдисон, которому маскироваться в этих местах было ни к чему.

– Не правда ли, коллеги, жизнь – хорошая штука! – жизнерадостно встретил пришельцев Вася. – Особенно это чувствуешь на крыше!

– У вас тут отводку сделали! – не разделяя оптимизма, проворчал Холеный и показал на кабель, к которому была подключена электролебедка. – А вот техника безопасности не соблюдается… Придется приостановить работы!

Вася опешил.

– Да вы чего, ребята? У нас договор…

– А если вас током ударит? – сурово вопросил Холеный.

– Да как тут может ударить? – от досады Вася всплеснул руками.

Эдисон, стоявший за спиной у Василия, вдруг быстро вытащил из чемоданчика газовый ключ и нанес сокрушительный удар ему по голове.

– А вот так! – ответил он рухнувшему без звука напарнику.

– Молодец, – одобрил Холеный. – А теперь делаем несчастный случай.

Они вдвоем подхватили еще подающего признаки жизни Василия и, раскачав, бросили вниз.

Тело обнаженного по пояс парня упало прямо на крышу черного джипа, возле которого устроили перекур две лощеные девицы. Они дико завизжали и одновременно замолкли, глядя, как медленно стекает с примятой полированной крыши густая кровь.

Иван увидел, как падал его товарищ. И как всегда в такие моменты ощутил нелепость и нереальность случившегося, но сейчас надо было предельно быстро осознать эту гибель, преломить страх, потому что на войне следом является еще не одна смерть, и, может быть – твоя. Он глянул вверх, потом вниз, откуда раздался женский визг. Падение не было случайным, Родин понял это сразу, как и то, что сейчас – его очередь. На середине высоты, где он завис, было два варианта: спуститься вниз или подняться наверх, чтоб столкнуться лицом к лицу с врагом. И, не раздумывая, он утопил на пульте кнопку «вверх».

В этот критический момент Эдисон под руководством Холеного предпринимал судорожные попытки обрезать ножницами для металла наматывающийся трос лебедки.

– Никак! – рычал он от ярости. – Не видишь, она все крутится?

– Сам намотайся на нее, – злобно бросил Холеный.

– Хрен ее остановишь! Может, сунуть газовый ключ?

Не дожидаясь одобрения, Эдисон подсунул ключ под барабан, тут же его намертво прихватило наматывающимся тросом и понесло по кругу.

– Идиот! – Холеный чуть не подпрыгнул от злости. – Ты лучше бы в одно место засунул себе этот ключ!

– Могу тебе засунуть, умник, – смело тявкнул Эд.

И тут Холеного осенило, как осеняет в самые критические, знаковые мгновения и полководцев, и ученых, и безнадежных троечников на выпускных экзаменах.

– Какой придурок тебя Эдисоном назвал? – он затряс руками, пытаясь остановить само время: вот-вот «выплывет» Ванька-громила, и они оба одновременно полетят вслед за несчастным напарником, суча ножками в неупругом воздухе. – Изобретатель электричества, хренов. Режь провода!

– Во, блин, точно! – Эда передернуло от коротенького счастья. – Как не доперли!

Он бросился к питающим проводам, резанул ржавыми, но надежными, еще при социализме выпущенными ножницами. Брызнули искры, как полагается, слегка шибануло током.

Доска дернулась и замерла. Иван надеялся, что это случится раньше. Оставалось полтора этажа.

Злодеи выглянули, два хищных клюва склонились вниз. Родин узнал обоих, и Холеного тоже, несмотря на приклеенную растительность.

– Старые знакомые… Хотели размазать меня по асфальту…

Убедившись, что альпинист завис, Эд вытащил из чемодана заготовленный топорик, бросился рубить троса. Ему сразу удалось разрубить страховочную веревку. Тут же одно из ведер полетело вниз.

Иван вскочил на скамейку, ему надо было подняться вверх по стальному тросу чуть меньше двух метров, чтобы дотянуться уже не до крыши, а хотя бы до окна, выходящего на лестничную клетку.

Эд с яростью палача-недоучки принялся за стальной трос. Но топор подстать Эдисону был хиловат, трос держал удары, будто понимал всю меру своей ответственности за жизнь своего напарника.

Холеный прилип к бордюру, ежесекундно оглядываясь на рубщика, смотрел, как из всех сил карабкается по тросу Иван. Вальтер уже все просчитал: как только альпинист коснется своими лапами бордюра, сразу получит по черепу топором. А лучше сначала по пальцам.

– Ну, давай, ползи, ползи. Твой дружок уже превратился в бутерброд. А тебя мы в «бигмак» засунем с плоским Ванькой… – Холеный зыркнул на Эда. – Ну, чего возишься, нобелевский лауреат?

Иван, не глядя вниз, продолжал упорно карабкаться, и даже в крепких строительные перчатках с рифленой поверхностью трос проскальзывал в руках. Иного выбора у Ивана не было.

Холеный подпрыгивал от нетерпения, глядя то на жалкие тюканья топором, то на неумолимо подымающегося Ивана. Ему нужен был лишь вариант с «лопнувшим» тросом. И Тарзан рухнет вниз. Нет ничего прекраснее полета на доске-сидушке. И начхать на все милицейские экспертизы.

– Ну, давай, давай же… Зубами грызи, болван!

Эд разогнулся и вдруг замахнулся топором, прямо перед носом Холеного. Тот едва успел отпрянуть.

– Ты, что, идиот, совсем спятил!?

Эд не ответил, снова принялся долбить.

Именно эта мимолетная вспышка ярости спасла Ивана: ему удалось дотянуться до окна, выходящего на лестничную клетку, он тут же встал на карниз. И самое время. Потому что Холеный вырвал топор из рук Эда и двумя ударами разрубил трос, который, вжикнув, в долю секунды исчез.

– Вот так вот!

Холеный передернулся от удовольствия.

– Даже не пискнул! – оценил Эд.

Не забыв натянуть бейсболки на носы, свесились смотреть на без звука свалившего Ивана – «котлету для бигмака».

– Видишь его? – обеспокоенно спросил Холеный.

Эд откинул мешавшие волосы, прищурился.

– Нет… только доску его.

– Черт… Может быть, собаки утащили? – У Холеного вытянулся подбородок.

– Ага, летающие собаки, – удрученно отозвался Эд. – В натуре, куда он подевался? Может, летит еще?

– Ага, на Канары! – голос Холеного дрогнул, он тревожно оглянулся. – Давай, линяем отсюда. Столько шуму наделали. Сейчас сюда туча ментов понабежит.

Они быстро скинули куртки с надписями и штаны, рассовали по чемоданчикам. Под спецовками была обычная одежда по сезону: джинсы и рубашки. И тут же бросились вниз, к лифту.

А Иван, еле удерживаясь на карнизе, пытался пролезть в полуоткрытое пластиковое окно. Он нередко выполнял просьбы жильцов открыть окна изнутри, не нарушая целостности стеклопакета. Восторженные хозяева потом просили показать, в чем фокус, но Родин, как всегда, отшучивался: «мол, сам не знаю, как это получилось». А сейчас у него никак не получалось. Потому как, чтобы отворить полностью чертово окно, ему надо было сделать шаг назад, то есть ступить на воздух…

Его, конечно, вскоре заметили. Бесчувственная толпа, собравшаяся у бесчувственного тела, переключила свое внимание на фигурку на последнем этаже, ковыряющуюся за окном. Утомленные сотрудники правопорядка оторвали глаза от несчастного Василия. Узбеки и таджики, приостановив самовольно отделочные работы, опустили на землю мешки с цементом, замерли в руках мастерки и безустанные метлы с зелеными «волосами». Они тоже имели человеческое право хоть на какое-то пустячное развлечение. И мамаши с младенцами в колясках не торопились покидать страшное место с мертвецом, рассудив, что потом могут пожалеть, не увидев, чем закончились попытки одинокого мужчины залезть в окно.

Среди прочих граждан, остановившихся бесплатно поглазеть на смертельный номер, который отчебучивал на высоте Ваня Родин, были и двое местных бездельников: скелетообразный пацан в шортах и майке с черепами и коротышка с капюшоном на голове, который носил в любую погоду, скрывая лопоухость. К обеду, как правило, они заканчивали работу на ближайшей стройке – вывоз мусора, большее им не доверяли. Потом коллеги, как всегда, шли на пиво. Оттягивались пенным напитком в «парке скульптур» – «Музеоне», примыкавшем к набережной с гигантской скульптурой Петра на островке, кстати, самой высокой в мире, выше Родины-Матери в Волгограде, американской статуи Свободы, Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро и прочих. Императору, по большому счету, и дела не было до этого «Музеона» и его «небожителей»: Дзержинского с Лубянки, Горького с Тверской и, бог знает, откуда Ленина, Сталина, Брежнева и прочей компании. Петр смотрел совсем не на своих преемников, а куда-то в сторону Крымского моста, замышляя виктории на Юге, которые выпали уже на долю Екатерины.

…Друганы, купив по банке пива в вагончике на Полянском переулке, привычно поперлись в «Музеон», не зная о нововведении: теперь за удовольствие поглазеть на многочисленных скрюченных уродов, словно переживших Хиросиму (они-то и преобладали в парке), сдирали в кассе целых двадцать рублей. Считай, цена пива и получалась. И на фиг такая культура нужна была.

– А он не свалится? – отхлебнув из банки, заметил скелет с могильной символикой.

– Не, брателло, не свалится, – с видом знатока заверил коротышка в ветровке. И, приложившись к пиву, разъяснил: – Он – эквилибрист.

– А что это такое? – лениво поинтересовался скелетообразный.

– Это – типа «человек-паук»!

– Не гони, – скептически хмыкнул собеседник. – Чо, я «человека-паука» никогда не видел? Глянь-глянь, во щас звезданется! Может, ему помочь надо?

– Там найдутся, – глотнув пива, заверил ушастый коротышка и надвинул на лоб слетевший от порыва ветра капюшон. – Наверное, уже послали…

– Может, подымимся, окно поможем открыть, – не унимался приятель.

– Ага, откроем и вниз его столкнем, – заржал лопоухий.

– Тоже верно, – согласился скелетообразный.

– Упадет, может, на проводах зависнет.

Эквилибристику созерцали и уже знакомые тщедушный облезлый мужичок и его толстуха жена. Она нетерпеливо переминалась, как только можно было переминаться при ее весе и фигуре: словно покачивался очень большой мяч. Когда-то она была хрупкой былинкой, но после замужества отвела душу, точнее, отъела тушу. Ее сгубили заварные пирожные и острая селедка для возбуждения аппетита.

– Чегой-то он там делает? – поинтересовался лысый муж и покосился на мужиков, прикладывающихся к жестянкам. Ему вдруг до подсоса захотелось пива. А с ней тут хрен, что получишь…

Толстуха зевнула, ротозейство мужа ее раздражало.

– Чего-чего, пришел к бабе, а тут муж с командировки приехал.

– А, может, он какой-то шоумен?

– Все может быть, – отрубила женщина, почувствовав что-то отдаленно похожее на ревность.. – Пошли! А то сейчас она спустится, будет деньги клянчить за представление.

– У тебя выклянчишь… Дай хоть на халяву посмотреть.

Но толстуха, не размениваясь на доводы, поволокла мужа за собой.

Ивану удалось, проявив нечеловеческую изворотливость, пролезть в приоткрытое окно. Он ступил на узенький подоконник, спрыгнул вниз, сразу же бросился к лифту, еще надеясь поймать врагов и свершить скорый и беспощадный суд.

Холеный и Эд тем временем спустились на первый этаж и, выйдя из подъезда, смешались с толпой, собравшейся у поверженного альпиниста.

– Блин, куда же второй делся?

Холеный озадаченно глянул вверх. Эд тоже вслед за ним задрал голову, глуповато улыбнулся:

– Не мог же он улететь, как птица.

Иван в этот момент уже яростно давил кнопку лифта.

– Вот эту версию боссу расскажешь, – мрачно заметил Холеный. – Ну, все, разбегаемся…

– Ага, – согласился Эд. – А то еще в свидетели запишут.

Иван выскочил из лифта, как камень из пращи, растолкал любопытных. Но злодеев и след простыл. Кроме милиции, подъехала и «Скорая помощь» Санитары упаковали тело в черный мешок, положили на носилки.

– Прости, Василий… – тихо сказал Иван.

Даже если б не сказал, спецовка промальпа выдала его. Перед Иваном вырос молодой мужчина в сером костюме.

– Я – следователь межрайонной прокуратуры Борисов. Погибший был вашим напарником?

– Да.

– Назовите его имя.

– Василий Смеянов.

– А ваша фамилия, имя, отчество? – продолжал спрашивать Борисов.

– Родин Иван Родионович.

– Как вы думаете, Иван Родионович, это несчастный случай, или ему помогли выпасть? – заинтересованно, со смыслом глянул Борисов.

– Я ничего не знаю… – ответил Родин, не испытывая никакого желания в эту минуту продолжать разговор. В душе клокотало и кипело, он глаза в глаза видел врага – и не смог отомстить. Он уже отвык от внезапных смертей, которые беспощадно, без предупреждения, преподносила война. И вот судьба грубо, за плечи, развернула его в жестокую реальность: только что Васька, чудило, душа-парень, бабник и веселый раздолбай, втихаря от него попивавший на крыше пиво, превратился в кровавую лепешку.

– А почему оборвались оба троса?

«Этот следак, как мыло», – подумал Родин.

– Я повторяю, я ничего не знаю. Вещи и документы Василия – на крыше.

– Да, оперативники уже работают там, – кивнул Борисов, что-то хотел еще спросить, но Родин тут же пресек это.

– Все. Оставьте меня в покое.

Поздним вечером Родину позвонили по телефону. Он вздрогнул от неожиданности, и первой была мысль, что это – Васька, как обычно, согласовать время выхода на смену. Он сидел перед мерцающим экраном телевизора и не видел, что там происходило. День, чернее ночи, заканчивался, стихал шум транспорта, где-то вдали пьяные голоса с азартом и чувством исполняли «и бойцу на дальнем Пограничном от Катюши передай привет». Иван вспомнил, что сегодня был День пограничника.

– Слушаю вас…

Это была Эмма Благородова. Иван внутренне сжался. В эти сутки его решили добить до конца, размазать по стенам, обвинить в том, что он, собака и сволочь, до сих пор живой. Телефон – лучшее средство для уничтожения человека.

– Простите меня, ради бога, что я вас сгоряча обвинила, что вы дали моим детям наркотики, – после паузы глухо произнесла Благородова. – По моему поручению провели проверку, и люди подтвердили, что вы, на самом деле, как приехали, сразу вызвали «Скорую помощь».

– Ну, слава богу, – сдержанно ответил Иван, не зная, что ему еще придется выслушать в полуночное время.

Роскошная квартира депутата Госдумы Эммы Благородовой поражала изобилием зеркал. Причудливой формы, старинные, в подернутой патиной рамах, венецианские, греческие, в стиле модерн, привезенные из дальних странствий, – они висели не только в ванной комнате, коридорах, спальной, но и в зале. Она обожала это одно самых старинных изобретений цивилизации, позволявшее раздвинуть стены и без того огромного ее дома, и – все время видеть и оценивать себя со стороны – неблекнущую, сильную, удачливую женщину. Но сейчас серебро любимых зеркал было задрапировано черным материалом и отражало тьму.

Эмма находилась в этот час в кабинете: единственном месте, где не было зеркал, которые мешали бы сосредоточиться над решением государственных дел. Она сидела, сжавшись, в углу огромного, как слон, дивана, будто пыталась спрятаться от сжигающей беды. Чтобы не завыть в безумстве, она открыла большой семейный фотоальбом. Сейчас такие заводят все реже, предпочитая электронную память слайдов. Эмма отрешенно перебирала страницы. Вот они, ее малыши-голыши, детки-погодки, с любимыми игрушками. Круглые глазенки с интересом изучают окружающий мир, и мама в нем – целая вселенная. Погремушки сменяются сабельками и куклами, «лазерными автоматами», электронными машинками, говорящими игрушками… Снимки на отдыхе, когда дети чуть подросли: весь курортный мир на фотографиях – Канары, Италия, Эмираты, Испания, Маврикия, Америка…

– Скажите, Иван, вы знали, что Кристина и Глеб употребляли наркотики? – она выговорила это с трудом, будто мрачный чужой человек сказал это за нее.

Нет ничего хуже, чем убеждать, зная, что тебе все равно не поверят.

– Меня познакомила с ними их подружка Яна в том самом клубе. В тот вечер они употребили экстази. У Яны я отобрал таблетку, у ваших детей не смог. Не имел таких прав… Ведь у нас же свобода? Ваши дети, кстати, цитировали ваши выступления по поводу свободной продажи наркотиков. Эта идея пришлась им по вкусу…

Иван сказал – и пожалел.

– Не будьте таким жестоким. Сегодня… – у Эммы перехватило горло, она расплакалась и, сделав усилие, продолжила. – Сегодня я похоронила своих деток… Вы хоть понимаете, что такое похоронить своими руками своих детей? Положить в гроб и видеть, как их опускают в землю…

Она замолчала. Иван кожей почувствовал звенящую пустоту ее огромной пустой квартиры.

– Простите меня, – сказал Иван, не став говорить, что потерял сегодня напарника. Материнское горе несоизмеримо.

– И не дай бог вам испытать такое… – голосом, в котором не осталось ни искорки жизни, произнесла она. – Прощайте…

Эмма выключила телефон, как выдернула иглу капельницы. Встала, подошла к огромному экрану – окну. Москва, великая и непостижимая, жестокая и властная, была перед ней, как в нескончаемом сериале, с мчащимся потоком автомобилей, пляской огня, шествием горожан, холодным светом кремлевских звезд. Она и себя сопоставляла с гордым, могущественным городом, который жаждала покорить.

И зачем теперь все это?

Она вдруг осознала, что осталась совершенно одна на этом белом свете, который в одночасье стал для нее чужим, черным, нелепым. Несколько лет назад тяжелые болезни унесли сначала отца, потом – мать. Но родители успели сделать все для нее. Замужество счастья не принесло, и она была благодарна мужу лишь в том, что смогла стать полным его антиподом. И все, что она добилась в жизни, она делала, чтобы доказать ему, что он не способен на сильные поступки, серьезные дела, смелые решения… Короче, ни на что… Они познакомились, когда оба были студентами юрфака МГУ. Светлое время свежих, как ветер, идей, помыслов, надежд, подспудное ожидание счастья, как чего-то непременного и безусловного. Но настоящим счастьем оказалось вскоре после двух лет супружеской жизни только лишь рождение детей: сначала Кристинки, потом – Глеба. Карьера адвоката, которой пытался удивить весь мир молодой супруг, не удалась. И все нытье про «кормушки», занятые евреями, армянами, грузинами и еще черт знает кем, было причиной оправдать свое бессилие и абсолютную бесталанность. «Лучше б ты вагоны ходил разгружать!» – однажды в сердцах сказала она ему, когда он в очередной раз уволился «по собственному желанию», зато принес грошовый гонорар за статейку в какой-то дурацкой газете. Они б давно протянули ноги, если б не помощь отца, который работал заместителем генерального конструктора в очень секретном предприятии, выпускавшем страшные ракеты с еще более жуткими боеголовками. И когда Эмма, наконец, развелась, отец-то, лауреат всевозможных закрытых премий, Дмитрий Благородов, и дал ей старт, пользуясь правом сильных мира сего, объединенных спецсвязью «кремлевки». Некоторое время Эмма проработала заместителем префекта одного из административных округов столицы, потом пошла в политику, выбрав наиболее перспективную партию. А на это, как и на деньги, у нее был особый нюх, который, кстати, полностью отсутствовал у мужа. У него даже с обонянием было плоховато: мог неделю ходить в одних и тех же носках (это у него называлось «экономия»). Где он сейчас, бог его знает, единственное, хоть детей с днем рождения поздравляет.

«Не дождешься, – подумала она о бывшем муже. – Халявы не будет». Сейчас она вскользь подумала, что ее бывший очень напоминал Леню Голубкова, всенародно «любимого» персонажа, придуманного жуликами «МММ».

Она достала из сейфа и положила на стол заполненный документ, на котором сверху было начертано: «ЗАВЕЩАНИЕ». Потом набрала номер телефона.

– Ленка, привет! – голос вдруг сорвался, дал слабину, она откашлялась. – Ты чего, не узнала, это я, твоя школьная подруга. Да, и самая лучшая. Чего с голосом, да все нормально, не простудилась. Как ты, Ленок? Все нормально у тебя, хорошо? А дети – не огорчают? Ну, и слава богу. Мои?.. – она подавила порывистый вздох. – Моим деткам сейчас… хорошо… Мне вот очень плохо… Да, да, депутатство… гадство… А помнишь, как мы с тобой уроки прогуливали, на выставку моды ходили?

Ленка, конечно, помнила и с удовольствием пустилась в воспоминания. Эмма слушала этот веселый, жизнерадостный бред, кивала, роняя слезы.

– Лена, у меня к тебе большая просьба. Приедь, пожалуйста, завтра ко мне домой. К 12 часам дня. Адрес помнишь?.. Пообещай мне… Ты – единственная, кто у меня остался… Приедешь – узнаешь. И, надеюсь, меня поймешь, – и, чтобы избежать дальнейших вопросов, тут же закончила разговор. В их отношениях это подразумевалось: у Эммы, как у государственного деятеля, каждая минутка была на счету.

Тут же Эмма, не раздумывая, не оставляя времени на колебания, набрала еще один номер.

– Это больница «Скорой помощи»? – в голосе ее вновь прозвучали привычные властные нотки. – Врача Рубцова, пожалуйста, пригласите. Благородова спрашивает… Сергей Иванович? Благородова. Сергей Иванович, постарайтесь меня понять, не перебивая, и сделать, что попрошу. Я решила поставить точку в своей жизни. Надеюсь, вы хорошо понимаете, почему… После нашего разговора я тут же приму яд. Считая вас человеком порядочным и обязательным, прошу вас оформить мою смерть с соблюдением положенных формальностей. Дверь в квартиру я оставлю незапертой. Завещание написано на мою подругу и будет лежать на столе в кабинете.

Многое чего повидал, работая в больнице скорой медицинской помощи, врач Рубцов. Да, ему не раз приходилось вытаскивать с того света самоубийц, впрочем, большинство были, как он называл их, «демонстранты», пытавшиеся отомстить, наказать, проучить кого-то из своих близких. И он профессионально спасал недодушенных, недотравленных, недостреляных, недорезанных. Но звонок депутата Госдумы был, как ледяной душ в конце смены. Властные женщины – женщины власти – такими вещами не шутят. Он нервозно слушал ее, взъерошивая короткие волосы, порывался перебить.

– Эмма Вячеславна, подождите, давайте поговорим, не кладите трубку, вы же сильная женщина…

– Я всегда в жизни делала все обстоятельно… Доктор… Сергей, вы последний, с кем я говорю. Прощайте, мне пора…

И связь оборвалась, как перетянутая струна. Рубцов выругался, схватил внутренний телефон, набрал дежурную бригаду. Про гибель депутатских детей от наркотиков знала уже вся больница.

– Это Рубцов! Черт возьми… Благородова позвонила, решила с собой покончить. Давайте, срочно в ее адрес гоните. Может, успеете.

Эмма снова взяла альбом, прошла в зал. В камине трещал огонь. Накануне она сожгла все компрометирующие ее, а также товарищей по партии, коллег по Государственной думе, документы. Много чего пикантного, шокирующего, даже убийственного насобиралось про сытых, холеных уверенных в себе госмужей и госдам, периодично выползающих, как удавы, на телеэкраны, вещающих, кивающих, поучающих, знающих. «Пусть живут, – подумала Эмма. – Туда чернуху все равно не унесешь. Сами, как пробьет час, придут со своими грехами, представ перед Всевышним».

Она любила в одиночестве сидеть у камина, смотреть на языки живого пламени. Но сейчас Эмма не опустилась, как всегда, в кресло. Она наклонилась и аккуратно положила альбом прямо на пылающие дрова. Затем она прошла к шкафу, где хранила детские вещи дочки и сына, достала веселенькое в цветочках платьице Кристины, потом футболочку Глеба с хитрым Микки Маусом, погладила их, прижала к лицу, полному слез…

– Что же вы покинули меня, Кристинушка, Глебушка…

Она положила вещи обратно, закрыла шкаф, вернулась в кабинет. На столе лежали два фотоснимка, сделанные в прошлом году. Эмма сняла с них черные ленточки, прикоснулась к портретам обеими руками.

– Скоро я приду к вам…

Эмма посмотрела в сторону настенных часов, взяла в щепотку с блюдца два приготовленных серых кристаллика, села на диван. Какое-то мгновение она колебалась, потом положила в рот, как обычную таблетку, запила водой. Вскоре почувствовала головокружение, легла на диван и отвернулась к стене.

Яд был сильный, разрушительный, страшный, он сразу с ошметками вырвал ее душу и швырнул в преисподнюю.

Из больницы «Скорой помощи» с огнями и сиреной по покоренным улицам Москвы летел «реанемобиль»: спасать женщину, которая потеряла все в своей жизни.

Проснувшись рано утром, Родин ощутил безнадежную пустоту. Странная жизнь, когда вокруг выбивало молодых ребят и юных девчонок. Как под фронтальным обстрелом, а его – даже не задело. И на все это имелась первопричина, которую надо было разгадать и устранить.

Ноги сами повели Ивана к храму. Может быть, лики святых на стенах и куполах, дадут хоть временное успокоение и передышку для чего-то важного и серьезного, откроют новый путь в жизни. Пройти очищение смертью близких, чтоб вновь обрести силы.

Иван перекрестился перед входом, вошел в храм и сразу увидел отца Сергия. Он стоял возле большой иконы Божьей Матери, крестясь, тихо молился. Иван поставил за упокой душ четыре свечи. Увидев, что Сергий завершил молитву, подошел к нему.

– Здравствуй, отец Сергий.

Они обнялись.

– Здравствуй, Иван Родионович, – глаза его тепло блеснули, спросил укоризненно: – Ну, а где твоя заблудшая овечка? В церковь с тобой не ходит? Все больше по злачным местам?

– Заблудшая овечка уже на пути к райским кущам, – помрачнел Иван. – Не уберег я…

Отец Сергий охнул, горестно перекрестился.

– Господи, спаси и сохрани ее душу… Как же случилось это?

Иван вздохнул, покачал головой.

– Подсунули ей и двум ее друзьям сильнодействующий наркотик. Врачи спасти не смогли… В Чечне под ливнем пуль людей спасал, уводил из-под огня…

– Помню, командир…

– А здесь, в мирном городе, не смог уберечь ее от наркоты, – Иван отвернулся, чтоб скрыть навернувшиеся слезы.

– Потому как эта зараза пострашней любой пули. А мирного города уже нет. Дьявол начал войну против людей и отливает для них героиновые пули. Но сначала убивает их души.

– Верно говоришь и складно… Но время проповедей закончилось, отец Сергий. Только огнем и мечом можно очистить от скверны нашу землю. Только убивать и сжигать всю эту наркосволочь! Как сказал Спаситель? Помнишь, сержант Конюхов? «Не мир пришел я принести, но меч!»

Задумался бывший сержант Конюхов. Уел его командир с его проповедями. Да и сам он в тихой епархии, с восторженно-покорной паствой, богомольными старушкам с просветленными лицами, безмолвными прихожанами, среди трескучих свечей, все чаще спрашивал сам себя: внемлют ли ему люди, что его слово для них, зачем они собрались в храме… Ведь те, кто травит души и у кого они уже отравлены, не придут сюда слушать его проповеди. Как и не придут в лоно Церкви на истинное покаяние те, кто цистернами и железнодорожными составами гонит по стране замешанный в дьявольском котле алкогольный яд…

– Пойдем, я покажу тебе мою любимую икону, – сказал он.

Это была икона Преподобного Сергия Радонежского, в строгом окладе, освещенная упавшим из-под купола солнечным лучом.

– Икона старинная, восемнадцатого века, преподнесена в дар храму от Московской епархии.

– Твой небесный покровитель, когда лихое время было, монахов привел князю Дмитрию на битву с Мамаем и благословил на победу.

– Да, и сказал святой старец инокам Пересвету и Ослябле, взамен лат и шлемов возложить на себя схимы, украшенные изображением креста Христова: «Вот вам, дети мои, оружие нетленное, да будет оно вам вместо шлемов и щитов бранных!» И поручая их Великому Князю, сказал: «Вот тебе, возлюбленный Княже, мои оруженосцы и послушники, а твои избранники».

– А что, батюшка, в монастырях военному делу обучали? – спросил вдруг Родин.

– Историю знать надо, сын мой, – усмехнулся Сергий. – До монашества оба боярами были, Брянский и Любецкий, и славились как доблестные воины, храбрые богатыри, знали толк в военном деле.

– Хорошая икона, от нее сила идет, скрытая энергия, – Родин подошел к большой иконе Георгия Победоносца. – А мне еще и эта по душе. Особенно – поверженный дракон.

Родин повернулся к священнику, вдруг сказал:

– Мирза объявился в Москве. Процветает на наркобизнесе. Все тот же героин гонит с Афгана для нашей России.

– Вот оно что, – Конюхов пристально посмотрел на Родина. – Позовешь, командир, – приду. Но попомни: меч поднял, руби только вражьи головы, а не тех, кто под руку попал.

– Считай, что позвал.

Иван крепко пожал руку, пошел к выходу из храма.

В тот же день, вечером, Иван договорился встретиться со своим боевым замполитом Виктором Приходько. Зная, что тот без машины (попал на какой-то сложный ремонт), Родин решил, дабы сэкономить время, подъехать к клубу, где тот работал, а не к остановке метро. Служил бывший замполит в охране заведения с дурацким названием – «Six kiss», то бишь, «Шесть поцелуев». Почему так назвали, Приходько не ответил, чуть ли не телефонный разговор, и встретиться предложил у ближайшего метро. А у Ивана сразу разгорелось любопытство, и по дороге он строил предположения, и как в «Поле чудес» пытался угадать, что это за тайна кроется в названии: может, это такой ритуал знакомства с девушкой, или же игра с завязанными глазами, где по губам с шести попыток узнаешь даму сердца. А, может, все дело в воздушных поцелуях, и в их чистоте и заключается особый шарм этого клуба.

Иван подкатил к клубу, так и есть «Six kiss», сверкающая неоновая реклама над входом: вращающийся венок из шести пар красных губ. Окончательно сбил Ивана с толку учтивый метрдотель в розовой, как фламинго, униформе с манжетами, жабо и прочей бахромой и канителью.

«Костюмик а ля Боря Моисеев», – оценил Иван.

– Вы у нас впервые? – расплылся в улыбке фламинго.

– Мне нужен Приходько, – конкретизировал цель своего появления Родин.

– Он будет минуточек через три-четыре-пять, – игриво пообещал метрдотель.

– Я подожду его в баре.

– Добро пожаловать, – склонил прилизанную голову Метрдотель. – Мужчинам у нас всегда рады. Настоящим мужчинам!

