Лера и кошмар всегда врываются в мою жизнь одновременно. Так было и на этот раз.

Лера открыла дверь своим ключом в тот самый момент, когда я почти все понял, когда мне достаточно протянуть руку, сделать единственный шаг, чтобы ощутить дыхание иных миров.

Я уже почти поверил, что стою на пороге величайшего открытия в истории! Озарение приблизилось ко мне.

Но в тот миг, когда в мозгах все должно было окончательно проясниться, в ту самую секунду щелкнул замок, скрипнула дверь, и вдохновение трусливо шмыгнуло прочь.

— Опять не поел. Гера, ну ты хуже маленького! И за что мне досталось такое чудо?

Нет, Лера мне не мамочка, более того, мы с ней — два сапога пара. Ну, я, наверное, более безответственен. И, пожалуй, в этих перепалках, когда в воздухе просвистит пара-другая подушек или тарелок, и заключается наше животрепещущее чувство вечной новизны отношений. Да я бы с тоски подох, если бы Лера вела себя благопристойно и чопорно.

— Наверно, это любовь, — проворчал я. — Она всегда выскакивает из-за угла и поражает самых хорошеньких и заботливых.

— Ладно, не подхалимничай! — Лера притормозила у зеркала, кокетливо поправила свое черное каре.

В последний раз, когда я видел Леру, она была блондинкой.

— Ну, ты просто неотразима! В смысле: в зеркале не отражаешься. И когда только все успеваешь?

Лера, молча, прошла мимо меня и, в отместку, резко раздернула шторы.

Лучше бы она этого не делала! Дневной свет ударил по глазам. Ну, нельзя же так с живым человеком!

— Глядите-ка, не растаял. Вампир из тебя не получился, ах, какая жалость! Проснись и пой! — Лера покачала головой, рассматривая синие круги под моими глазами. — И это ты называешь отдыхом? Геймер несчастный! Что, опять застрял на двенадцатом уровне?

— Вот еще! Я работал.

— Знаем мы твои труды. — Лера покачалась на носках.

Честно говоря, не знаю, что она во мне нашла, но, мне, точно, повезло. Кто еще может похвастаться тем, что его подружка и стройна, и красива, и умна, и с голода умереть не даст? Соединение интеллекта и грации — мощное орудие.

Волосы она вечно красит, чем сначала приводила меня в состояние ступора, но потом я привык к этим изменениям.

А вот ее глаза: это чудо. В зависимости от освещения их оттенок меняется. В неоновом свете дискотек они нефритовые, по вечерам — изумрудные, а на ослепительном солнце — бирюзовые. Эти вечные колебания: от зеленого до голубого — они пикантны еще и потому, что ни у кого больше я ничего подобного не видел.

Но все хорошее можно сказать только о Лере. Это только она и в рубище остается королевой.

Я же совершенно обычный. И ростом, соответственно, тоже не вышел. И глаза у меня не голубые, не жгучие восточные, а карие. Ладно, хоть нос не картошкой, но опять же: с легкой горбинкой. Лера называет его клювиком. В ее исполнении это ужасно смешно, сразу вспоминается орел, который пил, курил, болел.

Зато я — писатель. В смысле пишу иногда, так, ничего особенного… Ни одного законченного рассказа. Ну, хоть не обидно, что не печатают.

Такой вот у нас союз сердец. Красавица и чудовище…

Пока я щурился от солнца, Лера загремела чайником на кухне:

— Ты, кстати, в курсе, что сегодня уже не пятница, а воскресенье? Ты, вообще, спал в эти дни?

— Ну, дак…. — а что я мог сказать?

Да, я рубился с юнитами и монстрами в шутерах и стратегиях, не вылезал из сети, но зачем делать из этого трагедию?

— Нет, ну, правда, я вовсе не играл все эти… дни.

— Да? — Лера что-то уронила. Грохот эхом отозвался в голове. — А семь пропущенных вызовов — это что: временная потеря слуха?

— Типа что: правда? — я дотянулся до «сотового» и просмотрел список сообщений и входящих.

М-да, как-то нехорошо получилось:

— Ну, так я это… я же спал в это время. Точно!

Лера вернулась с кухни с дымящейся кружкой. Вот как она успела так быстро воду вскипятить? Опять принесла с собой в термосе? Все знала заранее?

— А то я не знаю, что во время очередного вражеского демарша тебя не оторвать от ноута? Ты ври, да не завирайся. — Лера отодвинула от меня ноутбук и поставила мне под нос кружку с кофе и бутерброд с сыром и колбасой. — Так, быстро жуй этот малый джентльменский завтрак, и собирайся.

— Куда?

— Ты, Гера, главное, сейчас не грузись. Просто ешь. Выйдешь из своей прострации — все объясню.

— Да в норме я. — проворчал я, откусывая кусок бутерброда. — Куда ты меня тащишь да еще в таком помятом виде?!

— Сам напросился! — Лера нагнулась и развернулась ко мне, уже держа в руке утюг.

— Ты это брось! — я сразу занервничал.

— Щас мы тебя разглаживать будем, отутюжим, можно сказать. Стрелочки наведем.

— Вот только панибратства не надо! — я выпрыгнул из-за стола и кинулся в ванную. — Давай решим это мирным путем!

В прошлый раз, когда я, действительно, заигрался и страшно тормозил, Лера буквально выполнила мою просьбу. Я так же умолял ее бросить хулиганство.

Ну, она и бросила волейбольным мячом в лицо. Да еще сказала, что я похож был на корзину, а она прибралась.

А вдруг она утюг на ноги уронит? Лера — девочка крутая. С ней шутки плохи.

Я успел закрыться в ванной и сунул голову под холодную воду.

— Открывай, трус!

— Мне и тут неплохо, — и чего она взъелась? Похоже, я забыл о чем-то очень важном.

— Нет, ну не скотина? — Лера задалась перед дверью риторическим вопросом.

— Заметь: ты сама утверждаешь, что я именно не скотина, а добропорядочный…

Стоп! Вспомнил! Я же обещал, что в это воскресенье мы идем к Лериной маме. Смотрины, блин. Нет, ну я, правда, забыл.

— А что, уже два часа? — спросил я тоскливо из ванной.

— Нет, но я же знаю, за какого обормота собралась замуж. Двенадцать! Однако я прекрасно осведомлена, с кем я тебя тут застану.

— Да не играл я. Вот тебе крест! Я рассказ писал.

— И как успехи?

— Ну, заголовок уже есть. Почти.

— «Коррозия материнской платы»?

— Почему это?

— Да просто ни один компьютер не в состоянии вынести твоей гениальности: его сначала закоротит, потом он «заглючит», и в итоге — непременно сам переключится на игру.

Я вытерся и вышел навстречу любимой:

— Ну, чего уж так-то? Я все помню. Пришла бы ты на полчасика позже и застала бы меня в лучшем виде и даже в галстуке.

— Свежо предание, — хмыкнула Лера. — В галстуке! Бог мой, да у тебя ведь пиджака нет. Нет, это конечно, круто: в кроссовках, футболке и галстуке, но слишком демократично, а мы не в Америке. Хватит выпендриваться!

— Ты полегче на поворотах! Мы еще, между прочим, не расписаны. И, вообще, голова в семье — муж.

— Зато жена — шея. Куда хочет, туда и вертит.

— Жестко! — вздохнул я. — Натурально так, что могу и поверить. И сбежать прямо из ЗАГСа.

— Гера, хватит дурака валять!

Мы поцеловались, и я уже без опасений вернулся к завтраку:

— Слушай, Лера, ты ведь не сказала предкам, что я писатель?

— Меня учили никогда не врать родителям.

— Нет, ну, правда. Как-то неудобно. Попросят что-нибудь почитать…

— А у тебя все в проекте, — захохотала Лера. — Не парься, я друзей, а, тем более, потенциальных женихов не сдаю.

— Аж камень с души.

— Ладно, доедай и пошли.

— Чего-то я не понял? Куда? У нас же есть время для священной лени!

— Ты что, собираешься идти к моим предкам в таком виде?

— А что такого? Им же со мной не жить.

— Знаешь, Гера, есть просто элементарное уважение.

— И что ты из меня хочешь вылепить?

— Нужно придать твоим зарослям на голове окультуренный вид.

— То есть побрить меня под Котовского — чтобы нравиться всем сразу.

— Я подумаю над твоим предложением. Ну, так что, ты идешь?

— И чем вам моя прическа не угодила?

— Ты это называешь прической? — Лера подняла вверх мои патлы. — Ты как в пятницу к компу подсел, так от него и не отходил. Что, не правда? А еще, поди, засаленные руки о волосы вытирал, чтобы «мышку» с «клавой» не замарать.

— «А на кухне мышка уронила банку… с пивом». Смешно, — я чихнул. — Так ведь ты могла придти и спасти меня вчера?

— А смысл?

— Тоже верно, — согласился я. — Вот такой я: талантливый, но запущенный. Кстати, я же не спросил, что у тебя там с зачетом?

— Ну, так я эти два дня не монстров отстреливала, а умные книжки читала.

— Но страшно при этом боялась!

— Вот именно.

— Что ж ты вечером не пришла, раз пугалась каждого шороха? Ах, да, ты, наверное, как раз перекрашивалась.

— А разве ты меня в прежнем облике заметил бы? Я у тебя просто затерялась бы в интерьере.

— Ну, чего уж ты меня опускаешь ниже плинтуса? Я иногда бываю милым и покладистым.

— Вот именно: иногда. Ладно, закругляйся. Готов к труду и обороне?

Я залпом допил кофе:

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!

— Пошли уже, писатель нечесаный.

На лестничной площадке мы столкнулись с соседкой Марьей Ивановной:

— Здравствуй, Герман. У тебя новая девушка? Эх, молодость, молодость. Помню, я в ваши годы…

— С добрым утром, Марь Ивановна. Простите, мы страшно спешим. Заседание у нас профкома. Вот за мной девушку и прислали.

Мы сбежали вниз по лестнице и хлопнули входной дверью.

— А что, это даже мило! — Лера сузила глаза и проскрипела старушечьим голосом. — У тебя новая девушка, Герман?

— Ты чего? Ты поверила этой кошелке? Да она от скуки подыхает, вот и собирает сплетни.

— И этого болтуна я веду знакомиться с моей мамой! — Лера притворно вздохнула. — Может, лучше не надо? А вдруг, ты прикидываешься хорошим, а на деле — Казанова и Ловелас?

— Что значит: не надо? Надо, Вася, надо! Я не Ловелас, но твоя мама купила один из двенадцати стульев Венской работы! Женюсь, ради стула, женюсь! Веди меня в парикмахерскую, внучка Сусанина!

Мы двинулись к остановке. Лера молчала, видно обдумывала гадость соседки. Добрая она, старушка, у нас, душевная, главная по подъезду, в совершенстве умеет так в душу плюнуть, что икается потом месяцами.

— Лера, ну ты чего? Она же это специально. Ну, хочешь, вернемся и скажем ей… Ну, что мы встречаемся?

— Что? — Лера, недоумевая, посмотрела на меня.

— Я про Марь Ивановну.

— Ну да, ты же еще до конца не проснулся, — хмыкнула Лера. — Труд из обезьяны создал человека, а компьютер из хомо сапиенса обратно лепит шимпанзе.

— Я ведь сказал, что писал рассказ. Я сидел в Интернете и собирал данные, чтобы не срезаться на какой-нибудь мелочи.

— И что же ты искал в мировой помойке?

— Ну, знаешь, я тут подумал, что в нашей стране хорошей мистики нет совершенно. У них там: Кинг, Кунц. А у нас: как-то так. Противопоставить, скажем, «Маятнику Фуко» нам просто нечего. Нельзя же всерьез сравнивать «Код да Винчи» с «Дневным Дозором». Сама идея высокопробной мистики она пугает всех — и никто не хочет ее разработать. У нас почему-то все боятся зависимости от этой чертовщины. Но, Лера, ты же понимаешь, что если я подключусь к информационным полям, которые надиктуют мне такие рассказы или повести, то эти же самые эгрегоры не станут сводить меня с ума, наоборот, они будут защищать свои истории.

— Чем тебе «Дозоры» не угодили? Хорошая сказка.

— Вот именно: сказка. Отличная, но сказка! Понимаешь, все дело в том, что «Дозоры» — вещь настолько прозрачная, что тут не нужно гадать на кофейной гуще, откуда взялись и герои, и вся социальная модель противостояния белых и черных магов. По сути, эти книги и фильмы несут информацию даже не о взаимопроникновении криминального и полицейских миров, а об их едином корне. Собственно, до Сталина у нас не было «воров в Законе», как понятия… Вот и получается, что эти книги вовсе не о магии, а о человеческих взаимоотношениях, построенных на классическом детективном сюжете. И все это здорово, только выдумано от начала до конца. А я хочу написать такое, чтобы мне поверили не только читатели, но даже и настоящие волшебники, если они существуют.

— Ох, Гера, ну когда ты повзрослеешь? Смотри, как бы это я из-под венца не сбежала! Поверить тебе? Да кто ты такой и что ты об истинной мистике знаешь?

— Это не важно. Главное, что я хочу не знать правду, а написать так, чтобы это невозможно было отличить от реальности. В кино уже делаются подобные пытки. Возьмем, к примеру, сериал «Девять неизвестных». Философская основа в фильме сильнее магической, но с другой стороны, тот амулет, что передали по факсу и налепили на лоб одержимому — он, конечно, не настоящий, но составлен по всем правилам западной науки. Пентаграмма и внутренние символы — они настоящие, только передают европейское представление о мироздании и власти пяти элементов. А еще эти знаки в таком сочетании вряд ли удержат демона в узде. Я консультировался по этому поводу на кафедре социологии. И все эти сны, и коридоры — это очень похоже на возможное развитие событий среди людей психически неуравновешенных и интуитивных идеалистов. А вот если взять сериал «Завещание ночи», то поверить в него нельзя совершенно, но смотреть очень даже приятно.

— Гер, ну что ты, в самом деле? Настоящие писатели и режиссеры: они ведь профессионалы. Это их хлеб: сочинять красивые сказки. Чтобы просто дотянуться до уровня любого из них нужно на это положить целую жизнь. Вот оно тебе надо? Даже если ты напишешь то, что хочешь, ты потом еще лет пять будешь бегать по издательствам, и в итоге, все равно сделаешь все так же, как все. И не получится у тебя книги, которой можно поверить.

— Но попытаться ведь стоит, правда?

— И это все, до чего ты додумался за двое суток?

К остановке подкатил наш автобус. Мы вошли. Людей было много, и продолжать дискуссию совсем не хотелось. Просто Лера не знает, о чем я, на самом деле размышлял! Она себе это даже представить не может!

В сознании обывателя мистика — это серийные убийства, шизофрения, загробные голоса, и непременно мертвые с косами вдоль дорог стоят. В общем: ужастики обыкновенные. И от этого читателей уже тошнит.

А настоящая мистика — это «Мастер и Маргарита».

Только вот Булгаков мертв, а я жив.

Мистика — это не лужи крови и не кишки, развешанные по углам пентаграмм.

Истинный мистический жанр, это когда в произведении либо нет убийств, либо они не самоцель, а лишь фон, события в логической цепи необъяснимых с точки зрения физических законов событий.

Настоящая мистика обращается не просто к животному ужасу смерти, она сама, одним фактом своего существования, заставляет учащенно работать не только сердце, но и мозги. Переплетения детективных сюжетов, в которых нужно найти не убийцу, а источник необъяснимого, заставляют читателя лихорадочно перебирать варианты возможного.

И нужно позволить угадать читателю лишь за абзац до того места, где все прояснится окончательно.

Вот сериал «Вызов» — это стопроцентное попадание в цель, с одной маленькой оговоркой: в нем каждый раз присутствует сеанс черной магии с последующим торжественным ее разоблачением.

А я хотел написать такое, чтобы на срывании покрывал с тайн Изиды дело бы не кончилось. Я хотел приблизиться к истинной тайне так, чтобы читатель содрогнулся: неужели, правда? И на этом можно ставить точку.

Мистика — это не объяснение обывателям эзотерических законов вселенной, которые сам-то я только чувствую, но не понимаю, а моделирование возможной последовательности событий в нашем мире, если представить, что необъяснимое живет по своим, особенным, но вполне реальным, подающимся осмыслению, законам.

Вот чего я хотел! И, следуя таким высоким целям, уже на третьей странице любого рассказа я осознавал свое бессилие и стопорился. Но это вовсе не повод для насмешек! Дорогу осилит идущий! Я просто часто делаю привалы.

Мне иногда кажется, что Лера это понимает, потому она не смеется надо мной, только подтрунивает, подхлестывает мое самолюбие, чтобы я из Обломова превратился в Штольца.

Вот только немец никогда не сможет написать русский мистический роман. У него менталитет другой.

Впрочем, Обломов его тоже никогда не создаст.

А я напишу. Из вредности! И не какой-нибудь рассказ, а настоящее серьезное произведение, в котором будут подняты глобальные философские вопросы бытия, самосознания и человеческой культуры!

Автобус с удовольствием выдавил нас из своего чрева на нужной остановке. Меня подташнивало от давки, но я, конечно, ничего не сказал.

В парикмахерской нас уже ждали. Лера оказалась записанной.

Миловидная девушка, глядя на меня, лишь покачала головой:

— Ну, Лера, ты себе гламурного мальчика отхватила!

— Это еще неизвестно кто кого отхватил! — возразил я. — Девочки, вы не на шопинге, потом обсудите проблему глобального вырождения истинных мачо, а сейчас, давайте, делайте из меня красавца.

— А ты нахал! — изумилась мастер.

— Этим и берет, — хохотнула Лера.

— Значит так, Герман, будешь болтать, язык укорочу и не замечу, — для наглядности мастер щелкнула ножницами.

Я промолчал.

— Вот и договорились, — и девушка приступила к работе.

Я закрыл глаза, чтобы расстроиться только один раз, при взгляде на результат.

Когда меня побрызгали одеколоном и велели посмотреться в зеркало, я приготовился к самому худшему.

Так и есть: на меня смотрел какой-то мальчик-колокольчик, истинный жених, кончивший школу с отличием, и теперь остервенело грызущий гранит академической науки.

Я обернулся к Лере:

— И вот за такого ты сможешь выйти замуж? Бр-р-р! Просто жуть.

— А маме, точно, понравится, — усмехнулась мастер. — Идеальный студент. Гений!

— Ну-ка, ну-ка, а с какой стороны гениальность лучше просматривается? — я покрутился у зеркала. — Ох, не знаю, я так отвратительно не выглядел с пятого класса. Лучше бы «под ноль». И золотую цепь на шею.

Лера захохотала:

— Цепь — непременно, и гирю к ней примотать.

— Так, говорите, молодой человек, прическа вам моя не нравится? — в руке девушки взревела машинка.

— Стоп! Я пошутил! Лера, чего они у тебя все такие серьезные?

— Боятся, что ты с них главного отрицательного героя спишешь, да еще и назовешь их именем для полной узнаваемости.

— А я думал, сочинять — моя прерогатива.

— Желаю произвести на маму неотразимое впечатление, писатель, — захохотала подружка Леры. — Освобождай кресло, через пять минут ко мне пожалует важная персона.

Когда мы вышли из парикмахерской, Лера ехидно оглядела меня с головы до ног:

— Никуда тебя одного выпустить нельзя. Ты только прикидываешься компьютерным червем, чтобы отвести от себя подозрения, а как только юбку увидишь — сила воли тебя и покидает. Может, подозрения твоей Марьи Ивановны не беспочвенны?

— Вы все категорически не правы! На юбки я вообще не смотрю. Только на ноги.

— Вот! — Лера ткнула указательным пальцем мне в грудь. — Все вы мужики одинаковы, и всем вам одного от нас, несчастных, надо.

— Да кабы не это наше, можно сказать, единственное достоинство, то и семей в мире бы не было.

— Что? — Лера захохотала. — А мы как амазонки: поймаем пару мужиков, используем, снова поймаем.