Ивана передернуло, и он поспешил отделаться от сладкого фламинго.

В зале за столиками сидели преимущественно мужчины: и зрелого возраста с сияющими лысинами, и молодые парни. Присутствовало и несколько странноватого вида женщин, одинаково коротко стриженых. Поразило разноцветье открытой одежды, как на сочинском пляже. На сцене выламывалось трио: два парня и умирающая от тоски и отвращения к себе девица. Все трое насиловали вертикальные шесты.

Нехорошая догадка пришла Ивану в голову, он даже заерзал на стуле, все зачесалось: контингент тут, похоже, нетрадиционной ориентации. От наметанного взгляда Ивана не укрылось не только эта особенность. Гости клуба почти в открытую лопали «колеса», причем извращались, как только могли: кормили друг друга, кладя дружочку таблетку на язычок, не преминув ущипнуть за кончик и нежно посмеяться.

Иван почувствовал позывы к тошноте, не стал ничего заказывать, спросил у первого попавшегося парня.

– Где у вас туалет?

Тот, с интересом глянув на Ивана, ответил:

– Прямо и налево, дружок.

– Какой я тебе, на хрен, дружок?

Парень обиделся.

Иван зашел в туалет, сразу закрылся в кабинке. В корзине для мусора торчал пустой шприц. «Даже не скрывают!» – передернуло Ивана.

Он вышел и чуть не задел стоявших у стены двух маргиналов. Они «на брудершафт» кололи друг другу в руки шприцы. Еще одна ходячая сомнамбула в полумужском обличии сладко улыбнулась Ивану, но, наткнувшись на его зверскую мину, уплыла с извинениями.

– Охренели, что ли, тут все?!

Иван плюнул, вышел в зал.

Навстречу ему в розовой униформе шагал Приходько. Он выглядел слегка смущенным.

– Здравствуй, Иван! Мы же договаривались встретиться у метро?

– Здравствуй, Виктор!

Они обнялись.

Иван, отступив, развел руками:

– Ну, и видос у тебя.

– Издержки работы.

– Слушай, я тут в ваш сортир зашел, – громко стал рассказывать Иван, – и очумел: одни педики и наркоманы. Даже отлить чуть не забыл.

– Может, тебя сопровождать на всякий случай? – пошутил Приходько.

– Замполит, да пошел ты в самый синий зад! – еще громче ответил Иван.

Мимо Приходько девичьей походкой проплыл клиент клуба со слегка подведенными ресницами. Он мимоходом оказал внимание Виктору: погладил по руке и мило улыбнулся. Приходько даже не отреагировал, будто муха села.

Иван окончательно обалдел:

– Ты что – тоже?!

Приходько нахмурился.

– Да ты чего, Иван, издеваешься, не въехал, что ли? У нас по контракту легкие знаки внимания со стороны клиентов должны восприниматься терпимо.

– А серьезные чувства – по согласию? Ну, ты и попал, замполит!

Нежданно-негаданно еще один женоподобный клиент с выбеленным ежиком решил, походя, оказать внимание Ивану.

– Какой ты мужественный, бубусик! – с придыханием произнес он и погладил Ивана по фактурному бицепсу руки.

Иван выпучил глаза, и тут же его традиционная ориентация молниеносно сориентировала «голубого» товарища в глубокий нокдаун.

– Иван, ты что, сдурел?! – Приходько бросился к упавшему клиенту. – Я же тебя предупреждал!

Иван пожал плечами.

– Я с ним контракт на свою задницу не подписывал. Бубусик…

Разразился голубой скандал. Лучше б Иван сдержался… Прибежал второй охранник в розовой униформе, сразу все понял (ему по совести самому порой хотелось двинуть по чьей-нибудь роже). Виктор дал понять, что все уладит. Но тут появились клиенты, обостренно почуяв, что в их замкнутый мир ворвался чужак, который покусился на их права быть самими собой. Самый смелый клиент возмущенно воскликнул:

– Лерочку ударили!

Остальные тоже зароптали. Он подошел к обиженному завсегдатаю, который хныкал, размазывая сопли, по-отечески приобнял его.

– Тебе очень больно? – спросил он и, повернувшись к Ивану, укоризненно произнес: – Ну, как вам не стыдно? Лерочка, он же ласковый, как теленок.

Родин почему-то стыда не почувствовал.

Тут и второй охранник таки подал голос, отрабатывая зарплату:

– Вам следует покинуть заведение. У нас нельзя драться.

– Все нормально, – заверил сгрудившихся Приходько. – Лерочка простит драчуна.

– А пошел он на х…! – вдруг отважно послал Лерочка.

Иван рассмеялся, бросил на ходу Виктору:

– Я жду тебя в машине. Только сними эту форменную «петушатину».

Иван уселся в машину, через несколько минут появился переодетый в нормальную одежду Приходько, уселся рядом.

– Я этот ваш «сортирный рай» с дерьмом смешаю… – мрачно пообещал Иван. – Поехали, посидим где-нибудь в нормальном месте. Поговорить надо.

Нормальное с виду кафе нашли через три квартала.

– Две чашки чая с бутербродами, – заказал Иван подошедшей официантке.

Женщина в переднике изогнулась коромыслом, наставительно, как об очевидном, сообщила:

– У нас надо обязательно заказывать спиртное. – И в готовности, как клюв, занесла ручку над блокнотом.

– А ну-ка вызови мне директора, – потяжелевшим голосом произнес Иван.

– Директор сейчас занят, – мгновенно выпалила официантка.

– Ты не поняла, кукушка? Я сказал: директора!

Иван метнул взгляд, тот прежний, свинцовый, от которого у любого болтуна сразу пересыхало в горле.

Официантка нервно дернула плечами и сбежала.

– Витя, ты гляди, чего творится: всякие чмушники нас насильно спаивают!

Плавно подошел, будто на роликах подъехал, хозяин – московский кавказец.

– Ты – хозяин? – в упор спросил Иван.

– Да, а что случилось? – недовольно спросил он.

Иван сходу пошел танковой колонной.

– Это я тебя спрашиваю, что случилось?

– Я не понял вас! – возвысил голос хозяин.

– У тебя – чо, «крыша» сильная, и не протекает? Что твоя морманетка щебечет тут? Я заказываю два чая с бутербродами, а она бухло нам впаривает? Нельзя, дядя, навязывать гостям свои алкогольные привычки.

– О, никаких проблем, – директор перевел дух и расцвел розой. – Все будет, как прикажете, уважаемые.

И он тут же укатился брюшком вперед.

– С волками жить – по волчьи выть.

– Так что ж ты мне хотел сказать?

– Так жить нельзя, – незамысловато ответил Иван.

– Как именно? – Приходько начал терять терпение. Бывший командир начал доставать. Устроил скандал на его работе, гляди, еще рассчитают. Где еще найдешь такую непыльную работу с премиальными за конфиденциальность. Педики в своем клубе безобидны, душой оттаивают, разве что иногда сцены ревности устраивают. Обхохочешься. Но – никакого мордобоя…

– Так жить нельзя, – повторил Иван. – Охаживать, как ты, педерастов-наркоманов. Ты смотри, что творится! Они скоро полстраны на иглу посадят. Начиная с молодежи. Я свою девчонку потерял, не смог уберечь от наркоты. Помнишь, что я говорил в Чечне? Это сбывается. В худшем варианте.

Мужчина-официант принес огромный заварной чайник и два внушительных, старательно сварганенных бутерброда.

Выждав, когда официант уйдет, Иван продолжил:

– Виктор, я собираю ребят нашего спецназа. Со мной пойдут Корытов, Конюхов. Бессчетнов согласился. Мы объявим войну наркомафии. Без правил и прокурора. И за Гриню Шевченко персонально рассчитаемся. Кстати, Мирза – в Москве обосновался. Сейчас он – крупный наркобосс, контролирует поставки героина из Афгана.

– Откуда ты знаешь? – мрачно поинтересовался Приходько.

– Есть друзья, как говорится, в спецслужбах.

– А кто будет финансировать эту войну? – Приходько скептически глянул на Родина. – Наркоконтроль? Война – это самое дорогое удовольствие.

– Наркомафия и будет платить. Ну, что, замполит?

Приходько усмехнулся.

– И когда выступаем, мой генерал?

– Скоро. До первой звезды.

Приходько проглотил кусок бутерброда.

– От такого предложения стакан водки бы садануть.

– Ага, попроси сейчас ту кукушку принести! – поддержал Родин.

– У нее тогда все перья вылезут от злости… Ты хоть понимаешь, что ты затеваешь? Это огромнейшая махина, система, целая армия, которая раздавит нас, как тараканов на строевой подготовке.

– А на нашей стороне будет внезапность и неизвестность. Это будет партизанская война, которая сковывает силы целых армий.

– Хорошо. Я подумаю. И составлю план-конспект, как для политзанятий.

– А твой гадюшник я сожгу, – вдруг пообещал Родин.

В апартаментах Мирзы, где утонченность восточного стиля переплеталась с европейской отделкой, позволявшей выгодно располагать и скрывать всю необходимую начинку рабочего кабинета, комплекта бытовой аппаратуры, единственно чужеродным предметом, так можно назвать, был Холеный. От его лоска не осталось и следа, он больше походил на потертый полтинник. Стоя навытяжку перед хозяином кабинета, он принял самый пришибленный вид, понимая нутром, что в системе, в которой он погряз сначала по яйца, а потом – по уши, нет ни справедливости, ни прав, ни одного маломальского закона. Закон был один. Он буквально подпрыгивал от возмущения на диване, потрясал смятой газетой, в которой был опубликован материал о скоропостижной кончине депутата Госдумы Благородовой.

– Вы что – конченные идиоты? Вы что натворили, кретины?

– Мирза, вы же сами сказали, подсадить деток Эммы поплотнее, – пробормотал Холеный..

Мирза побагровел еще сильнее, став цветом, как грозовая туча. Глаза сверкнули молниями.

– Но не кирдык же им делать!

Он швырнул газету на стол.

– Да это не я – это Эдисон им впарил такие лошадиные дозы, – стал торопливо и безнадежно топить подручного Холеный.

– Эдисон – патисон, – перебил Мирза, снова схватил газету, стал читать. – «По информации наших источников в Государственной Думе, депутат Эмма Благородова покончила с собой сразу после похорон ее детей – студентов Глеба и Кристины, смерть которых наступила от передозировки сильнодействующими наркотиками…» Ты понимаешь, куриная башка с бараньими мозгами, этой бабе цены не было! Агент влияния номер один в Госдуме! Ты нанес ущерб нашему делу, который вообще не поддается исчислению. Невосполнимый ущерб, который тебе за всю твою дрянную жизнь не отработать. И что будем делать?

И он так глянул на Холеного, что тот нутром ощутил, до самых кишок, что дела его плохи, что дрянная жизнь его с этого мгновения не стоит ни гроша, и не оправдаться, не откупиться, не отмазаться: пристрелят, как собаку. Точно пристрелят. И даже не попрощаются. И никто искать не будет. Таких, как он, не ищут. И Вальтер в который раз горько пожалел, что связался с Системой.

Мирза встал, подошел к окну, зачем-то задернул занавеску.

– И потом… Что за драки происходят в ночных клубах?

– Да это бивень из деревни устроил, случайно в клуб попал, – уже без запала, печально стал рассказывать Холеный. – Эдисон сдуру ему «колеса» предложил. Я выяснил, он мойщиком окон работает. Так мы его напарника с крыши сбросили, а сам он со страху куда-то сдрыснул. Вот…

– Слушай, хрен Холеный, зачем я тебя на студенческий сектор поставил? Чтоб вы там с колхозниками разборки делали? За что деньги плачу? И как идет освоение других молодежных клубов?

– Внедряемся, изучаем контингент…

– И долго будешь изучать, профессор? А Эдисона кончать надо. Ты понял?

– А как? – с облегчением в душе отреагировал Холеный: может, Эдом и обойдется.

– Как? Ты еще спрашиваешь? – Мирза посмотрел на него, как на студента-недоучку на практике. – Как детей Эммы угробить, знали? А как этого придурка – не знаешь?

– Все понял, Мирза, виноват, – закивал головой Холеный. – Выпишу ему бесплатную праздничную дозу героина с цианистым калием.

– Пошел вон! – Мирза отвернулся к окну.

Пятясь задом, как в покоях падишаха, Холеный исчез за дверями. Выйдя, он перевел дух и со стороны оценил свое рабское угодничество. «Тут уж лучше переборщить, чем недоборщить, – подумал он с отвращением. – Азиаты любят, когда перед ними унижаются, пресмыкаются, ползают в ногах, лижут сапоги… Чурка долбаный…» Холеный с содроганием подумал, сможет ли он лизать сапоги у Мирзы, если будет стоять вопрос жизни и смерти. И убоялся ответа…

Мирза тоже оценил, как быстро заносчивый Вальтер превратился в угодливого холуя. И подумал: «Униженный раб – это завтрашний предатель».

Вечером в квартире Родина собрались ребята из былой группы спецназа. Первый заявился громогласный Корытов, за ним тут же позвонил в дверь Сергей Конюхов в гражданке – привычного черного цвета. Потом пришли чуть располневший, но по-прежнему напористый Саша Бессчетнов, ироничный Коля Наумов.

Гостям Иван предложил чай трех сортов, сухари и печенье.

Вновь затрезвонил дверной звонок, Иван бросился открывать. Это были Боря Лагода и Володя Вздохов. Обнялись поочередно. Иван провел их в квартиру, снова – гул восторга, объятия, радость встречи. «Все-таки раньше надо было собрать ребят, столько времени прошло», – подумал Родин. Он посмотрел на часы.

– Замполит не пришел. Ну, что, пожалуй, начнем…

В этот момент прокурлыкал мобильный телефон..

Это был Приходько, сообщил, что вошел в лифт. Иван открыл дверь, впустил Виктора, они обменялись рукопожатием.

Виктор вошел в комнату, быстро поздоровается со всеми за руку.

– Ну, замполит пришел, значит, все в сборе, – сказал Родин. – С каждым из вас я накануне встречался. И я очень рад, что мы, наконец, собрались все вместе. Как бывший командир, мог бы, конечно, сделать это и раньше.

– Бывших командиров в спецназе не бывает, – веско произнес Бессчетнов.

– Пусть будет по-твоему. Но я собрал вас, ребята, не только для того, чтобы мы могли обняться и вспомнить былое. Я хочу, чтобы мы все вспомнили ту клятву, которую давали на могиле нашего боевого товарища Гриши Шевченко. Мы давали клятву отомстить. И настало самое время. Если кто еще не знает, эта тварь, Мирза, обосновался в Москве. Сейчас – он крупная фигура в наркобизнесе. Это уже не те челноки, которых он сопровождал из Афгана и которые мы долбили. Масштабы наркотрафика сейчас просто гигантские. И ни наркоконтроль, ни менты не могут его ухватить, потому что сам он чистый, занимается легальным бизнесом, торгует какой-то лабудой. В этой Системе крутятся миллиарды долларов. У Мирзы мощная охрана и тысячи нукеров работают в Системе, гонят героин из Афгана. Планы наших врагов сбываются, как в Откровении Иоанна Богослова.

– Что ты имеешь в виду? – негромко спросил Конюхов.

– Апокалипсис для отдельно взятой страны… – ответил Иван. – Кто не знает, поясню. Небольшая политинформация… В 1945 году будущий директор ЦРУ Ален Даллес разработал план уничтожения нашего народа, дальновидный и беспощадный. И он уже осуществился по многим этапам. Для начала они нашли своих единомышленников, помощников и союзников у нас в России. Следующий шаг – они уничтожают наше самосознание. Нас заставили верить в фальшивые американские ценности.

Родин взял со стола страницу с текстом.

– Цитирую, это 1945 год: «Литература, театр, кино – все будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать культ секса, насилия, садизма, диссидентства, безнравственности. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство, наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, диссидентство, национализм и противоставление народов – все это мы будем насаждать ловко и незаметно… Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением… Мы станем разлагать, развращать, растлевать молодежь. Вот так мы это и сделаем…» И они это делают. Нас купили «радиоголосами», чужими плясками, шмотками и вещами. Обнищавший народ успешно спивается. Остался завершающий этап: посадить всю Россию на иглу… И услышать последний крик.

– Ну, это они зашибутся пыль глотать… – заметил Корытов.

– Все это мы знаем, Иван, читали, – отреагировал недовольно Приходько. – Спасибо за политинформацию для рядовых, сержантов и офицеров запаса.

– Знаете, зачем они после нас пришли в Афган? – не обратил внимания на выпал Иван. – Поясню. Чтобы тонны героина хлынули к нам в Россию. Сколько мы сожгли машин с наркотой из Афгана? Ну, три десятка. Теперь тысячи таких идут к нашим границам. Половина населения занято производством опия. А америкосы радостно потирают свои вонючие ладошки! Все – при деле, все довольны. А самые ушлые взяли под контроль этот бизнес. Военно-транспортная авиации америкосов из Афгана развозит героин во все стороны, где есть аэродромы НАТО.

– Мы сами виноваты, когда ввязались туда, – устало заметил Приходько. – Они мирно себе сеяли рожь, рис, хлопок там, бананы…

– Разводили обезьян… – добавил Иван.

– Потом наши начали ковровые бомбежки, поля сократились, и афганцам стало выгодно растить опиумный мак.

– Виктор, мне плевать с самого высокого минарета на то, что им выгодно, – Иван резко поднявшись из-за стола, опрокинул чашку. Азиатский чай растекся по коварному плану Алена Даллеса. – Наши дети не простят нам, если Россия захлебнется в наркотической дури. Только кровавый террор остановит наркомафию. Убивать и сжигать!

Приходько икнул, подавившись бубликом.

– Ого, загнул… И что это будет – новая экстремистская организация?

– Карающий орган возмездия, – как неучу пояснил Иван. – В необъявленной войне воюют без правил.

Приходько вздохнул, положил ополовиненный бублик на тарелку, вдруг произнес:

– «КАРОВО».

– Чего? – не понял Родин.

– Сокращенно: «Карающий орган возмездия», – пояснил Приходько.

– Может, так и назвать для конспирации, – хохотнул Коля Наумов. – Неопознанная КОРОВА, засланная на территорию Афганистана, сожрала все маковые поля. Как языком слизала.

– Поиски успехом не увенчались, – добавил Приходько.

– А в коровьих лепешках на месте происшествия обнаружен неочищенный опий-сырец, – продолжил экспромт Вздохов.

Все рассмеялись, даже Иван.

– Корова, так корова, – согласился он, поняв, что сейчас ни о чем серьезном лучше не заговаривать. – Священное животное.

– Не знаю, как насчет органа, но Мирзу надо удавить, – включился в тему Бессчетнов. – Лишь бы менты с наркополицаями не мешали…

– С ними договоримся, – снова завелся Иван. – Все же на русской планете живут. Как вспыхнет, по всей России поддержат.

Иван обвел взглядом призадумавшихся ребят. Отставные спецназовцы – люди с нереализованным чувством патриотизма.

– Оружие у нас будет самое современное… – продолжил Иван. – Да, это дело смертельно опасное. Я долго колебался, прежде чем выйти на связь с каждым из вас. Вот, пожалуй, и все. Больше мне сказать нечего. Кто пойдет со мной?

Родин положил руку на стол, как поставил печать под вышесказанным. Не раздумывая, положил свою лапу Корытов, потом опустили ладони на поверхность стола Бессчетнов, Конюхов, Наумов, Лагода, Вздохов.

Приходько бесстрастно наблюдал за этим единодушием, мрачно поднялся.

– Как на партсобрании, осталось только проголосовать и протокол написать.

– У нас никого не заставляют, – заметил Родин.

– Не по закону все это. А что не по закону, то – несправедливо. Всем – пока.

И тут же Приходько, не оглянувшись, ушел.

– Вольному – воля, – проводив его взглядом, сказал Иван и после паузы продолжил: – Вспомним все, чему научила нас Чечня. Но это будет другая война. Более хитрая, мобильная, интеллектуальная и беспощадная. Операции будем разрабатывать все вместе. Полное доверие каждому. У каждого теперь будет новый телефон. Домашний мобильник на акции не брать ни под каким предлогом. Надеюсь, ясно… С этой минуты по телефонной связи и в ходе операций общаемся только по кличкам. Конюхов, учитывая твой сан, – «Батя». Наумов – «Нарик», Лагода – «Ломка»: вы будете внедряться в среду наркоманов, искать каналы сбыта на низовом уровне. Володя Вздохов, как и был, остаешься «Взрывпакетом». Тебе надо будет освежить навыки взрывного дела. Корытов – «Отдушина», ты – работаешь на прикрытии, обеспечиваешь отход после операции. Бессчетнов – «Керосин», понятно, да?

– Понятно, – кивнул Бессчетнов. – Огневая поддержка.

– Точнее финал акции, – поправил Иван.

– Начальник «красных петухов», – ввернул Вздохов.

Конюхов, согласившийся со своим богоугодным прозвищем, вдруг резонно поинтересовался:

– Ну, а ты, командир, под каким позывным будешь?

– А себя-то я и забыл… – усмехнулся Иван. – Может, сами придумаете?

Корытов тут же предложил:

– Может, «Первый»?

– Ага, сразу все и ясно, – не согласился Наумов.

– Тогда «Восьмой», – не раздумывая, предложил Иван.

– А нас же семеро! – лениво заметил Корытов.

– Будет и больше, – отрубил Иван, давая понять, что спор исчерпан.

Иных предложений не было. Если человеку нравится его прозвище, то другим до этого не должно быть никакого дела.

Весь день Вальтер мучился и ерзал на своем кресле руководителя среднего звена, будто под зад приколисты – подчиненные подложили молодого ежика. Он совершил безумную глупость: в том здании, где работал, так крупно наследить! Мосэнерготелегазводоканал, твою мать! Афишка для дураков, а не зубров из МУРа. Скинуть тело да еще и тупо искать второго… Вроде ушли незамеченными… Но ушлые менты обязательно найдут стеклянноглазых бездельников-охранников, охраняющих припаркованные сверкающие чудовища на тракторных колесах (его злобно-недостижимая мечта). И они, подонки в черных костюмах, поднапрягут свои эмвэдэшно-фээсбэшные извилины, прокрутят в головах «видеозапись» прошедших суток и вычленят двоих, вошедших в спецовках и вышедших в джинсиках. А если кто-то из их офиса приметил его в рабочее время в этом нетрудовом «прикиде» праздношатающегося балбеса, то вопросов при случае будет уйма. Но взять в чемодан костюм было еще большим идиотизмом. Мятый Холеный… Он уже смирился со своей кличкой.

Тревожное предчувствие изнуряло его и вечером в клубе. Холеный вышел на улицу продышаться на свежем воздухе. Подумал, что надо временно ограничить торговлю дурью. Сейчас клуб начнут трясти менты, прокуратура, ФСБ… Мало не покажется. Холеный не испытывал никаких чувств по поводу «безвременной кончины» юных наркоманов: ни горечи, ни сожалений, ни угрызений совести. Произошел сбой на производстве, ЧП, и сожалеть можно было лишь из-за приостановки сбыта товара и наказания, которое обрушится на его голову. «Надо предупредить этого идиота, чтобы не вздумал торговать дурью», – подумал Холеный и пошел обратно в клуб. Он не увидел, как джип с затемненными стеклами остановился неподалеку от клуба и как из него вышел одетый с иголочки, элегантный мужчина в дорогой черной кожаной куртке с длинными, слегка вьющимися волосами, бородкой-эспаньолкой и усиками. Этим «вольным художником» был ни кто иной, как Иван Родин. За ним из джипа вышел еще один франт, в котором практически невозможно было узнать Корытова. Чудеса гримировки преображают любого мужчину, как правило, в худшую сторону. Они вальяжно вошли в клуб, охранники на входе сразу предложили пройти досмотр через рамку.

– Ребята, а вы где чай пьете? – деловито поинтересовался Корытов.

Старший охранник удивленно вскинул брови:

– Вон там. А вам зачем?

Он показал на дверь «дежурки». И тут же изящным синхронным движением Родин и Корытов сунули под живот обоим стражам пистолетные стволы.

– Пошли, чайку попьем, – задушевно предложил Корытов.

В мгновение охранников затолкали в «дежурку», одновременно выудив у них пистолеты из плечевых кобур. Корытов построил их лицом к стене, наметанным взглядом определил компьютер, который писал видеонаблюдение в клубе, двумя беззвучными выстрелами уничтожил жесткий диск. И пояснил, чтобы секьюрити не обмочились:

– Все, кина не будет.

А Иван неторопливо прошел в зал. Холеный видно еще не успел или не захотел предупредить Эда, чтобы прекратил торговать дурью (пусть лучше скинет, чем при себе таскать): тот явно впаривал «колеса» великовозрастному панку с разноцветной щетиной на голове.

Иван подошел, тронул Эда за плечо.

– Пошли к Вальтеру, побазарить надо.

– А он звал? – Эд вздрогнул от неожиданности.

Иван не ответил.

– Потом отдашь, – бросил Эд панку и пошел вслед за Иваном.

Родин пропустил Эдисона вперед, зашел вслед за ним в кабинет, плотно закрыл за собой дверь. Холеный сидел на привычном месте, с кем-то говорил по телефону. Увидев вошедших, торопливо закруглил разговор:

– Я потом перезвоню, – глянув хмуро, спросил: – Вы – кто?

Иван, как шляпу, приподнял парик, обнажив короткую стрижку. Эд было дернулся, Иван тут же резким толчком приземлил его на диван.

– Сидеть!

– А-а, господин мойщик окон, – покачал головой Вальтер.

– Я поменял профессию, – небрежно заметил Иван. – Теперь отмываю землю от такого дерьма, как ты.

– Чего ты хочешь, мойщик, – денег? – Вальтер изо всех сил старался сохранить спокойствие. Ситуация была критическая, но он по личному, многократно проверенному опыту знал, что деньги спасают в любой ситуации, а большие деньги творят просто чудеса.

– Моя фамилия – Родин, – сказал Иван, вытаскивая из куртки изящный пистолет с уродливым черным глушителем, и без тени высокопарности добавил: – И от имени Родины я выношу вам обоим приговор.

«Какой-то дурацкий спектакль!» – мелькнула мысль у Холеного.

Эд попытался вскочить с дивана. Но нереальность происходящего тут же оборвалась шпокающим звуком. Пуля в грудь отбросила его к спинке дивана.

– Это – за моего напарника, – пояснил Иван.

С перекошенным от ужаса лицом вскочил Вальтер.

– Ну, не на-адо… – завыл он, поняв в мгновение, что деньги – это дерьмо. Как и вся его жизнь.

– Это – за Яну! – пуля в грудь «посадила» Вальтера на место. – Это – за Кристину! – Иван выстрелил в голову Эду. – А это – за Глеба!

Последний выстрел достался Холеному. В голову.

Эд завалился на диван, Вальтер рухнул с кресла на пол.

Иван вытащил телефон, кратко распорядился:

– Карету мне!

Увидев в двери ключ, он вытащил его и, уходя, закрыл кабинет снаружи, а ключ забросил в темный угол.

Корытов тем временем вытащил обоймы из пистолетов охранников, высыпал патроны в мусорную корзину, туда же бросил и пистолеты. Вслед полетели и телефоны охранников, из которых он предварительно выцарапал сим-карты.

Проходя мимо «дежурки», Иван три раза стукнул по двери.

– Угу, – сказал Петя, а охрану пугнул: – Стоять, а то будет жуть!

Выйдя из клуба, Иван прошел за угол, сел в подъехавший автомобиль. За рулем сидел Конюхов.

– Поехали, Батя, – ровным голосом произнес он.

– С крещением?

– Огнем и мечом… Вовка-Взрывпакет забавную штуку придумал.

Бессчетнов, получивший «оперативный псевдоним» «Керосин» и Вздохов, он же – «Взрывпакет», вошли в клуб в черных масках. Александр, в соответствии с кличкой, держал в руках два полиэтиленовых ведра с плотными крышками, а его коллега – объемный пакет и автомат наизготовку. Музыка инфарктно оборвалась, танцующих парализовало.

Дурашливо высоким голосом Вздохов объявил:

– Дамы и господа, добрый вечер! Вашему вниманию предлагается специальная развлекательная программа. Просьба соблюдать спокойствие и революционный порядок.

Бессчетнов, ни слова не говоря, открыл крышки ведер и вылил бензин в центре зала – на танцполе. А второе ведро, аккуратно и сноровисто, будто всю жизнь этим занимался, – разлил по периметру вдоль стен. Публика шарахалась от него в стороны, как от чумного. Запахло пронзительно и гадко, как на бензоколонке. В тишине нервно пискнула какая-то девица.

– Это же бензин… – тихо констатировал юношеский голос.

И тут как прорвало: в разных углах заверещали сразу несколько девиц.

– Тише, ну я же просил вас по-человечески! – попытался унять их Вздохов. – Ведите себя цивилизованно!

Но – не воздействовало, к женским добавились и мужские голоса. Тогда Бессчетнов вынул из кармана зажигалку и зажег огонек.

– Тихо, а то – подожгу! – пообещал он сердито.

Тут же стало тихо, будто всех накрыло большим тазом.

– Спасибо, коллега, – поблагодарил Вздохов и вытащил из пакета свое изобретение.

Это была небольшая симпатичная коробочка, выкрашенная в алый пожарный цвет. Вздохов аккуратно положил ее в бензиновую лужу, обвел взглядом зачарованно притихших танцоров и нажал кнопочку. Тотчас из устройства повалил дым, загудела сирена, сопровождаемая колокольным звоном.

– Именем Родины, господа наркоманы, – Вздохов не отказал себе в пафосе, – это богомерзкое заведение, подлежит уничтожению! У вас осталось три минуты!

Тусовка вскипела, дернулась к выходу, но Вздохов укоризненно вскинул автомат, дал очередь над головами.

– Какая невоспитанность! Извольте после нас, – наставительно, как воспитатель изысканных манер, произнес он.

По пути поджигатели забрали Корытова, который по-прежнему караулил охранников, плюхнулись в подъехавший автомобиль.

Вслед за ними из клуба хлынула недотанцевавшая, недопившая, недокурившая молодежь.

И, когда последние гости клуба покинули заведение, громыхнул обещанный взрыв. Вылетели стекла, полыхнул огонь, загорелось хорошо, по-взрослому.

В автомобиле Корытов, Бессчетнов и Вздохов переоделись в другую одежду, стерли с лица грим.

Бессчетнов доложил по телефону Родину:

– Восьмой, получилось.

Иван выслушал доклад, не ответил. Он уже успел переодеться в белый костюм «плантатора», единственно, что без пробкового шлема, и пересесть в ослепительно белый, как облако, автомобиль, которым пользовался в выходные и праздничные дни. Сделав круг, он подъехал к пожарищу, вышел наружу и не отказал себе в удовольствии полюбоваться. Почти одновременно, завывая на свой лад, приехали милиция и пожарная машина. Пылающий клуб оцепили, пожарные пустили пенную струю. Смотреть, как выгорает изнутри «Черный бархат», Родин не стал, оценил надпись, сделанную кем-то из ребят красной люминесцентной краской на стене клуба: «СМЕРТЬ НАРКОМАФИИ!». В отблесках пламени рекламный изыск выглядел эффектно.