— Ага, а еще говорят, что мужчины чокнутые, — я прикоснулся к голове. Как-то пустовато, словно чего-то не хватает.

— Не трогай произведение искусства грязными руками! — нахмурилась Лера. — Потерпи хотя бы сегодня.

— И чего ты так дрожишь? Ведь она тебе мать, и ты не падчерица. Чего переживать?

— Тебе этого не понять. У тебя нет ни родины, ни флага.

— А на фига они нужны? Чтобы умереть за амбиции великой державы в двадцать лет в чужой стране и вернуться «грузом 200» в цинковом гробу? Ты понимаешь, что из такого жилища истинному вампиру или просто зомби уже и не подняться?

— Дошутишься! Учти, и у стен есть уши.

— Безусловно. Только ты наши дома видела? Они старые, обшарпанные, никто их не любит, не холит, не жалеет, все их презирают и ненавидят. У них и уши-то все давно с пробками серы. Что они могут понять?

Какой-то старичок в пиджаке и галстуке шарахнулся от нас, и, испуганно оборачиваясь, ускорил шаг.

— Вот они, твои «уши». Они сами всего боятся! — сказал я.

— Пойдем, Гера, отсюда. Что-то мне здесь не нравится.

— Козлик этот? — старичок в пиджаке, и в самом деле был с козлиной бородкой и длинными вьющимися волосами. А еще он заметно косил.

— Все, Гера, остановись! Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Почему это? — обиделся я. — Благоухает разрытой канализацией. Но разве в этом есть хоть что-то необычное? Вот если бы не было этого запаха, я бы изумился.

— Пошли уже, — и мы перебежали к другой остановке. Без пересадки никак не добраться до Лериного дома.

Мы торопливо прыгнули в первый подкативший автобус.

Мне показалось, что в тот момент, когда закрылись двери, старичок в пиджаке вдруг оказался за окном и пристально посмотрел мне в глаза. Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и за эти секунды мужчина куда-то исчез.

Так, с компьютерными играми, в самом деле, пора завязывать! Чудак с раскосыми глазами шел, вообще-то, нам навстречу, он не мог оказаться на одной остановке с нами.

Нет, конечно, можно представить, что мистические силы, оберегающие писателей, услышали меня и послали своего тайного агента и внешность у него такая, чтобы я сразу обо всем догадался.

Но, в общем, это — полный бред.

А, впрочем, было бы забавно, если бы этот старикашка оказался иностранным агентом. Он следил за мной, талантливым и подслушивал. А когда я его заметил, он уже крался, чтобы проследить, на какой автобус мы сядем. Только зачем?

Куда как правдоподобнее: он просто что-то вспомнил и вернулся обратно.

А вот куда он пропал — это уже другой вопрос. Да он вполне мог за те доли секунды, пока я своей башкой тряс, зайти за стену остановки. В тенек, покурить, раз автобус — не его.

В общем, если хорошо подумать, то любому событию всегда найдется объяснение.

Вскоре мы без приключений добрались до Лериного дома.

Я посмотрел время в телефоне:

— Рановастенько.

— И что ты предлагаешь? Сходить в кино, съесть по мороженому?

Я пожал плечами:

— Почему нет?

И тут заиграла Лерина «раскладушка». Это ее мама увидела нас в окошко и звала подняться.

— Пошли, романтик.

В дверях подъезда мы столкнулись со странной пожилой женщиной. У нее нос свисал спелою сливой, прямо как в русских народных сказках у бабы-Яги.

Я вздрогнул и посторонился, пропуская ее.

В глазах незнакомки заплясали искорки веселья. Она, видимо, привыкла к такой реакции на нее маленьких детей, а вот легкий испуг у взрослых, это, и вправду, смешно.

Мало ли у кого какие недостатки? Только не все умеют превращать их в достоинства. Она явно не расстраивалась из-за своего внешнего вида, более того, она еще и веселилась, глядя на нас, глупых.

Когда за женщиной хлопнула подъездная дверь, я остановился и вытер со лба предательскую испарину. Ну да: немного испугался. Сначала старичок с козлиной бородой. Потом: клон бабы-Яги. Что дальше?

— Чего ты там, застрял? — Лера посмотрела на меня в лестничный пролет.

— Ты бы от перилл отошла подальше, — буркнул я. — А то вот у меня голова закружилась.

— Меньше нужно рассказы по ночам писать, — хихикнула Лера, но от пролета отошла.

Я нагнал подружку, и в дверях мы были уже вместе.

— Заходите, заходите, гости дорогие. Ну и ты, Герман, проходи, — похоже, у мамы Леры с чувством юмора все было в порядке. — Зовут меня Светлана Аркадьевна.

Мама Леры была женщиной эффектной и очень красивой. Честно говоря, я даже слегка опешил. Открыл рот и стоял, точно рыба, выброшенная на берег.

Стройная, подтянутая, ни грамма жира. Лицо без морщинок, точно она не мама вовсе, а старшая сестра Леры. Пышная копна волос, минимум косметики, строгий брючный костюм — вроде ничего особенного, но эффект просто ошеломительный.

— А чего мы стоим? — Светлана Аркадьевна подмигнула. — Хочешь узнать, как будет выглядеть твоя невеста через двадцать лет, посмотри на ее мать. Что, юноша, моя дочь прошла этот тест?

— Типа того, — ко мне медленно возвращался дар речи.

— Ну, мама! — вздохнула Лера.

— Нет, все в порядке. Если Лера будет такой через двадцать лет, то больше и мечтать не о чем.

— Напросилась, все-таки, на комплимент, — прошипела Лера.

— Почему бы и нет? — подмигнула Светлана Аркадьевна.

Да, нравится мне эта семья, похоже, я вольюсь в нее легко и органично!

— Посмотрим еще, что скажет совет стаи, — это уже пробасил папа Леры, сидящий в зале за круглым столом и откладывающий в сторону газету.

Папа был слегка полноват, лысоват и в очках. Его добродушное, начинающее расплываться лицо выдавало в нем интеллигента. И, вообще, он очень был похож на типичного профессора.

— М-да. — сказал папа. — Человеческий детеныш. Я не против человека в нашем доме, но какой-то он слишком уж хорошенький. Не с кем будет вечером выпить банку пива.

— Это еще почему? — я искренне удивился. — Это потому, что Лерина подружка меня оболванила?

И вдруг все захохотали, даже Лера.

— Владислав Петрович, — сказал Лерин папа, протягивая мне руку. — Прямо как писатель Крапивин. Только фамилия у меня другая. А ты, надо полагать, Герман? И как тебе с таким именем живется?

— Нормально, — я пожал плечами. — А что?

Ладони у отца Леры были мягкими, теплыми и сухими, но пожатие сильное. Похоже, за маской добродушного увальня скрывалась властная натура.

— И не картежник? — Владислав Петрович продолжал подтрунивать.

— Нет, Пушкин ошибся. Не каждый Герман мечтает сорвать миллион в карты. Я деньги по-другому получу.

— Банк что ли ограбишь? Так это не ново.

— Хуже. Я заработаю.

Владислав Петрович запрокинул голову и захохотал:

— Ой, не могу: заработает он! В нашей стране такие деньги можно только украсть. Кроме того, подоходный налог на честно заработанный миллион, — это два миллиона. И попробуй не заплатить.

М-да, от знакомства с Лериными родителями я ожидал чего угодно, только не этого.

— А не пора ли нам подкрепиться, а то до пятницы я совершенно свободен, — я попытался сменить тему.

— Ой, чего это мы, в самом деле! — Светлана Аркадьевна театрально всплеснула руками. — Извольте с нами откушать, Герман.

— Тебе чего, Вини? Меда или сгущенки, или того и другого и желательно без хлеба? — Лера все это произнесла с таким умным видом, что я не понял: оплошал ли сейчас или нет.

— А тащите, все, что есть! — махнул я рукой.

Пока женщины накрывали на стол, Владислав Петрович разлил водку по стопкам:

— За знакомство!

Мы выпили.

— Стало быть, ты студент. — отец Леры поставил свою стопку, снова налил и вопросительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами: мол, все равно, что страдать, что наслаждаться.

— Не уважаешь это дело? — Владислав Петрович даже слегка мной заинтересовался. — По идейным соображениям или по велению печени?

— Просто равнодушен. Могу пить, могу не пить.

— Серьезно? А я вот не пить уже не могу. Но не злоупотребляю. Еще пару рюмашек — и все.

— Думаете, не смогу остановиться? — я усмехнулся. — А даже если и так, что вам даст этот тест?

— Нет, это не экзамен, Герман.

— Ладно, давайте.

Мы намахнули еще по стопке.

Вошла Светлана Аркадьевна:

— А ты уже приступил к идеологической обработке будущего зятя. Молодец, нечего сказать.

— Да это я сам попросил, у меня просто в горле пересохло, — я попытался свести дело к шутке.

— Ну конечно, у Владислава Петровича водка течет из водопроводного крана, он же у нас открыл вечный источник блаженства. — Светлана Аркадьевна поставила салат на стол. — Харе харе Кришна!

— Вот, Герман. Учти: женишься на моей дочери, итог твоей жизни будет таким же печальным, как и мой.

Появилась Лера с тарелками:

— Гера, да ты их не слушай. Это у них такая любовь. А папа у нас, между прочим, физик-ядерщик с мировым именем. Просто сейчас время такое, когда фундаментальная наука переживает глубокий кризис.

Мы сели за стол.

Владислав Петрович разлил водку уже всем:

— За встречу.

Выпили молча.

— Вот вы, Лера, и оказались на пороге новой, взрослой жизни, — вздохнула Светлана Аркадьевна. — Мы с отцом даже не заметили, как ты выросла. Все это слегка грустно.

«На пороге? — подумал я. — А что, в этом что-то есть. Я тоже оказался перед распахнутыми дверями в мир неведомого. Я решил, что смогу написать мистический роман, и вот чертовщина надвинулась на меня. А ведь я ничего еще не продумал: ни героев, ни сюжетных ходов. У меня даже фабулы нет! Вот я — точно на пороге».

И беседа потекла о милых пустяках, когда родители исподволь пытаются выудить всю подноготную, манеру думать и жить, чтобы позднее вынести свой окончательный и безоговорочный вердикт.

Часа через полтора мы с Лерой под благовидным предлогом оставили предков спорить о ценообразовании на нефть и выскользнули из квартиры.

— Ну, и как тебе они? — спросила Лера, защелкивая дверь своей квартиры.

— Ну что: с вами, точно, не соскучишься, — я обнял Леру. — Мировые у тебя предки. Со своими тараканами в голове, но кто в этом мире свободен от комплексов?

Снизу раздались шаркающие шаги. Мы с Лерой, точно школьники, отскочили друг от друга, делая вид, что просто разговариваем на лестничной площадке.

Шаги приближались. Через пару минут мимо нас проковыляла все та же старуха с нависающим надо ртом носом, та самая, которая встретилась нам, когда мы входили в подъезд.

Ничего особенного в этом не было. Ну, прошвырнулась старушка по магазинам, выгадывая, где что подешевле, так что с того?

Но в голове засело нехорошее подозрение, что раз все началось со старухи, и ей же закончилось, то хорошего — не жди.

И что им всем от меня надо, с чего это странные типы начали не просто попадать в поле моего зрения, а уже глаза мозолят? Мир магии услышал настрой моих мыслей и вошел в мою жизнь? Но как это может быть?

Для полноты картины не хватает только черных котов, по возможности, говорящих.

— Гера, ты чего опять? Что сегодня с тобой творится? — Лера тревожно заглядывала мне в глаза. — Если ты просто не выспался, и хочешь на свидание с подушкой, я не обижусь.

— Нет, дело не в этом. — я на мгновение задумался.

А как, действительно, объяснить, что со мной творится? Я вошел в мир чувств, полутонов и намеков. Я приблизился к миру истинной магии, в котором все есть символ всего. Но я хотел лишь написать об этом роман, а не испытывать что-либо подобное на собственной шкуре!

— Знаешь, Лера, в общем, ты права. Я сочинял рассказ, но в перерывах играл. Не без этого. И мысли мои, в самом деле, путаются. Кажется, я устал.

— Ты не против, если я поеду с тобой. Ну, просто, приберусь в твоей клоаке.

— Конечно, Лера. Пусть твои предки побудут вдвоем, перемоют мне кости.

И мы отправились ко мне домой.

Проснулся я внезапно, словно кто-то толкнул меня локтем. В первые мгновения я даже ощущал боль от удара.

Осторожно, чтобы не разбудить Леру, я сполз с дивана и прошлепал голыми ногами в ванную.

Несколько минут под холодной водой вернули голове ясность. Ну, правильно, я давно потерял счет времени. Как уснул днем, так и не просыпался.

Я посмотрел на себя в зеркало: прическа еще держалась, но была изрядно помята.

Как мы ворвались накануне в мое жилище, как набросились друг на друга, расшвыривая по углам одежду, так и уснули.

Ну что, дело молодое, с кем не бывает? Вот только почему я проснулся так внезапно, словно почувствовал приближающуюся грозу?

Я вышел на кухню, натянул штаны, чиркнул в темноте спичкой под чайником и сел на подоконник раскрытого окна.

Небо дышало звездами и чистотой. От земли веяло недавно отшумевшим дождем. Капли влаги дрожали на листьях деревьев. Я отчетливо это видел, потому что ветки едва не касались стекол. Похоже, пока мы спали, прошел ливень, и от потопа на кухне нас спасло только направление ветра.

Чайник вскипел. Я включил свет. На часах было три. Я налил в кружку кофе и снова погрузил кухню в темноту.

Было так здорово сидеть на подоконнике, вдыхать ночную прохладу, тянуть глоточками горчащий кофе и ни о чем не думать. Ни о том, где взять денег на предстоящую осенью свадьбу, ни о том, почему я не смог завершить ни один из своих рассказов, ни о том, что за монстр выпрыгнет на последнем уровне новой компьютерной игрушки.

Забавно, но сейчас эти проблемы стояли передо мной в одном ряду: как выиграть, и как заработать. Глупо, конечно.

Сидеть в тишине и в пустоте — это удивительно приятно. Странно ощущать себя не в потоке мыслей, а выпавшим из него. Такое ощущение, будто чего-то не хватает.

Интересно, почему я раньше не сидел просто так? Когда именно моя жизнь превратилась в бессмысленную гонку по компьютерным тоннелям за злобными анимационными пришельцами и отвратительными мутантами?

Из-за туч показалась полная луна. Удивительно, но она была не привычно-золотой, а тревожно багровой. Я и не знал, что такое возможно.

Я отставил кружку в сторону.

Сейчас, в этот миг, между мной и ночным светилом образовывалась какая-то странная, мистически необъяснимая духовная связь.

Мне вдруг показалось, что луна — это вовсе не бесформенный булыжник, болтающийся вокруг Земли, а кто-то живой. Я видел рытвины кратеров, но мне казалось, что эти раны нашего космического спутника, на самом деле, — глаза, нос и рот. Я видел перед собой огромное лицо. Возможно, я хотел, чтобы мир показал мне что-нибудь такое, чего нет, но может быть.

Действительно, как не восхититься подобной красотой?

Древние боги были созданы воображением людей вовсе не на пустом месте. Возможно, некоторые из них все еще существуют. И тогда мистика — это не просто необъяснимые, с точки зрения физики, события, а проявления жизни этих богов.

Это нужно записать. Только вот вставать совсем не хотелось. Это же придется идти в комнату, включать «ноут», давить на клавиши. Разве за этим бесполезным занятием можно приблизиться к истине?

Я собрался написать мистическую вещь, но что я, на самом деле, знаю о настоящих законах, правящих сознанием вселенной? Честно: ничего.

В лицо вдруг подул сильный ветер. Это было приятно. Мне показалось, что меня приглашают войти в храм истинных знаний. Я как будто оказался на пороге распахнутой двери в новую жизнь, полную загадок, чудес и тайн. Это ощущение было настолько сильным, что захватило меня полностью. Я даже рванулся было навстречу порыву ветра, но быстро опомнился.

Эх, меня расплющило: чуть из окошка не выпал!

Почему-то вспомнились баба-Яга в подъезде и старичок с козлиной бородкой.

Яга — это, кажется, разочаровавшаяся в людях Василиса Премудрая. И детей она не жарила, но принимала роды именно в теплой печи. Что-то такое я читал.

С козлами — все гораздо хуже. Они всегда были символом зла и черной магии.

Значит, старичок ищет Ягу, вернее, какую-то мудрость, и он знает, что я пересекусь со старушкой, а, стало быть — следит за моими перемещениями.

Нет, не получится из этого романа. Бред шизофреника — и то интереснее.

Я слез с подоконника, допил кофе и даже поставил кружку на стол, как вдруг все началось.

Сначала раздалось козлиное блеяние.

Затем ветер ворвался в комнату и закрутился вкруг меня, точно укутывая в простыню.

Я закричал, но не услышал собственного голоса.

Кухня вдруг начала расти прямо на глазах. Или это я стремительно уменьшался?

Лицо старушки с вислым носом показалось в удаляющемся открытом окне. Это лицо менялось. Оно превращалось в огромный фолиант с железными застежками.

Живая книга — вот кто прячется от людей в образе бабы Яги! А чтобы она жила — приносят в жертву козла отпущения. Но козел был не глуп, принял человеческий облик и следит за Ягой, чтобы убить ее…

Да, если я такое напишу, то своего «Буккера» получу в психушке…

А потом мысли остановились, точно налетели на какую-то преграду. Меня затошнило.

Мне показалось, что я вдруг разделился, будто душа моя, в форме туманного облака, вылетела из тела и устремилась в окно, в мир сражений со злом, во вселенную настоящих приключений и поисков сокровищ затонувших испанских кораблей.

Этот полет был стремительным: ветер просвистел в ушах, а перед глазами в мутной дымке промчались странные ландшафты.

Наверное, я просто уснул, но ощущения были очень реалистичными.

А, может быть, я и не просыпался? И пил кофе во сне?

И придумал, что люди могут оборачиваться книгами?

Да, это похоже на правду…

Мой полет внезапно оборвался. Я очутился в мрачной пещере, освещенной неверным, колышущимся светом факелов. Пакля слегка чадила и потрескивала.

Пахло сыростью, водорослями и гниющими шпалами.

Я осмотрелся. Пещера была хорошо выдолбленной, напоминала рукотворный грот с куполообразным потолком и двумя арочными входами.

В центре этого помещения стоял черный валун, по форме смутно напоминающий алтарь.

Вот оно: настоящее приключение, пусть даже во сне. Приближение к некоей, пока абстрактной, но — тайне мироздания.

Сны формируются мыслями и происшедшими событиями, которые причудливо соединяются в невероятные комбинации. Этому нас учили в школе.

Но о пещерах я не думал и никогда в них не бывал. Разве что по телевизору видел.

А, может быть, я и не сплю вовсе, и это вселенная, или какая иная сила откликнулась на мой мысленный призыв и привела в это странное место.

В пещерах обычно поклонялись темным божествам, в наземных храмах — светлым.

Выходит, меня услышала темная половина космоса. Или еще лучше: иная сторона бога.

Черный камень притягивал внимание, он словно магнит влек к себе, и этому трудно было сопротивляться.

Сколько черных культов процветало на Земле, сколько алтарей было залито кровью человеческих жертвоприношений?! Что если это один из таких языческих капищ, что тогда?

Но развернуться и уйти, даже не коснуться явно магического предмета, не осмотреть его поближе со всех сторон — это было выше моих сил!

Когда еще мне приснится что-либо подобное? А, вдруг, это — ментальное путешествие в самое чрево Земли, и дается оно только раз в жизни? Тогда, тем более, я не могу упустить этот шанс!

Я сделал осторожный шаг, еще один.

Чего я ждал? Наверное, мистических стражей или злобных монстров — порождений изощренного человеческого ума, скрещение эволюции и селекции. Эдаких пауков с жалом скорпиона, помеси летучих мышей с грифонами, стреляющих собственными перьями, непременно пропитанными смертельным ядом.