Весь последующий день все ведущие телекомпании, газеты и прочие СМИ обсасывали и смаковали криминальный поджог элитного клуба «Черный бархат» с двумя обгоревшими трупами с огнестрельными ранениями. Во всех ракурсах показывали подкоптившуюся надпись на стене, черные проемы окон и дверей. Внутрь помещения телевизионщиков не пускали: на головешках работала следственная бригада из городской прокуратуры. В вечернем выпуске уже сообщили фамилии Холеного и Эда, прозорливо высказав предположение, что убиенные имели отношение к наркобизнесу. А вся история с налетом, убийством и поджогом, по мнению осведомленных источников, – это передел рынка сбыта наркотиков, хитроумно замаскированная под месть наркомафии.

«Пусть будет по-вашему, – подумал Родин. – Главное в нашем деле результат». Отсматривая сюжеты про сожженный клуб, Иван ощутил острое чувство удовлетворения, беспокойства и восторга. Так, видно, со страхом в душе и сладострастием смотрят криминальные новости серийные маньяки и убийцы после очередного убийства, грабители, поджигатели и прочие геростраты, совершившие преступление и с нетерпением ждущие, когда о них, таинственных и неуловимых, поведают всему миру… Великое изобретение – телевидение: злодею не надо, превозмогая себя, тащиться на место своего преступления – армия телевизионщиков воздаст по полной программе, крупным планом, с мельчайшими подробностями и вкусными комментариями, – сам так никогда не придумаешь.

Вдруг пришла мысль: «А ведь когда-нибудь в блоке новостей появится сенсация: задержан таинственный и романтичный руководитель организации мстителей, объявивший личную войну наркомафии и державший в страхе все питейные заведения столицы. Иван Родин, в прошлом – офицер спецназа, владеющий всеми видами оружия. Хобби – мыть окна в элитный домах». Он еще подумал, что слово «элитный» слишком часто звучит в лексиконе телеязыка, унавожено в рекламе, бесцельно смакуется, как кусок «сахара», выпиленный из белого мрамора. Словечко-липучка заменило тысячу слов, пришло на смену огромного вороха отживших понятий общества развитого социализма. «Элитный» – качество жизни, воплощенная мечта, класс избранных, пропуск к небожителям, это – вершина и комфортный путь к ней.

Когда из телеящика очередной раз прозвучало «элитный клуб «Черный бархат», Иван не выдержал, произнес вслух:

– Какой там элитный! Притон для наркоманов и гламурных щенков!

Если государство ленится защищать своих юных граждан, то более старшие граждане считают нужным защитить более молодых граждан, не ведающих чего творят. И если такое «государство» плюет на свои же законы, то народ плюет на них с гораздо большим удовольствием, массово и в частном порядке.

Иван Родин был, как никогда, свободен и полон наполеоновских замыслов. Он не имел семьи, любимой девушки и прочих обуз. Воинскую повинность выполнил сполна, налоги ежемесячно выплачивал в установленном порядке. Он был в полной форме, чтобы бросить вызов «Системе». Сто раз известно, что мафию нельзя победить, но – ее можно возглавить. Возглавлять «Систему» для Родина было немыслимо, так как на этом посту пришлось бы тут же начать разрушать ее своими руками. Что было бы для всех удивительно.

Систему в его ситуации надо было разрушать – системно, нанося поражающие удары по всем ее звеньям: от вершины до низовых исполнителей, от «генералов» – до «бойцов». И, в отличие, от государства его тайная организация не была бы обременена законом. Как и его враги. Правоохранители, которые не охраняют, и суды, которые не судят, должны уступить поле битвы и не путаться под ногами. И, пока не прольется море крови, война с наркомафией будет вызывать симпатию у населения.

Очередное мероприятие, задуманное Родиным, было бескровным. На двух машинах в полном составе он привез группу к районному наркодиспансеру.

– Командир, куда ты привез нас? – поинтересовался Бессчетнов, первым увидев вывеску на типовом здании с решеткой.

– Проверяться на наличие наркотиков в крови, – тут же определил Корытов.

– Наркоманы – шаг вперед, – добавил Вздохов.

– Почем герыч сегодня? – подал голос и Лагода.

– Все успокоились? – выждав, произнес Иван. – Ну, прямо, как пацаны на призывном пункте… Так, значит, сегодня у нас – благотворительное мероприятие. С этого дня мы – члены «Международной ассоциации по противодействию наркомании и распространению наркотиков». Это – наша официальная «крыша».

– Члены под крышей – это сильно! – отреагировал Вздохов.

– Этих ассоциаций расплодилось, как грязи, – заметил Бессчетнов. – Деньги выкачивают у народа, только щеки раздувают, как жабы на болоте.

– Все правильно говоришь, – похвалил Иван за проявленную гражданскую позицию. – Но мы – на самообеспечении. У меня соответствующее удостоверение есть, потом выпишем тебе под номером «2», ну, и всем остальным. А сейчас, господа, каждый возьмет у меня по пакету с подарками. В общем, цель не поглазеть и поохать, а аккуратно узнать, кто этих ребят горемычных снабжал наркотой.

– Ну, теперь все ясно, – отреагировал Корытов. – А то, члены, члены…

В коридоре делегацию встретил главврач – невысокий мужчина лет сорока, с внешностью земского врача, которому бы очень пошло пенсне.

– Здравствуйте, товарищи! – приветливо улыбнулся он. – Вы – из международной ассоциации по противодействию наркомании? Хотите пообщаться с больными? Пойдемте, они вас с нетерпением ждут.

И он провел процессию по палатам. Родин и Конюхов вошли в палату. На кроватях чинно сидели две почти прозрачные девчонки лет пятнадцати. Одна из них, чтоб чем-то занять руки, заплетала косичку, а другая перебирала цветные фотокарточки.

Познакомились. Девушек звали Лена и Оля. Иван назвал себя по имени, а Конюхов не преминул сообщить, что он священник и зовут его отец Сергий.

Иван, чувствуя себя неловко, вроде махрового функционера из медвежьей берлоги «Единой России», вручил «от ассоциации» пакеты с подарками.

– Ну, как, не скучно здесь вам, девчонки?

– Скучно, а что поделать, – ответила Лена, перестав заплетать косичку. – Иногда хочется засмеяться, вот берем и смеемся…

Девчонки разобрали принесенные пакеты, вытащили коробки с конфетами, футболочки с рожицами веселеньких уродцев, кепочки на резинках, наборы для душа… Проблеснул интерес, как лучик, сквозь пасмурную хмурь, и у Ивана отлегло от сердца. Лет их на пятнадцать всего старше, а пропасть, как на пятьдесят, в душу, изувеченную наркотой, так просто не влезешь.

– А как попали сюда? – аккуратно подал голос Иван.

– Меня подружка подбила, – просто, будто речь шла об игре в «классики», сказала Оля. – Давай, говорит, попробуем. Такой кайф, сказка…

– И что же почувствовала? – тихо спросил Конюхов, поправив собранные в хвост волосы.

– Когда дозу закачаешь в кровь, такое чувство переполняет, кажется, будто сейчас уйдешь, – у Оли на какой-то миг вспыхнули глаза. – А через несколько мгновений появляется радость – от того, что ты еще жив. Да, вот так вот. Новичку будет хорошо еще четыре-пять часов после укола, у него не будет отходняков. А потом… потом надо или лечиться, или медленно ползти к могиле.

– А где сейчас эта твоя подружка?

– Она уже умерла, – вздохнув, ответила девушка. – Передоз…

– И круг замкнулся, – помрачнел Конюхов. – Это страшно… А ты, Олечка, ты сможешь вырваться из этого круга? Хватит ли сил, духа?

– Может, хватит… Или… уже незачем жить.

– А меня мой парень любимый на иглу посадил, – тихо, с не детским умиротворением, сказала Лена. – Хотите, фотки покажу?.. Вот тут мы вместе с ним сняты…

Иван и Конюхов взяли протянутые фотографии. Спортивного сложения парень и Лена были сняты возле ярко-красного «Ниссана».

– Он тоже лечится? – спросил Иван.

– Он быстро завязал… Игореня… У него сейчас другая девушка, – в глазах Лены блеснули слезы. – А он мне сказал: «Мне не нужна наркоманка!» Здесь я уже второй раз… Вот так… Если ты подсел, тебе уже не будет покоя. Ты или торчишь, или болеешь. – Она с горечью, по-взрослому, усмехнулась. – Все уже знаешь наперед, все одно и то же: в такой жизни шестьдесят процентов времени ты болеешь, двадцать процентов ищешь героин и остальные двадцать процентов времени влежку спишь.

– И что же, никакого просвета? – спросил Иван.

– Никакого, – просто ответила Лена.

– Вот вы священник, да? – спросила Ольга. – А есть какие-то молитвы, заговоры, чтобы снять зависимость?

– Есть и молитвы, есть и намоленные иконы. Но ничто не поможет, если не будете верить в свои силы. Ведь Бог помогает тем, кто сам в себе побеждает дьявольское искушение. Что такое наркотик? Это яд, созданный дьяволом для того, чтобы вселиться в души людские. И люди сами по своей воле создают себе ад на земле. А ведь это тяжкий грех, и после жизни дорога только туда… Вы поймите, ведь там нет света, там вечный мрак…

Тень пробежала по лицу Ольги.

– И как же они там живут?

– Они даже не существуют…

– Они там жарятся, и им все время больно?

– Не знаю… Но каждому воздастся по делам его.

– Плохой ваш бог, если я ничего плохого не сделала, а вы меня уже в ад посылаете…

– Глупая ты, – вздохнул Сергий. – Ты в ад уже на этом свете попала… И детей никогда не родишь, если не завяжешь. А если родишь, то уроды будут, и если у них на то хватит ума и разума, будут проклинать тебя до гробовой доски.

Оля встала, зябко передернула плечами и молча вышла в коридор.

У Лены вдруг выпали из рук фотографии, которые она собиралась спрятать в тумбочку.

Родин заметил:

– Избавься от них. Они тянут тебя назад, не выпускают из круга.

– Потом, потом, – пробормотала Лена, поспешно подняв снимки с пола.

Оля вернулась, застыв на пороге палаты.

– Отец Сергий, – вдруг робко попросила Оля. – А вы можете помолиться за нас?

– Я помолюсь за вас, – Конюхов встал. – Но дайте мне и, прежде всего, себе слово, обещание, клятву, как угодно это можно назвать, что сами, своими силами сможете победить в себе эту болезнь. И героиновый дьявол вас не искусит. Верите и верьте.

Он перекрестил обеих девушек, а Родин, опять почувствовав себя партийным функционером, сказал:

– Девчонки, вы обязательно поправитесь, не надо грустить, все у вас будет хорошо, выйдете замуж. Берегите себя…

– Я бы этого Игореню на куски порвал, – сказал Конюхов, когда они вышли в коридор.

– Порвешь, – кивнул Иван. – Представится возможность. Я номер его машины на снимке запомнил. Пробьем по базе ГИБДД… Пошли попрощаемся с главврачом.

Они зашли в кабинет, его хозяин, уже с очками на носу, что-то записывал в рабочем блокноте.

– Пообщались с ребятами? – положив ручку, спросил он. – Мы рады гостям, сами понимаете, тут у нас, по понятным причинам, ограниченное общение с внешним миром. И когда их отрываешь от наркозависимой среды, проводишь курс лечения, они просто преображаются. Они же, по сути, еще дети… Вот, хотите посмотреть их рисунки?

Врач достал объемную папку, стал раскладывать нарисованные картинки.

– Вот посмотрите, на этих рисунках видна неприкрыто тема смерти: черепа, скелеты, пауки, какие-то монстры, кресты, темные силуэты, все в мрачных тонах, преобладает черный цвет. В первые десять дней, как поступали к нам, ребята, просили нарисовать их то, на душе лежит.

– Непросто вам… – посочувствовал Родин.

– А вот теперь другие рисунки. И рисовали их все те же ребята, но спустя три месяца. Вот посмотрите: как будто у девчонок и мальчишек окно в светлый мир открылось. Солнце, небо, цветы, веселые клоуны, разноцветные домики, смешные рожицы… И это спустя три месяца полностью преображаются ребята. Конечно, мы не обольщаемся, у нас здесь искусственный рафинированный мир, в котором дети оторваны от среды, от общества, в которое все равно придется возвращаться…

– И многие опять садятся на иглу? – спросил Конюхов.

– Многие, – вздохнул главврач. – Больше половины. Самое страшное, и что мы не можем изменить, им некуда возвратиться, как в свой круг знакомых, друзей, в свою тусовку, где правила и нормы жизни все так же неизменимы… Если пьют – то все вместе, если колются, то вместе, да еще одной заразной иглой, и находят сотню причин для этого, и успокаивая себя, что завяжу в любой момент… Но уже не завяжешь. Три-четыре года – и в могилу.

– Ну, и что делать? – задал никчемный, как болтающаяся на просушке тряпка, вопрос Иван.

– Для начала полностью перекрыть каналы поступления наркотиков. Но это, увы, уже несбыточные иллюзии. Время упущено.

Попрощавшись с главным врачом, Иван и Конюхов вышли на улицу. Ребята их ждали.

– Ну, как впечатление? – спросил Родин.

– Жуткое, – отозвался Вздохов. – Особенно в блоке, где содержат наркоманов и больных СПИДом. Живые покойники, пять пацанов от одного шприца заразились. Глаза дохлые, глотки пересохшие, сипят, страшно смотреть.

– Удалось что нарыть?

– Есть кое-что, – ответил Бессчетнов.

– Давай тогда, Саша, собери все наводки, будем отрабатывать, выходить на поставщиков… Поставить бы всех этих поставщиков во чисто поле, в колонны, и с пулемета «максимки» порубать, как капусту… Ну, все, ребята, давай, по машинам.

Сев в автомобиль, Иван открыл бортовой ноутбук, ввел номер красного «Нисана» в базу. Высветился «Смердин Игорь Мартинович» и фотография из водительских прав.

– Вот он, твой голубчик, которого ты хотел порвать, – Иван повернулся к Конюхову, который сидел на заднем сиденье. – И адрес имеется: Большая Академическая, дом 46. Квартира указана. Даже телефон.

– Поехали, зачем богоугодное дело откладывать? – согласился Конюхов.

Возле дома Смердина остановились.

– Где наш левый телефон? – спросил Иван.

Вздохов протянул ему мобильник.

– Ой, нет, это правый.

Он вытащил из сумки другой телефон. Родин набрал номер.

– Игорь Мартинович? Здравствуйте, ваш телефон дала нам Лена, ваша знакомая. Она просила передать вам записку, – после паузы собеседника Родин продолжил мягко, но настойчиво. – Я, думаю, вам не стоит отказываться. Я жду возле вашего подъезда… – Иван выключил телефон, объявил: – Сейчас придет. Значит, на заднее сиденье его, наручники и в лес.

Смердин появился минут через десять: все же любопытство пересилило.

Иван поздоровался с ним за руку, предложил сесть в машину:

– Да не бойтесь! – успокоил он, видя, что парень заколебался.

– А я и не боюсь, – с вызовом ответил Игорь.

Он вслед за Иваном сел на заднее сиденье, и тут черт знает откуда свалился Вздохов, подпер Смердина с другой стороны сиденья, и пока тот собирался возмутиться, ловко и аккуратно замкнул на его руках «браслеты». Пленник дернулся было между крепкими мужиками, но Вздохов пресек:

– Сиди тихо, а то пальцы рук переломаю.

Смердин лихорадочно завертел головой, пытаясь понять, как выкрутиться из этой идиоткой ситуации: только что сидел на кухне, пил чай с малиновым вареньем, и тут невесть откуда взявшиеся жлобы развели его как последнего лоха.

– Где эта дурацкая записка? Куда вы меня везете?

– В лес, – пояснил Иван, как само собой разумеющееся.

– Зачем в лес? – надрывно крикнул Игорь.

– По дрова, – отозвался с переднего сиденья Корытов. – Труп-то сжечь надо.

– Какой еще труп?! – взвизгнул Игорь.

– Не суетись, – успокоил Корытов. – Сейчас покажем.

– Кто вы такие, чего от меня хотите? – вновь задергался Смердин.

Иван, изобразив лица выражение, «палач – он и есть палач», процедил могильным голосом:

– Лена покончила с собой! Из-за тебя, ублюдок. Она оставила предсмертную записку, в которой рассказала, как ты ее совратил и посадил на иглу.

– Это неправда!

– Это будут твои последние слова, – равнодушно подытожил Иван. – В лес его!

– Что вы хотите от меня? – заныл Игорь, с ужасом ощутив своим вдруг уменьшившимся сердечком, что вот так вот внезапно пришла пора расплачиваться за все свои гадкие дела.

– Говори адрес, где брал наркоту для Лены, может, прощу, – продолжал Иван исполнять свою роль прокурора-палача. Не сильно и старался, потому как единственный «подсудимый» фальши не замечал, да и вряд ли пытался бы делать замечания.

– Я не помню, – почуяв надежду на спасение, тоскливо соврал Игорь. Может, покуражатся, да и отпустят. Неизвестно, что было хуже: сдавать адреса и явки наркоторговцев или сейчас вот тихо закончить жизнь под березками. Система за измену карала безжалостно. Приговоренного «втыкали» в ведро с цементом, везли к ближайшей реке или водоему. По пути предатель намертво застывал, как кактус в горшке. И бывшие коллеги по цеху собственноручно отправляли его в последний путь. Усовершенствованный сицилийский вариант. Вся это жуткая процедура снималась на видеокамеру и потом демонстрировалась «пешкам» в воспитательно-профилактических целях.

– В лес! – повторил Иван.

– Ну, хорошо, я скажу, – решил побороться за жизнь Игорь. – Только…

Иван перебил:

– Ты приведешь нас в адрес и сам позвонишь.

– Вы кто – милиция? – все хотел выяснить Смердин.

– Хуже… – ответил Иван.

Уточнять Смердин не отважился.

«В адрес» приехали, когда уже стемнело. Девятиэтажка светила теплыми желтыми окнами. Пленнику еще раз напомнили о «кодексе чести», по которому членам группы предоставлялось право казнить за нарушенное слово. Любого… Задавать уточняющие вопросы о странном и жестоком «кодексе» Игорене не хотелось. Состояние его было близким к нереальности, будто дозу недовлупил.

Корытов вылез из машины, чуть ли не под руки принял парня.

Сергий остался в машине.

– Веди к подъезду! – приказал Родин. – Как звать барыгу?

– Валерик! – ответил пленник.

– Валерик! – передразнил Родин. – Все тут у вас сюсюкающие! Будете у нас все по фамилиям. В одном месте, рядком.

Они поднялись на нужный этаж, Игорь постучал в дверь.

– Валерка, это я, Игореня.

За дверью было тихо. Ощутимо чувствовалось, что хозяин мнется у двери, изучает пространство в глазок.

Наконец послышалось:

– Чего тебе?

– По делу, – сдавленно отозвался Игорь, сразу пояснив. – Тому самому.

– Ты ж завязал… – Валерик не торопился открывать дверь, пытаясь интуитивно понять, насколько врет незваный гость. Игорек врал всегда, по любому поводу и без повода, всегда был в полной готовности кинуть или развести, разумеется, по мизеру, по мелочевке.

– Значит, развязал, – нетерпеливо произнес Игорь. – От развязки не уйдешь.

Дверь едва приоткрылась.

– Давай бабло… – едва различимо произнес «пароль» хозяин.

Корытов, пригнувшийся на корточках, разогнулся, будто пружина, как тараном, двинул Игоря в проем, ввалился вслед за ним.

– Держи!

Вслед неторопливо вошел в квартиру Иван, за ним – Вздохов, закрыл дверь.

– Гони наркоту, падаль, быстро, все дозы! Где бабло прячешь? – без предисловий начал Корытов.

Подключился Вздохов:

– Где паяльник, ищите утюг! Быстро сюда!

– Давай, пока в ванну кипяток налей, – распорядился Иван.

Вздохов тут же открыл кран в ванной.

Барыга убийственным взглядом посмотрел на предателя, тот виновато отвел глаза.

Деваться Валерику было некуда. Налетчики в масках явно никуда не торопились, ванна с шумом наполнялась горяченной водой, а какие еще методы у них есть в арсенале, можно было только с ужасом представить. Валерик, судорожно вздохнув, поплелся к тайнику, устроенному в спинке дивана, отодвинул неприметную задвижечку, достал пакет с долларами.

Оценив пачку, Иван швырнул ее в сумку.

– Это все?

– Да! – соврал барыга. – Большую часть валюты он хранил в банковской ячейке, не доверяя никаким банкам со всеми их выгодами и процентами.

– Теперь давай наркоту вытаскивай! – продолжил распоряжаться Иван. Барыга замялся. Он думал отделаться деньгами, но налетчики оказались совсем без совести и чести. Подлец Игореня навел отморозков. Откуда они свалились, передельщики-беспредельщики, под себя рынок подгребают… И, приговаривая про себя «капец тебе, Игореня», он стал показывать тайники с «герычем», желая одного – не озлобить бандюков, да и остаться в живых. Да много товара он на дому и не хранил. Поставщики работали безотказно, как в фирме «товары на дом». Провел на балкон, где прятал пакетики в массивном люке, сваренном из двух листов, на кухне – в фальшбатарее, в коридоре – в тайнике за щитком. Он расставался с пакетиками – дозами, прикидывая, сколько ему придется отрабатывать, откупаться, чтобы компенсировать потери.

Но что более всего потрясло барыгу, отмороженные пришельцы на его глазах все пакетики с белым порошком высыпали в унитаз.

– Кто «герыч» тебе поставляет, посредник хренов? Только не говори, что сам сварганил. Это – афганский героин… – продолжал давить Иван. И будто не он задавал эти вопросы, а кто-то другой холодный, равнодушный человек, у которого была отпущена мера времени: год, три года или, может быть, месяц, или же всего лишь день, чтобы принять решение, после которого в жизни откроется новый свет или тьма.

– Молчишь, ну, что ж, сам выбирай себе пытку…

– Хорошо, я скажу, но ничего подписывать не буду, – он перевел дух, глянул волком на провокатора. – Главный в этом бизнесе человек по имени Мирза. Он не русский.

– Догадались, – отреагировал Иван.

– Он вроде таджик, – продолжил Валера. – И крыша у него «культурная», то ли с искусством, то ли с наукой связана. Наркоту мне привозят в условленное место.

– Хорошо, – равнодушно похвалил Иван. – Мы убивать тебя не будем. Но если еще раз поймаем за сбытом наркоты – расстреляем. Без суда.

Барыга кожей ощутил ненадежность своего бытия, квартиры, в одночасье превратившейся ни в дом, ни в крепость…

– А вы кто? От кого? – Валере захотелось хоть за что-то зацепиться, чтобы осмыслить, оценить свалившуюся беду, ущерб, утраты… Как в воронку, утекли не только бабки и «герыч», но и налаженный доход, исключающий особые физические усилия, буквально из воздуха приносивший деньги. Надо было только не жлобить, отвечать за базар и жестко доить клиентуру… И только шестое чувство, червяк страха, ворочался, отрыгивал изнутри гадко и сипел: «Пора завязывать…»

Вздохов пояснил:

– Мы – отморозки, – и добавил: – Деньги экспроприируем, как нажитые нечестным путем.

Корытов добавил:

– Чего – не доволен? Звони в милицию.

Спустились во двор. Стало еще темнее. Укатили свои коляски юные мамочки, исчезли со скамеек старушки – отправились на просмотр программы «Время». Угадывалась сигаретными огоньками группа подростков.

Бывшего наркомана Игоря знобило, как в те времена, когда был на игле и наступала безумно тупая, беспощадная ломка. Сейчас он трясся от страха. Ждал своей участи, как в заведомо проигрышной лотерее.

Иван развернул Игорька спиной и дал крепкий пинок под зад. Он рухнул на карачки.

– Это Лена просила передать. Она, кстати, жива, но не здорова. И моли бога, чтобы она не написала прокурору, как ты ее, несовершеннолетнюю, совратил и подсадил на иглу. А в тюрьме, сам знаешь, таких, как ты, сразу же и с удовольствием совращают и подсаживают.

Иван распрощался с ребятами, и тут раздался телефонный звонок.

Это был Приходько, он предложил встретиться, причем, по возможности, именно сейчас. Занять себя в этот поздний час было уже нечем, Иван согласился, не преминув подначить:

– Давай встретимся. И где, в твоем клубе «Шесть поцелуев»? Хорошо, давай где-нибудь в центре. Как скажешь…

Встретились на Калужской площади с возвышающейся глыбой скульптуры вождя пролетариата, – излюбленного места встреч и свиданий членов компартии обоих полов.

Обменялись рукопожатиями.

– Ваша работа – в клубе «Черный бархат»? – сразу спросил Виктор.

– А ты сомневался?

– Все телеканалы сообщили. Два обгоревших трупа с огнестрельными ранениями…

– По заслугам, – отрубил Родин, давая понять, что не намерен ни обсуждать, ни что-то объяснить. – Говори, чего хотел?

– Тошнит меня, Ваня, от моей работы. Все, предел уже наступил… В общем, есть предложение спалить этот клуб к чертовой матери. Только без трупов.

– Ого! – вскинул брови Родин. – Ну, как тебе сказать… – и с нарочитым грузинским акцентом другого вождя продолжил: – Хорошее предложение, товарищ Приходько. Мы, активные борцы с наркомафией, заметьте, – Иван поднял палец вверх – толерантно относимся к однополой любви. Тем более педерастия – это важнейшее завоевание нашей демократии. Но мы будем беспощадно уничтожать всякие рассадники наркомании, где бы и в какие бы тоги они ни рядились. Так что, товарищ замполит Приходько, будет вам красный петух для ваших голубых петушков.

Виктор рассмеялся.

– Спасибо, товарищ Сталин, знал, что не откажете.

Родин по-отечески приобнял за плечо Виктора.

– Это хорошо, что ты начинаешь правильно понимать политику партии. Вот видишь, Владимир Ильич тебе поощрительно кивнул.

– Тот еще вождь… Руку в карман за деньгами для пролетариев сунул и – передумал!

– А теперь слушай внимательно. Твой гадючник мы сожжем, раз пошла такая «свадьба». Приголубим голубков. Назначим время «Че-че». Суть такая. «Взрывпакет» передаст тебе взрывное устройство с музыкальными примочками и дистанционным управлением. Спрячешь его где-нибудь в своем клубе. Потом звоним администратору, сообщаем про бомбу, охрана эвакуирует посетителей. Ты лично отвечаешь, чтобы ни одна живая, в том числе, и голубая душа нигде, ни в сортире, ни под столом, не осталась… После этого нажимаем кнопочку и – прощальный, седьмой поцелуй.

– Для клуба «Шесть поцелуев»… Здорово! Любо! – оценил Приходько. – Все ясно, кроме одного. Кто такой «Взрывпакет»?

– Это – наш Вздохов, батенька, – пояснил Иван. – У нас у всех теперь клички. Ты – по-прежнему «Замполит».

Акцию в клубе «Шесть поцелуев» решили провести через день после встречи. Родин сказал: «Если Замполит созрел, значит, наше дело правое и идеологически верное».

Вздохов сконструировал взрывное устройство с сюрпризом и пообещал, что будет весело, как на карнавале.

Увесистую коробочку размером с две мыльницы Приходько уместил во внутреннем кармане куртки. На входе он приветствовал коллегу-охранника с былинным именем Самсон, прошел в туалет, чтобы сполоснуть лицо и руки перед сменой. Дождавшись, когда вышел единственный посетитель, он положил завернутое в бумажное полотенце устройство в урну. Сверху бросил использованную салфетку. Не выходя из туалета, сообщил по телефону:

– Готово!

В подсобке он с отвращением надел гламурную униформу, поправил бабочку перед зеркалом. Подумал: «Дай бог, в последний раз…» И занял привычное место у входа – вместе с Самсоном встречать и по необходимости досматривать гостей клуба.

В «Поцелуях» все было как обычно… На сцене, явно копируя Борю Моисеева, что-то сладострастно нашептывал бесполый певец. Гости, кто попарно, кто небольшими компаниями, наслаждались уютом клуба, пили многоцветные, как петушиные хвосты, коктейли, перебрасывались в картишки. Сидели тут и раскованные девицы, неустановленной ориентации.

Единственное, что можно было отметить, никто демонстративно не употреблял «колес».

Самсон время от времени зорким соколом осматривал зал. Спросил Виктора:

– Слышал, ночной клуб на Бархатной подорвали? Два трупа.

– Слышал, Сэм, – равнодушно кивнул Приходько.

– А на стене вроде бы красной краской написали: «Смерть наркомафии»…

– Красные бригады, – усмехнулся Виктор.

– Пойду посмотрю, чтоб не ширялись в открытую, – проворчал охранник.

– Сходи, Сэм.

Первым делом Самсон решил заглянуть в туалет. Чутье бывшего опера не подвело.

В углу, у писсуара, серолицый парень, воровато оглянувшись, поспешно сунул в карман приготовленный шприц.

– Совсем оборзели! – рявкнул Сэм. – А ну, живо на очко!

Наркоман вздрогнул, выпучил глаза, не сразу поняв, что имел в виду суровый страж. И мигом захлопнулся в кабинке.

Самсон брезгливо осмотрел туалет, заглянул в урну, набитую смятой бумагой, скривился.

И в этот момент в ней ожила бомба, взревела сиреной, заколотила колокольным звоном.

Самсон отшатнулся от урны, выскочил из туалета. Вслед, застегивая штаны, пулей вылетел из кабинки серолицый клиент.

В зале клуба продолжалось вялое веселье. Никто, кроме администратора, не обратил внимания на охранника и клиента, выскочивших, как ошпаренные, из туалета. Он хотел подначить, мол, нормальные люди бегут, как приспичит, в сортир, а не наоборот. Но тут на барной стойке резко, требовательно зазвонил телефон. Администратор вальяжно взял трубку. В клубе манеру поведения он избрал, если считать по чину, то не менее чем генеральскую. Он сначала подумал, что это розыгрыш.

– Что?! Кто это говорит? Какая бомба?! Что за шутки!

Но быстро понял, что голос в трубке не шутит. И это как минимум эвакуация посетителей.

– Что за шутки? – дрогнувшим голосом переспросил администратор, почувствовав себя в мгновение зеленым лейтенантом. – В туалете?

Подтверждения не услышал, осторожно положил трубку, будто опасаясь, что и она может взорваться.

Из туалета послышались нарастающие звуки сирены, приправленной колокольным звоном.

Вмиг взопревший Самсон безадресно крикнул в пространство:

– Там в туалете в урну подбросили какую-то хреновину музыкальную с сиреной.

– Эта хреновина сейчас взорвется! – бросил в ответ администратор. – Звонил какой-то урод, сказал, что у нас бомба в сортире.

Он вышел в центр зала.

– Всем тихо! Внимание! Остановите музыку! – дождавшись тишины, продолжил: – Уважаемые гости! На территории клуба, в туалете, заложена бомба. Прошу всех быстро и без паники покинуть наше заведение.

– Какая бомба? – воскликнул кто-то за дальним столиком.

Администратор не ответил. И это послужило сигналом. Клиенты, в мгновение расправившись с напитками и закусками, повалили к выходу, радуясь, что не придется платить по счетам. Администратор и охранники, стоя у выхода, поторапливали.

– Куда смотрит милиция? – бросил на ходу один из клиентов. – Мафия совсем распустилась!

– Поживей, поживей, господа! – подгонял Приходько. – Не задерживайте других!

Гости продолжали возмущаться.

– А кто нам возместит убытки?

– И самое главное – моральный ущерб!

– Сейчас рванет – и взыскивать ущерб будут ваши родственники, – заметил Приходько.

Администратор не выдержал:

– А ты по счету расплатился? Жрал, пил на халяву…

После этого замечания никто не возмущался.

Дождавшись, когда последний гость покинул заведение, Приходько быстро заскочил в подсобку, схватил свою сумку с вещами, выскочил наружу.

– Рискуешь! – заметил Самсон, занявший наблюдательную позицию на почтительном расстоянии от дверей заведения.

Приходько заметил:

– В нашей жизни не знаешь, где подстелить соломку и когда тащить на нее девчонку…

– Точно…

Приходько отошел в сторону, сунул руку в карман, вытащил дистанционное устройство в виде мобильного телефона, нажал поочередно две кнопки. Тут же хорошо рвануло. Полетели со звоном стекла, блеснуло ярко-алое пламя, повалил черный дым. Публика с восторгом приняла взрыв по заказу. Радовала не только зрелищность события, но и нежданно бесплатный ужин с выпивкой. Знали б что так, заказывали б на всю катушку…

Кто-то обратил внимание на огромную надпись, начертанную красной краской на стене клуба: «Смерть наркомафии!».

Приходько остался дожидаться милиции и пожарной команды, а Родин, убедившись, что все произошло, как и спланировали – с криками, грохотом, огнем и дымом, медленно поехал по улице. Навстречу пронесся оперативный милицейский микроавтобус, а где-то за пару кварталов уже трубила густая паровозная сирена пожарных автомашин.

Приходько уже избавился от пульта, даст первичные показания следователю, подпишет протокол и поедет в семью – к жене Светлане и сыновьям. А за ужином расскажет, что его командир, товарищ Родин И.Р., надоумил устроить назидательный теракт в клубе «Шесть поцелуев». Дал ему музыкальную бомбу, пультик с двумя кнопками, научил, как пользоваться. И хитрое устройство разворотило сортир и половину клуба. И теперь педрилкам негде встречаться, а он стал безработным. И жена скажет, что этот Родин – идиот, а ты, Витя, законченный клинический дурак, террорист занюханный и неудачник по жизни. А школьники-сыновья переглянутся и восхищенно скажут: «Прикольно! Наш папа, ну чисто, как Рембо!»

Родин вдруг остро ощутил одиночество. Полное опустошение. Злостно сорвал вечер отдыха клиентам клуба, а у самого – ни женщины, ни цели, ни желаний. Найти женщину – и получить вместе с ней ее желания и ее цели. Миллион женщин мегаполиса ищут, ждут своего мужчину на час, сутки, неделю, месяц, год или серьезный кусок жизни. Ткни в бортовой компьютер автомобиля – сайты знакомств оживут бесконечной чередой контактов, от юных особ до преклонного возраста дам, от лучших проституток Москвы до серьезных женщин, имеющих намерения тут же создать семью.

Ступив на тропу войны, Родин жил, как волк, менял логово почти каждый месяц. В своем офисе не появлялся, руководил по телефону, оставив текущие дела двух фирм на своих заместителей.

Родин любил ездить по центру ночной Москвы, бесцельно, без маршрута, особенно в те времена, когда создавал свои фирмы. Работа выматывала, но приносила удовольствие. И глубокой ночью, когда, наконец, умолкал телефон, он медленно катил по улицам, среди запоздалых прохожих, ночных гуляк, бездельников, милиционеров, влюбленных, пьяниц и шлюх.

Он по привычке вывернул на Кутузова, но тут вспомнил, что снял новую квартиру на Декабрьской, развернулся и поехал «домой». Остановился у киноцентра «На Пресне». Про себя он прозвал его «дом привидений», – в холлах и на этажах стены задрапировали в темные тона, и синий мерцающий свет дополнял мрачноватую эстетику. Здесь в нескольких залах одновременно крутили фильмы. И можно было в баре выпить водки, взять ведро попкорна, плюхнуться в кресло и отключиться от всяческих досадных мыслей.

Иван так было и решил провести остаток вечера, прошел в зал, выпил в баре стопку водки, попросил самое большое ведерко попкорна вместо ужина и стал изучать афиши. И тут ожил его телефон. Звонил Приходько. Явно что-то случилось.

– Да, Виктор, слушаю тебя.

– Комадор, ты сейчас где? Общаться можешь? Случаем, не на женщине?

По голосу Иван понял, что Витя слегка пьян.

– Я в кино.

– На последнем ряду?

– Пока еще в фойе.

– Брось ты свое кино, давай к нам. Мы со Светкой тебя приглашаем. У нас сегодня – дон Педро.

Родин ожидал услышать что угодно, только не приглашение.

– Какой еще дон Педро? Посланник сицилийской мафии?

– Кастильской… Приезжай, увидишь. Оценишь по достоинству! – наседал с пьяным оптимизмом Виктор.

– Я вижу, ты развинченные нервишки подвинтил…

– Ты о чем, командор. Эт-то была просто детская шалость.

Опасаясь, чтобы Приходько не наговорил по телефону лишнего, коротко бросил, «хорошо, еду» – и отключил.

Приходько жил на улице несостоявшегося руководителя «Финляндской Демократической Республики» Отто Вильгельмовича Куусинена.

Дверь открыла Светлана. Последний раз Иван видел ее года три назад, когда Виктор ушел из армии и искал работу. Они тогда втроем встретились в кафе. Иван предложил Приходько заняться промышленным альпинизмом, но Светка, как хозяйственным тесаком, отрубила: «Хватит мне твоего экстрима. Натерпелась!» Иван тут же предложил место в охранной службе. Тут уж Виктор отказался: «Не по моей натуре!» Помыкался он, помыкался и, в конце концов, устроился охранником – в клуб для извращенцев. Было стыдно, потом прошло. И за вредность доплачивали. Вернее сказать, за особенности – строгая конфиденциальность и безусловная толерантность.

– Привет, заходи, – по-простому пригласила Света, будто виделись только вчера. Со скептической улыбкой оценила ведро попкорна, поблагодарила за букет роз. Светлана не изменилась, если не считать высветленных до бела волос, из-за чего она приобрела сходство с актрисой Светличной.

Тут и хозяин пришлепал. Он был весел и бледен, из чего Иван сделал вывод, что Витек основательно приложился к бутылке. С укоризной принял пакет с вином и коньком, прикупленные Иваном по дороге.

Попкорн Иван вручил выглянувшим из второй комнаты пацанам лет двенадцати и четырнадцати. Они с восторгом утащили ведро в свою комнату.

– Много не ешьте, желудок сорвете, – бросила недовольно Светлана, проходя в кухню.

– Не сорвем! – донеслось из комнаты.

– Решил я, значит, от нечего делать кино какое-нибудь на Пресне посмотреть, – пояснил Иван. – А в кинозал без попкорна, понимаешь, неприлично заходить.

– А зачем так много купил? – Виктор подтолкнул гостя в большую комнату.

– А затем! Если бы рядом со мной сидела девушка, я б ее угостил. И мы бы вот так познакомились.

– Представляю девушку, которая ведро попкорна схрумает. Значит, Ваня, я разбил твою хрустальную мечту.

Из детской комнаты послышались крики:

– Куда лапы суешь, свинья малаханская!

– Тебе, что ли, дали, урод!

– Давай, мою половину отсыпь!

– На, сам отсыпай… Ну-ну, хватит, а то харя треснет!

Виктор поморщился, распахнул дверь. Шел дележ попкорна.

– А ну, тихо, придурки, а то сейчас заберу эту… гадость.

– А чего он жлобеет!

– Сам жлоб, недорезанный.

Виктор решил отложить воспитание, закрыл дверь, усадил Ивана за стол, на котором преобладали овощные закуски, налил водки из графина, покосился на дверь. Там воцарилась тишина.

– Давай, за нас!

Иван закусил квашеной капустой и соленым огурцом. Вошла Светлана, аккуратно, даже с изяществом, налила мужчинам водки, объявила:

– Вас ждет «дон Педро», – и ушла на кухню.

Виктор уточнил:

– Лично мной отбитый, с кровью.

– Света еще не знает про клуб?

– Пока не говорил. Сейчас вечерние новости включим, и узнает.

В детской послышалось шуршание, возня, сдавленный выкрик, потом нарастающий, как сирена, рев; дверь с треском отрылась, из комнаты выскочил старший брат, за ним – младший, обсыпанный с головы до ног попкорном и пустым ведерком в руках.

– Гад, собака, урюк, я тебе сейчас дам! – верещал младший.

Старший, заливаясь смехом, убегая, стал нарезать круги вокруг обеденного стола.

– Вы что, совсем с ума посходили? – рявкнул Приходько.

– А он мне ведерко на голову надел, – проскулил Васька.

Борька, воспользовавшись заминкой, скрылся в туалете и стал там победно укать.

Родин глянул в открытую настежь детскую комнату. Попкорн был повсюду: на полу, кроватях, письменном столе.

Приходько простонал:

– У-у, отморозки!

Он поднялся и с силой захлопнул дверь.

Тут появилась совершенно невозмутимая хозяйка с деревянным подносом, на котором лежал, благоухая, запеченный в фольге кусок мяса. Виктор мгновенно переключился, причмокивая, развернул серебристую «одежку», отрезал ножом несколько дымящихся кусков говядины с сочащейся изнутри кровинкой. Это, действительно, было произведение искусства, блюдо, достойное лучших ресторанов. Бронзовая корочка истекала золотистыми каплями жира, а букет специй навевал грезы о знойной Кастилии и Андалузии.

Вкусив «дона Педро», между тостами и рюмками Иван оценил:

– Я теперь понял: твое призвание – это кулинария. Предлагаю партнерство: ты готовишь, а я со своими промальпами доставляю блюдо на любую высоту, прямо в окна. Специальное предложение для романтиков! Дон Педро – прямо в постель!

Света засмеялась.

– А что, я согласна на такой расклад. У меня тоже имеются кое-какие кулинарные изыски для романтиков. Только с условием, Витек, с земли ни шагу. Ни метра, то есть. А то я знаю вас, мужиков: вслед за Педро и сам в постель прыгнешь к какой-нибудь шалопутной дамочке.

Виктор усмехнулся, посмотрел на настенные часы.

– Сейчас будут московские новости. Криминальные новости. Давай, посмотрим.

– Тебе это надо? – досадно глянула на мужа Светлана. – Нечем больше гостя развлечь?

– А сейчас по телевизору меня будут показывать, – хохотнул Приходько.

– Тебя?! Мне кажется, тебе уже хватит на сегодня, муженек, – с сожалением посмотрела Светлана.

– Давай поспорим на коньяк.

– Я не пью.

– Хорошо, – не унимался Приходько. – Тогда, если я выиграю, с тебя коньяк. А если ты, то с меня десять страстных поцелуев.

– И даром не надо такое счастье.

– Пацаны, Борька, Васька! – тут же переключился Виктор, – идите сюда, вашего папку будут по телевизору показывать.

Света покачала головой, вопросительно глянула на Ивана. Иван пожал плечами.

Мальчишки тут же ворвались, будто подслушивали, аккуратно прикрыли за собой дверь.

– Садитесь за стол, мясо будете? – спросила мать.

– Не-а… – отмахнулся Борис.

– И я не буду, – тоже отказался младший сын.

– Не надо было эту химию есть, – не преминула заметить Света.

Все промолчали.

Братья плюхнулись на диван, Васька уточнил:

– А, правда, тебя покажут?

– Правда, правда…

После затянутого интервью мэра о перспективных нанопокрытиях на московских дорогах, первой новостью была о теракте в клубе «Шесть поцелуев». Ведущий программы с ироничной интонацией поведал: «Сегодня в 18.30 в кафе-клубе «Шесть поцелуев» неизвестными лицами был совершен террористический акт. Устройство, по предварительным данным безоболочного типа, было взорвано в туалете. О готовящемся взрыве злоумышленники предупредили, позвонив по телефону администратору заведения. После эвакуации посетителей клуба взрывное устройство было приведено в действие. Клуб «Шесть поцелуев» известен как место отдыха лиц мужского пола с нетрадиционной сексуальной ориентацией. По мнению оперативных источников на месте происшествия был сообщник преступников, который координировал их действия. Телегруппа нашей программы была первой на месте происшествия, и вот что удалось узнать о происшествии. Наш корреспондент взял эксклюзивное интервью у одного из охранников, который лично участвовал в организации эвакуации гостей клуба.

Виктор откинулся на стуле, самодовольно хмыкнул.

– Смотрите, сейчас будет!

На экране появилось крупным планом дымящееся заведение. Пожарные, не суетясь, заливали пеной выбитые взрывом окна, входную дверь. Милиция удерживала на расстоянии любопытных. Потом на фоне клубов пены камера показала Приходько. Он был, словно на облаках, и строго взирал на мирскую суету.

Увидев папу, сынишки взревели от восторга, а Света с ужасом глянула на мужа:

– Это что – в твоем клубе случилось?

Виктор кивнул и – заговорил уже с телеэкрана.

– Где-то в 18.30 администратору позвонил неизвестный, сообщил, что в туалете заложена бомба. Ну, и как положено по инструкции по антитеррористическим мероприятиям, провели эвакуацию гостей клуба. Ничего особенного. Служба. Жертв нет, разрушения есть.

Корреспондент спросил:

– Скажите, а ваш клуб имеет какие-то особенности, ориентацию?

Виктор нахмурился, отрубил:

– Особенность тут одна: пострадало заведение, могли погибнуть люди. А ориентация должна быть одна: как можно быстрей найти этих негодяев…

Иван посмотрел на ухмылявшегося Виктора и расхохотался. Понял, что сглупил, прикусил губу.

Света мрачно произнесла:

– Я не понимаю, что происходит. Что смешного? Ты хоть понимаешь, что остался без работы? Как дурачок, который радуется на похоронах и на пожаре…

Она перевела взгляд на детей.

– Ну, чего сидите, уши развесили? Или ешьте, или в свою комнату идите.

Пацаны, чтобы не пропустить развитие событий, взяли по куску «дон Педра».

– Я не дурачок, – произнес сурово Виктор. – Я, кстати, и подорвал бомбу в сортире…

Братья прекратили жевать, застыв с открытыми ртами.

Света вконец рассердилась.

– Совсем сдурел от водки, детей постесняйся.

Родин тут же в тон заметил, что перевести все в шутку:

– И президента Кеннеди застрелил, и башни-близнецы порушил…

Виктор усмехнулся, встал, прошел в прихожую, вытащил из куртки пульт с двумя кнопками и молча положил его на стол.

– Это дистанционный пульт взрывного устройства. Нажимаются поочередно две кнопки: красная и зеленая. И бомба взрывается…

Он взял пульт и показал, как это делается.

Первым отреагировал старший сын:

– Ну, ты даешь? папань… А чо теперь тебе будет?

Младший же сынуля так и застыл с открытым ртом.

– Слушайте сюда, пацаны, – решил просветить сыновей Виктор. – Я взорвал не просто это дрянное кафе, а притон, где в открытую глотали и кололи наркоту. А теперь уже не будут.

– Ну, пап, ты, прям, как Джеки Чан, – восхищенно оценил Борька.

– Круто… – выдохнул младший.

Светлана, наконец, поняла, что все это очень серьезно.

– А ну, марш спать. У папы сегодня – вечер розыгрышей.

Пацаны нехотя встали, поплелись в комнату.

– Чтоб убрали все, поросята! – приказала Светлана.

– А я не буду, пусть Борька убирает!

Виктор пригрозил:

– Сейчас оба ремня получите. Свиньи!

Из-за закрытой двери донеслось:

– А ты – террорист!

Виктор оглядел стол. Пульт исчез.

– Черт побери, а где пульт?

Родин высказал догадку:

– Может, сынишки взяли поиграться?

Приходько пошел в детскую.

– Где пульт?

Оказалось, что стырил младший, уже успел спрятать под подушку.

– В папу пойдут! – прокомментировала Света, когда пульт вернулся на стол.

– Почему сразу не выбросил?

– Не смог! Я был в центре внимания! – отмахнулся Виктор. – Давай лучше выпьем.

– Ну, да, в центре особого внимания… А по дороге почему не выбросил?

– Потом жалко стало. Захотелось, Ваня, на память оставить.

– Ага, для семейного музея, – тихим мертвенным голосом произнесла супруга. – Ты хоть понимаешь, что натворил, во что ввязался. Не обо мне, о детях хотя бы подумал…

Семейный ужин по насыщенности превзошел все ожидания. Светлана покрылась бордовыми пятнами, еле сдерживалась, чтобы не закатить скандал, по полной программе: с упреками, междометиями, оскорблениями, с вываливанием вне хронологического порядка проступков мужа в разные периоды ее загубленной семейной жизни. На глазах Ивана рухнули основополагающие ценности в семейном очаге. Видно, окончательно. «Наш папа – террорист!» Пора было уносить ноги.

Светлана подошла к окну, будто ожидая увидеть подъезжающую к подъезду милицейскую машину. Потом, глянув в упор, спросила Ивана:

– Это ты его надоумил? Сам бы он вряд ли додумался до такого…

– Я, – ответил Иван. – И бомбу принес.

Глаза Светланы вспыхнули ярче огня фитиля.

– Будь ты проклят!

Виктор протестующе всплеснул руками, но не нашел слов, что ответить. В своем незавидном положении жена выразилась предельно ясно, жестко и, что говорить, справедливо. Женская правда тем и отличается от мужской, что она опирается на любовь ко всему живому и сущему, детям, всему, что заключено в семье и вокруг нее. Мужская правда замешана на дерзании, стремлении покорять, риске, жестокости и жажде власти, насилии.

– Извини, Светлана, но мы давно сделали этот выбор. И сделали это ради наших детей. Виктор, проводи меня.

Родин прошел в коридор, Виктор шагнул вслед за ним.

– Ну, на кой черт ты это сделал?

– Подорвал? – с подначкой спросил Приходько.

– Разболтал!

– За свою жизнь я не сделал ни одного поступка, о котором бы потом сожалел. Единственное, правда, что устроился охранять калиентов в этом паскудном клубе. Но, видишь, искупил вину.

– Я уже и сам не понимаю, что мы сотворили.

Иван вяло обнял товарища, спустился на улицу.

По дороге домой Иван прикидывал, что было бы, если б Витек позвонил минут на пятнадцать позже, и тогда бы он был для него недоступен. И сидел бы в бордовом кресле с выключенным по правилам телефоном, хрумал попкорн заместо ужина, пялился на девчонок, сидевших рядом, смотрел какого-нибудь «Гладиатора», «Разрушителя», «Терминатора» или «Реставратора».

Добравшись домой, Родин сбросил одежду, вошел в ванную, сполоснул лицо, глянул на отражение в зеркале. Унылый субъект с печальным взором смотрел на него, будто ожидая каких-то действий.

– Выпить хочешь? – спросил у него Родин.

Субъект кивнул.

– Тогда пошли.

Иван не стал зажигать свет, включил настольную лампу. Желтый свет ее тоже показался унылым. Он достал из бара бутылку водки, принес из холодильника кусок сыра. Налил полстакана, выпил… «Война – это масса непредвиденных обстоятельств, – подумал Родин. – Для жены Приходько – печальное открытие, что муж – террорист, самолично разрушивший место своей работы. Для меня – неожиданное саморазоблачение Виктора, его глупая выходка с дистанционным пультом в семейном кругу. А для самого Приходько? Наверное, он думает, что он – вершитель судеб, игрок на поле страстей и деяний».

Родин выпил полбутылки водки, легче не стало. Неизъяснимая тревога болотной лягушкой закралась куда-то под сердце, но это было не прежнее чувство опасности, сопровождавшее его на войне… Он как будто стоял на краю огромной черной воронки, готовясь к прыжку. И куда его унесет, закрутит, утащит в вихревой круговерти на спиралях судьбы. Неведомо. И к богу уповать, искать ответа, даже отец Сергий, и тот в раздумьях: как совместить для одной души автомат и рясу или искать ответа у святой инквизиции времен крестовых походов.

Крестовый поход! Вот – ответ! В сумерках души блеснуло, как дальняя зарница. Всякая война должна иметь смысл и оправдание, хотя и является самым бессмысленным деянием. Война требовала самоотрешения, война требовала финансирования, по крайней мере, на начальном этапе, пока не начинала сама себя кормить и окупать. И по правилам ее ведения боевым действиям предшествовали разведка и изучение аналитической информации о наркотизации населения в Московском регионе. Данные, с которыми ознакомили Родина его источники в МВД, просто потрясали.

Эксперты-наркологи утверждали, что реальное число наркоманов примерно в пять раз больше, чем подаются в официальной статистике. Шокирующие выводы обосновывали своими наблюдениями, информацией, полученной от потребителей наркотиков и наркоманов, состоящих на учетах в органах здравоохранения, от частнопрактикующих врачей.

«В группе риска – подверженные наркотизации подростки до 14 лет – составляют тринадцать процентов, от 14 до 17 лет – 60 процентов, от 18 до 25 лет – 25 процентов; среди них учащихся – 36 процентов, среди безработных – 60 процентов. Двадцать процентов несовершеннолетних респондентов сообщили, что являются потребителями наркотиков. Таким образом, только среди несовершеннолетних участников опроса число потребителей наркотиков в 1,5 раза превышает общее число несовершеннолетних потребителей наркотиков, официально состоящих на учете по всей Московской области. Из них 50 процентов употребляли наркотики экспериментально (1 – 2 раза), 27 процентов – периодически (до 10 раз), 16 процентов – систематически (ежемесячно, еженедельно, ежедневно и чаще)… Больше всего потребителей наркотиков среди несовершеннолетних респондентов оказалось в Можайском районе – 44,8 %, Балашихинском – 40,9 %, Наро-Фоминском – 28,6 %. Дополнительную информацию об уровне немедицинского потребления наркотиков среди несовершеннолетних дают показания подростков о наличии в их окружении потребителей наркотиков (друзей, товарищей по месту жительства, учебы, работы). Более половины несовершеннолетних указали, что в их окружении есть наркоманы…»

Можайский район с его черной наркотической статистикой и выбрали для проведения профилактических акций. Разведку в районе провели внедренные под видом хронических безработных Наумов, он же – «Нарик», и Лагода – «Ломка». Имели они соответствующий внешний вид опустившихся наркоманов: небритые, в потрепанной одежде, с грязными руками и ногтями.

Три дня напарники шатались по пивным и забегаловкам в поселках района, заводили «бухие» разговоры с местным «бомондом». Наумов «сверкал» нарисованными кольцами за сроки отсидки на «киче», а Лагода вызывал сочувствие рассказами о потерянной на лесопилке руке: «Циркулярка сожрала на лесоповале! Жизнь, мужики, дала трещину, оторванная кисть ноет и снится по ночам. И только «дурь» и спасает…»

За пару стаканов портвейна очередной собутыльник, по виду недоучившийся пэтэушник», поведал, что кумарят и «торчат» тут многие. Особенно в «обаме». А что это за «обама», пояснил: «Барак у нас тут есть, деревянный, двухэтажный с аварийными балконами. Там всякая рвань, пьянь, и кто после зоны – все там живут… Кто-то сказанул: «Барак – Обамы». Так и стали называть в честь президента Америки…»

Если бы американский президент имел честь посетить это строение, названное его именем, наверняка у него бы возникли ассоциации с эпохой рабовладения, войной между Южными и Северными Штатами и отменой рабства. В российском варианте «Хижина дяди Тома», описанная Гарриет Бичер-Стоун, представляла прямоугольный двухэтажный дом, выложенный из бревен, почерневших то ли от времени, то ли от такой жизни его обитателей. Достался он в наследие нынешним жильцам от проклятого царизма и подлатывался в основном за счет железной дороги, вернее бесхозных шпал, долговечных, со стойким духом креозота. И крыльцо здесь, точнее, ступени, тоже выложили из шпал. Входную дверь в барак тоже можно было бы отнести к реликтам эпохи застоя. Судя по дыре на месте замка и отсутствии ручки, здесь давно расстались с надеждой ее запирать.

Наумов и Лагода вошли в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись коммуналки. С собой они прихватили пару бутылок водки, буханку хлеба, кило чайной колбасы и для ассортимента – пару банок кильки в томатном соусе. У них было три варианта коммуникативного знакомства.

«Братан, (девушка), не скажешь, где живет Михалыч? – например, вопрошал Наумов. – Фамилия его… кажется, Смирнов…» Дальнейшее развитие сюжета предполагало коротание времени перед «отъездом на вокзал» у какого-нибудь гостеприимного хозяина коммуналки.

По второму варианту пришельцы искали место для ночевки за выпивку с закусью или за символическую плату.

И, наконец, третий вариант был крутой, проще говоря, бандитский, с наездом, что в среде бывших зеков-постояльцев вызывало «понятливое» уважение. По этому блиц-сценарию вызывали «смотрящего» по бараку и делали жестокую «предъяву» с понтами и демонстрацией огнестрельного оружия, «гнали» про бесконтрольную торговлю наркотой, отстежку в воровской общак, с обещаниями, если что не так, спалить барак, и всем – братская могила…

Тут дверь одной из коммуналок с шумом распахнулась, вышел мужик в шортах и футболке, не закрывающей пупка на объемном животе. Из глубины комнаты послышался на одной истеричной ноте женский голос. Мужчина флегматично отсек его, с грохотом захлопнув за собой дверь. Он вышел покурить.

– А скажите, уважаемый, кто у вас тут дурью мается? – спросил у него Лагода.

– Все тут маются, – ответил мужчина и, показав на свою дверь, добавил: – Зайди, и в наглядном виде получишь.

Лагода приоткрыл дверь, заглянул.

В глубине комнаты у гладильной доски стояла хмурая худосочная женщина с обвисшей грудью, на доске перед ней громоздилась батарея пустых бутылок, на которые хозяйка, видно для просушки, надевала полиэтиленовые пакеты.

– Здравствуйте, – сказал Лагода.

– Вам кого? – резко спросила женщина, не прекращая процесс.

– Вы не подскажите, где живет Васильченко? – назвал Лагода первую пришедшую на ум фамилию.

Женщина моментально ответила:

– Нет у нас таких.

Лагода извинился и закрыл дверь.

А Наумов, кивнув на товарища, тихо сказал мужику:

– Слышь, братан, конкретная дурь нужна, друган мучается, ломка у него… Не знаешь, где прикупить можно?

Мужик брезгливо посмотрел на Лагоду, покачал головой:

– Есть тут у нас один наркоша, в конце коридора последняя дверь слева.

– А как звать его?

– Филька.

Наумов поблагодарил, взял под локоть товарища, повел «в адрес».

Стукнули в дверь, вошли. Оказались в типичной берлоге опустившего человека: минимум предметов быта, пустые бутылки, консервные банки, переполненные окурками, и единственная ценная вещь на столе – электроплитка, с которой даже конченный наркоман не расстается, чтобы готовить дозу.

Хозяин сидел на кровати, в глазах его отражалась вселенская пустота.

– Братишка, – доверительно спросил Лагода, – у тебя стаканы есть? Черепок срочно поправить надо.

А Наумов молча выставил на стол бутылку водки и закуску.

– Вот на подоконнике, – ответил Филька.

И в его глазах отразились проблески разума.

Бутылку осушили в течение пяти минут, после чего напарники получили у Фильки адрес барыги – сбытчика «герыча», «кокса», травки и прочей дури. Кличка у него была «Мокрота» и жил он неподалеку в частном домике.

В адрес поехали на следующий день, с усилением. В экипаже, кроме Лагоды и Наумов, были Родин, Приходько и Корытов.

Иван напоследок придирчиво осмотрел Ломку и Нарика, достал коробочку с серой пудрой, добавил ребятам теней под глазами, оценил:

– Ну, видик у вас соответствующий. А следы уколов не забыли сделать?

– Обижаешь, командир, – хмыкнул Лагода. – Весь в дырках, как сито.

Напарники задрали рукава, показали следы от «уколов».

– Весь на измене, – добавил Наумов.

– С богом! – напутствовал их Родин.

Они открыли калитку, вошли в маленький дворик, постучали «условным» стуком. Через пару минут дверь чуть приоткрылась. Выглянул маргинального вида парень лет тридцати.

– Ты – Мокрота? – хрипло спросил Лагода.

Хозяин подозрительно смерил взглядом пришельцев.

– Для кого Мокрота, а для кого – и «сушняк».

Лагода, натурально изобразив дикое нетерпение, чуть не простонал:

– Слушай, братан, дурь нужна.

– Я тут при чем? – грубо отреагировал Мокрота.

– Ты чего – зверь? – включился Наумов. – Мы от Фильки. Еле добрались, три дня колбасит.

Лагода для убедительности задрал рукав со следами «уколов».

– Смотри, все без понтов… Чего, не видишь, ломает меня! Мозги вылазят!

– Ладно, – буркнул хозяин. – Чего надо?

– Кокс, герондос, чего есть, – торопливо произнес Лагода.

– Давай бабло.

Лагода протянул несколько приготовленных купюр.

– На все.

Мокрота исчез за дверью.

За развитием ситуации Иван наблюдал в бинокль. Увидев, что барыга принял деньги, удовлетворенно произнес:

– Есть! Зацепил. Готовность номер один.

Мокрота вынес наркоту в полиэтиленовом пакете, оглянувшись по сторонам, показал содержимое.

– Качественный герыч, – деловито, как о пищевом продукте, сообщил он. – Отвечаю. Надо будет еще, заходите. Лучше – вечером. Будьте здоровы.

– И тебе не кашлять.

Он захлопнул дверь. Напарники вышли на улицу. Лагода показал большой палец – сигнал к штурму.

– Понял, – произнес Иван и скомандовал Корытову, сидевшему за рулем:

– Вперед.

Корытов резко рванул с места. Машина в считанные секунды оказалась у дома барыги. Выскочили из машины с приготовленным инструментарием: Иван – с битой, Корытов – с кувалдой, Наумов – с ломом, Приходько – с автоматом «Кедр» в пакете. У дверей все, кроме Лагоды, надели черные маски.

– Постучи, может, откроет, – попросил Иван.

Лагода постучал, но Мокрота, видно, заметил нежданных «гостей», затаился.

– Теперь – ты постучи! – попросил Иван Корытова.

– Легко!

Он обрушил кувалду на дверь в районе замка, а Наумов поддел ее ломом.

В дом ворвались с пистолетами наизготовку. Все повторилось в более жестком варианте.