Или, на худой конец, должны были явиться мумии, вылезающие из своих гробниц.

Ну, хотя бы, появился бессмертный французский рыцарь, выпивший в молодости из Чаши Грааля и ждущий смерти как дневальный — разводящего.

Но: ничего и никого.

Не сработал никакой механизм. Не взвыла сигнализация, не разверзлась земля под ногами, не пролетел нал головой гарпун, не чиркнули по касательной кривые ятаганы — ничего!

Это все — какой-то чудовищный обман. Так быть не должно!

Я кувыркнулся через голову, метнулся из стороны в сторону, прошелся гусиным шагом. Все напрасно.

Наверное, это очень смешно наблюдать, как я играю в отчаянного кладоискателя, в легендарного Индиану Джонса.

Но, с другой стороны, лучше поваляться в пыли, чем оказаться ниже на целую голову!

Уже у камня я поднялся на ноги, отряхнулся и с удивлением обошел вокруг этого странного предмета.

Это был не просто валун, а именно алтарь. Он был пятиугольным по сторонам и с глубокой выемкой в столешнице, выдолбленной под внушительный шар. Что бы это ни было, убивать здесь крайне неудобно.

Рельефные изображения людей или богов, стоящих на каждой стороне алтаря ни о чем мне не говорили. Это были человекоподобные фигуры без какого-либо оружия. У них не наблюдалось орлиных или львиных голов. Не было здесь и никакой письменности, по которой можно догадаться, какая цивилизация приложила руку к созданию этого святилища.

И вдруг я уловил движение воздуха и струящийся отовсюду запах. Это был цветочный аромат.

Несоответствие запахов и антуража ставило меня в тупик. Раньше я никогда не замечал, что, как всякое дитя своей эпохи, состою на 99 процентов из клише и штампов, навязанных культурой, воспитанием, обществом.

Раз пещера — значит темный культ. И это притом, что я знал о гонениях на ранних христиан, и об их именно подземных храмах.

Кстати, символом веры в первые годы после смерти и вознесения Христа был вовсе не крест, а рыба — отраженная по вертикали «альфа» с соединенными в настоящий хвост концами буквы.

Все так, но этот алтарь явно дохристианской эпохи. И потом, он — черный.

Запах усилился. И я как-то сразу успокоился. Аромат был не определенный, он состоял из смеси разнотравья лугов, он вплетал в себя благоуханье фиалки, ромашки, чуть горчил полынью, отдавал мятой и чабрецом.

Я никак не мог понять, что все это мне напоминает, куда меня направляют, но страха не чувствовал.

Неожиданно в обоих проходах одновременно появились люди, укутанные в красные плащи с капюшонами, скрывающими лица.

Я отшатнулся от алтаря и судорожно сглотнул: «Интересно, что делают с теми, кто оскверняет святилище своим присутствием?»

Но монахи меня словно не видели. Они толи шли, толи плыли в сантиметре над полом, — я не мог понять, потому что не видел движения в складках плащей. И от этого было как-то не по себе.

Возможно, это вовсе не люди, а призраки, стерегущие это место от непрошенных гостей. Они что-то несли в руках, и от ощущения, что мне дозволили увидеть нечто совсем не предназначавшееся для глаз смертных, мне стало совсем не уютно.

Я осторожно отодвинулся от алтаря. Монахи ничем не показали, видят ли они меня.

Я чувствовал, как лоб покрыла холодная испарина, как рубашка прилипла к спине. Я стоял в двух шагах от алтаря и боялся пошевелиться. Вдруг эти двое слепы, но хорошо ориентируются в мире звуков?!

Монахи приблизились к алтарю одновременно. Теперь мне хорошо было видно, что именно они несли. Ладони их были спрятаны под рукавами, возможно, их не было совсем. А на свисающих обшлагах плащей покоились облака тумана.

Как можно нести в руках туман или дым? По всем физическим законам это невозможно. Наверное, это было что-то другое, нечто такое, что я себе не могу даже представить.

Тот монах, что был слева от меня, нес облачко серое, другой — бардовое.

Движения пришельцев были абсолютно синхронны. Они склонились над алтарем и с их рук в ложбину столешницы стек этот туман. Они его не положили, не пролили, а он именно сам выполз.

Я нервно сглотнул. Мне показалось, что этот звук эхом прогремел в пещере, но монахи не оглянулись, они поклонились друг другу и алтарю, развернулись и так же беззвучно вышли каждый в свою арку.

Я дождался, пока непрошенные гости исчезнут в проемах, вытер пот со лба, и снова приблизился к алтарю.

Два маленьких облака лежали вместе, бок о бок.

И вдруг мне показалось, что меня увидели, словно у туманов хитро блеснули глаза, которых и быть-то не могло. И все вокруг меня сразу пришло в движение.

С лязгом оба выхода закрылись плотными железными решетками, выехавшими из стены на манер дверей в купе, только ручек здесь не было.

Я запаниковал. Я бросился к выходу и заколотил руками о железо. Гулкое эхо пошло гулять по пещерам.

— Выпустите! Я ни в чем не виноват!

— Ват! Ват! Ват! — ответили мне стены.

Слишком поздно понял, что нужно было сразу уходить, следом за монахами. Черт меня дернул посмотреть поближе, что там такое принесли эти призраки в капюшонах! Теперь я оказался узником этих стен.

Нет, любопытство до добра не доводит!

Я сел на землю подле закрывшихся решеток, схватился руками за голову, точно боялся, что мысли разорвут ее изнутри, и попытался сконцентрироваться.

Собственно, все не так плохо. Монахи, рано или поздно, вернутся. И, раз они меня не видели в первый раз, есть вероятность, что не заметят и снова.

Вот только как часто они сюда приходят? А вдруг: раз в столетие? Тогда они запнутся об мои полуистлевшие кости. Веселая перспектива!

Странно, но я прекрасно помнил, как сюда попал. Однако, я не был уверен в том, что все еще сплю.

Я ущипнул себя: больно.

Этого не могло быть!

Я хотел написать истинный мистический роман: кушать подано. Если я отсюда выберусь и не загремлю в «дурку», это будет чудом!

С другой стороны, а кто сказал, что сумасшедшие — это больные?

А вдруг, на самом деле, шизофрения — это не размягчение мозгов, как внушают врачи, а способность вот так, без всяческих приспособлений, путешествовать в самые загадочные места Земли, что тогда? И на таблетках этих несчастных держат вовсе не для того, чтобы подавлять всплески агрессии, а именно, чтобы они не шастали по чужим мирам!

Врачи сами так не могут, страшно завидуют, а другим должно быть неповадно! Это как с талантом: пока тебя не признали: весь мир тебе пытается доказать, что ты — чокнутый.

Но тогда получается, что гении — это те, кто отстоял свое право жить, как им хочется. А неудачники — это те, кто устали от борьбы и сдались. Вот как я сейчас.

Мысль показалась занятной. Она подхлестнула, точно плетью.

Нет, я не неудачник! Я, может быть, лентяй, истинный трутень, но не неудачник, и тем более не трус!

Ничего не оставалось, как подняться и идти к алтарю, чтобы испортить его. В этом случае должна сработать какая-то сигнализация, и монахи непременно вернутся. Если меня сюда занесло во время сна, то я проснусь героем.

А если я все же проснулся, то умру с высоко поднятой головой. Жаль, никто песню не напишет, типа, «Здравствуй, Герман, последний герой!»

Помотав головой, чтобы разогнать страх и сомнения, я рывком встал на ноги, пошарил в кармане, пытаясь найти что-нибудь острое: ножик, гвоздь, булавку.

Ничего.

Впрочем, я нашел монетку достоинством в два рубля. Страшное магическое оружие! А что? На нем же нарисован мистический зверь: орел двуглавый, а всем известно, что таких мутантов в природе нет. Значит — монета волшебная.

Я зажал деньги в кулаке, сосчитал до пяти и двинулся к алтарю.

Мне показалось, что мне навстречу поплыл какой-то сизый туман, и сразу стало как-то неестественно светло. Вдруг сами собой вспыхнули факела, укрепленные в стенах. Я уже не удивлялся.

Я стиснул зубы и продолжал движение.

И вот мы столкнулись: я и оно. Ощущение было, словно я вошел в утренний туман: слегка сыро, все видится в мутной паволоке, но не страшно.

Я не услышал голосов, не увидел рогатых или крылатых приспешников богов и демонов. Не происходило ровным счетом ничего. Только очень хотелось вернуться назад, к закрывшимся решеткам, чтобы там спокойно умереть.

Это была не паника, а какое-то новое, неведомое мне чувство. Я ощущал, как меня всего буквально лихорадило, но это был страх тела, а не ума. Я никогда раньше не задумывался, что разум, душа и тело — это совершенно разные ипостаси, каждая из которых живет своей жизнью.

И вот здесь, в этом жутком месте, душа отказалась подыгрывать уму. Со мной произошел бунт сердца. Я не хотел идти к алтарю, но не мог логически обосновать, почему. Более того, головой я прекрасно понимал, что иного пути спасения нет. Душа же ничего не предлагала, она хотела ютиться у закрытых решеток. Такой вот парадокс.

В туманной зыби я дошел до алтаря и склонился над ним.

Багровое облако смотрело на меня настоящими круглыми, слегка навыкате глазами того старичка с козлиной бородой, который шарахнулся от нас с Лерой накануне.

Я дернулся, чтобы отскочить прочь, но было поздно. Надо мной взметнулись невидимые щупальца, и я почувствовал, как меня притянуло к черному камню.

Теперь облака, лежащие на алтаре, смешались, человеческие глаза утонули в их бурлении.

Я был вынужден смотреть, как единый туман меняет цвета и оттенки, как он: то увеличивается, то снова опадает, точно дрожжевое тесто.

Господи, как я хотел проснуться!

Меня угнетало не то, что невидимые жгуты держали мое тело в полусогнутом над алтарем положении, а то, что я не понимал, что же происходит!

Во всех движениях смешанного облака была неумолимая логика перерождения, но она была нечеловеческая, по крайней мере — непостижимой для меня.

Я кусал до крови губы и думал, что если выберусь, то стану очень разборчивым в своих желаниях.

Впредь я захочу не просто написать гениальный мистический роман, но непременно пожелаю сделать это еще так, чтобы сам я во всей этой чертовщине не варился. Пусть боги помогут мне выдумать, но пусть оставят меня в кресле и дома!

И тут до меня внезапно дошло, что кто-то хочет принести меня в жертву за грехи человечества или за отдельно взятого черного мага, к примеру, того самого, козлиной бородой.

Ну, точно! Старикан нашел выход: не хочешь умирать сам — приведи друга!

Мой мозг напряженно искал ассоциации, по которым я мог бы догадаться, как это остановить.

Козел — это не только символ антихриста, а еще — греческого бога Пана: проказливого, но не такого уж и черного.

Викинги тоже с рогами на башке бегали. Правильно, пока они в своих набегах других женщин насиловали, в это время их собственные жены делали их самих рогоносцами.

А поляки так те, вообще, с крыльями за спиной на войну ездили. Ангелы хреновы.

Не то, все не то!

Старичок с козлиной бородой может быть просто ученым или старым маразматиком, а его глаза я увидел, потому что это было последнее сильное впечатление из реальной жизни.

Впрочем, почему тогда появились именно эти глаза, а не старушки Яги?

Воздух в пещере вскипел. Мне показалось, что проснулся великан, который увидел меня и искренне вздохнул. Похоже, я не первый попадаю в эту магическую паутину.

Может, богу помолиться?

Которому из них?

И вдруг давление на руки, шею, грудь разом исчезло. Словно некие охранники отпустили меня, отступили на шаг назад. Я почувствовал на себе изучающий взгляд, только не мог понять, откуда он исходит.

Хоть бы заговорили, было бы не так жутко!

Но не раздавалось ни слова.

Я просто хотел написать хороший мистический роман. Я никому не желаю зла! — я толи подумал, толи прокричал это в сторону алтаря.

И вдруг брожение соединившихся облаков тумана в выемке остановилось.

Меня услышали, меня поняли!

В воздухе передо мной появились огненные дрожащие буквы. Кто-то писал их прямо сейчас и именно для меня:

Что за черт! Я же ничего не понимаю! Ладно, хоть не египетская клинопись. Это — греческий, буква «π» только у них и есть. Но это ничего не проясняет!

Я выдохнул для храбрости и спросил:

— Что это значит?

Ответа не было. Никакого.

Надпись в воздухе растаяла, туман начал расползаться по углам, живое облако на алтаре перестало пульсировать разными цветами, и я услышал спасительный грохот открываемых решеток.

Алтарь меня отпускал. Живым!

Более того, он дал мне какую-то подсказку. Похоже, он был заинтересован в моем желании написать настоящий мистический роман.

Но, главное, все — позади! Я никому ничего не обещал, от меня никто ничего не требовал. А романы, да бог с ними, если вдохновение похоже на такие сны!

Я бегом кинулся к проему выхода. Только бы успеть!

Уже выскакивая на свободу, я вдруг понял, что входил-то я в пещеру другим путем.

Ладно, это уже не так важно, главное: я вырвался!

Я оказался на уступе скалы. Надо мной светили звезды. И вокруг — всюду каменные утесы. Где это я?

Я хочу назад, домой. У меня скоро свадьба, черт возьми!

Но небо было безразличным и холодным.

Я подпрыгнул, все еще надеясь, что сплю, что сейчас взлечу и очнусь дома, возле холодильника. Но ничего не произошло.

За моей спиной с лязгом закрылся проход.

Все кончено: меня отпустили умирать в первобытных условиях. Но я же городской! Я не смогу выжить в скалах! Чем я буду питаться? Яйцами горных орлов? А они — моей печенью?

Все это бессмыслица. У нас людей похищают исключительно из практических соображений: в рабство продать или на органы. Но чтобы вот так, глупо и бесполезно — это только инопланетяне могли устроить, чтобы посмотреть на человеческую приспособляемость.

Ага, а если я месяц не протяну, то начнется вторжение. Здорово! Я же писатель. Ну, в смысле, начинающий. Я еще и не такое могу придумать.

Только одна нестыковка: люди в свои фантазии не проваливаются! Но уж если попадают в мир грез, то их сразу увозят под надзор психиатров.

Может быть, я, на самом деле, в дурдоме. А все остальное — мне кажется?

Нужно просто лечь и поспать.

Я прошелся по скале. Утес был высоким. Спускаться придется долго. Уснуть на таком крохотном плато, тоже, проблематично. Пошевелился не так, и все — привет маме.

Может, не стоило бежать из пещеры?

Что бы сделал герой моего предполагаемого романа, очутись он в такой ситуации? Он бы достал из ковбойского сапога веревку и с песнями спустился вниз, чтобы через три дня пути по горным хребтам зависнуть на недельку в трактире «Пень у дороги».

А что могу я?

Я даже всхлипнул от жалости к самому себе.

Далеко я тут уйду босиком, в одних джинсах?

Ладно, пока не очень холодно, до утра продержусь, но что будет днем, когда солнце раскалит камни? Придется танцевать чечетку до самого вечера.

И, вообще, Лера проснется, а я сбежал из собственного дома! Это теперь, когда я уже даже познакомился с ее родителями! Вот, блин, где настоящая «Ирония судьбы»! Сбежал жених, и даже не в Ленинград, а в такую глухомань, из которой без посторонней помощи и не выбраться!

Стоять на камнях было неудобно: ступни стыли. Кроме того, все мелкие выступы врезались в кожу. Я же не привык ходить без обуви.

Я пробовал стоять на носочках, на пятках — все едино неудобно и неустойчиво. Лечь на камень, чтобы подхватить воспаление легких — тоже не улыбалось.

Смешно получилось. Я, вроде бы, писатель: должен обладать эрудицией, которая спасла бы меня из любой ситуации, но на деле я казался самому себе жалким посмешищем. Вот он я: будущий глава семейства, покачиваюсь на ногах и шмыгаю носом, вместо того, чтобы что-то предпринять!

Кто меня забросил сюда и зачем? Как только я это пойму, выход найдется сам собой!

Я сел, подвернув ноги под себя: так было чуточку теплее.

Итак, как только я собрался написать мистический роман, сразу начались неприятности.

Начать с того, что в игрушке, выскочивший из-за угла монстр, в тот же миг расстрелял юнита, которым я играл на «ноуте» почти в самом финале игры.

Потом пришла Лера, появились этот старичок и Яга.

Все, словно, говорило: остановись, не двигайся в этом направлении. А я не просто не внял голосу вселенной, но даже не смог правильно растолковать эти знаки.

Грустно, но факт. Похоже, я не писатель, а самоуверенный болван.

И что теперь? Как искать путь домой?

Вот кому я мог так помешать, что меня вырвали из квартиры и зашвырнули то ли в Тибет, то ли в Альпы — как тут разобрать? Вопрос ведь уже не в том, как это могло произойти, а как отсюда выбраться!

Что толку в том, что мне показали какую-то неясную тайну мироздания, если я, все равно, сгину в этих безлюдных местах?

Кому выгодно, чтобы я пропал?

Теоретически, я мог оказаться здесь, потому что помешал другому писателю, который известен и знаменит, гребет деньги лопатой, но создать настоящий мистический роман он не хочет, и не может позволить кому-то другому это сделать.

Еще я мог нечаянно встать на пути темных сил. Тогда меня просто размазали бы по стене.

Мое увлечение всем таинственным неугодно ангелам, вот меня и сослали, чтобы я здесь уму-разуму поднабрался.

Опять не сходится: светлые — они сначала предупреждают, а уж потом принимают меры.

Но кто бы мне ни помог очутиться здесь, ему явно от меня что-то нужно. А что я умею делать лучше всего?

Ну, дак… Ничего. Разве, что романы писать. Правда, ни одного так и не закончил. Даже не начал.

Ладно, а вдруг это сработает?

Кому-то, кроме меня, нужно, чтобы я создал мистический роман. Но в реальности я его не напишу никогда. Это все прекрасно понимают, поэтому на высшем совете истинных правителей Земли решено было вырвать меня из уютного быта, лишить всего и заставить работать на благо, так сказать, всего прогрессивного человечества!

Да когда же солнце взойдет?!

Это вначале казалось, что все отлично, а теперь начал пробирать ночной холод, кожа стала гусиной, зубы клацают.

Написать роман в обмен на возвращение домой — да легко. Вот только чем, на чем и где? Зубилом на скалах? Или известкой и углем? А потом, когда найдут мой труп, решат, что я — вытаявший первобытный человек, не создавший гениальный текст, а занимавшийся наскальной живописью.

Ноги стали затекать от неудобной позы. Я расправил их и повалился на бок. Что ж так больно и медленно кровь восстанавливает свое нормальное обращение?

— Боги! — закричал я в звездное небо. — Я согласен, я все напишу, только верните меня домой!

Конечно, ответом была тишина.

Я нагло решил, что только я во всей вселенной могу написать нечто неподражаемое, вот расплата меня и нашла. Дерзай, и достигнешь! Ищи, и тебе откроются величайшие тайны!

Как там, у Тарковского, в «Жертвоприношении»: «Если каждый день в одно и то же время совершать одни и те же движения, словно ритуал, мир изменится»…

Интересно, где я, в самом деле? Могло быть так, что я провалился внутрь самого себя?

Нет, чисто с абстрактной точки зрения? Вот что я знаю об играх разума? Настоящего, а не виртуального, не «киношного»?

Небо на востоке зарумянилось.

Ладно, есть у меня пара затасканных идей о святой инквизиции в современном мире. На рассказ потянет. Но роман — это уж слишком…

Я мерил комнату шагами. За не зашторенным окном небо было красно-коричневым, как глина, как кирпичная кладка.

Совсем обнаглели эти дозорные! Куда только смотрят? Опять, небось, нажрались. Руку даю на отсечение: патруль пьяный. Наверняка спорят о добре и зле. Или о ценах на нефть.