Мокрота сидел, забившись в углу дивана, выставив перед собой ладони. От ужаса он покрылся фиолетовыми пятнами, лицо взопрело. Зажиточным был наркоторговец. В четырехкомнатном доме – стильная мебель, современная аудио – и видеотехника, ковры на полу и стенах, хрустальные люстры.

– Быстро наркоту и бабло на стол! – скомандовал Иван.

Мокрота с трудом воспринимал ситуацию, и Корытов, ухватив барыгу за грудки, поднял, звонкой оплеухой вывел из ступора.

Уговаривать долго не пришлось. Мокрота покорно достал из тайников под половицами пакетики с наркотой, выложил только что полученные от ребят деньги.

– Где остальные? – рявкнул Родин.

– Больше нет, – мертвенным голосом отозвался хозяин.

– А если найдем, то… сам себе казнь придумаешь, – предупредил Иван.

Они перевернули все вверх дном, потом добрались до дивана, на котором ждал своей участи хозяин. Жестом Родин приказал пересесть на табурет. Вспороли обивку дивана и нашли денежные пачки, старательно рассортированные по номиналу, перетянутые резиночками, замызганные десятирублевки, пятидесяти и сторублевые, пятисотки, тысячные и красненькие пятитысячные купюры.

Мокрота сидел, как пень, и чувствовал, будто из него уходят жизненные силы. Одна и та же фраза, как на заевшей пластинке, крутилась в его голове: «Вот такая судьбина… Вот такая судьбина…»

Лагоде пришло в голову перевернуть денежный диван. И чутье не подвело: на его днище увидели подклеенную скотчем плотную стопку долларов в целлофане.

– Накопил, сука, на тихую старость? – мрачно произнес Родин. – Кто тебе дурь поставляет? Говори, а не то – удавлю.

– Цыгане, – после паузы ответил Мокрота.

– Какие цыгане?

– В Погостово живут… – равнодушно пояснил Мокрота. – Спросите Лялю, там местные ее называют «мать Героина».

– Точнее не скажешь, – оценил народную кличку Родин.

– Нарожала, тварь, кучу детей, там у них все наркотой торгуют, – заметил Мокрота.

– Ты у нас в черном списке, Мокрота… Надо ж такую кликуху иметь… Слушай с пристрастием, – предупредил напоследок Иван. – Узнаю, что торгуешь дурью, живьем сгоришь в своем доме. Обещаю.

Хозяин подавленно кивнул. Даже в галлюцинационных кошмарах не привиделся бы пережитый ужас.

На следующий день Родин собрал группу, чтобы обсудить план ликвидации цыганской наркобазы. Наумов и Лагода, как всегда, вызвались провести предварительную разведку.

Пообщавшись с местным мужиками за бутылкой, они выяснили, что цыгане наркотой торгуют здесь, как семечками. Просто в открытую. Всю окрестную молодежь на дурь посадили.

– Ну, что, командир, провели мы с Борисом разведку, – вернувшись с задания, рассказал Наумов. – Матери просто стонут. А местным ментам все по барабану. Получают свой откупной.

– И все это видят, все это знают, – добавил Лагода. – Местный директор школы пытался с ними бороться, так его вечером после работы подстерегли, битами так отходили, чудом выжил после переломов черепа. До сих пор в больнице…

Акцию решили провести с утра на следующий день. На выезд Иван взял Вздохова, Наумова, Лагоду и Сергия Конюхова.

Остановились возле богатого двухэтажного особняка.

– Вот как вшивота цыганская живет! – оценил Иван. – На одну милостыню такую домину не построишь.

– Ясное дело, на дурь построили, – отозвался Лагода.

– Да, на нашу, русскую дурь, – покачал головой Родин.

– Ну, что командир, пойти Лялю пощупать? – предложил Наумов.

– Поедем сразу к барону. Чего мелочиться? – решил Иван.

– К наркобарону? – уточнил Сергий.

– К цыганскому барону, – ответил Иван. – Что одно и тоже…

Джип остановился возле еще более роскошного трехэтажного особняка за массивным забором с системой электронной охраны.

Иван протянул Борису удостоверение ассоциации противодействия наркотизации, попросил:

– Скажи барону, что президент хочет с ним встретиться.

Лагода кивнул, подошел к воротам, постучал. Из ворот выглянул цыган лет двадцати пяти. Лагода отдал ему удостоверение, сказал о цели визита. Цыган молча забрал документ и снова запер ворота.

– Ждем, – произнес Иван. – Тебя, отец, как лицо духовное, прошу пойти со мной, а ребята в машине подождут.

Автоматические ворота плавно распахнулись. Сергий въехал во двор, припарковал рядом с черным внедорожником.

Встречавший парень произнес:

– Барон ждет вас.

Он провел Ивана и Сергия в зал на первом этаже.

Пол укрывал персидский ковер внушительных размеров, по углам помещения стояли огромные вазы разных стилей. На стенах – пейзажи, натюрморты и на видном месте – потрет старика в жилетке и атласной рубахе, в красном углу иконы Николы Угодника и Святого Георгия. Завидев их, отец Сергий перекрестился.

Пока они разглядывали убранство, тихо вошел в зал высокий статный мужчина возрастом лет шестидесяти. Смуглое лицо, смоляная с проседью бородка, усы, хищный нос горбинкой костюм его представляли кожаная жилетка, черная атласная рубаха, точь-в-точь как на портрете, дополняли одеяние черные штаны, заправленные в мягкие сафьяновые сапожки, такие же, видно, подразумевались и на грудном портрете его предка.

– Проходите, – низким голосом произнес хозяин. – Меня зовут Тагар.

Иван и Сергий назвали себя.

Обменялись рукопожатиями. Тагар вернул удостоверение.

– Располагайтесь, где удобней, – пригласил Тагар. – Шандор, принеси гостям чаю и кофе. Итак, что привело в мой дом международную ассоциацию по противодействию наркомании?

Иван сел в кресло, Сергий – на диван.

Шандор, молча стоявший в углу зала со скрещенными руки, кивнул, ушел выполнять поручение.

– Наша организация, – стал рассказывать Иван, – в отличие от подобных, которых расплодилось великое множество, не придерживается кабинетного показушного стиля. Мы изучаем ситуацию на местах. Не будем темнить. В вашем районе ваши земляки, цыгане, в почти в открытую торгуют наркотиками, по сути, медленно убивают молодежь.

Тагар неподдельно удивился:

– Такие факты мне неизвестны.

Появился Шандор, аккуратно снял с подноса, поставил на столик чашки роскошного сервиза с чаем. И вновь, скрестив руки, занял свое место в углу.

Уловив момент, когда Шандор повернулся к нему спиной, Иван быстро вытащил изо рта жвачку и с ловкостью фокусника (тренировался!) прилепил ею «жучок» под крышкой столика. И, как ни в чем, ни бывало, продолжил:

– Очень странно. Вы, цыганский барон, и не знаете, чем занимаются ваши люди? Спросите в двухэтажном доме, где живет Ляля, и вам продадут любое количество наркоты. Ее прозвали «мать Героина»!

– Ну, зачем вы так, какого «героина»? – возмущенно отреагировал Тагар. – У Ляли одиннадцать детей, – она мать-героиня! Она имеет правительственные награды! Я признаю, что иногда, крайне редко, встречаются такие позорные факты. На самом деле, специально создается мнение, что цыганский народ чуть ли не поголовно торгует наркотиками или ворует, обманывает. Это просто возмутительно!

– Тагар, я с глубоким уважением отношусь к цыганскому народу, богатой и самобытной культуре, все знают, как она обогатила музыкальную культуру всего мира, – с напором продолжил Родин. – Я преклоняюсь перед артистами театра «Ромэн», Николаем Сличенко, Лялей Черной, художниками, поэтами, актерами… Я знаю, как характерны для цыган культы детства, материнства, старшинства, верности семье. И особенно к женщине-матери, ее статусу, с каким трепетом относятся к беременным женщинам и женщинам с маленькими детьми. Все знают, сколько гонений, сколько раз пытались физически истребить ваш гордый и свободолюбивый народ. И всем известно, и вот отец Сергий подтвердит, что цыгане-христиане очень набожны, строго соблюдают религиозные традиции.

– Да, вы правы, и мне это приятно слышать, – кивнул сдержанно Тагар. – Мы часть российского общества, хотя многим хочется отделить нас, как изгоев. А мы такие же люди, со своими бедами и радостями. И наша молодежь, к сожалению, тоже приобщается к пьянству и наркомании. Нас, цыган, по миру 80 этнических групп, мы объединены общностью происхождения и признанием «цыганского закона». И одно из самых главных: «при отношениях с нецыганами цыган должен придерживаться правил, законов и ограничений нецыганского общества». Сюда, чтоб вы знали, входит табу на убийство, изнасилование, нанесение серьезного физического ущерба, создание условий, которые могут привести к смерти, это и правила общения с гостем, одинаковые для любой национальности и предписывающие уважать и заботиться о его комфорте.

– Значит, продажа смертельно опасного зелья, каковым являются наркотические вещества, заведомо является непризнанием «цыганского закона»? – заметил Родин.

– Да, это является нарушением «цыганского закона», – подтвердил Тагар. – А насчет Ляли – я разберусь, проверю ваш сигнал.

– Разберитесь – и поскорее, – жестко произнес Иван. – Не нам, Тагар, судить ваш народ. У каждого народа свои горести, свой путь и своя судьба…

– Есть, кстати, такая поговорка, – усмехнулся Тагар, явно желая перевести разговор на шутливый тон: – Грузин – это звание, еврей – это призвание, цыган – это профессия, а русский – это судьба.

– Ты цыганский барон, – глядя на иконы, произнес отец Сергий. – Тебе твои люди верят. Ты – пожилой человек. А будто не понимаешь или не хочешь даже задуматься об этом, что вы свои дома строите на костях молодых ребят и девчонок, которым продаете сатанинское зелье. А это – великий грех. Сходи на кладбище, посмотри, сколько там могилок совсем еще юных созданий.

– Не горячись, отец Сергий, и не возводи понапраслину на наш народ, – досадно перебил Тагар. – Думаете, легко быть цыганским бароном? Знаете ли вы, что один из основных законов цыганского сообщества гласит: «ни один цыган не может быть над другим». А сейчас, – он вздохнул, – сейчас грешное время такое, никто не признает никаких авторитетов.

Больше говорить было не о чем. Гости, так и не притронувшись к чаю, встали и распрощались.

– Нам пора. Всего доброго, – сказал Иван.

– Всего хорошего, – кивнул Тагар.

Расстались, не пожав друг другу руки.

Иван и Сергий сели в машину, выехали за ворота.

– Видишь вон ту горку, давай на нее, – попросил Иван Сергия. – Там остановишься.

Когда джип остановился на горке, Иван включил радиостанцию на прием.

– Самое интересное узнать, что о тебе говорят после задушевного разговора, – сказал он.

Иван прибавил громкости, послышался смех барона.

– Цыганский барон, цыганский барон… Эти чужаки такие тупые, что легче согласиться, чтоб тебя звали бароном, чем объяснить, что нет никаких опереточных цыганских баронов, а есть просто уважаемые авторитеты у ромалов… – после паузы Тагар продолжил: – Но чует мое цыганское сердце, что ребята не такие простые, и этот президент – такой же, как и я – президент Америки. И на ментов не похожи, и на полицаев. А вдруг, Шандор, это те самые «неуловимые мстители», которые по Москве ночные кабаки взрывают? Ты, кстати, номер машины запомнил?

– Срисовал…

Иван усмехнулся: в этот момент Наумов менял номера на джипе.

И тут прослушиваемый разговор принял интересный оборот. Все навострили уши.

– Когда Файзулла привозит очередную партию товара? – спросил Тагар. – В среду? На резервный склад отвезешь. Так… так…

Слышно было даже, как Тагар встал, начал ходить по залу.

– Сейчас поедем к ментам, пусть пробьют нам эту машину на владельца, и этого любопытного «президента». А по пути заедем к Ляле, надо сказать, чтобы временно свернула свою лавку и дурь попрятала. А получим адрес этого Вани – сами пришьем. Остальные разбегутся.

– Надо араба предупредить… – отозвался Шандор.

При упоминании араба Иван и Сергий многозначительно переглянулись.

Снова зазвучал голос Тагара:

– Все, едем к ментам, может, они чего подскажут.

На этом просушка закончилась, видно, Тагар и Шандор вышли наружу.

– Командир, у меня такое тревожное предчувствие, что они не доедут к ментам, – заметил с ухмылкой Вздохов.

– В догонялки и стрелялки играть не будем, – хмуро отозвался Иван.

– Я уже догнал…

Лагода и Корытов заговорщицки рассмеялись.

– Не понял! – Иван повернулся к Вздохову.

– А я им мину магнитную на днище замастырил, – невозмутимо пояснил Вздохов.

– Зачем?

– На всякий пожарный, – пояснил Вздохов. – Пусть пока ездят. Может, пригодится…

В этот момент машина барона выехала за ворота. Они автоматически закрылись.

– Только вот радиус действия радиоуправляемого устройства небольшой, – добавил Вздохов.

– Догоняем! – приказал Иван. – Хорошо, что номера сменили…

Джип Тагара развил приличную скорость. И, чтоб нагнать его, приходилось мчаться на предельной для этого шоссе скорости.

– Ну, чего, гаси. что ли, или как… – произнес Иван.

Вздохов нажал на кнопку, но эффекта не было.

– Надо поближе.

Конюхов кивнул, сократил дистанцию между машинами.

Вздохов снова два раза нажал на кнопку, но эффекта не было.

– Давай еще поближе…

– Слушай, а если она оторвется? – заметил Корытов, когда дорога пошла ухабами. – Во будет хохма, если сами на нее наскочим.

– Не должна, – заверил Вздохов.

– В городе подрывать не будем, – мрачно произнес Иван.

– Ясное дело. Давай, батя, еще поближе.

Тагар заметил висящую на хвосте машину.

– Слушай, а это не их джип сзади? Притормози чуть, подпусти ближе!

Шандор, притормозив, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Нет, номера другие.

Предосторожность стала для Тагара роковой.

Родин рассердился:

– Ну, чего там у тебя? Впритык, что ли, ехать?

– Сейчас… Давай, голубушка! – Вздохов нажал на кнопку.

И хорошо рвануло! Джип подбросило, он полетел в кювет и, перевернувшись, заполыхал огромным факелом.

Преследователи проводили взглядами покореженную машину, Сергий, перекрестившись, прибавил газу…

– Как говорила моя покойная бабушка, туда вам и дорога… – разрядил тишину Корытов.

А Родин рассказал притчу:

– Цыганам все подают, но их никто не любит. Евреи сами все достают, и их никто не любит. Грузинам ничего не нужно, у них все само растет, их тем более никто не любит. Русские всем подают, и их за это никто не любит.

Поздним вечером группа в полном составе на двух джипах подъехала к дому Ляли – «матери Героина».

– Что никакого шума и насилия, – предупредил Иван. – «Анти-крик» взяли?

– Взяли. Пять катушек, – Корытов вытащил из сумки и показал катушку скотча.

Родин, а вслед за ним вся группа, надели черные маски и перчатки. По приставным лестницам преодолели забор, открыли ворота, и как только машины въехали во двор, вновь их закрыли.

Но неожиданным препятствием стала мощная стальная дверь.

Корытов, побарабанив, крикнул:

– Откройте, милиция!

В доме зажегся и тут же погас свет.

Чтоб проникнуть в дом из десятков известных способов Родин избрал самый гуманный и не шумный. По его знаку к решетке на окне прицепили трос с крюком. Короткий рывок джипа, и решетка полетела вниз, «спепцназы запаса» вышибли стекло, влезли в окно.

Дом Ляли был чуть поменьше, чем у «барона», все то же типовое убранство: ковры на полах и стенах, вазы, хрусталь на потолке и в шкафах. В доме находились двое мужчин, которых тут же связали и уложили на пол. Потом из дальних комнат на свет божий вытащили двух бесформенных нечесаных толстух. А визг и крик они подняли, что у ребят потемнело в глазах и в ушах заложило.

Иван разозлился:

– Где «анти-крик»? Я же предупреждал!

Но не тут-то было. Завидев катушки со скотчем, женщины все поняли, как дикие кошки, стали вырываться, кусаться, царапаться, при этом успевая обкладывать ребят махровым трехэтажным матом.

Когда цыганок, наконец, запеленали, истратив на каждую по две катушки липкой ленты, они умолкли.

– Это ты – Ляля? – спросил Родин у одной из связанных толстух.

– Я – Соня, – раздраженно ответила женщина.

– Значит, ты? – вперил палец Родин во вторую.

– Ну, я…

– Мать Героина… Ну, здравствуй, давно хотел познакомиться.

– Какая я тебе «мать героина», – заверещала Ляля – иных диапазонов в ее голосе не было, – я мать-героиня, у меня – одиннадцать детей, я больная женщина, ты что – не видишь, чтоб глаза твои сгнили…

– Сейчас рот заклею, – прикрикнул Родин.

И Ляля тут же умолкла.

– А ты кто, я хотел бы познакомиться, – произнес старший из мужчин.

– Отец герой. И мама моя – Родина, – опрометчиво Иван произнес свою фамилию.

Связанные скотчем пленники сидели на стульях, как перед началом спектакля. Ивана понесло на обвинительное заключение. Прохаживаясь по залу, он вещал:

– Вы все – убийцы наших детей, больше того – нашего будущего. Вас всех надо вешать на грязной базарной площади в будний день. Сейчас вы принесете сюда, на этот стол, всю наркоту и все деньги, золото, которые получили за нее. Взамен я сохраню ваши подлые жизни и оставлю часть денег и ваше золотишко. Дом ваш мы сожжем, и вы навсегда уйдете из этих мест.

Цыгане переглянулись, никто не проявил инициативу.

– Ну, что ж, – равнодушно продолжил Иван, – тогда горите вместе со своими деньгами. Керосин!

– Я! – картинно вытянулся Бессчетнов. – В три секунды, командир…

Он откупорил канистру и стал поливать пол вокруг цыган. Плеснул на занавески, на диваны… Чиркнул зажигалку, и маленький синеватый огонек отразил в себе бушующее пламя большого пожара. Пришельцы не шутили… Альтернативы не было – или сгореть с припрятанным богатством, или выторговать себе право на жизнь.

Один из мужиков, старший по возрасту, встрепенулся.

– Дуры, вы что – не поняли? Несите все, что вам сказали.

Минут через пятнадцать-двадцать под конвоем из тайников и тайничков, закромов и сусеков, подполья и чердачных перекрытий, ниш и уголочков, а также из подушек, пуфиков, подкладок, колготок, чулочков, носков и даже цветочных горшков были извлечены и выложены на стол упаковки с героином, шприцами, пачки долларов, рублей, ювелирные изделия – всевозможные золотые кольца с камнями и без камней, мониста, ожерелья, браслеты, серьги, бусы, жемчуг, камни всех цветов радуги. Под светом люстры эта горка сокровищ сверкала тускло, будто присыпанная серым героиновым порошком. Обитатели дома молча смотрели на вещественный итог своих деяний в смертельной работе.

Бессчетнов вытащил нож, разрезал несколько пакетов с героином.

– Ну, что, командир, накормим наших друзей?

И, не дожидаясь, ответа, стал совать порошок в рот мужикам и женщинам.

– Жрите, уроды, что же вы не жрете? Подавитесь…

Пленники мычат, крутят головами, отбиваются.

Бессчетнов высыпает порошок на головы, потом берет шприцы.

– А не ширануться ли нам, дамы и господа?

– Кончай спектакль! – оборвал импровизацию Родин. – Уходим. Деньги – в мешок! А это, – он показал цыганкам на золото, – оставляем вам на дальнюю дорогу и казенный дом.

Корытов сгреб пачки денег в мешок, а Ляля и Соня в считанные секунды распихали горку колец, бус, ожерелий и прочих изделий под кофточками, в лифчиках, под множеством юбок.

– В сарай заприте их! – распорядился Иван.

Обитателей дома тут же увели.

Со второго этажа с канистрой спустился Бессчетнов.

– Второй этаж окропил, – сообщил он.

– Уходим.

Бессчетнов бросил канистру на пол, поднялся на второй этаж, бросил горящую спичку на щедро политый бензином ковер. Потом, уходя последним, поджег и первый этаж.

Взметнулось в своей короткой и яркой жизни алое пламя, за окнами дома его пляски сначала напоминали фантастическую светомузыку, потом послышался тяжкий гул и треск погибающего дерева.

Во дворе, глядя на бушующее пламя за окнами, Сергий тихо сказал:

– И гори в геенне огненной…

Иван, стоявший рядом, отозвался:

– Да воздастся каждому и на этом, и том свете. Ныне и присно…

– …И во веки веков.

– Аминь.

Подмосковье. Загородный дом Мирзы Нуриева.

Никогда еще Мирза Нуриев со времен, когда он занялся наркобизнесом, не испытывал такой досады, ярости и чувства реальной опасности. За какие-то пять лет он стал во главе одного из главных потоков наркотрафика из Афганистана в Россию и сопредельные страны. Бешеные деньги за героин легко, как по маслу, давали возможность решать любые проблемы. И чем больше вкладывалось денег, тем более сложные проблемы, на любом уровне, исчезали, как кучка подожженного пороха. Вся эта жадная чиновничья свора правителей и правоохранителей тут же забывала о долге, чести, порядочности, страхе, как только получала тугие пачки свежеотпечатанных американских долларов.

Сегодня в его загородный дом, о котором знали лишь избранные, по его срочному вызову приехал партнер по бизнесу из Таджикистана Файзулла.

В свои тридцать три года Файзулла имел за плечами три курса незаконченного высшего экономического образования, трех детей, оставленных на попечение стариков, и три гражданства: Таджикистана, Афганистана и России. Это был абсолютно беспринципный тип из категории «новых таджиков», отличающийся от них тем, что для него не существовало никаких норм адата и шариата. Всевышний далеко, а что касается Мохаммеда, то пророк где-то в Коране говорил, что с неверными надо бороться любыми средствами и путями. Вот он и боролся, переправляя из Афгана для населения России смертельное зелье. И этот поток шел бесперебойно, за исключением небольших потерь на границах и по маршруту, – для отчетности милиции и погранцам, которым тоже надо что-то кушать и, главное, показывать свою работу.

Файзулла никогда не видел Мирзу таким возбужденным.

– Так вот, Файзулла, я тебе объясняю, твой форс, или фарс мажор, или минор, именно сейчас меня абсолютно не волнует. И знаешь, почему? Потому что это была не автокатастрофа! В машине барона на днище – огромная дыра. Тагару подложили мину. Какие-то отмороженные славяне объявили нам войну. Сначала взорвали два клуба, где хорошо шла дурь на прикорме, замочили двух моих барыг… И везде оставляют эту дурацкую надпись: «Смерть наркомафии». И в этот момент ты предлагаешь мне купить внеплановую партию товара… – Мирза встал, прошелся по залу. – Единственное, что я могу тебе сейчас предложить, – принять на хранение, разумеется, не бесплатно.

– Ты очень любезен, – усмехнулся Файзулла. – А то мне пришлось бы везти героин обратно в Афганистан.

Оба рассмеялись шутке.

– Теперь насчет твоих отмороженных славян, – уже серьезно продолжил Файзулла. – Они, что, такие неуловимые? Кто они такие, сколько их?

– Никто не знает, – развел руками Мирза. – И мои источники у ментов, и в наркоконтроле тоже недоумевают. «Эскадроны смерти», как в Колумбии? Или мифическая «Белая стрела»?

– Может, они пытаются занять наши места в наркотрафике?

– Не знаю. Они какие-то ненормальные: забирают только деньги, а товар уничтожают… Но еще не вечер. Подо мной, Файзулла, тысячи человек, включая самые низовые звенья. Все у меня кормятся на сбыте наркоты. Я дам распоряжение, и эта «армия» будет собирать любую информацию об этой группе «неуловимых отморозков». Они очень пожалеют, что стали у нас на пути.

Август 2008 года. Центральное региональное управление по борьбе с организованной преступностью (ЦРУБОП). Москва.

В этот же день, когда Мирза вызвал на толковище Файзуллу, в ЦРУБОП, по инициативе его начальника, пригласили на совещание коллег из Управления федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков по Центральному федеральному округу. Начальник оперативно-розыскного бюро полковник милиции Никита Майоров и старший оперуполномоченный по особо важным делам майор милиции Петр Самоедов представляли ЦРУБОП, а начальник оперативно-розыскного управления Василий Хабаров и тоже старший опер по ОВД майор полиции Степан Григорьев – УФСНК по ЦФО.

Начальник ОРБ Никита Майоров был ветераном РУБОПа и знал всякие времена: и расцвета и нынешние, как загнивание, иначе и не назовешь. Был и знаменитый «ельцинский указ», по которому можно было задерживать лиц, причастных к преступлениям и членов организованных преступных группировок, до 30 суток. Вот когда можно было реально брать за глотку бандитскую свору. А потом, с подачи криминала, его отменили. Они сутками не были дома, у многих были проблемы в семье, но вкалывали как проклятые, союзная милицейская школа к этому обязывала. А в 1997 – 1998 годах в РУБОП стали приходить молодые личности, их мало интересовал результат, их целью была быстрая и легкая нажива. Они пришли на все готовенькое.

Начальник оперативно-розыскного управления полковник полиции Василий Хабаров пришел в эту систему из органов безопасности, когда она именовалась еще налоговой полицией. В марте 2003 года по указу Президента, как известно, она и стала Федеральной службой по контролю за оборотом наркотиков.

Майор наркополиции Григорьев тоже начинал службу в РУБОПе. Весело было, интересно, многое непонятно, на ходу учились, глаза у всех горели. Потом система гнить начала, бумагами обложили с ног до головы, планируешь что-то – пиши рапорт, рассмотрят, провел что-то – справку пиши, волокита началась, специальная, чтобы больше в кабинетах держать. С другими ведомствами начались конфликты, задержали кого-то – тут же звонок: «Отпустите, он с тем-то или тем работает». Отпускали, хотя знали, что деньги всем правят. Особо ретивых переводили на другие места. Григорьеву часы от министра вручили и предложили идти на повышение – лишь бы не мешался. Он от повышения отказался – написал рапорт на увольнение. И через месяц перешел на службу в наркоконтроль. Взяли с руками и ногами. Да и тут была знакомая до боли картина: все старались друг друга опередить, обогнать, больше «палок» в отчетность вставить, а на деле все стояло. Брали только тех, на кого давало руководство «добро», или же «мелочевку», кто в оперативном значении ничего из себя не представлял. Один раз в адрес вошли, там барыга наркотой торговал, а через секунду туда СОБР ворвался, хорошо Григорьев краем глаза Самоедова увидел, с которым в РУБОПе служил, и крикнул «Петька, свои!», а то перестреляли бы друг друга.

И сейчас на встрече, обменявшись рукопожатиями, усмехнулись, вспомнив тот эпизод. В отчетах потом написали о совместной проведенной операции, договорились еще с Петькой потолковать за бутылкой, но так и не собрались. Разные ведомства – интересы врозь.

Покончив с чаем, общей информацией, анекдотами и новостями в правоохранительной сфере, Макаров перешел к теме встречи, заговорив сугубо протокольно, будто где-то под языком переключил маленький тумблер:

– Проведенными оперативно-розыскными мероприятиями установлено, что к взрывам в ночных клубах, сопряженным с двойным убийством, нападению на цыганскую семью и поджогу их дома причастна одна и та же устойчивая преступная группировка численностью до 10 человек. Не исключено, что убийство цыганского барона Тагара и его брата путем подрыва автомобиля, также совершено членами этой группы…

– Кстати, – заметил Хабаров, – данные ночные клубы и упомянутые цыгане находились в наркоконтроле в оперативной разработке на предмет реализации наркотических средств.

Майоров с подначкой спросил:

– После того, как там от передозировки скончались дети депутата Госдумы Благородовой?

– Представьте себе, раньше… – усмехнулся Хабаров. – А проколоться с тупым обыском в клубе при поддержке спецназа – мы себе такого, извините, позволить не могли… «Золотой молодежи» там, как грязи… Их папаши такой вой бы подняли.

– Ну, а что скажут оперативные сотрудники? – спросил Майоров, чтобы от пикировки перейти к конкретике.

Начал Самоедов.

– В ходе оперативной работы с источниками в криминальных структурах связей с данной группой не установлено. Недавно задержанные члены террористической экстремистской организации «Хизбут-Тахрир», занимавшиеся поставками наркотиков, тоже информацией о данной группе не располагают.

– Автограф «Смерть наркомафии», который они оставляют на месте своих акций, может свидетельствовать о том, что к наркоторговцам у группы есть какие-то личные счеты, – заметил Григорьев.

– Первая акция и два трупа были в клубе «Черный бархат». Вот ты и потусуйся там среди постоянных клиентов, – начальник оперативно-розыскного управления УФСНК Василий Хабаров решил оперативно брать бразды управления в свои руки.

– Там сейчас ремонт, – сообщил Григорьев.

– А это твои трудности, – тоном, не подлежащим сомнении., отреагировал Хабаров.

– Чтобы ускорить процесс, разрешите устроиться туда рабочим? – Григорьев выпрямился на стуле.

– Думаешь, откажу, шутник? Разрешаю, – вальяжно отреагировал Хабаров.

Родин ехал в автомобиле в новый адрес, куда решил в который раз переселиться в целях безопасности. Все нажитое имущество хранилось у него в трех объемных дорожных сумках. И скитался он, как те же кочевые цыгане, под семью ветрами. Рыцарь печального образа, Робин Гуд, «народный мститель». Робин Родин!

Резкий телефонный звонок вывел его из задушевных размышлений. Определитель показывал незнакомый номер. В последнее время он не отвечал на неизвестные звонки все по тем же соображениям безопасности. И все же чувство подсказало: надо ответить. Звонила Светлана, жена Вити Приходько. Новость оглушила. Убитым голосом она сообщила: «Витю арестовали!» Иван тут же остановил машину, хотел предложить не сообщать подробности по телефону, но остановить Свету было свыше его сил. Из сбивчивого рассказа женщины выяснилось, что один из сыновей, младшенький, додумался: притащил в школу тот злополучный дистанционный пульт взрывного устройства. Иван с досады заскрежетал зубами: почему он не забрал пульт у этих юных отморозков! Напились, как свиньи, потеряли контроль!

– Я не знаю, что делать, Иван! – Светлана едва сдерживалась, чтобы не сорваться в истерику. – В школе такой переполох был, все боятся терактов, взрывов. Военрук, завуч, физик – эксперты чертовы, вызвали милицию… Витю прямо из дома забрали… Это все ты…

Иван мог тут же оборвать разговор, он кожей чувствовал, что разговор супруги «террориста» на прослушке, и если их еще не просушивают, то только лишь по ментовскому разгильдяйству или же по причине бюрократической: пока не получили соответствующую санкцию в суде.

– Светлана, послушай меня. Скажи своим детям, чтобы они говорили правду, как все и было: они нашли эту игрушку на улице, возле мусорки, принесли домой, а потом принесли в школу, чтобы учителя рассказали, что это за приборчик. Вот и все. Допросы детей проводятся в присутствии адвоката и детского психолога. А Витю выпустят, потому что на нем нет никакой вины. И я постараюсь приложить к этому все свои силы и связи.

До Светланы, видно, дошло, что их разговор может прослушиваться, и она сказала лишь одно слово:

– Хорошо…

А еще один человек, которого занимал скандальный подрыв клуба «Шесть поцелуев» и сами таинственные подрывники, в это время осваивал профессию разнорабочего. Ему выдали синюю спецовку с оранжевыми полосами на спине, показали объем работ и сообщили, на какую сумму он может рассчитывать. Получилось меньше, чем на его основной службе, и это приятно порадовало Григорьева. Но расслабляться здесь не приходилось: русский бригадир, из казахстанских переселенцев, подгонял, покрикивал, обзывал всех ленивыми котами. И вместе с гастарбайтерами из Таджикистана Степа отдраивал, вычищал зал после пожара, заносил мешки с цементом. Предстоял капитальный ремонт. И Григорьев клял себя, что на свою дурную голову напросился на эту работу. Хотя есть десятки более цивильных способов добыть нужную информацию и не ходить с мордой, вымазанной сажей. Единственное утешение, по цвету кожи он ничем не отличался от своих коллег. И они относились к нему добросердечно.

Через три дня, нахватавшись цементной пыли, запахов растворителей, обиходных фраз таджикского языка, совсем одуревший, Григорьев, путем взаимоисключающих предположений, вышел на след. Этот след косвенно подтвердился и благодаря усилиям Пети Самоедова. Он «рыл» в «Черном бархате», там были два трупа, и по юрисдикции, кроме угро и прокуратуры, занимался этим делом и ЦРУБОП. И забрезжило емкое слово «СПЕЦНАЗ», сверкающее, недостижимое и призрачное, как северное сияние. А так как спецназы в РФ были на особом учете, петельку можно было затянуть с большой долей вероятности. Тем более одного из них задержали по совершеннейшей глупости, за ПЗУ, который сынуля притащил в школу.

От мыслей Григорьева отвлек бригадир. Он держал в руках секундомер и был готов лопнуть от ярости. Степан понял, что на каком-то этапе, занятый аналитической деятельностью, он упустил развитие событий капитального ремонта. Что было непростительно для опера.

– Ты самый ленивый из всех баранов, – кричал он в лицо Степану. – Я прохронометрировал твое ползание! Ты о чем думаешь, придурок, может стихи сочиняешь, надо работать быстро-быстро, туда-сюда, халява не пройдет. Для начала я тебя оштрафую, а если и дальше ты будешь волочиться, как дохлая муха, ты получишь под зад. Ты понял меня?

Степан опешил. Вот как тут все запущено… За эти сраные триста долларов в месяц всякая погань заезжая может бесплатно куражиться, гнобить, говорить гадости…

Таджики притихли. Русского нагибают…

– Я понял тебя, шеф, – покладисто ответил Степан. – Кстати, посмотри, за спиной на стене твой хрен висит.

Бригадир недоуменно повернулся, и Степан тут же не преминул дать ему крепкого пинка в зад. Шеф рухнул прямо в свежеприготовленный раствор цемента.

Таджики сдержанно засмеялись. Пока бригадир очищался, плевался, ругался, Григорьев переоделся и, уходя, швырнул ему свою спецовку:

– На, переоденься!.. Пока, ребята, не ссыте!

В последние дни Родин жил на колесах. Питался в кафе, а чаще брал бутерброды в машину. Чтобы не прогореть и не вылететь в трубу, приходилось ежедневно заниматься делами частного охранного предприятия и фирмы «Небесный Мойдодыр», которые основательно подзапустил. А ведь это – десятки людей, в том числе, ветеранов двух последних войн, которые поверили ему, работают на него, и им надо достойно платить за их труд.

Через знакомых на Петровке Родин выяснил, какой следователь ведет дело Приходько, какие опера сопровождают, нашел толкового адвоката, и теперь надо было добиться, чтобы сначала Виктора отпустили под подписку о невыезде, а потом плавно развалить дело. Дистанционный пульт – это вам не гексоген или тротил и не огнестрельное оружие. Главное, не сболтнуть чего лишнего.

Размышляя об этом, Иван доедал жареную колбасу, запивал соком. И тут раздался телефонный звонок. И опять незнакомый номер. Он тут же ответил, потому что вызов мог касаться дела Приходько.

– Слушаю вас.

– Это Иван? – услышал он в трубке.

– Предположим.

– Это – оперативный сотрудник наркоконтроля Григорьев. Хотел бы с вами встретиться.

– На предмет? – спросил Иван.

– Не по телефону, – попросил Григорьев.

Иван поколебался: захотят арестовать, найдут десяток других способов.

– На 1905-го года, небольшой сквер, устроит? Я буду в черном джипе…

– Договорились, – сказал Григорьев. – Сейчас приеду.

Григорьев от удовольствия даже потер руки. Зацепил окунька!

Джип Ивана он увидел сразу. Подрулил, остановил рядом свой «Опель», подошел к машине, постучал в стекло.

– Я – Григорьев.

Иван открыл дверь.

– Садись.

Григорьев протянул служебное удостоверение.

– Вот документ, чтобы не было вопросов.

Иван посмотрел, вернул. Григорьев протянул руку:

– Степан.

– Иван… Так, говоришь, вопросов не будет? – усмехнулся Родин.

Григорьев реплику пропустил мимо ушей, начал без предисловий:

– Я тут на стройке работаю по совместительству. Точнее по ремонту ночного клуба «Черный бархат». Там чего-то взорвали, слышал?

– Предлагаешь там поработать? – спросил Иван. – Говори, чего хотел, опер, у меня времени нет лясы точить.

– Кто у тебя там по списку следующий?

– Какому еще списку? – недоуменно спросил Иван.

– Списку Родина, – учтиво пояснил Григорьев. – Ладно, не мутись, родненький. Я, старый опер, тебя вычислил. Ты в морду два раза барыге Эдисону давал? Ты… Я знаю, что он твоей девчонке убойную наркоту подсунул.

– И сыну, и дочери Благородовой… – напомнил так же учтиво Родин.

– В курсе.

– А то, что он с Холеным, этим… Вальтером, моего напарника с крыши сбросили и меня вслед за ним хотели, а не вышло, – это знаешь? – жестко произнес Иван.

– Вот этого не знаю… – признал Григорьев.

– Я вижу, ты вроде – честный опер… Надеюсь, без магнитофона пришел?

– Обижаешь, Иван…

– Ладно, верю… Так вот что я хочу тебе сказать, Степан. С вашими методами, согласно Большущей Букве Закона, мы проиграем войну с наркомафией, они раздавят нас. Все ваши оперативные разработки, как старинное танго на заедающей пластинке. Пляшете на одном месте. Вы боитесь спугнуть, а мы не боимся – пугнуть. Да так пугануть, чтобы у всей наркобратии героин на жопе, как иней, выступил. Понимаю, Степа, что в вашем «боевом уставе» нет пункта, предусматривающего уничтожение наркоты одновременно с наркоторговцами…

– В тебе говорит свирепствующий дилетант, – запальчиво перебил Григорьев. – Ты, Ваня, не знаешь оперативной работы. Все, кого вы порешили, были у нас в оперативной разработке…

– Херней занимаетесь… На хрен нужна такая разработка, если вы месяцами не можете взять их за жопу? Вот в Китае или Иране – стреляют и вешают, как бешеных собак… Сколько они людей каждый день губят, пока вы чешетесь? Надо, Степа, как в мрачном средневековье. Представляешь зрелище? Горит марихуана, кокаин, героин, тонны всяческой дури. И среди этого пламени корчатся наши враги. В режиме прямого эфира…

– Завязывай с этим делом, Ваня, – мрачно произнес Григорьев, когда Родин, наконец, умолк. – Плохо кончишь. Законы еще никто не отменял…

– Хреновые законы, под жулье и бандитов писаны.

– Согласен, но других нет… – вздохнув, согласился Григорьев. – Ну, так скажешь, кто там у вас следующий по списку… Родины?

Иван усмехнулся.

– Файзулла! Слышал?

– Слышал, – кивнул Григорьев. – Оперативно сопровождаем.

– И где он сейчас?

Григорьев искоса глянул на Родина, хмыкнул.

– Остановился в гостинице «Советская». В 415 – м номере.

– Спасибо.

– Пожалуйста… Так что, Ваня, мы херней не занимаемся. А будет трудно, звони. Мой телефон у тебя засветился.

– Слушай, – загорелся Иван, – а давай сразу весь ваш список мафиози!

– Раскатал губу! Нам хоть что-то для работы оставь!

Они рассмеялись, обменялись рукопожатием, на том и расстались.

Иван тут же набрал номер Бессчетнова:

– «Керосин»! Это – «Восьмой»…

– Узнал, – ответил он тут же.

– Тебе, «Отдушине», «Нарику» и «Ломке» задача: обслуживание. Встречаемся в начале Ленинградки…

– Понял. Обслужим, – ответил Бессчетнов. – Мероприятие закончим – приедем. Ребята все со мной.

– Что за мероприятие? – спросил Родин. Никаких поручений он не давал.

– Не по телефону… Тут недолго осталось.

– Давай по быстрому.

– Так и делаем, – заверил Бессчетнов.

«Мероприятие» Бессчетнов устроил по мотивам средневековой инквизиции. И специально для его претворения нашел далеко от Москвы древней кладки кирпичный мост с дубовыми поперечинами над высохшей речкой. В этой глуши время остановилось. Шестьсот с лишним лет назад по этому мосту дружины князя Дмитрия Донского шли на Куликово поле, где русское и ордынское войска столкнулись для решающей битвы.

Но Бессчетнов об этом не знал и знать не мог. Все замечали в последнее время за ним одержимость, даже Родин, и тот, не то, что успокоился, а замкнулся, затевал какие-то ему ведомые «сотрясающие общественные устои акции»…

А Бессчетнов, Наумов, Лагода и Корытов работали, говоря милицейским языком, «на земле». И карты Московской области в походном ноутбуке группы пополнялись сетями и нарокоточками, законспирированными по всем правилам криминальной жизни наркобизнеса.

Привезли в эту глухомань трех наркоторговцев – Мокроту, Мурада и Вахо. В их домах после контрольных проверок и последнего предупреждения снова были найдены упаковки с героином, кокс, шприцы с дозами, чеки и прочая дурь. Акции тогда провели ночью, взломали двери, взяли у каждого «товар» с поличным.

Корытов сноровисто, как будто всю жизнь этим занимался, вязал петли-удавки из капроновой веревки, а Бессчетнов, само воплощение правосудия, прохаживаясь мимо связанных барыг, вещал:

– Вам всем русским языком было сказано: попадетесь еще раз на сбыте наркоты – будете повешены. Так? – Он вперил свинцовый взгляд в Мурада. – Я тебе что на контрольной закупке сказал? Попадешься – повесим. Даже в морду дал, чтобы дошло.

Мурад заканючил:

– Отпустите, пожалуйста, я больше не буду. Семья большая, семеро детей, кормить надо.

– Своих – кормить, а наших – наркотой убивать? – рыкнул Бессчетнов.

– Отпусти, брат, – взмолился Мурад, – сразу в Точикистон уеду.

– Шакал тебе брат… Ну, а ты, Мокрота, земляк хренов, что – решил генофонд наш угробить? – дошла очередь до Мокроты.

– Отпусти, командир, – Мокрота заплакал. – Последний раз, слово даю…

– Сырость разводишь, Мокрота, нет тебе веры. Червь ты навозный, и ничего в жизни делать не умеешь. Только землю поганишь. Повисишь, пусть земля от тебя отдохнет…

Бессчетнов остановился перед Вахо.

– Ну, а ты, солнечный гость, чего не внял рекомендации? Лучше бы ты мандаринами и вином грузинским торговал.

Наумов вытащил из сумки пакеты с героином, стал высыпать порошок на землю, глухо произнес:

– Сколько ж вы наших людей загубили?

Приговоренные к повешению завыли жуткими звериными голосами, как загнанные в яму волки. Лагода повесил каждому на грудь картонку с надписью: «Я – торговец смертью». Корытов надел петли на шеи, другой конец веревок уже был накрепко привязан к дубовым поперечинам.

– Приговор всем понятен? Вопросы есть? – произнес Бессчетнов и сам ответил: – Вопросов нет.

Наумов, Лагода и Корытов молча пошли к машине.

Бессчетнов поочередно столкнул всех приговоренных с моста. Смерть от перелома шейных позвонков наступила мгновенно.

Он в одиночестве прошел по тропинке в гору, когда дошел до машин, оглянулся. В свете заходящего солнца под мостом раскачивались три силуэта.

Набрав номер Ивана, Бессчетнов произнес одно слово: «Едем».

Родин сказал «понял» и стал ждать в машине. За затемненными стеклами в просторном салоне джипа он чувствовал себя в относительной безопасности. С домашним комфортом не сравнить, но при необходимости можно и с удобством выспаться. Автомобиль стал и домом, и верным конем, с которым чем больше проводишь время, тем больше ощущаешь, что это живая душа, со своим характером, норовом, теплом и преданностью…

На Ивана тяжелым обволакивающим свинцово-резиновым пузырем вдруг навалилась глухая беспросветная печаль. Глянул в зеркало заднего вида, чтоб спереди увидеть небритую рожу с запавшими глазами…

«Кто я? Загнанный зверь? Или человек, который боится прийти в свой дом, потому что там ждет его капкан?..»

Он достал единственную фотографию Яны, которую сделал у реки в ту роковую поездку. Она задорно смеется, и ничто тогда не предвещало беды.

«Янка, как мне тебя сейчас не хватает! Почему ты ушла?.. Я отомстил, но легче не стало…»

Иван уронил голову на руль.

И тут раздался резкий стук в боковое стекло. Это был Бессчетнов. Иван открыл дверь, Саша сел рядом с ним.

– Что это за мероприятие было? – спросил Иван.

– Штрафников повесили, – обыденно ответил Бессчетнов.

– Чего?! – изумился Иван.

– Да ничегое – продолжил Бессчетнов. – Выполнили обещание: еще раз поймаем с наркотой – повесим. Мокроту, и еще двоих.

– Вы что, с ума сошли? – Родин отшатнулся.

– Иван, ты же сам говорил: будем вешать, как бешеных собак, – пожал плечами Бессчетнов.

– Сказал так сказал, – хмуро произнес Иван.

Одно дело – эмоции, угрозы, «нагнать жути», связать, растоптать, морду в фарш превратить, и другое дело – групповое убийство.

– Следов хоть не оставили?

– Машины оставили на шоссе, а обувь, в которой мы были, уже выбросили…

– И давай договоримся – все такие акции – только с моего ведома. Пока я еще здесь командир. Тебе ясно?

– Ясно, командир, – равнодушно ответил Бессчетнов.

– Зови ребят в машину.

Когда все расселись в салоне, Иван не стал больше комментировать «акцию возмездия», перешел к делу.

– В гостинице «Советская», в 415-м номере, поселился клиент, Файзулла. Он – основной поставщик афганского героина для Мирзы. Задача: сесть ему на «хвост» и выявить его связи, каналы сбыта и, главное, выйти на базу Мирзы. Делимся на две группы, будем чередоваться… Первыми идут Бессчетнов и Корытов.

До гостиницы надо было проехать несколько сот метров. Уже стемнело, но жизнь вокруг «Советской» кипела. Клиенты подъезжали на автомобилях, возвращаясь со встреч, другие, наоборот, выходили на вечерний променад в предвкушении легких приключений со жрицами любви, как известно, в изрядном количестве обитавших на перекрестках Ленинградского шоссе.

– Пойди узнай, наш клиент в номере? – сказал Бессчетнов, когда они подъехали к гостинице.

– Пойди и сам узнай, – отреагировал Корытов.

– Ни фига себе, – делано изумился Бессчетнов. – Забыл своего прапорщика?

– Забыл! – кивнул Корытов. – Ты уж прости, столько времени прошло.

– Мало я тебя дрючил, – покачал головой Бессчетнов. – Эх, распустилась салажня. Ладно, старику не в лом…

Бессчетнов зашел в вестибюль гостиницы, обратился к девушке на рецепции. Она ему ответила, Бессчетнов кивнул, вернулся к машине.

– Ну, и чего…

– В номере сидит, – нехотя ответил Бессчетнов и, спохватившись, встрепенулся: – Вон – он пошел! Без охраны.

– Мочить будем? – спросил без эмоций Корытов.

– Офигел? – Бессчетнов вздохнул, потом зевнул, – командир же сказал, сесть ему на «хвост», чтобы на базу их выйти.

Файзулла тем временем скрылся в черной машине.

Машина преследователей тут же поехала вслед.

– Теперь главное, чтоб не оторвался, – процедил Корытов, повторяя все маневры автомобиля, в котором ехал Файзулла.

Бессчетнов доложил Родину:

– «Восьмой», сидим на хвосте у объекта… Выехали на шоссе Энтузиастов.

– Продолжайте, – услышали ответ.

Машина Бессчетнова была снабжена радиомаяком, и Иван на бортовом компьютере хорошо видел ее передвижение по городу. Вскоре он нагнал Бессчетнова, дал команду по телефону:

– Керосин, тормозни, я сажусь на хвост.

Бессчетнов притормозил, принял вправо, и Родин начал преследование.

– Труби всем сбор на Энтузиастов.

– Понял, «Восьмой», – отозвался Бессчетнов.

В ночной погоне на оживленной трассе свои преимущества у каждой из сторон. В слепящем свете фар – машины впереди – темные силуэты. И преследуемому непросто разглядеть «прицепившийся» автомобиль, а догоняющему легко потерять объект. Погоня – это игра, в которую интересно играть только один раз.

…В прыжке леопарда, выбросившего когти на взмывшую в последнем прыжке антилопу, остановилось необратимое мгновение. Смрадное солнце плавит останки звериного пиршества в пожухлой траве. Есть ли еще надежда спастись от участи быть разорванной на куски… И вдруг резкий скачок в сторону – и антилопа стрелой уходит сквозь стебли тростника. Леопард свистящим снарядом на излете приземляется на лапы перед колючим кустом. И уже не догнать, в ярости вырывается негромкий рык, и в желтых глазах – тихое бешенство.

Первое правило погони: погоня – это круг, в котором первый может стать последним, а догоняющий – стать преследуемым. Второе правило погони: обгони преследуемого, и тогда он сам попадет в твои руки. Третье правило: догнав свою жертву, определись, что ты будешь с ней делать. Достигнутая цель часто становится бессмысленной.

Иван один на один преследовал Файзуллу. Бойцы группы, каждый на своей машине, со всех концов Москвы ехали к шоссе.

Внезапно машина Файзулллы притормозила и остановилась на обочине. Что ему пришло в голову: противообгонный маневр? Родин по инерции проскочил вперед, проехав пару сотен метров, съехал на обочину и выключил все огни. Ждать долго не пришлось: автомобиль Файзуллы на высокой скорости промчался вперед.

– Эти уловки оставишь для простачков, – процедил Родин, рванул вслед, попутно сообщив Бессчетнову, что объект ушел вперед, он догоняет.

По бывшему Владимирскому тракту, названному не без юмора при Советской власти шоссе Энтузиастов, Иван нагнал машину Файзуллы за городом, проехав километров десять от МКАДа. Объект свернул направо, подъехал к двухэтажному дому за высоким забором. Бесшумно открылись ворота, поглотив автомобиль, закрылись.

Родин остановился, выключил габаритные огни на машине. Вскоре подъехал и Бессчетнов, пересел в машину к Ивану.

– А точно – это он, не промахнулся, командир? – спросил Бессчетнов.

– Акела промахнулся… Тогда сделаем тут зачистку какому-нибудь другому буржую, – невозмутимо ответил Родин. – Сегодня какой день недели? Пятница? В среду он привез наркоту. Покупателя, барона, мы прихлопнули. Чего он сюда приперся? Значит, наверное, проверить наличие товара. Пока ребята подтягиваются, отзвонюсь своим журналюгам, я им обещал телешоу в прямом эфире за клятвенное обещание не доносить в органы.

И Родин стал набирать номера.

– Вадим… Привет, то самое шоу, которое я тебе обещал. Телегруппа готова? Шоссе Энтузиастов на выезде из города. Точный адрес сообщу позднее.

– Володя, привет. Это Иван. Телегруппу высылай на шоссе Энтузиастов, ждите перед МКАДом. Куда ехать, потом скажу.

– Моисей? Здорово. Это я? Да тот самый, слушай внимательно…

Подъехали Лагода, отец Сергий, Корытов, Вздохов. Все в черных одеждах, вооружены короткими автоматами с глушителями, ждут своего часа и канистры с бензином.

Нервный холодок в подбрюшье, бодрящее чувство опасности, ощущение нереальности происходящего. Словно произошел временной сдвиг. Все как вернулось из кавказского прошлого: Ведено, Грозный, Шали, Гудермес… Шестеро отчаянных серьезных мужиков, глухая ночь, черный дом-крепость за каменной стеной с колючей проволокой по периметру.

– По информации, – негромко начал Иван вводить в обстановку, – здесь находится база наркоторговцев, со складами под наркоту. Скорее всего, есть вооруженная охрана. В общем, по ситуации…

– Зачищаем всех, – вставил Бессчетнов.

Родин не отреагировал на уточнение.

– С богом! – сказал он.

Родин первый надел черную маску, его примеру последовали остальные.

С машинами остался Сергий. Он перекрестил каждого парня и путь, который им предстояло одолеть.

Легкая раздвижная лестница в мгновение превратилась в штурмовой снаряд. Всего несколько секунд истекло, и двое бойцов уже спрыгнули со стены во двор, тут же открыли дверь в воротах для остальных – Родина, Лагоды и Вздохова. Все бегут к дому.

Из подъезда является боевик, даже в темноте видно, как лицо его вытягивается от ужаса. Он лихорадочно пытается вытащить из кобуры пистолет, тут же кто-то из бойцов «валит» его бесшумной очередью. Следом из темноты дома выныривает второй боевик, беспорядочно стреляет в налетчиков. Ответная короткая очередь срезает его наповал.

Корытов чувствует тупую боль в руке ниже локтя. Одна из пуль таки зацепила его.

Перешагнув через дымящиеся трупы, врываются в дом, открывается длинный коридор с боковыми комнатами.

Бессчетнов кричит:

– Мочим всех подряд!

Идет грубая зачистка: ударом ноги открываются двери в комнаты, «проверяются» способом «очередь от бедра». Следующая, закрытая наглухо дверь вздрагивает, «отзывается» выстрелами изнутри. Щепки летят в стороны. Град пуль в ответ выбивает замок, дверь вышибают, валят на пол. Но боевики успевают выпрыгнуть из окна, пытаясь скрыться в темноте. Родин гасит выстрелами лампу на потолке и, прильнув к подоконнику, с удобством, как в тире, расстреливает убегающих боевиков.

– Родин вас не забудет!

С другого окна выпрыгивает, пытается повторить попытку, еще один охранник, во весь дух, нелепыми заячьими прыжками бежит к воротам. Кто-то стреляет ему вслед, но фортуна, видно, в эту ночь на его стороне. Он благополучно растворяется в темноте.

И вот осталась последняя комната с бронированной дверью.

– Взрывпакет, по твоей части, – приказывает Родин и замечает кровь на рукаве у Корытова.

– Ты ранен?

– Да, сука, зацепил немного… Ерунда, в машине перевяжу.

Вздохов аккуратно, быстро и слегка рисуясь накладывает на дверь пластид, вставляет взрыватель.

– Посторонних прошу удалиться! – объявляет он.

Все уходят в конец коридора, закрываются в одной из комнат.

Раздается короткий, как шлепок, взрыв.

Бронированную дверь добили кувалдой.

Первым с автоматом наперевес вошел Родин. Файзулла, иссиня бледный в неоновом свете, сидел за столом, скрестив на груди руки.

– Где товар, Файзулла? – Родин завис над ним каменной глыбой.

– А-а, неуловимый мститель… Надо же, удостоил чести.

Небрежный жестом руки он показал на двухметровой шкаф. Иван открыл его, он оказался доверху набитым плотными пластиковыми мешками с лаконичной надписью «AFGANISTAN» и изображением символа «зонтик».

– Героин? – спросил Родин.

Файзулла кивнул. Руки он сложил на столе, они отстукивали легкую треморную чечетку.

Родин дал знак бойцам, они тут же начали выносить мешки с героином.

– Теперь – деньги, – приказал Родин.

Файзулла вдруг попросил:

– Можно мы поговорим наедине?

Родин повернулся:

– Ребята… Можно на минутку?

Бойцы ушли. Родин прикрыл за ними дверь.

– Ну, говори…

Файзулла вытащил откуда-то из-под стола объемную дорожную сумку, бросил на стол.

– Вот тебе деньги.

– Как тебя звать? – спросил Файзулла.

Иван ответил.

– Иван, ты получишь в десятки, сотни раз больше, если мы с тобой вместе будем перегонять товар. У тебя обученная команда, у меня – бесперебойный, налаженный трафик с Афгана. Трафик – по графику! И нам больше никто не нужен.

– Файзулла, знаешь, в чем твоя беда? – проникновенно спросил Родин.

Так откровенно, нагло, будто последнего лоха, его еще никто не пытался подкупить.

– Я не бедный, – попытался усмехнуться Файзулла, но вышла гримаса.

– Ты – тупой, – припечатал Родин. – Ты не уяснил главного. Русского тебе не понять. Его можно подпоить, обмануть, но вот так вот подкупить на подляну…

– Речь о бизнесе, – уже более естественно скривился Файзулла.

А за дверями в эту минуту Бессчетнов вовсю возмущался:

– Что за дела? Мочить его надо, а не секретничать!

Бойцы терпеливо молчали. По любому, пора было по-быстрому сваливать.

– Моя фамилия – Родин. И я за Родину очень сильно переживаю, – продолжил Иван. – Особенно когда такие подонки, как ты, считают своим бизнесом уничтожение моего народа… – Родин поднял ствол автомата. – С наилучшими пожеланиями!

Короткая очередь разорвала предсмертный крик из груди Файзуллы.

Бойцы, услышав за неплотно прикрытой дверью крик, характерный звук приглушенной автоматной очереди, падение тела, переглянулись.

– Вот это – другое дело, – удовлетворенно заметил Бессчетнов.

Родин, прихватив сумку с долларовой наличкой, толкнул дверь, вышел в коридор, глянул на приготовленные канистры.

– Чего ждем? Поджигаем – уходим.

Бессчетнов, скинув маску, заметил:

– Нет ничего проще, как поджигать и уничтожать!

Когда дом был щедро полит бензином, Бессчетнов, уходя последним, поджег бензиновую дорожку, которую он протянул к самому выходу. Бросил зажженную спичку. Попав в благодатную среду, огонек побежал, превратившись в огненный ручей. Проследив, когда пламя встало сплошной стеной, Бессчетнов повернулся, не оглядываясь, побежал, споткнулся о мешок с героином. Весь «товар» ребята свалили на крыльце. Бессчетнов вылил на мешки вторую канистру, поджег. Следствию меньше будет работы…

Все его ждали за воротами.

Иван спросил у Сергия:

– Один дух у нас сбежал. Не шлепнул его?

– Нет, – мрачно ответил Сергий.

– Зря, – оценил Иван.

– Он был без оружия, – непререкаемым тоном ответил Сергий.

Иван посмотрел на занимающееся пламя.

– Зря… – и, обернувшись ко всем, – распорядился: – По машинам. Оружие сложили?

– В мешке, – ответил Бессчетнов. Пылевлагонепроницаемом и противоударном.

– Вперед.

С потушенными фарами проехали до самой дороги. На трассе четыре машины разъехались в разные стороны. В Москву поехал только Родин. Бессчетнов остановил машину у ближайшей речки за Старой Купавной, вытащил объемный мешок с оружием, подняв над головой, ухнул его в воду, будто покойника притопил. Сфотографировал место для памяти, чтоб потом выудить оружие для очередных дел.

А навстречу Родину одна за другой летели машины телевизионщиков, он уже сообщил каждому, куда надо ехать, добавив, что найдут по запаху: «Журналистский нюх не должен подвести». Вслед за ними, через пару минут – с сиреной, два милицейских автомобиля, и, наконец, пожарные машины, густым пароходным басом распугивающие встречных автомобилистов.

Первая группа телевизионщиков приехала на ПТС – передвижной телевизионной станции. Журналист Вадим Газюк и его оператор выскочили из машины, тут же хищно набросились на убитых боевиков, обежали с камерой вокруг полыхающего дома.

Для прямого репортажа Газюк выбрал место у мешков с героином.

– Крупняки трупешников снял? – спросил Вадим.

– Снял, снял, – недовольно ответил оператор. Он терпеть не мог этого выскочку Газюка, называя про себя его «говнюком».

– Смотри, чтоб баланс не поплыл на контрасте с пожаром.

– Да пошел ты на хрен, учить будешь… Давай, балабонь, а то сейчас менты приедут, всех под зад… Работаем!

Вадим выпрямился, поднадул щеки и затараторил:

– Привет всем! Здесь и сейчас. С вами Вадик Газюк. Именно нашей телекомпании «Нулевой канал» предоставлена эксклюзивная возможность снять в прямом эфире… – он покосился на машину другой телекомпании, которая подъехала чуть ли не под камеру, – … очередную акцию таинственной организации, которая объявила войну наркомафии. Вот здесь, у крыльца, мы видим два тела. Предположительно, убитых. Напоминаем, что только следственные органы имеют право объявить человека умершим. А вот, – Газюк сделал вид, что только что их увидел, – мешки… Вот тут видна надпись: «Афганистан». Вероятно, с наркотическими веществами…

Иван в это время застрял в пробке и, чтоб скрасить время, включил бортовой телевизор, нашел «Нулевой канал». Газюк обещал ему красиво подать все в прямом эфире. Так и есть, не обманул. Красиво горит, натворили делов. Весь мир узнает.

– «Нулевой канал» ведет прямую трансляцию с места события, – продолжал вещание Вадим. – Здесь и сейчас. С вами Вадик Газюк. Напоминаю, мы ведем прямой репортаж с криминальной, что называется, разборки. Вы видите – все горит, трупы… Здесь и сейчас. С вами Вадик Газюк. Как только догорит, мы вместе с вами войдем в этот дом, точнее, в обугленные остатки этого дома. На пепелище. Здесь и сейчас. С вами Вадик Газюк.

Верзила-оператор «Нулевого канала» подошел к Газюку, схватил его за куртку, приподнял и передвинул в сторону, чтобы не заслонял «картинку».

Ничуть не смутившись, Вадим продолжал тараторить:

– Здесь и сейчас. «Нулевой канал». Эксклюзивный репортаж с места чрезвычайных событий. Эта таинственная группа избрала для себя простой и убедительный девиз: «Смерть наркомафии».

Оператор снял, как подъехала милиция, в кадре мелькнула приехавшая третья телегруппа.