И нужно бы их приструнить, но только работать тогда будет не с кем. Ведь дозорные тоже люди. У них жены и дети. Каждый раз, когда они приходят домой, вынуждены врать о том, как несли вахту на каком-нибудь заводе или в магазине. А я служу им прикрытием: занимаюсь отводом любопытных глаз, оформлением трудовых книжек, липовых договоров. Вот они и пьют.

Ордену проще, если дозорных считают охранниками. Или ночными сторожами. Вопросов меньше. Но им самим это не нравится. Честолюбивые парни. А вокруг столько возможностей для карьерного роста! Я уже поднимал этот вопрос в Москве. До гофмейстера дошел. Метал там громы и молнии. В прямом и в переносном смысле.

И вот итог: я — полномочный представитель Инквизиции в Екатеринбурге. Скажем честно: это — ссылка. С глаз долой, из сердца — вон.

Я снова глянул в окно.

Красно-коричневое небо давило на город. Оно было тяжелое, набухшее, грязное. Патруль должен был сообщить об этом дежурному метеорологу, чтобы адепты седьмого круга успели использовать заклятие наведения подобия. Примитивное, но действенное. Ночное небо должно быть черным. Почему никто не почесался?

А мне самому осточертело вечно что-то за кого-то делать. Да, я могу навести порядок, но я — инквизитор, а не шаман третьего класса. Тем более, что любой, кто случайно выглянет в окно, решит, что над городом висит обычный смог.

В принципе, можно было бы закрывать глаза на все эти мелкие уставные нарушения, но вся беда в том, что в мире есть еще и дети. И главное их, детское, преимущество — в честном восприятии мира. Им все интересно, у них нет заранее заготовленных ответов. И именно они чаще всего докапываются до истины.

Хотя, с другой стороны, откуда дети могут догадаться, что небо — это зеркало психосоматического регенерирующего пси-энергетического поля, проще говоря: отражение основных мыслей и поступков всех живых существ?

Я еще раз прошелся по кабинету, остановился у окна и нервно побарабанил пальцами. Где же Игорь? Он должен был вернуться десять минут назад.

Накрапывал дождь. И это паршиво. Его быть не должно. И красных туч после захода солнца — тоже. Если люди заметят, разразится скандал. Но сейчас куда важнее, что мне скажет Игорь. Нельзя тратить силу по пустякам.

Я смотрел на красно-коричневое небо. Вспомнилась Голгофа. Ну да, небеса тогда тоже были затянуты кровавой пеленой.

Да, две тысячи лет тому назад Иисус сделал очень нужное для всех нас дело. Он повел людей на эшафот. И люди пошли за ним стройными колоннами. Они так ничего и не поняли.

Впрочем, христианство уже издыхает. Никто больше не хочет страдать добровольно. Люди обленились и поумнели. Вериги и цепи — все осталось в прошлом.

Варфоломеевские ночи, европейская чума, очистительные костры — весь набор, порожденный католицизмом и борьбой с ересью, больше не завораживает умы.

Даже реклама с изображением Сатаны в московском метро вызвала лишь легкую волну официального раздражения церкви. Людям все равно.

Значит, пришло наше время. Нужно только не ошибиться в расчетах. Смена власти и идеологий — дело тонкое.

Я глянул на часы. Может, Игорь попал в пробку? Сомнительно. Не тот человек.

Уж не засыпался ли мой устранитель по дороге? Скажем, столкнулся с ищейками Темной Ложи? Нет, вряд ли. Не средние же века. Может, авария?

Но биосканер, подключенный к сети, молчал. В случае опасности он бы взревел и высветил местонахождение Игоря.

Биосканер — вещь надежная, не подведет. И отключения электричества нам не страшны. У нас ведь задействованы и блоки питания, и резервные магические станции. Это только в дурацких фильмах стоит перерубить кабель или вывинтить пробку, и мир рушится.

Так что пока все в порядке. Игорь жив.

Я закурил.

А небо прямо-таки навевало тяжелые раздумья. О красных и коричневых. Уже о людях, о человеческих ценностях и доктринах.

Да, Гитлер и Сталин — близнецы братья. Наша интеллигенция до сих пор не может разобраться: в ком из них воплотился Антихрист. Дурачье. Ах, какое дурачье!

Антихрист прячется в душе Христа. За это Иисуса и распяли. Именно за то, что сам он не любил темную сторону своей же души.

И христианство — это изнанка души Иисуса. А верующие тупо пьют кровь и вкушают тело бога. Делают, что приказано. Воли в них нет, куража, силы. И они надеются, что церковь их защитит.

Увы, это красно-коричневое небо однажды раздавит всех.

Просто когда-нибудь наши пьяные дозоры не увидят прихода Зверя, так же, как до этого проморгали появление его помощников.

Но с другой стороны: без дозорных наш мир рухнул бы еще пару тысяч лет назад. Ведь это именно в последние годы резко упал престиж этой профессии. Никто больше не хочет делать черную работу. Все желают ходить в магистрах. А нужно-то всего ничего: перераспределить льготы и обязанности. Но гофмейстер слушать ничего не желает.

Впрочем, наш гофмейстер одряхлел. Он погряз в мире вещей. Он хочет покоя. Пора его сменить. И это было бы возможно, если б не моя ссылка. Переворот внутри Ордена, очищение наших рядов от скверны — вот мое истинное призвание, потому что я — инквизитор. И не по долгу, а по сути.

Это — не титул. Это — судьба.

И куда Игорь запропастился? Мне нужен ответ. Мне необходима память этого Кости. А ее мог принести только устранитель.

Брякнул звонок.

Наконец-то!

Интересно, почему я не слышал, как подъехала машина? Похоже: старею. Или это кто-то чужой? Но тогда охранник не пустит.

Тишина.

Левую руку я опустил на хрустальный шар, правой выхватил из выдвижного ящичка пистолет. Против меня может выйти и маг, и маньяк. Я напрягся.

Раздался резкий условный стук в дверь.

Игорь. Только он ходит бесшумно, точно кошка. Лучший эксперт. И непревзойденный устранитель. Профессионал экстра-класса.

— Входи.

Игорь вошел.

Я убрал пистолет.

Как обычно, мы ритуально взмахнули вверх раскрытыми кистями рук. Старое рыцарское приветствие: «Смотри, друг, я безоружен!»

— Садись. — сказал я.

Игорь манерно тряхнул черной гривой волос и буквально влился в кресло. Есть у него такая привычка. На людях он себя так не ведет. Это шокирует, создает впечатление отсутствия позвоночника. А ему нравится. Он, вообще, хороший актер.

Впрочем, я держу при себе только лучших. И это правильно. Они за мной как привязанные ходят. И ведь почти все отправились со мной в эту ссылку.

— Ну? — я нервничал.

— Костя сидит дома, слушает «Ленинград» и скачивает «Масяню».

Я усмехнулся.

Игорь знал себе цену, тянул время.

— Ухаживай за собой сам. — я сказал то, чего от меня и ожидали.

Игорь натянуто улыбнулся и двинулся к холодильнику. Достал коньяк, плеснул его в стопку. Выпил. Крякнул. Взял кусок торта на тарелке, вернулся в кресло.

Я молчал.

Игорь откусил, прожевал и закрыл глаза от удовольствия:

— Вкусно!

— Дома тебя ждут еще семь тортов и одна свечка. — я не удержался-таки от сарказма.

Впрочем, какое уж там ерничество: лично слежу, чтобы торты ему поставляли каждый день. После работы ему положено есть горький шоколад или финики. В них — «серотонин». Снимает вредное магическое воздействие. Но Игорь предпочитает лечиться тортами. В них нет гормона счастья, но ему, как Карлсону, это помогает. Уж не знаю почему.

— Да я, вроде бы, не так уж и стар для свечей и горчичников. — не остался в долгу устранитель.

Я терпеливо ждал.

— Ну не знаю я! — вздохнул Игорь. — Черт бы понимал этого Костю! Во власть не рвется. Вкалывать не желает. Красивая жизнь, вино и женщины выпадают из круга его внимания. Пиво и музыка — это только ширма. Аура у него черная с огненными полосками. Жуть, одним словом. Он должен быть страстолюбцем, игроком, деспотом. А вот не там-то было! Если это — вуаль, то он — гений. Если нет, то чего-то в этой жизни я не понимаю. У него даже тяжелых болезней нет. Ни одной. В общем, я не стал зондировать ему память.

— Почему?

— Потому. — буркнул Игорь и покраснел. — Я даже не смог войти в его сознание.

Это что-то новенькое!

Игорь был явно подавлен. Это первый его прокол за последние шесть лет нашей совместной работы.

— Хорошо. — я прекрасно знал своего подопечного. — Можешь зайти в базу данных. Пароль: «brut». В «Моих документах» найдешь папку «Информация по отключеньям». Там приказ на тебя, ИНН, и все данные, как положено. Сам все уничтожишь. И ни каких копий на память! Усек?

— Конечно. — глаза Игоря потеплели.

Хороший он парень, только мнительный очень, гордый. Если кто узнает о том, что он не справился с заданием, это для него будет хуже смерти. Я ведь специально не провожу документы через бухгалтерию до тех пор, пока Игорь сам не придет, и не скажет, что все в порядке. Таких специалистов нужно ценить. И потакать их маленьким слабостям. Жаль, в Москве этого не понимают.

— Действуй. — сказал я и вышел из кабинета.

Пусть Игорь почувствует, что ему доверяет сам инквизитор! Пусть покопается в секретных документах. Он же не знает, что все свое я ношу с собой. В голове.

Я спустился на первый этаж.

В проеме двери курил охранник.

— Дышишь?

— Угу.

Я вышел на крыльцо.

Моросил дождь. Но небо, все равно, оставалось кирпичным.

Ох, завтра кому-то не поздоровится!

Я повернулся к охраннику:

— Игорь поработает у меня. Уйдет поздно. Может быть, утром. Дверь за ним проверь.

— Будет сделано. — усмехнулся страж.

Я обратил внимание, что машины Игоря у офиса не было. Значит, поймал такси. Странно. Совершенно на Игоря не похоже. Что же у него там случилось с этим Костей?

Я сел в свою обшарпанную «десятку».

Итак, что мы имеем? Похоже, мои предположения на счет Кости оказались верны. Не думаю, что какой-то мальчишка может тягаться с инквизицией. Скорее всего: за ним кто-то стоит. Нужно найти этого кукловода и размотать всю цепочку. Тут суть даже не в триумфальном возвращении в Москву. Это дело принципа.

Что ж, посмотрим, что за редкая птица перелетела через границу Европы.

Я вилял по тихим улочкам. Думал.

Или все-таки резидент и есть сам Костя? Нет, не может быть. Это же обычный парень. По описанию: худой, бледный, в очках минус пять. То есть практически: слепой. Он же без своих стекляшек только до сортира дойти сможет. Наши никогда очков не носят. Это один из всеобщих паролей, по которым мы вычленяем друг друга из толпы.

Конечно, именно мы, не все, правда, а те, кто поднимается выше пятой ступени в своем магическом статусе, никогда не болеем. Но чтобы не вызывать подозрений, иногда симулируем. Может быть, очки — для отвода глаз? А вдруг он, вообще, самородок? И ничего пока не знает о собственных возможностях.

Почему же, все-таки, у Кости нет ни одной болячки? Он даже не посвященный. Что за аномалия? Ведь все рядовые члены Ордена и болеют, и умирают. Мы не отслеживаем жизнь каждого сотрудника. Это ни к чему. У всех есть обычный ограничитель.

Наши дозорные, к примеру, даже в зоне радиоактивного заражения будут жить припеваючи, правда, только до тех пор, пока не упрутся во внутреннюю, неразрешимую психологическую проблему. В смешную, чаще всего.

Любовь, ненависть, карьеризм — все эти мелкие бытовые детали вызывают болезни и у наших ребят. Так устроен мир. И мы пришли вовсе не для того, чтобы его менять. Мы хотим этот мир сохранить.

Мысли крутились в голове, как заезженная грампластинка.

Кто же этот Костя на самом деле? Ладно, если колдун-недоучка. Сотрем память — и всех делов. Полбеды, если определившийся маг. В худшем случае одним чародеем в мире станет меньше. А если это тайный осведомитель? Соглядатай из Москвы? Это — хуже всего.

Главное: не перегнуть палку. Если за мной приставлен шпик, то его обнаружение — пощечина гофмейстеру. Этого я не могу себе позволить. А то ведь существуют и другие города. Например: Курган или Катайск. Или, вообще, — Урай…

И буду я там инспектировать хантов и манси. Радужная перспектива. Да еще и своих ребят утащу в это болото. Нет, нужно быть осторожным. Никаких сканирований мозга! Ничего, что хоть как-то может задеть гордыню гофмейстера.

Впереди метнулся человек. Остановился. Кинулся наперерез.

Ненавижу таких пешеходов: ты либо стой, либо беги!

Я ударил по тормозам. Раздался глухой удар о капот. Парень, так неудачно выскочивший на дорогу, отлетел в сторону.

Через мгновение человек поднялся на ноги. В руках он крутил очки — те слетели с него, но не разбились. Он был бледен, как смерть.

Я выскочил из машины:

— Что ж ты, парень, сигаешь прямо под колеса?

— Между прочим, это — пешеходная зона! — буркнул сбитый, и водрузил очки на нос.

Конечно, он прав. Но это, все равно, не дает оснований дергаться перед машиной.

— Садись, довезу.

— Сам дохромаю. — проворчал парень.

— Садись!

Человек подчинился.

Я сел за руль:

— Куда?

Парень назвал адрес.

— Педагогическая, семь «а»? — переспросил я. — В гости что ли?

— Домой. — вздохнул сбитый и отвернулся.

Я знал это место. Это был двухэтажный барак с общей кухней, туалетом и душем на каждом этаже. Кошмар, одним словом. Городские, обычно, в таких местах не живут. Только гастробайтеры и студенты.

— Местный? — спросил я, выворачивая на Гагарина.

— Да.

Врет? Или ушел от родителей, решил пожить самостоятельно?

Проверять пока не хотелось. Кто знает, сколько, на самом деле, приставлено ко мне соглядатаев? Лучше бы Москва дозорным более престижное прикрытие устроила. Вечно у нас швыряют деньги на ветер.

— Как зовут?

— А вам-то что?

— Ну, так, ради приличия. — я даже улыбнулся: нет, не шпик, слишком открыт. — Вот я — Лев Григорьевич.

— А я — Костя. — сказал парень, и, подумав, добавил, — Константин Юрьевич.

Совпадение? Мало ли в городе таких вот Юрьевичей: худых, нервных, с длинными волосами, в очках? Наверное, пару тысяч. И все же… Я ведь даже не видел этого Костю. Просто нашел информацию через Интернет. Обнаружил любительский сайт, от которого шибануло магией. Вычислил и адрес, и телефон. Но сам с этим человеком не сталкивался. Да и Игорь ничего не сказал, ну, кроме того, что Костя сейчас должен сидеть у компьютера. Несколько мгновений я колебался. Нет, нельзя ехать в одной машине неизвестно с кем!

Я сузил глаза и прошептал заклятие видимости.

Люблю я эти старославянские обороты. «Яко Яхве избавит тебя от сети ловчей, тако и аз многогрешный обаче очима…».

Время застыло. Серый смерч сорвался с моих губ и заполнил кабину табачным дымом. Секунда — и проявилась аура моего пассажира.

Темно-коричный нимб сантиметров в шестьдесят полыхал над головою. И казалось, что в этом круге над волосами танцуют красные змеи. Это были ярость, уязвленная гордость и неутоленное желание всего сразу: и женщин, и водки, и славы.

Я даже вздрогнул и поставил зеркальный щит. Это что за бесенка я подобрал? Если он из Москвы, то прикрытие у него — выше всяких похвал. Но если то, что я увидел, и есть его душа, то я ему не завидую.

— Что-то не так? — Костя нервно поерзал.

— Все путем. — автоматически выдохнул я. — Жена от меня ушла. Понимаешь, собрала вещички — и привет! Записка: «Извини, полюбила другого».

— Бывает. — в глазах паренька блеснуло сочувствие. Похоже, он даже хотел рассказать о каком-то знакомом, которого кинула подруга, но вовремя прикусил язык.

Умный. Далеко пойдет. Если мы не остановим. И если тот, за кого себя выдает.

— А ты чем занимаешься?

Парень сразу напрягся:

— А что?

— Понимаешь, хреново мне. Не могу я со своей бедой пойти к друзьям. Чиновник я среднего руководящего звена. Этим все и сказано. Мне бы напиться вдрызг, но с кем-нибудь малознакомым.

— Я вам не верю. — буркнул Костя.

Умница! Правильно: не верь, но только вслух об этом не говорят. Для москвича — прокол непростительный.

— Ты не понял: я — чиновник. У меня все есть. И водка, и закуска, и квартира. И жена вот, была. А на «десятку» ты внимания не обращай. Она мне для работы нужна. Ненавижу общественный транспорт, но и злого шепота старушек в спину тоже не люблю.

— Конспиратор. — ехидно прищурился Костя.

— Ага. — я зевнул. — Бывший секретарь обкома партии, только в Звенигородске.

— На повышение, значит, пошел? — буркнул Костя.

— Типа того.

Мы свернули на Педагогическую, и уперлись в нужный дом.

— Ну, так как? Поехали ко мне?

— Я не люблю, когда зажравшиеся буржуи начинают жаловаться на жизнь!

Молодец, парень: зубки есть!

— Мне не хочется делиться с тобой, хороша была моя жена или нет. — я выключил дальний свет. — Но в эту ночь хочется почувствовать, что я не одинок в этом мире.

— Это тебе еще мало досталось! — злобно бросил Костя, хлопая дверью. — Олигарх вонючий!

Я улыбнулся.

Он вернется. Обязательно. Слишком порывист.

Костю проглотил грязный, обшарпанный подъезд.

Ничего, время у меня есть. Что-то в этом пареньке меня зацепило. Было в его озлобленности нечто странное. Неужели, и, правда, местный? Но живет у родителей, в нищете. Тогда, в принципе, все понятно.

А если нет?

Я вышел из машины.

Падал мокрый снег.

На припорошенной земле валялись использованные одноразовые шприцы: больше десятка.

Я отвернулся. Вот они, люди: наркоманы и сволочи. Все такие, все без исключения. А мы их еще оберегаем, контролируем рождаемость, войны, стихийные бедствия. И где благодарность?

Впрочем, что это я, в самом деле? Дождь и снег как-то на меня разлагающе действуют.

Подъездная дверь скрипнула.

Костя вышел:

— Эй, ты здесь?

Я ждал.

— Ладно, не обижайся. — мальчишка улыбнулся. — Поехали.

Мы сели в машину.

Я ни о чем не спрашивал. И так все было ясно.

— Если ты «голубой» и станешь приставать — урою! — глухо сказал Костя и показал складной нож.

— Я нормальной ориентации. — усмехнулся я в ответ. — У меня дома стационарный телефон. Кстати, возьми. — и я протянул Косте «сотовик». — Позвони кому-нибудь прямо сейчас, подстрахуйся. И оставь себе в залог безопасности.

Костя как-то странно сгорбился, телефон взял, но звонить не стал:

— Я, вообще-то, здесь не живу.

— Ясно.

Костя отмахнулся:

— С предками поссорился. Обиделся я на них.

Еще бы ты не ссорился с такой-то аурой! Странно, вообще, что полгорода ножичком не перерезал.

— Так куда едем? — я вывернул на проспект.

— Ты же, вроде, приглашал. Или мне память изменяет?

— Но я же буржуй поганый.

— Трепло ты, а не буржуй, — отмахнулся Костя. — А то я чиновников не видел. Они вот так мобильниками не швыряются. А если я сейчас выскочу из машины? А если ты дома напьешься, а я корешей вызову, и мы тебя обчистим? Что тогда?

— Ой, напугал! У меня аж поджилки трясутся. Что ты можешь вынести у меня из дома? Ну, на двадцать, ну на пятьдесят тысяч, и только. Я ведь настоящие деньги, а не мелочь всякую в шкафчике не держу. У меня счет в берлинском банке.