Три журналиста и три оператора снимали и комментировали, как пожарные тушили дом, а милиция и следователи деловито осматривали трупы, мешки с героином…

С одной стороны, эти чертовы «мстители» сделали работу за правоохранителей: преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой крупнейшую партию афганского героина, под жвах ликвидировали наркобанду… А с другой стороны – трупы, четверо только во дворе, а сколько еще в доме – неизвестно, под естественную убыль не спишешь…

Все ждали приезда высокого начальства. Журналистов пока терпели, потому как один из них, Газюк, сообщил в милицию о готовящейся акции…

Чудом уцелевший боевик, которому судьба дважды отвела смерть, вторично – благодаря христианскому богу и отцу Сергию, стоял, как солдатик, навытяжку в апартаментах Мирзы. Хозяин сидел, развалившись в кресле, бешенство переполняло его.

– Ну, рассказывай, зайчик, как ты убегал? – с завораживающей теплотой произнес Мирза.

– Не убежал бы – там лежал, – хмуро ответил боевик.

– Уж лучше бы там, за что я тебе деньги платил, любезный?

– Хозяин, я виноват… Когда эти отморозки уехали, я вернулся, заскочил в дежурку, там еще не горело, забрал диск с записью камер видеонаблюдения. Вот он.

Он положил диск на столик перед Мирзой.

– Молодец… Включай. Мирза.

Парень включил диск через компьютер, на мониторе появились налетчики в масках. Мирза приник к экрану. Зрелище покруче любого триллера: штурм базы, расстрел боевиков. Налетчик орет в коридоре: «Мочим всех подряд!»

Мирза взвился:

– Вы все – чмушники… Копеечная пехота. А вот они – настоящие мужчины! – глаза Мирзы сверкали. – Это спецназ! Они все – бывшие спецназовцы.

Он нажал кнопку прямой связи.

– Хабиб, зайди!

Хабиб, как джинн, появился сию минуту, учтиво сложил пальчики на пузе.

– Слушаю тебя, Мирза.

Мирза кивнул на экран.

– Найди мне хоть одного спецназа и приведи сюда ко мне на ковер. Все наши источники, всех на уши подыми, любые деньги пообещай.

Август 2008 года. Центральное региональное управление по борьбе с организованной преступностью. Москва.

Скандально-показательная, жестокая, чрезвычайно-беспрецедентная акция по уничтожению наркобазы с ее живой «начинкой», снятая во всей красе тремя телекомпаниями, транслировалась на многих телеканалах и стала самой главной новостью не только в России, но и на зарубежных телеканалах.

На следующий же день после серьезной накачки на утреннем совещании в Министерстве внутренних дел России, начальник оперативно-розыскного бюро полковник милиции Никита Майоров поехал в свой ЦРУБОП. Договорились срочно встретиться с коллегами из Управления федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков по Центральному федеральному округу в том же составе, – начальником оперативно-розыскного управления Василием Хабаровым и старшим опером по ОВД Степаном Григорьевым.

Хабарову тоже было не сладко: получил «по черепу» от своего руководства.

– Нам приходится констатировать, – развел он руками, – что все наши оперативные разработки разрешаются «летальным» исходом – благодаря этим «неуловимым народным мстителям»… Григорьев, ты все уже строительные специальности освоил?

– Еще не все, – ответил скромно Григорьев.

– Ну, и чего накопал? – недовольно спросил Хабаров.

– Я там больше по выносу мусора, – уклончиво ответил Григорьев.

На самом деле, дав крепкого пинка бригадиру, Степан, естественно, туда больше и не возвращался. А решил посвятить время семье, тем более государство задолжало у него на сверхурочных не один месяц его казенной жизни.

А на совещании так ничего конкретного и не решили. Тем более уголовные дела о таинственных поджогах, соединив их, взяла на расследование Генеральная прокуратура Российской Федерации.

Родин решил отоспаться на новой квартире, которую снял, заплатив хозяину щедрый задаток. Он строго-настрого запретил ребятам без нужды выходить на связь. Изъятые деньги, а в сумке оказалось около миллиона долларов, он поделил на восемь равных частей, включая «отбывающего заключение» Приходько и вдову Грини Шевченко, которой постоянно, как закон, шла доля из «эксов».

Иван еще раз перетряхнул трофейную сумку, в надежде выудить еще что-нибудь интересное, и заметил, что у нее имелось второе дно, открывающееся «молнией» по кругу. Он тут же открыл и вытащил из потайного места «заначку» – плотно упакованный, запаянный в целлофан пакет. Разрезал его ножницами, но, увы, там оказались не деньги, а желтые, плотные, как пергамент страницы. Исписаны они были мелким бисером арабской вязи… И Ивана, как вспышка озарила: да ведь точно такие же пергаментные страницы он обнаружил в сумке старика-наркокурьера. Сам дед уже давно почивал среди гурий в своем мусульманском раю, а манускрипт с картами, схемами, планами местности, снимками наскальных надписей пылились в офисном сейфе Родина. В горячке акции возмездия Ивану недосуг было узнавать, кому предназначались таинственные письмена и документы.

Позже он показывал их специалистам-арабистам. И сошлись они в одном: манускрипт, безусловно, написан на арабском, и по некоторым лингвистическим особенностям можно судить о времени его происхождения: примерно в Х – XI столетии. Без специальных исследований точно датировать не представлялось возможным. Еще больше загадок вызвало содержание: по всему, это был фрагмент медицинского трактата, в котором описывались способы приготовления рецептов неких снадобий. Вся загвоздка была в том, что названия веществ, ингредиентов, трав, приводились большей частью на древнеарабском. А в период существования этого языка, как пояснили специалисты Ивану, арабской письменности, как таковой, еще не было. Но самое главное, трактат, обрывался, как говорится, на самом интересном месте. И вот теперь у Ивана, почти нет сомнений, в руках вторая часть древнего манускрипта, которая пришла по тем же афганским героиновым тропам.

Родин просмотрел все страницы и на последних обнаружил, что арабскую вязь сменили буквы древнегреческого алфавита. Что хотел передать автор, скопировавший в трактат послание античной цивилизации? Две части воссоединены. А может, есть и третья?

Измученный событиями и открытиями, Иван постарался уснуть, избавиться от безумного калейдоскопа вчерашней ночи, в котором фантастически смешались погоня, штурм стены, стремительная и жесткая ликвидация «духов» в «осином гнезде», смертельный оскал Файзуллы, адское пламя, бушующее в доме… Неужели все это сделал он?

В комнате был маленький телевизор, но Иван не стал смотреть теленовости, слушать нелепые версии и предположения об операции, которую они провели. У народа свое мнение, и народ был на их стороне.

Уснуть все же не удалось. Как только он провалился, потеряв ощущения, надрывно и требовательно ожил его телефон. Иван простонал с такой тоской и болью, будто его по приговору народного суда только что приговорили к бессрочным каторжным работам.

– Ну, кто это?!

Это был Приходько.

– Иван?

– Я!

– Меня освободили под подписку о невыезде! – радостно сообщил он.

– Поздравляю, – сказал Иван, хоть в этом почувствовав удовлетворение: его работа не прошла даром. – Ты откуда звонишь?

– С телефона-автомата.

– Правильно, – похвалил Родин. – У меня для тебя есть сюрприз.

– Давай, встретимся! – предложил Приходько.

– Извини, не сейчас, спать хочу, умираю… Ты там выспался на нарах, – не преминул подковырнуть Иван.

Виктор обиделся:

– Тебе бы там поспать, по очереди в три яруса…

– Извини, Витя. Позвони вечером, через шесть, нет, через семь часов.

И он отключил телефон. Но кошмары не отпускали его. Он ворочался, вставал, потом-таки включил телевизор. У Вадика Газюка был звездный час. Самая главная, эксклюзивная, неслыханная новость выпуска – здесь и сейчас! Помимо Газюка это событие бросились обсуждать комментаторы, эксперты, предсказатели, официальные заявители… Иван открыл прикупленную по дороге бутылку коньяка, выпил пару рюмок для успокоения, выключил телевизор, снова завалился на диван. «Лучшее средство от бессонницы – это женщина», – подумал он, засыпая. А вот женщины, теплобокой, ласковой, сисястой, с толстой попой у него и не было. Хотя, без сомнения, не менее тысячи, а то трех тысяч женщин в городе Москве, не раздумывая, согласились бы разделить с ним кров и кровать на долговременной основе. А если б узнали, каков он герой, то добавилось еще тысяч пять юных восторженных экстремисток, попирающих занудные и тоскливые законы «предков». В мыслях о женщинах Иван, наконец, провалился на тот глубинный уровень, в котором его сознание пульсировало киселеобразно, без проблесков и звуков, как в африканской пустыне в темную ночь.

Он проснулся вечером. Посмотрел на время: лег в двенадцать дня, а сейчас было восемь вечера. Иван взял телефон, посмотрел на не отвеченные вызовы. Их было три, явно от Приходько. По привычке глянул на время вызовов: первый – в 19.10; второй – в 11.15, и еще один в 19.20. Вызов в 11.15 ввел Ивана в ступор. Он пригляделся к дате, протер глаза. Сомнений не оставалось: он проспал беспробудно более суток. Таких «подвигов» он не совершал со времен безмятежной юности.

Но вместо того, чтобы позвонить Приходько, Родин набрал номер Наумова.

– Нарик, привет, как дела? Отдохнул? Ты говорил, у тебя есть еще наработки?

– Есть местечко. Сравнительно недалеко, – ответил без энтузиазма Николай.

– Ну, давай, наведаемся ночкой. Какое направление?

– Щелковское шоссе. Давай на выезде из Москвы.

– Хорошо, я обзвоню ребят.

В назначенное время группа собралась в условленном месте. Приходько, как и предполагал Родин, приехать не смог: намекнул, что под колпаком. Только не уточнил, каким: ментовским или своей супруги.

Трущобы, в которые они заехали, описанию не поддавались. Было темно, и не существовало таких красок, чтобы описать эти серые, морочные, жуткие бараки. И задувал тут самый промозглый ветер в области.

– Здесь наша молодежь получает счастье – в шприце? – спросил Иван Наумова.

– Здесь.

– Кто барыга?

– Кликуха Штахета, – сказал Наумов и потер руки.

– Пошли, – сказал Иван и, выйдя из машины, прихватил дорожную сумку.

Наумов первый вошел в хибару. Двери здесь не запирались, как и не существовало времени суток. Жизненный цикл существовал между дозами. На тахте, прислонившись к стене, сидел «погашенный» парень лет двадцати пяти, а может, тридцати. Николай огляделся: на подоконнике, в углу – пустые шприцы.

– Слушай, пацан, где дурью разжиться, знаешь? – без предисловий спросил Наумов.

– Дурь – бабло – дурь – бабло, дурь – бабло, – незамысловато ответил наркоша.

– А хочешь ширануться? – перешел на конкретику Наумов.

– А кто ж не хочет.

– Давай адрес, поедем, вмажемся.

– Я тебе не верю. Ты – мент, – и хозяин хибары прикрыл воспаленные глаза. С грохотом открыв дверь, в комнату вошел Иван.

– Говори, сволочь, где дурь покупал?

– Не знаю, я ничего не знаю, – пробормотал парень.

Иван заглянул в кухонный уголок. В мусорном ведре пустые шприцы. У газовой плиты – закопченная ложка.

Неожиданно Иван достал из своей сумки шприц в упаковке, дозу, протянул парню.

– Это чо? – у него хватило сил на удивление.

– То самое.

Парень тут же ловко перетянул жгутом руку, всадил иглу в вену… Глубоко вздохнул, откинулся расслабленно на стену.

– Кто вы, добрые волшебники? А смотрите с презрением? А что вы знаете о героине? Героин освобождает от чувств, набрасывает на них невидимый покров… Если снять покров, не убрав того, что под ним, это приведет к возвращению – к сладкому туману и обольщению тела. А вам этих тонкостей не понять…

– Ишь ты, залепетал, прямо поэзия, «героиновая патетическая», – усмехнулся Родин. – А если я тебе дам еще пару шприцов, ты мне скажешь все адреса, где берешь дурь?

– Давай шприц!

– Держи, – Иван протянул еще один шприц. – Он твой…

Парень расслабленно произнес:

– Улица Плоскошлепова, дом третий. Такой, двухэтажный. На первом этаже спросишь Бацила…

Хозяин хибары не преминул тут же еще раз «вмазаться» в вену.

– Изголодался… – посочувствовал Родин.

– Не то слово…

Он снова опустился на свою тахту, заняв привычное положение полулежа, прислонившись к стене.

На «огонек» заглянул «Ломка» – Лагода. Он сразу оценил ситуацию, потому что хозяин хибары вдруг стал задыхаться, из носа потекла кровь, он густо посинел, руки и ноги стала выкручивать судорога, он на сполз на тахту, рухнул на пол и застыл.

Лагода наклонился над ним, пощупал пульс.

– Готов…

Наумов сорвался в крик:

– Командир, ты с ума сошел! Он же умер!

Иван глянул, как молнией обжег:

– Никогда не говори мне, что я сошел с ума. Это они сошли с ума! – кивнул на умершего.

Иван оглянулся: за его спиной на пороге стояли отец Сергий, Бессчетнов, и Корытов. Вся группа собралась в богом забытой хибаре. Все молчали.

– Всю изъятую наркоту будем сливать в наркоманов, как в отхожее место! – Иван уже не мог спокойно говорить, перешел на крик. – Каждому – ударную дозу героина. Чтоб быстрей передохли! Только так очистим генофонд…

– Замолчи, Иван! – возвысил голос Конюхов. – Смертельный грех совершаешь. И нас на убийства толкаешь. Ты уже весь в крови, по горло. Никто не давал тебе право вершить суд над заблудшими.

– Будь все проклято! – уже тихо произнес Родин и первым вышел на воздух.

На улице, у машин, Родина вновь прорвало:

– Сам же говорил, дьявол у них внутри!

– Вот и надо бороться за их души. Да и за твою – пора, – жестко отреагировал отец Сергий.

– Ради чего мы боремся и против кого? – не выдержал Корытов. – Убивать без разбору всех торгашей: русских, цыган, таджиков, узбеков? Теперь ты говоришь: убивать подряд всех наркоманов? Да это просто бессмысленная борьба, как с ветряными мельницами.

– Да нет, это называется – фашизм! – отрубил отец Сергий.

– Моя фамилия Родин, – Иван сжал кулаки, как будто собирался затеять драку со всей группой. – И я за Родину отвечаю. И буду уничтожать – ради спасения нашей земли от скверны… Вы хоть знаете, мужики, сколько стоит чек с дозой наркоты? Не менее 1000 рублей. Где вы видели наркомана, чтобы он получал такие деньги? Он обворовывает своих близких, а они вынуждены горбатиться на него, они идут на любое преступление…

– Командир, я не подписывался на массовые убийства, – перебил Корытов. – Я ухожу.

– Кто еще уходит? – Родин обвел взглядом помрачневших товарищей.

Наумов покачал головой:

– Извини, командир, ты говорил нам: мы должны отомстить Мирзе. А так вот, приканчивать «торчков» мы не договаривались.

– Такие зачистки с трупами на пожизненный срок тянут, – мрачно заметил Лагода. – А меня такая перспектива не устраивает.

– Я тоже против таких методов, так что, извини, командир, – в свою очередь, сообщил Вздохов. – Надо будет подорвать Мирзу или еще какого-нибудь «барона» – позови. Сделаю от души.

– Ну, а ты, Саня, – спросил Иван Бессчетнова.

– Я с тобой, командир, – ответил Бессчетнов. – Но воевать буду только с наркомафией.

– Тогда прощаемся, – у Ивана дрогнул голос.

И он по очереди обнял всех – Конюхова, Наумова, Корытова, Вздохова, Лагоду, Бессчетнова.

– Спасибо, ребята, спасибо, родные… Мы все же дали им просраться. Кровавыми соплями умыли. За нами и другие пойдут. По всей России.

– Никто не пойдет, Иван, – возразил устало Сергий.

– Пойдут, пойдут.

– Убийство – это грех, Иван, – продолжил Сергий. – И тебе бы надо в храм на исповедь прийти.

– Ну, что, ребята? Может, еще свидимся, – порывисто вздохнул Родин. – А Мирзу я достану, слово даю.

– Вот тогда и нас позовешь, – заметил Лагода, приподняв руку с протезом. – У меня свой счет к нему.

– В общем, мы – на связи, командир, – садясь в машину, произнес Вздохов.

– На связи, – поддержали остальные.

Родин проводил взглядом уехавшие машины, остался только Бессчетнов, ждал его у своей машины.

– Мирзу надо найти и ликвидировать в ближайшее время, – сказал Иван. – Пока он не разжирел и не смылся на Запад.

– Там достать его будет гораздо труднее, – согласился Бессчетнов.

– Может, опера знакомые помогут… Никто не знает, где он обитает. Дом на подставное лицо. Своя разведка и контрразведка отсекает всех любопытных. Давай, Саша, на связи. Мой нынешний адрес я тебе сказал…

С Григорьевым Родин встретился на следующий день в центре Москвы. Оба, по договоренности, приехали на метро, поэтому одновременно появилась идея посидеть в ближайшем кафе за кружкой пива.

Первым делом Степан без вопросов и предисловий «поздравил» Ивана с проведенной операций.

– Что я тебе могу сказать, – сделав добрый глоток, продолжил Григорьев, – много шума… и ничего. Россия потребляет в год 80 тонн героина, а изымаем из оборота не больше пяти процентов. За вторжение 1979 года афганцы отомстили нам, что своим опиумным изобилием посадили на иглу целое поколение россиян… Треть всех афганских наркотиков поглощает Россия. Вот мы сидим тут рассуждаем, а рядом тут недалеко, в подземном переходе возле магазина «Детский мир», любимое место «торчков», под самым боком у Лубянки.

Иван мрачно отозвался:

– И все закрывают глаза на тихую катастрофу повальной наркотизации. А ведь наркотики действуют как оружие массового поражения, но с таким «периодом полураспада», что взрыв не слышен, а жертвы будут все списывать и списывать в общую могилу статистики смертей. Включая от СПИДа…

– На Западе говенные их исследователи уже подсчитали, что из 142 миллионов коренных россиян к 2050 году останется всего 100 миллионов, – заметил Степан.

– Ирландский писатель Ричард иРичард Шеридан очень точно сказал, прямо про нас: «Народ, зависящий от воли одного человека, не может сохраниться, да и не заслуживает этого!» – продолжил в тему Иван. – Незавидная участь у России. Без руля и без ветрил, да еще птица на гербе – с двумя головами, вот и летит незнамо куда, уродина…

Григорьев не смог ответить на вопрос, где обитает Мирза. Внешне благополучный и пристойный бизнесмен находился в состоянии междоусобной войны со своим главным конкурентом в наркобизнесе в Москве – азербайджанской группировкой. И никто не знал, где находится его обитель в Подмосковье.

Памятуя их первую встречу и спор о методах борьбы с общим врагом, Григорьев предложил показать, как на практике работают настоящие опера. Иван согласился: «Поехали». В разработке у Григорьева была территория Измайловского рынка, где продавалось все – от советской военной формы, знаков различий, орденов, касок до ржавых пистолетов «люггер» времен Второй мировой войны. Степан тут легализовался как мелкий барыга из Брянска, с задачей, завести как можно больше контактов в этой среде.

Знакомый Степану сизелицый наркоман, поздоровавшись, доверительно сообщил, где на задворках рынка «открылась» еще одна «точка».

У Григорьева, как оказалось, была назначена встреча в местной гостинице с профессиональной наркоторговкой по имени Искра. Вошли в холл. Висящие в вестибюле часы наглядно демонстрировали стремление России отдалиться от внешнего мира: показывали время не в Лондоне, Токио или Нью-Йорке, а в разных городах Федерации: Владивостоке, Хабаровске, Екатеринбурге, Москве, Калининграде…

Они опустились в кожаные кресла.

– Опаздывает, – глянув на часы, сказал Григорьев.

– А что за «кадра»?

– Искра? Из приличной семьи, папа – профессор. Бросила университет, подсела на иглу, в общем, не только торгует, но сама и колется. А те, кто употребляет, вовремя никогда не приходят, – умудренно пояснил Степан.

Искра появилась в вестибюле, и Иван похолодел: это была почти копия Янки, только внезапно постаревшая, сникшая, высохшая, будто растение, вырванное с корнем из земли. И промелькнула сумрачная мысль: «И хорошо, что не дожила до этого…» Когда Искра подошла ближе, по стеклянным глазам ее стало ясно: недавно укололась. Степан представил Родина как своего друга. Для пожатия Искра протянула не ладонь, а запястье.

– Я сейчас колюсь в кисть, – простенько пояснила она.

– И как у тебя получается, колоться и продавать одновременно? – под простака спросил Иван.

– Элементарно, Ватсон. Главное – самодисциплина. У меня есть постоянные клиенты, я не лезу на чужую территорию, плачу нужным людям, и они позволяют мне жить и торговать.

– Да, вертеться надо, – посочувствовал Иван.

– Работаем под колпаком не только милиции, но и мафии, – Искра вздохнула, почесала затылок. – А от мафии никуда не денешься. В прошлом году продавала только дрянной бурый героин из Турции, а сейчас, спасибо мафии, из Таджикистана поставщик в любых количествах – сколько могу продать, привозит классный порошок светло-бежевого цвета, 90 процентов чистоты. От него нормальный тащун… Ну, давай, здесь базарить не будем, иди в мою кандейку на рынке, – сказала она, оглянувшись. – Я догоню.

Иван и Григорьев пошли вперед.

– Видел бы ты ее клиентов, Ваня. Многие просто дети, по двенадцать-четырнадцать лет. Один из них, Вовчик, попробовал героин в двенадцать лет. Посмотрел бы на него: руки все в отметинах от иглы, ходит, сутулясь, как старик. А в смесь героина с водой они демерол добавляют, это предотвращает рвоту, когда героин попадает в кровоток.

Григорьев предложил показать ближайшее лежбище юных наркоманов на лестничной площадке соседнего дома. Но Иван отказался, навидался до тошноты: аммиачная вонь, моча и рвота.

– Все дело в сверхприбыли, – Григорьева потянуло на обобщения. – Килограмм героина в Афгане стоит пятьсот-шестьсот долларов, в Душанбе – уже тысячу-тысячу двести, в Киргизии – до шести тысяч, а в Москве оптовая цена составляет двадцать-тридцать тысяч долларов, розничная – около семидесяти тысяч. Получается, по меньшей мере, двадцатикратная прибыль. Где еще найдешь более выгодное дело, учитывая компактность товара?

Иван не ответил на риторический вопрос. В этот момент в его кармане проснулся мобильник. Это был Приходько. «Чего ему надо? – раздраженно подумал Иван. – Деньги ему передал, в последних акциях он не участвовал, освобождение под подписку о невыезде – организовал. Может, надо выступить в классах, где его придурки-сыновья учатся, с лекцией о борьбе с терроризмом…» Но повод для звонка был очень серьезным.

– Иван, – встревоженно сообщил Виктор. – Пропал Вздохов. Его мать мне звонила. Хочет заявление в милицию подать.

– А телефон не отвечает?

– Да, – подтвердил Приходько.

– Это плохо… Позвони матери, пусть немедленно подает заявление, ну, а мы сами будем его искать.

Иван остановился, потер лоб. На войне к таким «сюрпризам» надо быть готовым, и все равно, когда они обрушиваются, касаются близких людей, в первый момент не знаешь, как поступить, что делать, куда бежать. И только холодный трезвый расчет дисциплинирует, и логические решения из боевого опыта приходят сами собой.

– Что-то серьезное? – спросил Степан.

– Похоже, так, товарищ наш пропал, – мрачно ответил Родин.

– Может, загулял?

– Он не пьющий.

– Может, помощь нужна? – предложил Степан.

– Пусть пока милиция поищет.

– А это ведь, Иван, ответный откат. Разозлили зверя… – серьезно заметил Степан. – Вам бы всем на дно залечь, а лучше – подальше из Москвы уехать.

– Мирза, чтоб ты знал, мой кровный враг, – мрачно ответил Иван. – Или я его, или – он меня.

– Выйдешь на след Мирзы, мой совет, не устраивай пальбу. Погубишь зазря своих хлопцев. Если узнаешь адрес его берлоги, дай знать, операцию нашими силами проведем, красиво и четко, по законам ОРД.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Иван и распрощался.

Он прошел до остановки метрополитена, нырнул в его чрево, но по ступенькам бежать, как обычно, не стал, остановился. Навстречу плыл «пассажиропоток», калейдоскоп людей всех возрастов, национальностей, расовой принадлежности, конфессий и профессий: чиновники и гастарбайтеры, студенты и студентки, пенсионеры и пенсионерки, школьники и школьницы… «В России, – подумал Родин, – пять с половиной миллионов наркоманов. Огромный безумный город. Значит, каждый двадцать пятый житель – наркоман!» И в этом стремительном пассажиропотоке, в поездах, среди людей – тайные наркозависимые с вечной мыслью и заботой об очередной порции отравы. И Родину буквально каждый третий или четвертый стал казаться наркоманом: насупленный парень в бейсболке, натянутой на глаза, уже, поди, «ломает»; или вот девчонка в куртке-косухе, явно торопится в свой круг «торчков»; невеселая троица азиатов-гастарбайтеров – изнывают без анаши; худосочная женщина в очках с черным макияжем, ну, явная кокаинистка… «Так и свихнуться можно, – оценил Родин свои ощущения. – У самого уже – наркомано-мания».

Иван вышел на поверхность в своем районе. Ощущение тревоги усилилось. Он должен был принять решение: для ведения переговоров искать выходы на похитителей или нанести адекватный удар. Но максимум, что могла сделать группа – она сделала. Мирза остался недосягаемым и непобежденным, и сила его и могущество возрастали каждую минуту, с каждой проданной дозой героина.

Родин проиграл.

…Иван не узнал голос Корытова в телефонной трубке – чужой, мертвый и без искры эмоций.

– Петя, ты, что ли? Что случилось?

А случилось у Корытова беда, хуже бывает только смерть. Сгорел его дом, постройки во дворе, погибли животные.

– Это вчера вечером было. Человека четыре бандюков было, сначала несколько гранат кинули во двор, потом стали пулять зажигательными. Я семью еле успел в погреб спрятать. Потом бутылки с бензином пошли. До последней свиньи отстреливался. Вот так вот… Фермер на пепелище. Жену и детей отвез к родственникам в соседнюю деревню. Такие дела…

Иван сел на ближайшую лавку, ноги подкосились от черных вестей.

– Как думаешь, кто это были?

Спросил, прекрасно понимая, что это не районные бандиты, решившие повторить налет, а боевики Мирзы. Оставалось только поражаться, как они быстро и четко наносят точечные удары.

– Сам не знаешь, что ли? – грубо ответил Корытов. – Мирзавцы.

– Прости, Петя, что втянул тебя в эту авантюру, – Родин чувствовал себя последний подонком: представить только глаза его жены и детей. – Хотя, какое тут прощение…

– Что тут говорить, сам виноват, погеройствовал, – буркнул Корытов. – Теперь пойдем по селам – нищенствовать.

Иван перебил:

– Петя, кончай, любую работу предлагаю в моих фирмах – начальником охраны, промальпом…

– А жить где нам теперь? – раздраженно отреагировал Петр.

– Я сниму вам квартиру в Москве, буду оплачивать.

– Все это несерьезно…

Корытов сказал «пока» и отключился…

Геройство – изнанка чьей-то глупости. Избави, бог, от подвигов, потрясений и энтузиастов. Если хочется совершить что-то невероятное, надо делать это как можно скорей, пока окружающие не заподозрили в дурных намерениях. Все борцы за справедливость – немножко идиоты. Справедливости не существует, есть история Добра и Зла, которые тоже относительны друг к другу. Все зависит от точки отсчета.

Сумбурные мысли не давали покоя. Пора подводить предварительные итоги. И прав Степан Григорьев, надо уходить в подполье. И переходить к новой тактике. Надо отстреливать среднее звено в наркобизнесе – бригадиров сетей, организаторов поставок. Поставить ультиматум. Только так можно заставить их вернуть похищенного Вздохова, если он еще жив.

Родин остро почувствовал, что сам будет третьим в списке Мирзы. Надо менять квартиру, сим-карты в телефоне. И еще надо будет сброситься с мужиками, помочь погорельцам. При воспоминании о бедствии, которое нежданно-негаданно обрушилось на семью Корытова, защемило сердце. Правду говорят, тяжелая весть для души, как камень…

«Надо сменить квартиру, последний раз здесь переночую…»

Ночью он проснулся от взрыва. Метнулся к окну: его красавец-джип горел кровавым пламенем, взрывчатка разорвала его, как картонную коробку. Иван сжал зубы, чтобы не застонать. Убили его верного надежного друга, «боевого коня». И не в ущербе дело, ведь деньги ничего не стоят.

Мирзавцы смыкают кольцо, обрубают вокруг него пространство, готовят сети, они предвкушают победу…

Иван отошел вглубь комнаты, на фоне окна его фигура представляла идеальную цель для снайпера.

«Они ждут, что я выбегу на улицу, буду бегать вокруг горящих обломков, ахать, причитать, изрыгать проклятия. Всадят несколько пуль – и капут Робин Гуду».

Уходить надо было немедленно. Наиболее безопасный путь – через крышу и в соседние подъезды. Иван перетряхнул на балконе хозяйский ящик с мелочевкой и инструментами, нашел газовый ключ – средство за неимением лучшего для вскрытия навесных замков.

Он осторожно открыл дверь, прислушался, тихо закрыл дверь на замок и по пожарной лестнице поднялся на последний этаж, потом по узким железным ступенькам – под потолок. Газовый ключ действительно пригодился. Скобы на израненной не одним десятком взломов двери отвалились с первой попытки. По крыше Иван прошел к выходу на третий крайний подъезд. Дверь здесь на лестничную площадку, к счастью тоже висела на условном замке и отворилась после хорошего удара ногой. На улице он сразу завернул за угол дома, пройдя пару кварталов, махнул проезжавшему водителю-частнику. У Ивана была еще одна оплаченная до конца месяца комната в коммуналке в Марьиной Роще.

Он тихо прошел по коридору, нашел на связке нужный ключ, открыл комнату и, не раздеваясь, повалился на диван.

Засыпая, представил, уже не испытывая никаких чувств, как «мирзавцы» тщетно караулят его выход из подъезда.

Проснувшись, он первым делом подумал, что надо собрать группу и всем вместе решить, что делать дальше. Потому что уже не оставалось сомнений, что Мирза каким-то образом получил сведения о членах группы. И самый поганый, гнилой, как ноющий зуб, вопрос: кто это сделал? Правоохранительные органы, уставшие гоняться за тенью «робин гуда» и «вольными стрелками»: наркополицай Григорьев, опер Самоедов из ЦРУБОПа, расследующие теракты в подорванных ночных клубах?

Первому Иван решил позвонить Борису Лагоде. Поздоровавшись, спросил:

– Ты где? Надо встретиться.