— А почему не в швейцарском?

— Я похож на идиота?

Костя помолчал. Похоже, он просто не знал об операции ФСБ по зачистке денежных переводов за границу. Возможно, он — обычный парень. А я тут навертел себе в башке, черт знает что.

— От тебя, правда, жена ушла?

Я достал из внутреннего кармана кошелек, раскрыл его. Красивое женское лицо улыбалось под прозрачной пленкой. Лицо реальной женщины. Аллы. Я специально ношу его с собой именно для таких вот случаев.

Костя посмотрел на фотографию и слегка расслабился. Похоже, поверил. Или сделал вид, что верит.

Что ж, похоже, начиналась вторая часть Марлезонского балета. Лишь бы я оказался в роли мушкетера или, на худой конец, в шкуре Анны Австрийской.

Примерять личину обведенного вокруг пальца кардинала или облапошенного короля что-то не хотелось. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Проснулся я от смутного ощущения тревоги. Тяжелый, удушающий сон про инквизитора все еще стоял перед глазами. Вернее даже не так, во сне инквизитором был я сам. Имя у меня там было другое, кажется, — Лев Григорьевич, однако, я смотрел на мир даже не его глазами, а своими, но из него, изнутри этого человека. Это как будто я тайно прокрался в чужие мозги и сидел там, в чужой голове, выглядывая в реальность через замочную скважину.

Понять, о чем думает другой человек, как из личных впечатлений, образов и представлений вдруг зарождается новое подлинное знание — это сродни открытию второго дыхания. Не слиться сознанием с другим человеком, остаться собой, пусть во сне, находясь в шкуре другого, — это ли не главное искусство, которым должен мастерски владеть настоящий писатель, мастер мистификаций?

Всегда, краем сознания, помнить, что ты сам и твои персонажи — не одно и то же, — это балансирование на канате, протянутом над пропастью безумия. Но именно эта дорога и завораживает!

Несколько секунд я вообще не мог понять, где нахожусь.

Я не был внутри подлого инквизитора, но и не дома, отнюдь.

Похоже, я уснул во сне.

Правильно, я же собирался написать гениальный мистический роман, вот мне и приснились страшилки. Ладно, никого хоть цепями не приковывали и на кострах не жгли — и на том спасибо. Еще легко отделался.

В общем, наверное, я не буду писать роман об инквизиторе: слишком это заезжено. Да и потом, ну их на фиг, эти высшие магические чины: они маму родную сожгут и не поморщатся. Я даже понимать не хочу, что за бардак в их головах!

Я, конечно, писатель, но если я стану так вживаться во все роли каждого своего персонажа, то, лет через десять, как я отличу себя настоящего от себя же выдуманного?

Ну, точно, это все мне приснилось здесь, в странной стране, куда я попал прямехонько из собственной кухни.

Побег из пещеры, где бродят призрачные монахи, где из облаков на тебя смотрят раскосыми глазами — все эти впечатления словно были вытеснены более сильными эмоциями из приснившейся жизни инквизитора Льва Григорьевича.

Сон был так ярок, что настоящая часть моей жизни словно бы выпала, превратилась в смутное припоминание. В этом был явный парадокс сознания.

Даже проснувшись, я все еще думал о сюжете романа, о том, как именно душа Великого Инквизитора вселяется в человеческие тела.

Мне казалось, что во всем этом есть какой-то обман. И, на самом деле, во сне совершено другая сущность выдает себя за душу Великого Инквизитора.

Я понимал, что мне привиделось такое, что никогда раньше не могло придти в мою голову.

Ордена, тайные Ложи и оккультные знания — все это интересно, но, положа руку на сердце, я знаю обо всем этом столько же, сколько любой обыватель. И как у меня все во сне это ловко срослось и сплелось в единый клубок — сам не понимаю.

Я уснул на пяточке горного утеса, похоже в тот самый момент, когда поднялось солнце. Сейчас камни были уже горячими. Собственно, солнцепек меня и разбудил. А я и не знал, что умею спать сидя! Слава богу, что во сне я не дернулся и не свалился вниз, иначе я бы, точно, сломал себе шею.

Сильно хотелось пить. В животе урчало от голода. Затекшие ноги покалывало, но встать на них я пока не решался.

Пришлось ждать, пока онемение отпустит.

Когда руки, шея и ноги начали нормально функционировать, я распластался на скале, точно ящерица. Несколько раз камни под ногами крошевом летели вниз, в зияющий мраком каньон. Я содрал себе до крови руки и ступни. От этого кожа стала скользкой.

Да, спускаться с отвесной скалы, не имея под рукой ни веревки, ни друга — удовольствие, надо сказать, ниже среднего. Мне казалось, что я непременно сорвусь вниз, и от этого сводило живот.

Но я уже загнал себя в такое положение, где можно было лишь спуститься или разбиться; и я отчаянно цеплялся за жизнь и за выступы скалы.

Камни были теплыми. Они еще не обжигали пальцы, и поэтому я спешил оказаться внизу до того, как спуск превратится в настоящую пытку.

В общем, скала оказалась не такой уж и великой. Часа через полтора я был внизу.

Но когда я спустился, оказалось, что петлять в подножии скал — тоже не увеселительная прогулка. Я то поднимался вверх, то сбегал в котлованы.

Солнце набирало силу и палило нещадно. А воздух словно застыл. Идти нужно было быстро, потому что пласты земли часто и внезапно разрывались горными породами, а камни буквально обжигали ступни. Ненавижу горы! Вернее, ходить по ним босыми ногами!

Вот за что меня вышвырнули сюда? Я еще понимаю, если бы кто-то сам хотел жениться на Лере, и таким вот образом избавился от соперника.

Конечно, у Леры были ухажеры, не без этого. Стаса я даже знаю лично, но какой из Стасика черный маг? Парень, как парень…

Все, скалы кончились. Внизу подо мной простиралась благословенная равнина. Просто степь. Не было здесь ни возделанных полей, ни реки, но зато не будет больше этой дурацкой дороги то вверх, то вниз.

Где-то вдалеке маячили деревья, стоявшие отдельно от всего мира одиноким колком, островком леса.

Вот туда я и направился. Где деревья, там, непременно, есть вода, пусть даже грунтовая. И тень. И, если повезет, — пригоршня ягод. Или можно просто разжевать листья — в них есть влага: горькая, отвратительная, но это лучше, чем ничего.

Я оглянулся, высматривая лучший спуск, как вдруг мой взгляд зацепился за некоторую неестественность пейзажа. Слева скала как-то странно обрывалась, точно именно здесь и был край земли.

Я помотал головой, но ничего не изменилось. Мне, по-прежнему, казалось, что скала отрезана гигантским ножом, точно кусок торта.

Все, хватит! Один раз я уже сползал к черному алтарю!

Но ведь меня отпустили живым. Может быть, высшим силам нужно, чтобы я все увидел своими глазами? Писать правду легче, чем выдумывать. Только потом не нужно замыкаться на своей правдивости, а в ответ на обвинения в фантастичности написанного лишь широко улыбаться всему миру, типа, вот такой я выдумщик!

Кто бы меня сюда не зашвырнул, он знал обо мне больше, чем я сам.

Нет, я не пойду туда. Ни за что! Там опять будут камни, обжигающие ступни. Там нет тени и ветра. Там нет воды. И, вообще, я там ничего не забыл! А впереди — деревья, блаженство. Может быть, даже птички поют.

Подумаешь, миражи! Что я научных статей не читал? Земля круглая, даже во сне она не может меняться. А все эти галлюцинации возникают от обезвоживания организма. Нужно просто идти и идти вперед. Когда-нибудь меня непременно найдут люди!

За этими мыслями я так и не заметил, как оказался у той самой таинственной скалы.

Странно устроен человек. Я ведь не собирался впутываться в очередную авантюру, но вот я здесь. Ерунда какая-то.

Я оглянулся на колок леса и только рукой махнул. Туда я еще сто раз вернусь, а здесь пахло тайнами и приключениями!

Я осмотрелся. Это было потрясающе: скала, и в самом деле, оказалась плоская, точно ее лазером разрезали, а вторую половину — утащили на строительство египетских пирамид. Я потрогал поверхность камня: холодная. Еще одна загадка. Не успела нагреться, потому что большая площадь? Все может быть.

С замиранием сердца я лег на живот, подполз к самому обрыву, и глянул в бездну.

Этого просто не могло быть. Ровный срез скалы терялся во мраке. Похоже, дна здесь не было. Меня замутило от ужаса. Я откатился в сторону, тяжело дыша.

Вот как, на самом деле, устроен мир, в который я провалился! Земля покоится на слонах. Слоны на черепахе. Черепаха плавает в океане вселенной. Чушь какая-то! Средневековая.

На русский лад не лучше: ларец на дубе. Утка в ларце. Яйцо в утке. Игла в яйце.

Вытерев пот со лба, я сел. Все, приплыли! Напишу я теперь истинный мистический роман. Ага, для античных читателей, — те не только поверят, но еще и проникнутся.

Но, с другой стороны это не мой мир, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот как я здесь, вообще, оказался? Сходил покурить на кухню — и привет семье!

Может быть, я просто уменьшился?

А что? Это многое бы объяснило. Вот сейчас, например, я путешествую, скажем, по столу. И дошел до его края. Рельеф местности понятен. У меня вечно все везде валяется. Деревья — это цветы на подоконнике. Стол стоит вплотную с подоконником. Добраться до зелени вполне возможно.

А вижу я не реальный мир, а преломленный, искаженный, но понятный моему глазу, потому что у меня, скажем, шок от внезапного уменьшения. Или, здесь пролито наркотическое зелье. Или от включенного Лерой «ноута» идет излучение безобидное для больших людей и галлюциногенное для таких букашек, каким я стал.

Не плохо для рассказа, но не ново. Да и скучно. И совсем не страшно для читателя. А лично мне от этого: не жарко и не холодно.

Одно плохо: назад отсюда никогда не вернуться. Лучше бы меня отправил сюда какой-нибудь маг, нуждающийся в том, чтобы я написал нужный ему роман. У меня тогда был бы реальный шанс вернуться в нормальную жизнь.

И, потом, что это была за пещера с туманами и глазами? Какой-нибудь процессор или материнская плата?

Чушь полная. Ноутбук в комнате, а не на кухне.

Мне легче поверить, что в Тибетских пещерах в летаргическом сне пребывают все представители погибших цивилизаций на случай нового заселения земли после атомной войны. Эдакое резервное копирование для сбоев системы. И это им я понадобился, как самый выдающийся представитель хомо сапиенса. Или как самый статичный и заурядный… И я сейчас сплю в пещере, а это все мне снится. Звучит очень ободряюще!

Я снова бросил взгляд в сторону загадочной скалы.

Что-то влекло меня туда, но не в пропасть. Я хотел посмотреть на скалу с той стороны. Со стороны пропасти. Я понимал, что это сумасшествие, чистое самоубийство.

Но что здесь, в этом мире, вообще, нормальное?

Вопрос был только в том, как это сделать? Спустится вниз по веревке? Перескочить на ту сторону? Вот только как, если той стороны вообще не существовало?

Похоже, мой ночной кошмар слишком затянулся.

У пропасти всегда есть края. Любой разлом в земле можно обойти, при условии, конечно, что если его часть не затоплена водой.

Вот оно! Ну, конечно же, как же я сразу не догадался. Обрыв просто затоплен газом, вот почему я ничего не вижу!

Раз в этих скалах есть тайный алтарь, наверняка, должны быть и странные тропы, скрытые вуалью невидимости. И одна из них пролегает именно здесь. Именно по ней ушли монахи в наш реальный мир.

Я смотрел на пропасть, в которую обрывался мир и думал, что за последние столетия человек не просто разучился верить в чудеса, но и даже молиться, разговаривать с более духовными существами. Наверное, я бы не так сильно боялся, попади я сюда, кажем, из Франции XII века.

Я сосредоточился. Что ж, в моих логических выкладках могло таиться зерно истины. Я взял камень и бросил его в пропасть. Камень глухо стукнулся, отскочил и повис в воздухе над пропастью, точно лежал на земле.

Я покрылся холодной испариной: угадал! Здесь есть тропа, выводящая в реальный мир. Не понимаю, как ее сделали невидимой, но это уже и не важно. Возможно, из расщелины поднимается какой-то психотропный газ. Или еще что-нибудь, объяснимое с точки зрения физики, но непонятное пока для меня.

Нужно успокоиться. Все, что я делал здесь, полагаясь на интуицию, было правильным. Мои городские мозги оказались не только бесполезными, но и смертельно опасными. Послушал бы я голос рассудка, и где бы сейчас был? А так у меня забрезжил луч надежды.

Единственное, о чем думать совсем не хотелось: а вдруг эта тропа ведет обратно, к алтарю?

Чтобы пройти над бездной по невидимой тропе есть два варианта: искать дорогу ногами или посыпать бездну песком.

Но здесь были только камни. И я решил не торопиться. Я не пошел по невидимому мосту, я по нему пополз. Он обжигал грудь. Тогда я встал на четвереньки. Так даже удобнее было нащупывать края моста над пропастью.

Часа через три ползания на корячках туда и обратно за очередной группой камней, в воздухе, как сигнальные столбы по обоим краям моста лежали булыжники. Теперь можно было ходить, ничего не опасаясь, даже бегать.

Я не хотел признаваться самому себе, но сделал я все это не только для того, чтобы перебраться на ту сторону, но, чтобы, в случае необходимости, можно было быстро вернуться назад. Кто знает, что там, на другой стороне?

Когда я дошел до середины моста, я медленно развернулся. Нужно же было получше рассмотреть скалу. Ползая на коленках туда и обратно с камнями, я ничего толком не разглядел.

Ну, так и есть! В скале была спрятана глубокая ниша, а в ней сидела гигантская каменная статуя. Наверное, какой-нибудь Будда. Кто ж их разберет, этих богов: они все какие-то одинаковые.

Что ж, это многое проясняло. Я, точно, еще на Земле. Ни какие инопланетяне для своих зловещих опытов меня не похищали.

Я помахал статуе рукой.

Бог помахал мне в ответ.

Секундное оцепенение, и я рванул прочь, не разбирая дороги. Большего ужаса в своей жизни я еще не испытывал! Статуи живыми не бывают! И не могут быть, в каких бы скалах они не прятались!

Я бежал, ни о чем не думая, хватая ртом воздух. Внезапно выступившие слезы туманили зрение, я мчался, точно в тумане. Мост показался мне в два раза длиннее, нежели он был на самом деле.

Когда я оказался на той стороне, то остановился и оглянулся.

В скале не было ни ниши, ни бога.

Меня трясло. Я понимал, что это — скорее всего, галлюцинация.

А если нет?

Вернуться и проверить?

Нет, а вдруг там, и вправду статуя, которую видно лишь с середины моста? Шутка странных монахов?

Да не пойду я туда. Мне домой нужно. Меня Лера ждет!

Однако, через пару минут, когда дыхание нормализовалось, я снова стоял посередине моста и смотрел на статую бога.

Я оказался прав: увидеть ее можно только из одной точки. И только стоя. Интересно, зачем такие сложности, такая секретность и конспирация?

Другой вопрос: как это сделали наши предки?

Но, в любом случае: это впечатляло.

Махать рукой богу больше не хотелось.

Я просто стоял и смотрел. Ничего не происходило. Гарпуны в меня не летели, секиры со свистом воздух над головой не рассекали. Невидимый мост под ногами не разъезжался.

Может быть, эту статую спрятали от людей вовсе не потому, что она требовала человеческих жертвоприношений, а потому что колонисты всегда грабили и тащили ценности, совершенно не понимая их культурной и религиозной значимости?

Но я-то не такой. Я не собираюсь ничего воровать и продавать. Я — писатель. Мне интересно понять. Влезть в шкуру другого человека, посмотреть на мир его глазами, чтобы потом все это описать.

Я вспомнил сон про инквизитора и содрогнулся от отвращения. Нет, ну хорошо, не влезать в шкуру другого человека, а просто представить, о чем он может, чисто теоретически, думать, чего желать, о чем мечтать. Может быть, именно потому, что я фантазер и идеалист, в меня и не стреляют? Только вот как они понимают, что я для них безопасен?

Оглянулся: никого. Только я, пропасть да бог в нише скалы.

Я осторожно склонил голову перед божеством в знак того, что не замышляю зла. Статуя повторила мой жест.

Да это кукла — она лишь копирует движения человека!

А что: вполне разумно. С испугавшимся солдатом любой армии она бы могла даже вступить в схватку, и человек, непременно погубил бы сам себя.

Выказывающим ей почтение монахам она бы благоволила. Как бы это не действовало, но это — гениально!

И тут, словно угадав ход моих мыслей, статуя махнула мне рукой, приглашая подойти к ней. Я не совершал в этот момент никаких движений.

Значит, статуя обладает разумом или повинуется приказам того, кто скрыт от глаз. Что ж, это даже интересно.

Статуя хлопнула в ладоши и вдруг навесные каменные мосты стали видны. Их было много. Они не пересекались, но можно было перепрыгивать с одного на другой.

Я облизнул пересохшие губы. Меня куда-то приглашали. Нужно только и было совершить два прыжка над бездной, не сорваться с узких мостов — и я буду у цели.

Нет, ну домой я всегда успею.

Кроме того, кто сказал, что я двигался в правильном направлении? Уйти сейчас, чтобы всю оставшуюся жизнь мучится вопросом, что мне могла показать живая статуя — это уж слишком.

В конце концов, даже в пещере никто на меня не нападал. Этот мир мне благоволил.

Может быть, мы всегда получаем именно то, что излучаем?

А я, если честно, ну, не совсем писатель. К примеру, я не всегда понимаю ход мысли преступника, просто знаю, каким он должен быть гипотетически.

Друзья говорят, что я слегка наивен для настоящего знатока человеческих душ. Зато сейчас моя интеллектуальная невинность оценена самими богами! Злого человека сюда бы не пригласили.

Я разбежался, перепрыгнул на соседний мост, пробежал несколько шагов по инерции и едва затормозил на самом краю. Пару секунд я балансировал, покачиваясь над пропастью, потом осторожно, стараясь не смотреть вниз, ретировался назад.

Ну вот, половина дела сделана. Главное: не спешить.

Я посмотрел на бога. Статуя улыбалась, как мне показалось, по-настоящему, точно живой человек. Наверное, ей нравился мой юношеский задор.

Я снова разбежался и прыгнул.

Но на этот раз, при приземлении, я упал и соскользнул вниз. Я успел ухватиться обеими руками за край моста. Я лежал поперек него с бешено колотящимся сердцем и осторожно подтягивал ноги из бездны.

Если бы пришлось прыгать и в третий раз, возможно, я бы поостерегся. Но теперь мне осталось только сделать десяток шагов, чтобы очутиться рядом со статуей.

Когда я приблизился к богу, мне показалось, что у него живые глаза.

Я осторожно коснулся статуи: камень. Никаких механизмов или проводов. Может быть все это скрыто внутри, но где же трещины и разломы на изгибах рук? Как он махал мне рукой, если в камне нет разъемов и пазов? Чудо?

Я спрыгнул с моста внутрь ниши с богом.

Как только я приземлился, раздался механический скрежет. Ниша начала круговое движение.

Вскоре мы со статуей оказались внутри скалы. Да это же двери! Самому мне бы до этого никогда не додуматься!

Наверняка, две статуи находятся спина к спине. А ниши необходимы, чтобы в них, вместе с богом, ехал человек. Вот только как объяснить движение цельного куска камня, не самого этого своеобразного лифта, а именно рук богов?

Я оказался внутри скалы. Вниз вели ступени.

Пещера была хорошо освещена, но, на этот раз не факелами. Свет шел от стен. Я даже подумал, что здесь встроены электрические лампы. Скрыты же они в навесных потолках, почему в пещере не сделать что-нибудь подобное? А изоляция проводов — вполне естественна.