– В милиции, – ответил Борис.

Родин чуть трубку не выронил: со всех сторон обложили!

– Что случилось? – осторожно спросил его.

– Потом перезвоню.

Уже легче…

Борис позвонил через полчаса, Иван предложил встретиться в метро: «Моя машина не на ходу». «Я тоже без машины: она – вещдок», – сказал Борис.

Родин не сразу и узнал Лагоду. Лицо его было в мелких порезах, обработанных зеленкой, а крупные – заклеены лейкопластырем.

– Э, как тебя разукрасило! – Иван изумленно уставился на товарища.

– Хорошо, жив остался! – мрачно отреагировал Борис, протянув руку тоже в полосках пластыря. – Осколками от окна машины посекло.

– В тебя стреляли? – допер Иван.

– Не то слово!

И Борис рассказал, как утром он вышел из своего подъезда, сел в свою машину и тут, то ли ангел-хранитель, то ли звериная интуиция заставила его обернуться. И увидел серый автомобиль «Жигули» с тонированными стеклами, проезжавший по параллельной дороге. И вдруг это черное стекло поползло вниз, из окна выглянул автоматный ствол. Борис мгновенно пригнулся и вовремя – бесшумная очередь вдребезги разнесла все окна его автомашины. Не останавливаясь, налетчики прибавили газу – и только их и видели.

– Вот и сижу в дырявой машине, и не знаю что делать. Вроде не обоср…ся, и то приятно. Потом милиция подскочила, отвезли в травмопункт, потом – показания давал. И тут ты позвонил, – с досадой завершил рассказ Борис.

– Все один к одному идет, Борис. Сегодня ночью мой джип под окнами подорвали. Раскурочен – страшно смотреть. Я из квартиры через крышу уходил на соседний подъезд.

– Ни хрена себе! Обложили…

– Слушай, Борис, домой тебе возвращаться опасно, надо укрыться у друзей, родственников, любовниц… Коммуналку, наконец, сними на месяц.

– Хорошо.

– Давай, на связи.

Родин аккуратно пожал посеченную руку, и каждый уехал в своем направлении.

В этот день Иван занимался делами своих фирм, заключал договора с организациями на помывку витрин и окон офисов, уволил двух «секьюрити»: пили беспросветно, так что не видно было их на белом свете. «Предупреждал ведь, не вняли… Как раз, «расчистим» место для Корытова», – удовлетворенно решил Родин.

Неожиданно он подумал о том, что надо составить завещание. Никогда такие мысли не приходили, а тут как стрельнуло. Родители Ивана жили в Вологде, год назад оба вышли на пенсию. Отец служил в войсках ПВО, уволился в звании подполковника. Мать работала в школе и, достигнув пенсионного возраста, ушла, хотя уговаривали остаться. Отказалась, сказав: «В нашей стране ни государство не уважает труд учителей, ни родители, а с учеников уже и спрашивать нечего». Иван предлагал им переехать в Москву, купить квартиру, вместе работать в его фирмах. Но они наотрез отказались: безумная, подавляющая человека Москва – не для них.

«Надо немедленно подготовить завещание о передаче собственности на родителей. Всякое может случиться, и вчерашние коллеги растащат все по углам…»

И он решил, не откладывая, непременно завтра заняться этим делом, еще не зная, что уже безнадежно, фатально опоздал.

Иван не знал, да и не мог знать, что два черных джипа с затемненными стеклами уже несколько часов стояли недалеко от подъезда дома – его временного пристанища. Враги ждали Родина, и все было готово, чтобы, наконец, покончить с ним. Сети расставлены, оружие взведено, нукеры обучены.

– Ну, что, Санек, – сказал Мирза сидящему рядом с водителем человеку, – когда он появится, ты окликнешь его, подойдешь вплотную, потом выстрелишь ему в ногу и в руку. И ты свою работу сделал.

– Нет, – резко ответил он. – Хоть на куски режь.

– Надо будет, и порежем, – спокойно отреагировал Мирза. – Странные вы русские. Уже предал с потрохами. И чего кокетничать?

Но настаивать не стал. Все равно оружие не дал бы ему. Мало ли что в дурную голову взбредет. Хотя, куда он денется! С такого крючка никто не соскакивал!

Мирза позвонил по мобильному телефону старшему нукеру.

– Поди сюда.

Тот быстро выскочил из второй машины, вырос перед Мирзой.

– Слушаю, хозяин.

– Ждем, он должен скоро появиться. Одного, на всякий случай, поставь в подъезде, пусть там ждет, – стал разъяснять задачу Мирза. – Двое, в готовности – в машине. Появится, подходишь к нему и сразу стреляешь ему в руку и ногу. А то он быстро вам всем уши с головой пооткручивает. И смотри, он мне живой нужен!

– Я понял, хозяин! – кивнул старший нукер и поправил висевший в кобуре под курткой пистолет с глушителем. – Простелю все в лучшем виде.

– А он точно здесь живет? – Мирза опустил руку на плечо Александру.

Тот промолчал.

– Не играйся со мной, сам понимаешь, что я могу сделать с твоей женой и сыном.

– Здесь, – глухо ответил Александр. По его лицу ручьями стекал пот.

Старший Нукер оглянулся на Мирзу, показал пальцем вниз – сигнал, что объект приближается.

Александр инстинктивно дернулся, развязка приближалась, и ему отводилась роль наблюдателя.

– Сидеть, – сказал ему Мирза, а наемнику по телефону еще раз повторил: – Смотри, чтоб живой остался.

Старший нукер кивнул.

Иван приближался к подъезду, на плече – спортивная сумка, вид сосредоточенный, ничего не подозревает. Об этом убежище почти никто не знал. Наемник пошел навстречу, глядя в сторону, за пять-шесть шагов остановился, выстрелил в ногу, потом – в руку. Первая пуля прошла по касательной, оставив дыру в штанине, вторая – пробила левую ладонь. В следующее мгновение Иван прямым поставленным ударом в челюсть свалил с ног Старшего нукера. Но тут же двое других подручных набросились на Родина с бейсбольными битами, и как он не отбивался одной рукой, его сбили его с ног, заковали в наручники и затащили в машину.

Мирза наблюдал за расправой, сидя в машине, как в домашнем кинотеатре.

– Вот и все, – констатировал он. – На войне, как на войне.

Сказать, что Мирза был доволен, – ничего не сказать. Он был на седьмом небе от счастья. Он победил Ивана, с его тупостью, упрямством, с его бандой отмороженных идиотов, которые мешали ему честно зарабатывать его героиновый кусок хлеба. Чтобы занять эту вершину в наркобизнесе в Москве, он прошел семь кругов «ада», к нему подсылали убийц, и он сам жестоко и беспощадно выдавливал конкурентов. Он создал разветвленную сеть, которая, как паутина, охватывала все новые территории. И кто-то посмел встать на его пути!

– А теперь, – приказал Мирза водителю, – давай, в наши чертоги… Ну, а ты, Санек, будешь помогать мне составлять вопросы для Ивана.

Бессчетнов вытер пот с лысины, он все время смотрел вниз и только один раз поднял голову, когда услышал приглушенные хлопки выстрелов.

…Пять дней назад вечером Бессчетнов точно так же шел по улице, возвращаясь домой. Он не мог знать, что его второй день «пасут» люди Мирзы. Бессчетнов повернул к своему двору, и уже совсем немного оставалось пройти до подъезда… Он не заметил, как из черного джипа за его спиной выскочили два парня. И только в последний момент обернулся, но не успел защититься. Удар по голове дубинкой свалил его с ног.

Не знал Александр, что случилось еще более страшное: тут же негодяи поднялись на его этаж, позвонили в его квартиру, сказали, что они от Саши, у него проблемы. Если б знала Татьяна, в каких делах замешан муж, она бы трижды перестраховалась и вряд ли бы открыла… Но она, конечно, ничего на знала, не ведала. Они ворвались в дом, а дальше, по сценарию, под видеозапись, все было уже просто…

Очнулся Бессчетнов уже в машине, руки скованы за спиной, на голове – вязаная шапка, натянутая до подбородка. Его долго везли по Москве, где-то простаивали в пробках, где-то машина разгонялась до приличной скорости. Потом, по ощущениям, Бессчетнов понял, что выехали за город, на трассу. Его похитители всю дорогу молчали, тихо играла музыка из радиоприемника.

Потом послушался шум открываемых ворот. Они приехали в загородный дом. С закрытым лицом, под руки, его провели в апартаменты, посадили на стул и лишь после этого сорвали шапку с головы.

Александр сощурился от яркого света. Перед ним в огромном зале в роскошном кресле сидел Мирза. Тот самый Мирза, бывший майор таджикской милиции, их кровный враг со времен спецназовского прошлого. Сияющий Хабиб доложил:

– Вот, хозяин, привезли!

Мирза удовлетворенно кивнул, махнул рукой в сторону двух нукеров, и они с поклоном удалились.

– Ну, здравствуй, дружочек, – барственно начал Мирза. – Что, отстрелялся, свинья вонючая… Мы тебя сразу узнали. Идентици… Как там, Хабиб?

– Иденфирировали, – тут же подсказал Хабиб.

– Короче, узнали и опознали, – продолжил Мирза. – У тебя, Санек, голова – квадратная, как аквариум. Таких по Москве две – одна у тебя. Остальные – типовые стеклянные аквариумы. А вот у твоего сына – головка круглая. И жена у тебя хорошая… Кино сняли? – Мирза повернулся к Хабибу.

– Триллер, на «Оскара» потянет! – осклабился тот.

– Показывай! – приказал Мирза.

Хабиб достал из кармана мобильный телефон, включил воспроизведение видеосъемки, показал Мирзе.

Усмехнувшись, он сказал:

– Теперь папашке покажи.

Хабиб приблизил мобильник к лицу Бессчетнова.

У Александра помутнело в глазах. Он рванулся со стула, но Хабиб, ожидавший его реакцию, ударом в лицо посадил обратно.

На маленьком экране мобильника Бессчетнов увидел жену и сына. Они, связанные, сидели на полу в каком-то подвале, у Татьяны текли по лицу слезы, а пятилетний Санька испуганно таращился на маму. «Проси мужа, чтобы освободил вас! – послышался голос Хабиба. – Не поняла что ли?» Не прекращая снимать, он пнул женщину ногой.

Бессчетнов от бессилия заскрежетал зубами. Вся прожитая жизнь и эти проклятые последние месяцы борьбы предстали как бессмысленное существование, итогом которого стала потеря самого дорого: его семьи – Танюшки и Саньки. «Саша, освободи нас, сделай, что они требуют…» – всхлипывая, дрожащим голосом, покорно произнесла жена.

«Теперь ты, щенок, проси папу освободить тебя!» – продолжил Хабиб. Но мальчонка съежившись, не проронил ни слова. Хабиб ударил сына ногой. «Говори, щенок, если жить хочешь! Твой папа сильно виноват перед нами». Татьяна запричитала: «Сыночек, ну, скажи, папа, спаси нас!» Санек заревел басом: «Не буду, не буду!»

Хабиб выключил аппарат и занял место за спиной Бессчетнова.

– Если не хочешь потерять сына и жену – соображай! – продолжил Мирза. Его слова, как раскаленный свинец, капали, прожигали голову. – Мне нужны все имена и адреса вашей группы. Прежде всего вашего главаря. Мы такие же отморозки, как и вы, Санек… Даже похуже. Время для раздумий нет. И невздумай гнать тюльку, что у вас там все в глухой конспирации.

Бессчетнов долго молчал, и потом, будто другой, чужой человек, сидящий внутри, произнес за него:

– И вы будете их убивать по одному?

Мирза тут же ответил:

– Убивать не будем, но временно изолируем… от цивилизованного общества.

Хабиб, стоявший по-прежнему за спиной Бессчетнова, сдержанно рассмеялся.

– А какие гарантии, что вы не обманете и освободите сына и жену?

– Адреса всех ваших отморозков и мое честное слово.

Последующие сутки Бессчетнов не сомкнул глаз. Его привели в подвал, находившийся под зданием, здесь стояли два стула, и полыхала лампа над головой. С него сняли рубаху, и один из нукеров тут же вколол ему в плечо дозу из шприца. Пояснил, что это общеукрепляющее средство. И Бессчетнов погрузился в киселеобразную субстанцию, ноги стали ватные, мысли – осязаемо пустые, исчезли чувства тревоги, опасности, не осталось никаких, даже мизерных желаний.

Хабиб сидел напротив, глаза в глаза, монотонно произносил одни и те же слова: «Назови имя… Какая у него кличка… Что делал в группе… Где он живет… Назови улицу… дом… квартира… Как туда проехать…»

И постоянно, откуда-то сверху, звучал, повторяя, усиливаясь, голос жены: «Саша, освободи нас, сделай, что они требуют… Саша, освободи нас, сделай, что они требуют…»

«Ты же не хочешь потерять сына и жену?»

Нет, он не хотел потерять сына и жену…

Где-то в глубине подсознания Бессчетнов чувствовал неудобство, запрет, барьер, который ему надо обойти, перешагнуть, забыть…

Как в тумане, он произносил имена, клички, адреса, осознавая, что совершает что-то неправильное, нехорошее, подлое, но поступить иначе не мог. Когда он запинался или умолкал, вновь звучал сверху, как с небес, умоляющий голос Татьяны, все усиливающийся, повторяющийся, парализующий волю…

Первым он назвал Вздохова, потом – Корытова, Лагоду…

Родина пришлось поискать по адресам его съемных квартир. Конечно, именно он был основной целью Мирзы.

Когда подручные проверили все адреса, которые назвал Бессчетнов, и Мирза убедился, что он не блефует, добросовестно сдал всех по списку, он, наказав быть на постоянной телефонной связи, отпустил Бессчетнова, потому как его отсутствие могло вызвать подозрение.

…Всю дорогу, мучительно страдая от головной боли, а еще больше – от бессилия, Родин готов был душу вывернуть наизнанку, чтобы понять, узнать, как удалось Мирзе так быстро, последовательно нанести точечные удары по группе. Если не милиция или наркополиция, то кто же сдал адреса? Неужели, кто-то из наших? Вздохов – под немыслимыми пытками? Но он не знал последнего адреса Родина. Приходько? Лагода? Корытов? Бессчетнов?..

Еще Иван с острым сожалением подумал, что не успел написать заверенное у нотариуса имущественное завещание на своих стариков… Сердцем чувствовал, что развязка близится, но чтоб так вот, как кота в мешке…

Джипы подъехали к загородному дому, ворота бесшумно открылись, машины въехали во двор. Из первой вышел Мирза, энергичной походкой прошел в дом, за ним следом серой тенью – Бессчетнов. Из второго джипа вывели «живой трофей», с вязаной шапкой, натянутой на глаза.

– Пока не заводите! – приказал Мирза.

Ему надо было сделать три вещи: переодеться в свежую тончайшую, домотканого полотна светлую рубаху, свободного покроя белые штаны и домашние туфли; истребовать себе чай и кальян; и, наконец, царственно расположиться в кресле, чтобы, как подобает победителю, вершить судьбу поверженного врага.

Усевшись в кресло, он с удовольствием отхлебнул из чашки ароматнейший чай, привезенный в подарок китайскими друзьями. Все же устал он сегодня, такое напряжение, до последней минуты не верилось, что Родин угодит в его капкан. Мирза махнул рукой стоявшему в готовности нукеру:

– Ведите!

Бессчетнов все это время стоял в приемной, униженный, раздавленный с лицом висельника перед казнью, с тошнотой представляющего, как его труп будет болтаться на всеобщем обозрении. Он смотрел в окно, ожидая, когда Ивана поведут в хоромы Мирзы. Самый подлый в его жизни час. Знал бы в том, уже далеком 2004-м, что так вот все сложится…

– Бессчетнов?!

Он услышал восклицание за спиной, повернулся.

– Я, как видишь, – не отводя глаз, ответил Александр.

Ивана в наручниках, с наскоро перевязанной рукой, вели на «прием» двое нукеров.

– Так это ты нас предал?

– У меня не было другого выхода, – тихо ответил Бессчетнов.

– Все предательства именно так и оправдывают, – в голосе Ивана было столько презрения, что лучше б прозвучало самое грязное ругательство.

Мирза принял еще более непринужденную позу в кресле, закинул ногу на ногу. Кальян источал тонкий аромат индийских специй.

Два нукера ввели Родина и, скрестив руки на груди, замерли, как изваяния.

– Добро пожаловать, неуловимый Иван Родин, – усмехнулся Мирза. – Как говорится, сколько лет, сколько зим…

Иван едва кивнул.

– Посадите его, – сказал Мирза.

Ивану подставили табуретку.

– А я, было, уже совсем отчаялся. Что за люди пишут на заборах и стенах «Смерть наркомафии»? – с наигранной озабоченностью продолжил Мирза. – Никак не мог понять, зачем им эта смерть нужна? А это оказывается старый знакомый. Все такой же глупый и неугомонный…

– Не валяй дурака, Мирза. Сейчас ты победил, а завтра такая волна подымится… В крови всех вас утопим. Чужеземец…

Простреленную руку просто выворачивало от боли, бинт набух кровью. В его незавидном положении оставался лишь словесный поединок.

– Мечтатель… – Мирза покачал головой. – Мафия – бессмертна! Вот что надо писать на заборах. От тебя же все твои бойцы отвернулись! А самый преданный… и предал, – он рассмеялся от своего каламбура.

Бессчетнов в эти минуты не находил себе места. А место ему нужно было укромное. Он вышел в коридор, лучшим укромным местом был туалет. Закрывшись, Бессчетнов достал из потайного кармана крохотный радиомаячок, открыл форточку и бросил его на газон. Потом оттуда же вытащил маленький, со спичечный коробок, телефон, выбрал в списке «ПРИХОДЬКО».

К счастью, Виктор тут же отозвался.

– Замполит, у нас ЧП, – стал торопливо вводить в ситуацию Бессчетнов. – Мирза выкрал Ивана. Он ранен. Запоминай адрес: загородная дача, по Дмитровскому шоссе, за Трудовой поворот налево и еще раз налево. Двухэтажный особняк, красная черепица. Я сбросил тут радиомаячок. Давай всем общий сбор. Охрана – четыре человека.

– Ты откуда знаешь?

– Все, не могу говорить.

Бессчетнов спрятал телефон, слил воду.

Вышел и попался на глаза нукеру.

– Ты чего там делал?

– Да живот чего-то прихватило.

Нукер рассмеялся:

– А, болезнь предателя!

Никогда Приходько вот так, просто физически, не ощущал нехватку времени. Звонок Бессчетнова застал его в машине. В течение трех минут он обзвонил всех парней, сообщил чрезвычайную весть: захватили командира. Общий сбор Виктор объявил на Дмитровском шоссе, на выезде из Москвы. Мозги спецназовца устроены по-особому: и в экстремальных ситуациях работают на опережение. Десятки вариантов развития событий спрессованы в памяти, отработаны на учениях и реальных боевых условиях. Каждый знал свое дело и отвечал за него по «штатному расписанию».

Приходько еще раз позвонил Наумову, уточнил, взял ли тот «комплект». Он отвечал за доставку оружия и снаряжения. «Взял!» – коротко ответил Наумов.

Их осталось четверо: Конюхов, Лагода, Наумов, Приходько. Видавшие виды и не потерявшие боевого вида.

По ночной Москве в назначенное место добрались быстро. Когда все собрались, Приходько еще раз коротко, без эмоций, сообщил известное:

– Звонил Бессчетнов. Сказал, что Мирза захватил командира. Он ранен.

– Откуда он мог узнать? Странно все это, – заметил Корытов.

– Сейчас разбираться не будем. Подробности он сообщить не смог, но сумел сбросить там на территории радиомаячок. Сигнал идет четкий, по навигационной системе выйдем точно в адрес. Работаем по первому варианту: штурм и зачистка. Разобрать комплекты! И все – колонной за мной.

Наумов выдал каждому бойцу спортивную сумку, в которой находились автомат «Кедр», маска, боеприпасы, светозвуковая граната «Заря» и бронежилет.

– Это есть наш последний и решительный бой, – изрек Лагода.

– Прорвемся, – добавил Наумов.

– И да поможет нам бог! – заключил отец Сергий.

О загородном доме Мирзы знал лишь самый ограниченный круг лиц. Официальным владельцем его значился дальний родственник из Душанбе. Там же, в Душанбе, в особняке в центре города, постоянно проживала и семья Мирзы Нуриева – жена, три сына и две дочери. Они ни в чем не нуждались, а просьбы двух его старших сыновей о переезде в Москву он жестко пресекал на корню. Ничто не должно связывать, обременять и, главное, делать уязвимым в его бизнесе.

Свой дом он называл чертоги, а его приближенные про себя – «берлога». Двухэтажное здание за внушительным забором имело три подземных уровня, о существовании которых знали лишь особо приближенные Мирзы. Там располагались не только подземные гаражи, но и помещения для автономного проживания. И было еще несколько подвальных комнат камерного типа.

Беседа с поверженным врагом не удавалась. В ней не было ни теплоты взаимных чувств, ни страха и тоски у скованного пленника, ни удовлетворения у победителя. А узнать Мирза хотел две вещи: сотрудничал ли Родин с правоохранителями – ментами и наркополицаями, и с кем именно, и насколько глубоко он изучил их сеть и схему поставок героина из Афгана. Еще безуспешно поинтересовался Мирза, не попадала ли Ивану в руки старинная рукопись на арабском языке… Родин молчал.

– А где этот вояка с квадратным черепом? – вдруг резко произнес Мирза. – Веди его сюда. Сейчас он будет своего командира пытать.

Нукер вышел в приемную. Бессчетнов, как каменный идол, не шелохнувшись, стоял у окна.

– Эй, ты, иди, тебя хозяин зовет, – вякнул нукер.

– Пошел ты на х… – отреагировал Бессчетнов, предвкушая, как в «момент истины» голыми руками свернет ему шею.

Тем не менее, он вошел в зал, остановился у входа.

– Иван, ты, говорят, в наших дистрибьюторов шприцы втыкал? – Мирза усмехнулся, покачал головой. – «Смерть наркомафии», говоришь… Ты еще не видел мафии… Ты храбрый солдат, и заслужил легкую и приятную смерть от наркомафии… Давай шприц, покрупнее, – приказал нукеру.

Тот мигом вытащил из коробки шприц, вобрал дозу из ампулы, протянул Бессчетнову.

– Ну, Санек, давай, вжарь дозу командиру, – Мирза пытливо глянул на Александра.

– Не обучен, – бросил он в ответ.

– Ладно, – согласился Мирза. – Не будем портить спектакль непрофессиональной игрой… Итак, финал, Ваня Родин.

Он дал знак нукеру, тот умело, как надо, перетянул руку Ивану, впрыснул в вену тяжелую дозу героина.

Бессчетнов опустил глаза. Не успели…

И он был бессилен, как кляча на живодерне.

А группа в этот момент на всех рысях уже подъезжала к особняку.

– Этот дом? – спросил Корытов.

– Похоже, он, – ответил Приходько.

Перекрестились, надели маски, вытащили раздвижные штурмовые лестницы, испытанные помощницы в боевых операциях и авантюрах, приставили к забору, преодолели и с отчаянной яростью, злобой, матом в сцепленных зубах – ринулись к дому. Налетчики в черных комбезах в глухую ночь возникли, как нечто нереальное, бестелесное, призрачное. Охранник на крыльце не успел изумиться этому явлению. Компактная «машинка» «Кедр» с глушителем мгновенно поразила его жизненно важные органы. Второй нукер торчал в «людской» и, прежде чем его оглушили крепким ударом дубинки, успел удивиться кратким возгласом «эй!» В считанные секунды, по нормативу, Конюхов связал его, заклеил рот скотчем.

Но все это уже было тщетно, нетронутая ночная тишина, нарушенная криком, обернулась потерей внезапности, преимущества, и время безжалостно пошло вспять, как пружина при отдаче автомата…

Мирза все понял, мимолетная растерянность сменилась свирепой гримасой, исказившей его лицо. Нукеры переглянулись, схватились за автоматы, на шум рванулись к выходу – не успели. Приходько, Лагода и Корытов черными гигантами в масках ввалились в залу. Но в одно мгновение Мирза успел с безупречной реакцией выхватить пистолет и выстрелить в Бессчетнова. На Ивана уже не хватило: время для группы опять, как возвратная пружина, разжалось, рванулось, вернулось в свой верный стремительный ход.

Первая очередь из рук Приходько пригвоздила к креслу Мирзу. Тут же из-за спины Виктора Лагода и Корытов полоснули очередями по двум нукерам. Они синхронно рухнули на пол.

Иван мешком сидел на стуле со скованными за спиной руками. Но это уже был не он, в глубину сузившихся зрачков студнем затекла серая смерть, он не осознавал смысл происходящего, проваливался, как в пропасть, в беспамятство. Приходько вытащил из кармана одного из нукеров ключи от наручников, отомкнул. Корытов в это время уже успел вколоть обезболивающее Бессчетнову и забинтовывал ему рану: ранение было тяжелое, в грудь. И, прежде чем отключиться, Бессчетнов прошептал:

– Ивану влупили смертельную дозу героина, спасайте его…

– Уроды, скоты… – Приходько наклонился над Иваном: – Иван, как ты?

Иван пустынным взглядом посмотрел на Виктора:

– Я… улетаю…

Сначала, поддерживая под руки, вывели Родина. Потом вынесли раненого Бессчетнова, погрузили в машину.

Бессчетнов схватил Приходько за рукав.

– Виктор, они похитили моего сына и жену, они заставили меня… Найдите их.

– Да ты что?! – изумился Приходько. – Почему нам не сказал? Сейчас я выверну наизнанку это урюка!

Приходько побежал в дом.

– А что с этим будем делать? – спросил Лагода, озадаченный судьбой оставшегося в живых нукера. – Может, пристрелить, чтоб не мучился?

Он наклонился, сорвал пластырь со рта, парня тут же прорвало:

– Не убивайте меня, я никому ничего плохого не сделал. Если оставите мне жизнь, я скажу, где спрятаны женщина и ребенок, и еще где ваш товарищ.

– Говори! – громыхнул Приходько.

– Они в подвале! – и он указал пальцем вниз.

– Веди!

Приходько и Корытов с автоматами наизготовку пошли вслед за нукером, спустились по лестнице на подвальный уровень гаражной стоянки, потом еще ниже. Провожатый показал на тумбочку, в которой лежали ключи, отомкнули навесной замок на железной решетчатой двери. Они попали в цементный коридор, освещаемый люминесцентными лампами, по обе стороны располагались железные двери, закрытые на внешний засов. Это была тайная тюрьма в доме Мирзы. Приходько с лязгом открыл первую камеру: на железной кровати сидели женщина и мальчуган. В черной маске и с оружием она приняла пришельцев за боевиков, отпрянув, обхватила ребенка, поняв, что пришла страшная развязка.

– Не бойся, свои! – Приходько приподнял маску, показал лицо.

– Слава тебе, Господи, спасли, – выдохнула облегченно Татьяна и тут же расплакалась. – Мы уже потеряли надежду…

Она продолжала сидеть, еще не веря в случившееся. А пацан взвился:

– Ура-а! Наши! Вставай быстрей!

Она поспешно вскочила, сын потянул ее за собой.

– А где Саша? – на ходу спросила у освободителей.

– А где наш папа? – вторил сын.

– Наверху ждет, – обтекаемо ответил Приходько.

Следующую камеру открыли не наугад, а по раздавшемуся изнутри грохоту.

С визгом ушел в сторону засов, дверь – нараспашку, и ребятам на шею бросился одуревший от счастья узник. Обнявшись, глянули друг на друга.

– Витька, Коля, братцы, спасибо, я знал, что найдете, спасете, знал… – лихорадочно частил Вздохов.

Он отощал, отросшая щетина делала его похожим на схимника.

Случилось то самое чудо, везение, «просто в цвет», счастливый и нежданный поворот судьбы, который в жизни случается необычайно редко, считанные разы, как божественное провидение, дар Всевышнего.

Бессчетнов краем уходящего сознания увидел Татьяну и сына, они плакали, а у него не было сил ни плакать, ни что-то уже сказать. Его рана раздувалась, как отдельно существующее враждебное, пузыреподобное образование… Он провалился в беспамятство и стремительно понесся по багровым рекам с бешеными круговоротами и изгибами.

– Что с этим будем делать? – спросил у Приходько Корытов, кивнув в сторону пленника.

Тот понуро ждал своей участи: у людей под масками нет эмоций, жалости и принципов.

– Отпустим, раз обещал, на все четыре стороны, – ответил Приходько и, повернувшись к парню, добавил: – А сторону я тебе рекомендую одну: домой, на родину, поднимать народное хозяйство. Попадешься еще раз, раздавлю, как гниду.

Корытов развязал ему руки и дал пинка на прощание.

– Поджигать будем?

– Времени нет.

Корытов определил по карте ближайшую больницу скорой медицинской помощи, и вся кавалькада на предельной скорости помчалась, чтобы обогнать роковые стрелки часов, которые отсчитывали, может быть, последние минуты жизни их товарищей.

Приходько держал Ивана за руку и все повторял, не понимая, что его друг уже был в таких запредельных далях, откуда не возвращаются:

– Ваня, держись, крепись, мы тебя вытащим. Слышишь, не уходи! Не уходи…

А рука Ивана просто катастрофически побледнела, ногти стали синими. И как резко изменилось его лицо: стало синюшным, будто в свете ультрафиолета, зрачки превратились в черные точки, дыхание ослабло, давалось ему с трудом. И на устах застыла блаженная улыбка отмучившегося праведника.

Иван уплывал, погружался в свой еще более иллюзорный, сюрреалистический мир с калейдоскопом ярчайших цветов и красок, и все ярче и ярче были неземные галлюцинации, и как вспышки среди этого потока – видения: злые оскалы горных ущелий под брюхом вертолета; он на доске-сидушке низвергается с высотки, и как кадры киноленты, перед глазами мелькают окна, и в каждом – своя жизнь. Черный дым застил голубую дымку: это горящие дома наркоторговцев. В раскрашенном вихре света – скачущее людское месиво, как «гвоздики» дождя в луже… А вот и Янка – на подоконнике со скрипкой, она призывно машет ему рукой, зовет за собой, чтобы улететь в небо… Но перед ним уже другое небо, в багровых лучах заходящего солнца, и под ногами – покоренная гора, как хребет великана, и они опять все вместе: Гриня Шевченко, Саня Бессчетнов, Витя Приходько, Боря Лагода, Петя Корытов, Володька Вздохов, Коля Наумов, Серега Конюхов. И студеный ветер остужает их разгоряченные лица и раскаленные стволы автоматов…

– Не пил? – сурово спросил Рубцов у Приходько, мучительно переминающегося в коридоре больницы.

– Да куда уж тут пить, Сергей Иванович! – опешил Приходько.

– Да не ты, господи!

Приходько призадумался: Бессчетнов, которого привезли сюда же (еле успели!) про спиртное ничего не говорил.

– Нет, не пил! – ответил твердо.

– Тогда вытащим.