Я спустился вниз, прошел узкими коридорами и вдруг совершенно неожиданно оказался в отличном муляже обычной двухкомнатной квартиры. В копии моего собственного дома.

Впрочем, все «хрущевки» одинаковы, и планировка их не имеет каких-либо индивидуальных особенностей.

Ну, угадали цвет обоев, но это не факт, что расцветка стен не считывается прямо из моей памяти.

Я тихо засмеялся. Бог мой, это же настоящий Солярис! Это не просто скалы, а живое существо, обладающее умом, чувствами и милосердием. Он смоделировал мне мое жилище.

Круто!

Если я не могу попасть домой, то мне хотя бы создадут привычные условия обитания. А почему бы и нет?

Я прошелся по своей квартире. Распахнул окно на кухне. Там господствовала ночь. Окна соседних домов почти все были слепыми. Лишь в одном — маячили мужские силуэты.

Все было таким же, как при моем вчерашнем исчезновении. Не было только Леры.

С замиранием сердца я прошел на кухню, щелкнул выключателем. В распахнутое окно на свет лампочки влетел белый мотылек. Я вздрогнул от неожиданности. Настоящий или иллюзия? Трудно сказать.

Я открыл холодильник: колбаса, масло, суп в кастрюле. Настоящие или нет?

Я осторожно отломил кусок «Краковской» и откусил ее.

Несколько секунд я ждал, что колбаса в моих руках превратится в студень и стечет к ногам вязкой слизью. Нет. Это была обыкновенная еда.

Я был дома.

Мне стало нехорошо.

Я подошел к окну и закричал в него:

— Спасите меня! Вытащите меня отсюда!!!

Окна внизу загорелись. Какой-то толстый полуголый мужик высунулся из окна и закричал на меня, чтоб я заткнулся, потому что у него — маленькие дети.

Я смотрел на него и понимал, что медленно схожу с ума. Я знал этого соседа: сотни раз сталкивался с ним на лестничной площадке. И у него, правда, годовалая девочка от второй жены.

Это что: я вернулся домой?

Нет, не может быть! Я живу не в подземельях, а в нормальном городе на поверхности!

Куда же я попал?

Я кинулся к входной двери, но выскочил не в тоннель пещеры, а на лестничную площадку, освещенную тусклой лампочкой.

Что за черт?!

Я попятился обратно в свою квартиру и закрыл дверь на замок.

Тут было над чем поразмыслить.

Я вернулся домой. Только, это не совсем моя квартира. Или, может быть, это вернулся не совсем я?

Ладно. Нужно рассуждать логически: как ушел из квартиры, так и вернулся — путем мистическим, не поддающимся здравому осмыслению.

Меня не было дома, как минимум, сутки.

Лера, конечно же, ушла. Нужно бы перед ней извиниться. Но выходить на улицу не хотелось. Дело было даже не в том, что миром правила ночь.

Страх, что при выходе из подъезда, я окажусь снова в горах — засел где-то глубоко в душе.

Я окончательно запутался. Я не мог логически объяснить, где нахожусь: внутри иллюзий, или дома, или просто все еще сплю.

Я прошелся по комнате, машинально подобрал с пола Лерину заколку, положил ее на полку и воровато оглянулся. Никто за мной не следил.

Стены квартиры не трансформировались в пещеру. Каменные боги не входили сквозь двери и не махали мне руками в знак приветствия.

Я взял со стола «сотовый». В списке вызовов нашел Лерин телефон и несколько минут боялся нажать кнопку вызова.

Я понимал, что именно сейчас все и решится. И если я сплю или сошел с ума, мне непременно ответят. А если нет — значит, я, в самом деле, провалился в какой-то исследовательский центр человеческой психики, построенный какими-нибудь инопланетянами.

Я медлил именно потому, что любой результат мог бы слегка прояснить картину, но, в любом случае, он не принес бы не душевного равновесия.

Можно пролистать список пропущенных вызовов, но это ничего не даст. Я могу поверить только живому голосу.

С другой стороны: кто мешает тем, кто следит за мной через компьютерную программу изменить свою речь так, что ее не отличить от Лериной?

Я нажал кнопку вызова.

«Абонент временно недоступен!»

Вот черт! Если эта квартира, появившаяся в пещере — живое существо, вроде океана Соляриса, то такая вот формулировка не просто гениальна, она — Соломоново решение. Меня не хотят расстраивать. Похоже, меня жалели.

Я запустил телефоном в стену. «Сотовый» разлетелся вдребезги. Нет, не просто вылетели крышка и аккумулятор, из него вывались микросхема и прочие «потроха». Все, я остался без связи!

Я яростно растоптал надежду на общение с внешним миром и рухнул на диван.

Руки у меня тряслись. Я понимал, что это — истерика, но ничего не мог с собой поделать. В этот момент я с трудом подавлял дикое желание переколотить все стекла и зеркала.

Умом я понимал абсурдность этих желаний, но буря в душе уже начинала идти на убыль.

Через пару минут я взял себя в руки, прошел на кухню, выпил воды прямо из крана. У нее не только был привкус, но и соответствующий сильный запах. Все правильно: лето, опрессовки, постоянные отключения то горячей, то холодной воды, повышенное содержание хлора и непременная желтизна.

Неужели все это может быть заложено в память в исследовательском центре инопланетян?

Хотя, с другой стороны, чтобы создать для меня иллюзию дома, можно и воду испортить.

И вдруг меня осенило: так есть же Интернет!

Я метнулся обратно в комнату, включил «ноут» и принялся следить за загрузкой. Ничего необычного.

Но сеть, как я и ожидал, оказалась недоступной. Глупо было даже надеяться на это!

Значит, меня, все-таки, пригласила статуя бога. Она создала мне привычные, комфортабельные условия, чтобы… Чтобы что?

Неужели от меня, в самом деле, ожидают рождения шедевра? Глупо это. У меня же нет ни одной законченной вещи. Все проекты, творческие планы. И — ничего больше.

Я сходил на кухню, принес кусок батона и колбасы.

Не смотря ни на что, есть, все-таки, хотелось. После блужданий в горах, мой дикарский бутерброд казался божественной амброзией. Я прямо-таки ритуально сожрал все, что было в руках, и только потом открыл в «ноуте» свою рабочую папку.

Да, это компьютер гения. Безалаберного, безответственного, ленивого, но — бескрайне одаренного. Эх, мои мечты — да в уши ангелам.

Нужно прибраться здесь, раз уж зашел.

Для начала я выгреб из папки всю музыку и фильмы и переместил их в другие места. Потом начал просматривать текстовые файлы и распихивать их по папочкам: «архив», «в работе», «черновики», «эскизы», «сюжеты»…

Чем бы писатель ни тешился, лишь бы не работал! А то, не дай бог, что-то издадут, и бедным читателям придется загрузить, так сказать, свои мозги моими фобиями и идеями.

И вдруг я остановился. Я словно споткнулся о файл, которого у меня не было, да и быть не могло. Он назывался просто и незатейливо «Инквизитор».

Я нервно сглотнул. Кажется, я начал понимать, что происходит.

Никто меня не похищал. Это — точно.

Похоже, я — умер, но, так как я привязан к земле мечтой: написать хотя бы один роман, достойный славной фамилии моих предков, то бог позаботился, чтобы мне предоставили творческую мастерскую. Ни телефонной связи, ни Интернета у меня здесь никогда не будет. Это же первый круг ада. Здесь уже и так собраны все величайшие знаменитости. И я вот удостоен, так сказать, высокой чести.

Но если это ад, то здесь не спят. И снов нет.

Однако, все, что мне здесь приснилось, непостижимым путем превратилось в черновик.

Но я так не хочу. Я — писатель, а не смотритель снов, не ловец их, и даже не их трансформатор. Сны — это сны. А работа за компьютером — это работа. Потомкам должно остаться то, что сделаю осмысленно!

Или работа души все-таки интереснее?

Я никогда ничего не писал об инквизиторах. Да я даже не знаю, есть ли они в современном мире. Может быть, это мне приснилась книга кого-то из настоящих авторов: Валентинова, Олди, супругов Дяченко?

Но душой я понимал, что это не так. Это был мой текст. Это был мой сон.

Я открыл файл и просмотрел его от начала до конца.

Все мои опасения подтвердились.

Вот значит как?

Ангелы или демоны решили упростить мне задачу, а потом, когда роман будет написан, меня не оставят гулять в лунном свете, точно Понтия Пилата, а утащат прочь с Земли. Только роман — это далеко не все, что я не успел завершить. Есть еще и Лера…

О, нет! Похоже, Леру я теперь могу видеть только с обоев рабочего стола.

С другой стороны, меня лишат и этого, как только я закончу роман.

Но во сне я пишу гораздо быстрее. Значит: спать нельзя. Ни в коем случае!

Я хотел выбросить рассказ об инквизиторе в корзину, но рука так и не поднялась.

Как бы там ни было, но это был мой первый завершенный рассказ. Пусть я не набивал его на клавиатуре, но, в любом случае — это была моя самая настоящая интеллектуальная собственность.

Однако, и я в этом абсолютно убежден, мой роман должен быть другим, не черным. Я не хочу смотреть на мир глазами маньяка, рвущегося к мировому господству! Я хочу оказаться по другую сторону баррикад. Это — во-первых.

А во-вторых, кроме мистических детективных сюжетных линий в моей книге должны быть и любовные перипетии. Или уж лучше без них?

И все бы здорово, вот только в моей голове как не было сюжета, так и нет. Не было так же идеи, героев — да вообще ничего, одни общие расплывчатые желания что-то там написать.

Из всего, что я когда-либо создал, последний рассказ, сам появившийся в моем компьютере — был просто вершиной моего творчества, в нем я прыгнул выше собственной головы. Сам не понимаю, как это получилось. Но, все-таки, это было не совсем то, к чему я стремился.

Может быть, стоит поспать еще пару раз, а потом выбрать лучший вариант — и с ним уже дальше работать по-настоящему?

С другой стороны: кто сказал, что после написания первого же романа черти с радостными криками потащат меня вариться в свой котел? А что если бог разрешит моим книгам появиться в мире живых. Типа, я умер, но нашлось мое наследие.

Никто ведь не станет выяснять, когда именно я все это написал: до или после смерти. Да ни у кого и мыслей таких не возникнет. Ну, разве что будет соблазн у кого-то из таких же графоманов, как я, присвоить себе бесхозные тексты, но Лера этого не допустит!

Ясно только одно: сны мои и, соответственно, возникающие из них рассказы, — они навеваемы и управляемы кем-то извне. Кем-то, судя по всему, совсем не розовым и пушистым.

Но ведь рассказ-то мне понравился. Это была моя лексика, мои синтаксические и пунктуационные ошибки. Никто, кроме меня, не мог все это наваять. И рассказ этот мне тем и импонировал, что был насквозь личностным.

Было лишь одно но: я сам не знал некоторых терминов и магических понятий, которые проскальзывали в тексте. В рассказе все было органично, возможно, выдумано, но я не был в этом убежденным на все сто.

Однако писал, точно, я. Только не помню, когда. Возможно, текст мне диктовали, и то, что я принял за сон, было, на самом деле, — вдохновением. Одно непонятно. В горах не было «ноута».

Впрочем, вот еще один вариант: я провалился в свой компьютер и стал сознающими свою личность и уникальность байтами информации, которые, как вредоносная программа, одни файлы кушает, другие — дублирует, а третьи — создает сама. Таким и проясняется мое скитание в пещерах. Я просто забрался в саму оперативную систему, а невидимые мосты — это скрытые системные файлы.

И тогда получается, что я смотрю на мир с той стороны монитора.

Придет Лера, включит «комп», откроет тексты, начнет ошибки править, а у меня приступ начнется, например, эпилепсии. Или почки откажут, или инфаркт случится.

Одно радует: в этой очередной моей утопии было и хорошее обстоятельство. Получается, что мои сны, так сказать, оцифровываются, перегоняются из видео в текстовый формат и сохраняются в моем «буке». А это значит, что все, что я здесь напишу — непременно увидят живые люди. Лера постарается, хотя бы в память обо мне.

И вдруг мне показалось, что заставка рабочего стола ожила: Лера на фотографии моргнула и тряхнула волосами.

На долю мгновения я засомневался, и чуть было не поверил, что если протяну руку, Лера выдернет меня отсюда в реальность.

Я осторожно коснулся пальцем монитора — иллюзия. Нет никакого живого тепла. Сразу — словно камень с души свалился. Вот вечно так: сначала насочиняю невесть что, а потом сомневаюсь: вдруг, правда?

И, все-таки, Лера на фотографии была живой. Мне казалось, что я вижу ее сквозь стекло.

Кстати, Микрософт именно так и переводится: «Окна». Может быть, разработчики оперативных систем изначально знали не просто о возможности попадания внутрь компьютеров, а намеренно это и планировали?

Да так и свихнуться можно!

Проще нужно быть, и меня непременно отсюда вытащат.

Живая картинка — подумаешь невидаль!

Конечно, были у меня программки с анимационным рабочим столом, это когда на картинке снег идет или рыбки плавают. То же самое можно сделать и с Лериной фотографией: чтобы улыбалась, хмурилась, подмигивала.

Только есть одно но: меня дома не было сутки, вряд ли Лера куда-либо бегала с моим «ноутом», чтобы поставить на него такую забавную программку. Не тот она человек.

В общем, смотрел я на Леру и думал, что все это очень похоже на трансляцию с веб-камеры в реальном времени. Выходило, будто Лера случайно запустила запись и теперь сосредоточенно искала кнопку выключения. И это было бы похоже на правду, если бы не длилось так долго. Лера ведь не блондинка. Закрыть случайно открытую программу — это любой карапуз может.

И, потом, я ведь только предположил, что смотрю на Леру из зазеркалья, вернее из замониторья…

Я открыл папку со своими документами и создал новый файл.

И вдруг на меня что-то накатило. Я на мгновение отключился. Мне показалось, что я оказался в «Газели», прыгающей по пыльным ухабам дороги.

Я понимал, что, на самом деле, нахожусь в пещере, которая безумно напоминает мне мое же жилище, но ощущения были такими, словно в кинотеатре я вдруг на миг забылся, и с головой провалился в гущу экранных событий.

Я потряс головой, разгоняя наваждение. Я был у ноутбука. Никуда не перемещался и не ехал ни в какой «маршрутке». Но странное ощущение, что кто-то из тех, кого послал с секретным заданием выдуманный мной инквизитор, именно сейчас едет к цели. К страшной цели.

Великий инквизитор Лев Григорьевич манипулировал людьми своего Ордена. Кого-то умного и хитрого он отправил в смертельную командировку, а мог бы и сам съездить.

Тот, кто трясся в «Газели», ехал на заклание. Он должен был достать что-то смертельно опасное, что-то вроде запаянного в цилиндр радиоактивного вещества, причем это нечто было живым, и оно само стремилось к Великому Инквизитору. А еще они боялись друг друга: это нечто и Инквизитор, с триумфом вернувшийся из ссылки обратно в Москву.

Конечно, всего этого не могло быть в действительности. Я все придумал.

Но, с другой стороны, как я оказался здесь, зажатым между мирами и временными пластами, лишенный привычной обстановки, «ноута» и мечты стать признанным писателем, пусть даже после смерти?

Настроение было препаскудным. Я открыл папку с музыкой. Здесь натолкано было всего понемногу: «Modern Talking», «Boney M», «C.C.Catch», Jean Michel Jarre, «E-type», Vanessa Mae…

В нашу эпоху ремиксов, когда модно не создавать новое, а биться в жалких подражательных потугах, лучше слушать «динозавров», нежели современников. Тем более, что, все равно, ничего интересного сверстники сказать не могут, ну кроме «запар» Потапа и Насти Каменских: «А ты люби меня, а не люби мне мозги».

Но все это было не то.

Хотелось чего-то жесткого, агрессивного, вроде «Rammstein». Мне нужна была эдакая ментальная пощечина, чтобы я прекратил истерично метаться, успокоился бы и занялся бы хоть чем-нибудь: если не писаниной, так хотя бы компьютерными играми.

Я включил «Prodigy». Но что-то было не так. Или в музыке, или во мне, или в «ноуте»…

Я нервно ходил по комнате.

Мне хотелось первородного хаоса, из которого появилась вселенная. Мне казалось, что, услышав что-то подобное: смесь медитативной и металлической музыки, я пойму, что же мне делать дальше и куда двигаться.

Я снова подсел к монитору. На этот раз я остановился на альбоме «Organik». Robert Miles начал медленно прочищать мне мозги.

И тут я хлопнул себя по лбу: вот оно, как же я раньше до этого не додумался! Я хотел написать не просто гениальный, но еще и оригинальный роман, а сам тем временем превратился в ханжу, который слушает музыку отцов и дедов, и считающий, что сверстники ни на что не способны. Но это не так. Нужно просто перестать предъявлять миру претензии. И все.

Вот тогда я напишу что-нибудь дельное.

Я подсел к пустому открытому «вордовскому» файлу и с ужасом понял, что на меня снова накатывает волна черного вдохновения.

Еще секунда — и провалюсь в творческое забытье, а потом — снова буду гадать: я написал все это, или ко мне прилетал «печальный демон, дух изгнанья»?

Наверное, и рассказ об инквизиторе я написал в этом же состоянии, понять бы только: когда?

Руки сами легли на клавиатуру. Я почувствовал нахлынувшую волну жара, точно снова очутился в «маршрутке», везущей загадочного человека в страну, в которой сам я никогда не был.

В конце концов, что я теряю? Я ведь всегда хотел создать что-то новое, оригинальное, захватывающее. И если мне кто-то в этом поможет, что с того?

Название пришло в голову само. Это было какое-то замысловатое слово. И мне оно понравилось своей таинственностью и туманностью.

И я отдался во власть чужих фантазий.

Меня встречало голубое знамя Казахстана. Ветер лениво играл с полотнищем, на котором орел нес на своих крыльях солнце. Золото в лазури. Андрей Белый, наверное, обзавидовался бы.

Впрочем, от жары флаг стал линялым, а национальные символы и орнамент у древка приобрели цвет детской неожиданности. И от этого невольно вспоминались советские знамена двадцатилетней давности, бьющиеся над деревенскими клубами: такие же одинокие и обреченные вечно рваться в недоступное небо.

Подъехали к таможне. Вышел офицер. Я невольно поежился. Опять, как на российском посту, сейчас появятся солдаты с «Калашниками» и рыжая овчарка болезненного вида. Заберут паспорта, прогонят через терминал. Но нет, на этот раз обошлось без собак и автоматчиков. И сумки проверяли под открытым небом.

А потом подняли шлагбаум и наша «газель» лихо помчалась по разбитой дороге. Вернее даже не по шоссе, а рядом. Сама трасса, хоть и была когда-то покрыта асфальтом, но выглядела так, будто именно здесь прошли орды монголов со всеми своими таборами и табунами.

С полчаса мы задыхались от жары, потому что окна открывать было нельзя: за нами по пятам неслось облако поднимаемой нами же пыли.

Потом с проселочной дороги мы все-таки свернули на трассу. Здесь заплаты из асфальта уже принимали некое подобие шоссе. И сразу ветер принес облегчение. И степь не казалась больше бездушным зверем. И зеленеющие горы, и какие-то поселки, наполовину стоящие в руинах, точно здесь недавно прокатилась война, все это неслось мимо.

Где-то в середине пути я увидел казахское кладбище. Это походило на миниатюрный город. Маленькие дома, венчанные полумесяцами, стояли ровными рядами. Кладбище одиноко возвышалось на холме. Аул, наверное, был в низине. И создавалось впечатление, будто город мертвых стоит сам по себе. Это было не хорошее знамение. Но, с другой стороны, — я знал, на что шел.

Проснулся я на въезде в Актобе, что в переводе означает «Белая гора». Наверное, когда-то здесь выходил наружу мел или известняк.

Великая река Илек, воспетая не одним акыном, меня не впечатлила. Она текла мутными ручьями, в которых бродили дети и стадо коров. Кто-то даже купался.

Нас высадили у автовокзала, на котором огромными буквами было написано «Сапар». Я спросил женщину, как мне попасть к стадиону, что на Абулхаир-хана, и мне популярно разъяснили, что нужно сесть в рейсовую «газель».

— А троллейбусов или автобусов совсем нет? — тоскливо поинтересовался я.

— Есть. И билеты в них на пять теньге дешевле, но вы можете прождать их больше часа.

Женщина оказалась права. Минут пять я наблюдал, как «газели», обгоняя друг друга, лихо подкатывали к остановкам с зажженными фарами. Все — наглухо зашторенные. Из их чрева высовывались подростки и выкрикивали названия остановок. Мне показалось это немного странным.

Увидев нужный номер, я спросил паренька:

— До стадиона доеду?

— Нет. — покачал он головой.

Это озадачило меня еще больше.

Но тут в гомоне четырех зазывал я услышал нужную мне остановку. Я кинулся в «маршрутку», и тут же пожалел об этом. Салон оказался забит людьми. Пришлось ехать стоя, согнувшись в три погибели. Время от времени я тюкался затылком о крышу.

Я вздохнул свободно только тогда, когда снова оказался на улице.

Я стал обходить стадион, высматривая зеленые «Жигули». При этом в голове крутилась ехидная фраза Фоменко: «Сдаю квартиры, явки, пароли». И чувствовал я себя глупо. Не люблю я этой конспирации.

В трех шагах от нужной машины стояла «Тойота». Это немного осложняло дело.

Но все-таки я подошел к зеленым «Жигулям»:

— Шеф, я тут заплутал, не подскажешь, где здесь «Жастык»?

— Эк, тебя брат, занесло. — усмехнулся парень в зеркальных очках, нервно курящий за рулем, — присаживайся, расскажу.

Я сел. Но что-то было не так. Я сразу это почувствовал.

— Знаешь, браток, я тебя, пожалуй, подброшу. Но я тут жду кое-кого.

— Уж не Пера ли Лагерквиста?

— Все мы в мире гости. — задумчиво отозвался парень. — Значит, это ты. Забавно. Но паспорт все же достань из своих широких штанин. И, кстати, как тебя, хм, звать-то?

— Лучше так, как в паспорте. — ответил я.

— Шутник. — усмехнулся парень. — Ладно. Я — Серега. Прокатимся с ветерком?

Я не возражал.

Мы рванули через переулки.

Мне показалось, что «Тойота» тут же «села нам на хвост». Она следовала за нами, как приклеенная. Возможно, в этой машине мчались мои телохранители. Петрович не доверил бы мою жизнь двадцатипятилетнему парню. Но Серега упорно хранил молчание. Одной рукой он держался за баранку, другой нервно шарил под сиденьем. Было о чем задуматься.

В одной из подворотен под наши колеса бросилась черная кошка. Визгнули тормоза. Обошлось без жертв. Но снова нехорошее предчувствие закралось в душу. Конечно, все это предрассудки, но все-таки.

«Тойота» оторвалась. Но появилась «Вольво».

Мы вынырнули на развязку, взлетели на мост над железной дорогой. Нас встретил рекламный щит, на котором Назарбаев был окружен детьми и весь светился улыбкой.

— А вот и наше солнышко. — усмехнулся Серега, перехвативший мой взгляд.

«Свободная страна, свободный народ». — прочитал я:

— А что, таким тяжелым было иго Советского Союза?

— Да сменили один хомут на другой, и вывески перевесили. Сейчас у нас и минарет есть, и национальная криминальная история. Хоть сериал снимай «Бригада-KZ». Слышал про нашего Серафима?

Я поперхнулся:

— Про шестикрылого?

Мы метнулись вправо мимо каких-то пыльных насаждений и протянутого над землей толстого трубопровода. И все же это была довольно оживленная трасса.

Серега вытер пот и усмехнулся:

— Нет, про Семипалатинского. Он тут с отцом всех казахов поссорился, вот ему крылья-то и подрезали. Бедный Серик. А как высоко летал!

— Бог с ней, с высокой политикой. — сказал я. — Давай по существу. Кто ее нашел?

Сергей метнул на меня злобный взгляд, но ответил:

— Школьник.

— Он еще жив?

— Да.

— Ты хочешь сказать, что ребенок ее открыл, рассказал обо всем взрослым, и сейчас спокойно играет со сверстниками? Так что ли?

— Он в реанимации. И он никому ничего не объяснял. Это мы уж сами по уровню его облучения все поняли. Но видел ее только этот пацан. Это ясно и по специфическому ожогу роговицы глаз. Наши приборы явственно фиксируют ее наличие, но мы ее не видим.

— Вашу мать! — простонал я. — Если есть излучение, значит, мальчишка ее не закрыл. Как его зовут, что у него с генетикой?

— Вова Коваленко. Среди друзей — Вольдемар. До шестнадцатого века ни один из его предков не попадался в поле нашего зрения. Мы считаем, что это — воля случая.

— Вольдемар — Дуремар. — я потер подбородок. — А где она была?

— В библиотеке.

Я прикрыл рот рукой. Ну да, где же ей еще быть?

Мы нырнули между машинами и снова метнулись в переулок. Телохранители неотступно следовали за нами.

— Ну что, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству? Познакомить тебя с городом? У нас на кольцевой автозаправки через каждые пятьдесят метров. Таких излишеств не встретишь даже в Германии! А еще не плохо посетить «Нурдалет» — лучше для мужчины нет. Фонтан внутри магазина — это не фунт изюма!

— Мне нужно в библиотеку. — проворчал я.

— В три часа ночи? — и тут Серега наконец-то нашарил под сиденьем и дернул какой-то проводок. — Есть! Значит так, я тебе про Серафима не зря трепался. За библиотекой и за нами следят бандюки. Вчера Петровича и весь экспертный отдел положили из автоматов. Они захватили все пароли, все наши электронные ящики под их контролем. Среди нас был «стукач». Тебя оставят, потому что ты для них — Вий. А вот я под колпаком. Мне сохранили жизнь, чтобы я встретил тебя. Гордись — ты — на вес золота.

Раздался вой милицейской сирены.

— Все. — сказал Серега. — Кина не будет. Электричество кончилось.

Ударив по тормозам, Серега свернул на обочину, и тут же присоединил проводок на место.

К нам подъехала патрульная машина с гербом Казахстана на капоте. Офицер неторопливо продефилировал в нашу сторону.

«Свободная страна — свободный народ». — подумалось мне.

— В чем дело, начальник? — Серега открыл дверь и улыбнулся.

— Превышение скорости.

— Да вот гость из России очень торопится. — Серега улыбнулся и протянул права стражу порядка.

— Тем более плохо: что подумают о нас в Москве! — заартачился милиционер.

В зеркало я увидел, как недалеко от нас притормозила «Вольво». Тот мужчина, что сидел рядом с водителем, позвонил на «сотовик».

И тут же запиликал телефон на поясе у офицера.

Милиционер взял трубку, сказал: «Так точно. Будет исполнено!»

Серега вышел из кабины. Я заметил, как он вытащил кошелек и отдал несколько зеленых купюр.

— В следующий раз не нарушайте. — козырнул милиционер. — И благодарите за свое везение русского гостя.

— Козел! — процедил Серега, хлопнув дверью и, подмигнув мне, сказал. — Ну, так как? Может быть, ну их, эти достопримечательности? Давай, подкрепимся, и — за работу.

— Уболтал. — я принял правила игры: что ж, пусть прослушивают и дальше.

Мы развернулись и помчались обратно. Но на этот раз мы не ныряли в подворотни: ехали только по проспектам. И снова за нами неотрывно двигалась «Тойота».

Теперь Серега молчал, а я пялился по сторонам.

Было удивительно видеть полыхающий Вечный огонь. Но еще более необычной оказалась чугунная, еще советская решетка, тянущаяся вдоль всей аллеи Победы. В желтых лавровых венках светили голубые звезды. Впрочем, в цвета национального флага раскрашены были и стены, и крыши и даже на всех столбах появился незатейливый двуцветный орнамент.

Показавшийся минарет казался слитым в единый комплекс с торговым домом «Нурдалет». Рядом бил фонтан и работали карусели. Со стен минарета во все стороны света были установлены громкоговорители.

А вот памятника Ленину не было совсем. Нет, его не разрушили до основания. Вождя мирового пролетариата сняли с гранитного постамента и, наверное, приберегли на всякий случай. А чтобы место не пустовало, водрузили Абулхаира, восседающего на коне и указывающего рукой туда, куда видимо раньше посылал всех его предшественник. Об этом не нужно даже спрашивать, это очевидно.

Полотнища национального флага и изображения герба Актобе развивались по всему проспекту. Зверь, напоминающий помесь грифона без крыльев и геральдического тигра, идущего настороже, приветствовал меня и со стен домов. Мне казалось, что мифический страж города предупреждает меня о грядущей опасности.

Перехватив мой взгляд, Серега кивнул головой:

— Да, многое изменилось после развала Союза. Даже Дом Советов переименовали. Опять же на свой национальный лад. Акимат называется.

— Аки паки кому мат? — усмехнулся я, и настроение чуточку улучшилось. — Громадное вам гранд мерси за экскурс в быт и нравы вашего города. Понеже вельми вами благодарен. Эх, житие мое.

— Какое твое житие, пес смердящий? — в тон ответил Серега.

И без слов стало ясно, что игра в кошки-мышки только начинается. И нужно не просто выжить, но сделать так, чтобы наша бесценная находка никому не досталась: ни бандитам-серафимам, ни трусу Сереге, ни химерам со знамен города, ни черным кошкам, ни мертвецам с кладбища у дороги.

Но, с другой стороны, кто же мог предположить, что она осталась открытой? Ведь, если моя догадка верна, то всех моих сил может не хватить даже на то, чтобы просто ее закрыть, не говоря уже о том, чтобы вывести из Казахстана.

Как ни крути, а я оказался в роли заложника. Если я смогу сообщить о разгроме нашей резиденции, меня сочтут сумасшедшим.

Если скажу, что она открыта, сюда нагрянет не один десяток наших боевиков. В отличие от меня, они примчатся уже на самолете. Вот только вряд ли я их встречу живым. Конечно, был у меня шанс и вовсе не закрывать ее, а использовать по назначению. Но вопрос был еще и в том, не увезут ли меня после этого на то самое казахское кладбище с куполами?

Опять же: если бандиты держат своих хакеров, то мои письма автоматически будут замещаться на благонадежные, мол, все идет по плану; телефонная связь вдруг станет скверной, телеграммы потеряются в пути.

Нельзя сбрасывать со счетов и то, что охрана, на самом деле, работает на Петровича, а Серега мог оказаться двойным или тройным агентом, втирающимся в доверие.

Не исключено также, что парень от долгой работы мог слегка тронуться умом. Мания преследования — это еще не самый тяжелый крест. Ведь если, действительно, ее нашли, то безумие — это милость богов. Она, особенно открытая, могла уничтожить все живое на сотни миль вокруг. Всякий, кто попадал в зону ее действия, менялся. Странно, что в городе до сих пор нет никакой эпидемии.

Мне казалась зловещей и смена памятников в центре Актобе.

Абулхаир не был казахом. Он был потомственным Чингизидом. В этом хане говорила кровь «Потрясателя Вселенной». Но важно было даже не это. По легенде, Абулхаир, так же, как Иоанн Грозный, Павел Первый и Ленин, держал ее в руках. Оригинал или копию. А Ленин осмелился даже открыть. Но Владимир Ильич готовился к этому десять лет. Кстати, именно благодаря этим тренировкам отравленные пули не причинили ему вреда. И хотя мозг Ильича еще при жизни начал преобразовываться, она все же убила вождя пролетариата.

Мы подъехали к кафе, но дойти до дверей не успели. Нас догнала «Вольво». Из иномарки выскочил двухметровый бритоголовый мужик в дорогом костюме:

— Вай, Сергей Иванович! Почему мы последними узнаем о визите столь высокого гостя? Что ж мы, и посидеть за одним столиком не можем?

Серега побледнел.

— Нет, ребята, я не высокий. — примирительно проворчал я. — Вот дядя Степа — он высокий.

— Шутник. — оскалился бритоголовый и протянул мне руку. — Муса. Типа из креативного отдела.

Серега отвел взгляд: похоже, ему было немного стыдно за бандитов. «Блатной» маленько попутал. Не было под крылом Юрия Петровича никакого креативного отдела. Этот умник еще чего бы про депозитные счета брякнул или про дебет.

— Мишель. — мою руку сдавило, точно клещами.

— Прикольно. — сказал Муса.

— Мне тоже. — съязвил я.

— Ну, подкрепимся, и — в нумера?

Я вопросительно посмотрел на Серегу. Тот пожал плечами: мол, отдувайся, как можешь.

— Ваш чемоданчик. — и Муса протянул руку к моему «дипломату».

— Сможет быть, тебе еще и ключи от квартиры, где деньги лежат?

— А чего я сказал? — обиженно моргнул «браток». — Типа, вежливость проявил.

— А я, типа, отказался.

Муса налился краской и сжал свои кулачищи. Но тут же из машины выскочило еще двое. Один такой же, как Муса, другой — более утонченный и интеллигентный.

Тот, что не был накачан, тут же затараторил:

— Вы на Мусу не обижайтесь. Он еще многого не знает. Всего вторую неделю стажируется. Только-только адептом стал. Сами понимаете: тяжелое детство, игрушки деревянные, к полу приколоченные. Он ведь до сих пор революцию с поллюцией путает. Что с него взять? — Повернувшись к Мусе, «браток» рявкнул. — Кет! Кет бала[5]!

«Действительно: шкет и болван. — подумал я. — Неужели люди с таким интеллектом разгромили целое отделение секретной организации так ловко, что до сих пор никто об этом и не догадывается? Или все это — тщательно продуманный спектакль? Только кто режиссер? Бандиты? Петрович? Серега? Кто-то из центра?»

Мусу увели.

— Я — Ильяс. — не смолкал наш новый собеседник. — Вы уж на Мусу зла не держите. Петрович не санкционировал вашу встречу. Но ведь Муса — стажер. Ему так хотелось посмотреть на живую легенду.

— Да понял я, понял.

— Ну, пойдемте, перекусим с дороги, а то Серега сдуру какие-то гонки по городу устроил. Это у него нервное. Впрочем, мы тут все на взводе. После того, как ее обнаружили, нас всех точно подменили. Так что вы ничему особо не удивляйтесь. Побываете в зоне ее действия, сами все поймете. — тараторил Ильяс, увлекая нас к кафе.

Как только бармен увидел Ильяса, мигом подозвал к себе одну из официанток. Девушка покосилась в нашу сторону, мотнула головой, и как только мы уселись за столик, тут же возникла рядом.

— Чего изволите? — официантка безошибочно угадала во мне важную персону и склонилась передо мной так, чтобы я мог оценить ее декольте.

Я перехватил деланно рассеянный взгляд Ильяса и понял: прощупывают мои слабые места.

— Мартини. — сказал я.

А в голове моей крутилась бандитская песня из мультика про Врунгеля:

В глазах Сереги мелькнуло понимание и восхищение. Этим своим «Мартини» я бросал мафиози вызов.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ильяса.

— Чего еще? — продолжала пытать девушка.

Я задумчиво потер подбородок:

— И чего-нибудь горяченького. Да побыстрее, а то так кушать хочется, что переночевать негде.

— Сию секунду из горячего есть только шашлык. Все остальное нужно греть. Подавать? Или все же ознакомитесь с меню?

Я вздохнул. К шашлыку не плохо бы пару рюмашек кагора. Но слово — не воробей. Мартини — тоже вещь хорошая.

— Тащите шашлык.

— Что на десерт?

— На ваше усмотрение.

— Десерт по вечерам едят только аристократы и дегенераты. — задумчиво заметил Серега. — Но мне, пожалуйста, того же, что и гостю. Хочу почувствовать себя белой костью.

— Присоединяюсь. — мотнул головой Ильяс.

Девушку как ветром сдуло.

Ильяс давно уловил смену моего настроения:

— Может быть, все же стоит отправиться в ресторан?

— Ну, уж нет! — помотал я головой. — Сегодня День Независимости от Этикета!

— Как знаешь. — пожал плечами Ильяс. — У нас тут все по-простому, по-родственному.

— У нас тоже.

Ильяс помялся:

— Ты не думай, что мы вчера с гор спустились. Сам же понимаешь, что никому из нас лишняя самореклама не нужна. А в остальном: «Es soll sich jeder laben! — heiβt die Losung, welche unser Banner schmückt[6]».

Теперь уже мне пришлось проглотить шпильку. Передо мной был вовсе не тупоголовый рэкетир и даже не романтичный Остап Бендер. Соперник был силен. И врагом его видеть не хотелось. И опять я начал во всем сомневаться. Петрович обычно подбирал именно таких: спокойных, но зубастых.

Ели молча.

Расплачивался Ильяс. Он просто кинул на столик несколько ассигнаций и сразу вышли на улицу.

— Серый, если ты устал, можешь ехать домой. Петрович дал «добро». Мы Мишеля сами отвезем.

Серега умоляюще посмотрел на меня. Без слов было ясно, что отдыхать моему новому другу явно не придется. До дома он сегодня не доберется, разве что новоселье справит… на кладбище. Я не знал, почему Серегу не убрали сразу: может быть, он им пароль не открыл; а, может быть, его используют как раз для того, чтобы у меня возникло недоверие к Петровичу и его людям, ведь на мое место всегда найдутся желающие.

Происходящее могло оказаться и запланированной акцией по устранению уже меня самого. Мол, находясь на задании, заподозрил коллег, и предпринял несанкционированные действия.

— Мне потребуется ассистент. Серега отправится со мной. — сказал я, взвешивая каждое слово. — Сами понимаете: это ведь не кизяк в поле собирать.

Ильяс смущенно хохотнул:

— Ладно, это уже ваши дела.

— Кстати, о делах. Ночевать я буду в одной из тех двух квартир, из которых ведется наблюдение за библиотекой. У меня должен быть прямой и быстрый доступ. Это ясно?

Ильяс пожал плечами, всем своим видом показывая, что он здесь — на вторых ролях.

— В квартире должно быть чистое постельное белье, две укомплектованные аптечки, мел, освященная вода. Ну и кофе, разумеется.

— Но… — робко вставил Ильяс.

— А вот это уже не мои проблемы. И свяжите меня, наконец, с Петровичем.

Мы сели в «Жигули». Ильяс — оказался за рулем. Он достал «сотовик» и начал что-то возбужденно объяснять по-казахски. Вот уж не знал, что Петрович полиглот!

Потом Ильяс дружелюбно улыбнулся и передал мне трубку.

— Мишель, дорогой, что ты буянишь? Мусу зачем обидел? Ты бы еще у карапуза леденец отобрал. И что это за клоунада в кафе? Ты бы еще шампанское селедкой закусывал и «Мурку» насвистывал. Проще нужно быть. Слышишь, Мишель: мы сейчас в одной связке. Никто ведь не сомневается в твоем интеллекте. Но сейчас важны твои знания и опыт. Соберись Мишель, дело ведь не шуточное.

Я трижды встречался с Юрием Петровичем. Это был его голос. Если предположить, что мне прокручивают магнитофонную запись, то ссору с Мусой они могли инсценировать и сами, а вот на счет «Мартини» — это на меня случайно накатило. Хотя, если Серега — именно агент от этих бандитов, то он мог натолкнуть меня на этот путь ассоциаций. Но это — игра случая. Тогда уж логичнее заподозрить в махинациях самого Петровича. Вот он мог продумать и просчитать, какие именно события и в какой последовательности могли бы довести меня до демарша в кафе. Впрочем, сейчас компьютерные технологии могут даже заике позволить говорить голосом Левитана.

Но вдруг Петрович жив?

Что известно обо мне одному лишь Юрию Петровичу?

Наверное, то, что я никогда не пользуюсь услугами Интернета накануне любого крупного дела.

— Слышишь, Петрович, мне тут ноутбук нужен. С выходом в сеть, разумеется. Хочу просмотреть, нет ли чего нового о ней на всемирной помойке.

— Мишель, я тебя не узнаю. Нужна связь с центром, Ильяс одолжит «сотовик». Какие проблемы?

— Мне нужен именно выход в сеть.

— Хорошо. — сказал Петрович. — Хотя на тебя это и не похоже. Но, с другой стороны: все течет, все меняется. Только давай договоримся на берегу: тебя «Виста» устроит, или затребуешь что-нибудь вроде «ХР, сервис пак три» или более заковыристое?

— Обещаю не артачиться. Смиренно приму, что есть. Я педант, но не зануда.

— Это с какой стороны посмотреть. — усмехнулся Юрий Петрович. — Каким ты был, таким ты и остался. Казах, блин, степной! И выключите свое радио «Толкын».

Связь прервалась. Я опустил трубку.

Радио, действительно мурлыкало. И секунду назад мужской голос объявил, что это именно «самое музыкальное радио Толкын».

Я был совершенно сбит с толку. Ни один компьютер не сможет передать все вибрации человеческого голоса. Так с кем я говорил? С пародистом уровня Галкина?

Но откуда бандитам стало известно об операции в Шымкенте? Это было год назад. Вот там-то Петрович и окрестил меня степным казахом. Я тогда вышел живым из дымящихся руин, глаза мои, естественно, сузились, они слезились от дыма, да и сам я был весь в копоти. Но именно я остановил тогда безумного Кайрата. Там были только я и Петрович. Остальные появились чуть позже.

А что если Петрович жив, но сидит с дулом у виска? Хотя, вот это — вряд ли. Не тот человек. Тогда что же происходит?

Моя проверка на профессиональную пригодность? Меня инспектирует Москва? Петрович?

Машина тронулась.

— Ильяс, — спросил я, — ты часом не помнишь, это не Пий XII объявил Германию мечом католической церкви?

— Бенедикт II. А что? Или ты действительно веришь, что у Гитлера имелась ее копия?

— Я уже не знаю, во что верить. Если это — она, почему здесь нет слуг Черного Папы? Что, Великий Магистр совсем нюх потерял?

— Вот уж не знал, что иезуиты нынче своего генерала зовут магистром. — усмехнулся Ильяс.

Мы прекрасно поняли друг друга. И тогда я задал еще один провокационный вопрос:

— «Ключики Соломона», равно как и его печать, Юрий Петрович, по-прежнему, хранит в сейфе?

— Экземпляр «Ключей» на пяти языках есть у каждого. А печати Петрович на сейф никогда не накладывал. У него всегда все хранится в каких-то тайниках. Не клади предмет в предмет, который можно вынести. Так как, я прошел экзамен?

Я бросил испытывающий взгляд на Серегу. Тот втянул голову в плечи.

Тут сам черт ногу сломит!

— Ладно, Ильяс. Утро вечера мудренее. Завтра утром я хочу лично встретиться с Петровичем.

— Хорошо. — кивнул головой Ильяс. — Я передам.

Машина притормозила у обшарпанного подъезда. Ильяс проводил нас до квартиры, велел располагаться и сказал, что за полчаса обернется и привезет все необходимое.

Нас оставили вдвоем с Сергеем.

Как только за Ильясом захлопнулась дверь, мы с Серегой кинулись осматривать углы и мебель.

Ни жучков, ни видеокамер не было. Мы заглядывали под диваны, под стулья, под подоконники. Облазили всю ванную и кухню, простучали стены и пол: ничего. Осмотрели утробно урчащий холодильник с надписью «Бирюса», вскрыли телевизор «Рубин» — пусто.

Серега мотнул головой, приглашая меня выйти на балкон. Мне уже порядком надоели эти шпионские страсти, но я, молча, подчинился.

Оказавшись на свежем воздухе, уже ничего не опасаясь, я ругнулся:

— Слушай ты, шизофрения Мурата Насырова, заруби себе на носу: «Я — это не ты. Ты — это не я! И никого не надо мне».

Сергей воровато обернулся и поднес палец к губам, указывая глазами на подоконник. Ничего сверхъестественного там не было: из щели выполз таракан, он тревожно дергал усиками. Сергей молниеносно накрыл таракана рукой, а потом показал мне свою добычу.

Я пожал плечами: ну и что?

Сергей торжественно дернул таракана за ус, но не оборвал его, а лишь вытянул. И сразу стало ясно, что это вовсе не насекомое, а те самые прослушивающие аппараты, которые мы не смогли обнаружить. Похоже, они ловили человеческие импульсы, шли на наше тепло. Они вполне могли уцепиться за край одежды и следовать за нами всюду.

— Хорошо у нас вечером. — сказал Сергей, сломал пополам и выбросил таракана на улицу.

— Лепота! — подтвердил я.

В щели зашевелились усы нового шпиона. Да, кажется, я сильно недооценил своих соперников.

— Слышишь, Серега, — засмеялся я, — а ты каких баб больше любишь?

— Грудастых.

— А я, чтоб поговорить можно было.

— Да о чем с ними говорить? — вздохнул Серега. — Как мужика покрепче захомутать и к себе привязать?

— Ну, не скажи. — подмигнул я Сереге. — Я тут в поезде с одной дамочкой всю ночь спорил о творчестве великого казахского писателя Сергея Лукьяненко. Она, оказывается, пишет о нем биографическое эссе. Догадайся с трех раз, как статья называется?

— Казахские народные мотивы в русской фантастике. — буркнул Сергей.

— А вот и не угадал. «Тысяча и один способ убить Семецкого».

— Чего? — спросил Серега и захохотал.

Но тут раздался требовательный звонок в дверь. Сергей метнулся к дверям. Глазка не было.

— Кто?

— Гоблин в пальто. — хмыкнул в ответ чей-то уверенный бас.

Голос был незнакомым. В это мгновение мне показалось, что двери сейчас прошьют автоматными очередями.

— Кто?! — угрожающе рявкнул Сергей и прижался к стене.

— Чего орешь? — по ту сторону двери смущенно покашляли. — Открывай. Канат это. Законный хозяин квартиры. У меня и договор на руках есть. Я за деньгами пришел. Месяц-то кончился.

Ситуация становилась щекотливой.

— Открывай своим ключом. — потребовал Сергей.

— Не умничай. — сердито прошипели за дверью.

Серега вытащил со своей стороны ключ:

— Давай, теперь получится.

В замочной скважине раздался шелест. Дверь распахнулась. Вошли двое. Руки они держали в карманах, возможно на спусковых крючках пистолетов.

Мы неприязненно посмотрели друг на друга. И вдруг тот, что был повыше и в очках, облегченно вздохнул:

— Серый? Ну, ты, блин, даешь стране угля! Нельзя же так, в самом деле! Мог бы пароль назвать. — кивнув в мою сторону, парень представился. — Алибек.

— А я — Канат. — проворчал второй: коренастый и хмурый.

— Очень приятно. Мишель.

— А нам-то как приятно: не пересказать. — улыбнулся Алибек. — Слышишь, Серый, что тут у вас происходит? Приехал сегодня из Орска, но никто меня не встретил. Дома на столе записка и инструкции двухдневной давности. Мол, явиться сегодня к памятнику Мукана Туленбаева. Вот я и проторчал там три часа как тополь на Плющихе. Конспираторы вы, блин, хреновы. Пришел домой, позвонил Канату: мол, что и как? А он мне говорит, что последнее его задание: за любые деньги снять на полгода именно эту квартиру. Ну, думаю, не вымерли же все, как мамонты. Дай, наведаюсь.

Но тут в кармане Алибека заверещал «сотовый».

— Ненавижу насекомых! — рявкнул Сергей и, схватив книгу, прихлопнул ей наглого таракана сидящего на стене.

Размазанный таракан еще перебирал лапами, но убежать уже никуда не мог. Кишки его были размазаны по стене. Это был исконный обитатель «хрущевок», а вовсе не шпионский «жучок».

— Да. — Алибек поднес «сотовый» к уху. — Петрович! Слава богу, что ты сам позвонил. А то я уже волноваться начал. У меня все прошло гладко. Завтра занесу отчет. А почему никто не явился к памятнику? Понятно. Ясно. Ну ладно: надо, значит надо.

Отключив телефон, Алибек улыбнулся:

— Ну, Серега, Мишель, держите пять. Меня Родина-мать зовет.

— Посмотри сюда. — сказал Сергей, раскрыл книгу, которой прихлопнул таракана и прямо на титульном листе написал: «Петрович убит. Квартира прослушивается».

Алибек внимательно прочитал и лишь пожал плечами:

— Ну да, это ты хорошо придумал. Даша Донцова умрет от зависти. Пойдем, Канат. Пусть дежурят. Они же сутками на библиотеку таращатся, устали.

Дверь за гостями захлопнулась. Серега яростно зашвырнул книгу в угол. Но тут снова раздался звонок.

Серега радостно распахнул дверь и тут же сник:

— Это ты, Ильяс?

— А ты кого ждал? Ладно, принимай.

Мы прошли в комнату. Я смотрел, как Ильяс ловко вытаскивал вещи из дорожной сумки, и думал, что Алибек с Канатом на лестнице непременно должны были столкнуться с Ильясом.

Почему же они не перекинулись парой слов о странностях в поведении Сереги? Или они не знакомы, что само по себе подозрительно, или не спускались, а поднимались наверх. Не исключено также, что это именно Ильяс спускался с верхних этажей, что за библиотекой наблюдают не из двух, а из трех квартир.

Тем временем на кровати оказались: ноутбук, постельное белье. На кресло были брошены: мел, бутыль с освященной водой, восковые свечи, «сотовик», ключи от библиотеки.

— Ну, веселого вам Рождества. — сказал Ильяс.

— Ты пароль забыл. — напомнил я.

— Какой? — Ильяс нахмурил лоб. — А, от ноутбука. Да простецкий: «Ботагоз».

— Действительно, это же элементарно, как я сам не догадался?

Когда за Ильясом захлопнулась дверь, я повернулся к Сереге:

— Слышишь, абориген?

— Чего тебе?

— А что это: «Ботагоз»? — я положил ключи и телефон в карман.

— Эх ты, хлыщ столичный. Классику знать нужно. Ботагоз — это не что, а кто. Женщина Востока. И, вообще, так роман называется.

Я опять вспомнил прошлогоднюю операцию в Шымкенте. Я тогда первый раз был в Казахстане, и Азия очаровала меня.

Вернее, околдовал меня даже не сам Восток, а одна из его прекрасных представительниц — Айслу. Это была маленькая, хрупкая девушка с глазами перепуганной серны. Помню, что мне тогда очень нравилось катать на языке эти волшебные слоги: «Ай-слу. Луно-ликая».

— Хорошо, Серый. Один ноль: ну, темный я, не понимающий политической обстановки. А теперь, не в службу, а в дружбу, сделай кофейку. Похоже, нам предстоит рабочая ночь.

Серега вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул головой: мол, лучше, если они будут знать, а то еще пальбу откроют.

— Ладно. — сказал Серега и отправился на кухню. При этом он ворчал как старуха. — Вот, козлы! Опять на нас экономят. «Ассам чай» — номер первый в Казахстане. Вот сами бы это пойло и пили, скряги!

Тем временем я достал из сумки ноутбук и глубоко задумался. Почему Петрович забыл передать хотя бы сетевой фильтр? Что, совсем техники не жалко? Что-то было не так.

Аккумулятора в ноутбуке тоже не оказалось. И это было странно. Одно радовало: Юрий Петрович выслал мне любимую модель, он помнил мои вкусы.

В комнате еще было довольно светло, но я все же включил верхний свет и прошелся по комнате.

Меня не оставляло ощущение, что с момента передачи ноутбука через окно за мной кто-то наблюдал. Вот только напротив — глухая стена дома да крыльцо, ведущее к дверям библиотеки.

Я стал спиной к окну, достал из своего дипломата запасной аккумулятор, который взял с собой в дорогу по наитию, вставил его в ноутбук.

Потом картинно, чтобы было хорошо видно тем, кто мог подглядывать, воткнул провод в розетку, но шнур в разъем не вставил. Набрал пароль, вошел в свой электронный ящик. Начал писать письмо. Накатал строчек шесть, и вдруг лампочки под потолком моргнули. Потом еще раз, еще. На секунду свет вообще погас. И снова заморгал.

— Что за хрень? — заорал с кухни Сергей. — Холодильник задымился.

— Вырубай его! — крикнул я.

В этот момент все три лампочки в люстре брызнули вниз мелким крошевом.

— Кажется, холодильнику крышка. — сказал Серега, появляясь на пороге.

— Ноутбуку тоже. — вздохнул я. — Что за день! Похоже, я сегодня не с той ноги встал. Сплошные неудачи.

— Ну что? Нужно искать веник и большой мусорный мешок?

— Пошли лучше кофе пить. — сказал я. — Будем надеяться, что газовых утечек в доме нет.

На кухне еще минуты три я спиной чувствовал внимательный взгляд через оптику бинокля или прибора ночного видения. Потом это ощущение исчезло, и я вздохнул: этот раунд удалось выиграть. Но если у врагов есть шпионы-тараканы, то, возможно, сейчас на балкон подкинут лягушку-путешественницу или муху-навозницу, но обязательно с видеокамерой на спине. От этих мыслей стало чуточку веселее.

Пока Серега выкручивал лампочку в коридоре, пока ввинтил ее в люстру, пока задернул шторы, я дописал электронное письмо и отправил его. Хотелось верить, что дежурный не спит, что он не поленится проверить почту. И поползли минуты ожидания: одна, вторая, третья…

Я уж собрался выйти из сети, плюхнуться в кресло и пощелкать пультом телевизора, но вдруг пришел ответ.

«

Небо румянилось. Я, откинулся в кресле и смотрел, как за окном медленно занимался рассвет. Когда я последний раз наблюдал за солнцем? Пожалуй, в школе, после выпускных экзаменов. Так вот жил себе, сочинял рассказы, а сам не удосужился поучиться красоте у природы. Глупо как-то.

Я не знал, настоящий рассвет за окном или — галлюцинация, навеваемая волшебной пещерой, но и писать я больше не мог. Я чувствовал себя выжатым, точно лимон. Мне нужен был глоток чистого воздуха.

То, что я тут наваял — это было уже не совсем моим. Сюжет, герои, какие-то магические прототипы — все это могло существовать где-то там, за стенами моего дома.

Вся эта чертовщина не могла затянуть меня внутрь себя. Но мне, все равно, казалось, что я с каждым мгновением меняюсь, перестаю быть истинным творцом. Я пишу то, что мне диктуют, что показывают. Но эти видения насквозь черные, в них нет ни капли надежды!

И если я напишу роман, как мятежный инквизитор, возглавивший один из самых могущественных Орденов, обретет магическую живую книгу, то в реальности, из которой меня похитили, именно так все и произойдет.

Правильно, мир можно менять только извне, а не изнутри. Вот почему романы и фильмы не способны править реальность, они лишь делают крен в мозгах читателей и зрителей, не более того. Психика людей и их восприятие мира не меняется, но корректируется.

Изменить что-то кардинально можно, лишь находясь над процессом, а не внутри него. Для этого меня и похитили, потому мне и создали комфортабельные условия. Они знают, что рано или поздно я обо всем догадаюсь, и потому, как только я попытаюсь любым способом уничтожить электронную рукопись, тут же сработает механизм защиты, блокировка клавиатуры и мыши, включится автоматическое восстановление файлов.

Уничтожить эту адскую повесть о захвате власти безумным инквизитором можно только одним способом: взорвав и «ноут», и пещеру.

Вот только я не был уверен, что моя писанина не дублируется через удаленный доступ на другом компьютере, например, на том, который остался в реальности.

Я погибну, а они похитят более сговорчивого мальчика.

Но если я все допишу, то возможен и другой вариант развития событий: в одной параллельной реальности победит инквизиция, а в другую, где я стану самым известным русским писателем-мистиком, меня вернут живым и здоровым.

Конечно, так не бывает. Но, по здравому рассуждению, студентов никто не похищает и не заставляет их строчить всякую ерунду. Нормальным людям это просто не нужно.

С другой стороны, если обратиться к самому загадочному евангелисту — Иоанну, то на Судном дне — ангелы трубят и открывают семь печатей книги. И начинается потоп, падение плотоядной звезды Полынь, и все в этом же оптимистичном духе.

Похоже, что открывали добрые ангелы вовсе не книгу жизни, а именно тот самый «Некрономикон». Вопрос: зачем им это было нужно?

Конечно, вначале было слово. Вот только какое? Послание к коринфянам и прочим исчезнувшим аборигенам? И посылали их по одному единственно правильному маршруту? В российской эзотерике любое послание выражено в каббалистической формулировке из трех слов.

Но, опять же, если существует страшная книга суда, то можно предположить, что сначала была написана другая, абстрактная история бытия, в которой повествовалось о любви и предательстве, о добре и зле, о власти золота над сердцами, об излечении человеческих душ музыкой.

Тогда получалось, что все мы — ожившие слова.

Но встает вопрос: кто писал первичную книгу? Если бог, то почему он создал столько страданий? Чтобы мы вечно боролись, а не плесневели от скуки?

Если меня похитили ангелы, то почему злодеи в этой еще ненаписанной книге побеждают?

Если меня украли демоны, то не проще ли было им самим переписать историю земли?

Стоп! Вот оно!

Я даже вскочил с кресла. Я все понял: ангелы или демоны, вырвавшие меня из реальности, по каким-то непонятным причинам, не могут править наши судьбы. Что-то мешает им. Историю людей может переписать заново только обычный человек.

Вот почему на Руси в каждом городе велись летописи. Это было необходимо, чтобы враг не переиначивал историю. Летописцы, на самом деле, были не просто грамотными монахами, они стояли на страже времени, они — часовые, не пропускающие в нашу жизнь орды нечисти.

«Откуда есть пошла земля Русская» — это не просто памятник литературы, это — ключ к познанию тайн мироздания. Записанные слова можно извратить, но их уже никогда не стереть. Они остаются в биополе земли навсегда.

А «Некрономикон» — книга древняя и уничтожить ее невозможно. Любой человек, объявивший ей войну, обречен на гибель.

Столкнувшись с волей магических гримуаров — самое разумное — плыть по течению, выискивая надежную ветку, свисающую над водой, за которую можно ухватиться, чтобы вырваться из мистической реки формирующихся, но еще не произошедших событий.

В общем, за сутки в волшебном мире, я научился думать как настоящий некромант, который пишет огромный некролог человечеству. А потом из моего романа непременно родится даже не Некрополь, а целый Некрополис.

Я — орудие черных магов. Мне на время дали крупинку таланта, чтобы только я работал.

Но тогда получается, что все великие писатели: либо были похищаемы, либо шли на сделку с дьяволом. И все фантасмагории, все без исключения, — были на самом деле.

Гоголь не зря боялся, что его закопают живым — это была его плата за раскрытие тайны «Вия». И ведь закопали-таки.

Пушкина убил француз. В общем, за дело. Пушкин был не столько гений, сколько задиристый арап, возомнивший себя солнцем русской поэзии. Ну где вы видели черное солнце? По сути, если смотреть в корень вещей: Пушкин — солнечное затмение, явление редкое, пугающее и неповторимое…

Как все значимые литераторы, свой дар Пушкин получил от тьмы, но когда поднял бунт против благодетелей и из бунтаря-декабриста превратился в истового монархиста, — его тут же и убрали, отдав пламя его гения Лермонтову.

Собственно, у тьмы на счет царской династии всегда был свой особый план. Божьи помазанники идеально подходят на роль очистительной жертвы. Зря что ли летели королевские головы в Европе? Любить царей и самодержавие — было преступлением против тьмы. Вот только мало кто это понимал.

Лермонтов был настоящий бесенок. И бабушка его была истинной ведьмой: как она ловко забрала мальчика у родителей, как истово опекала! Но всех их, как обычно, губил темперамент.

Тогда уже Достоевскому, вместе с даром, в нагрузку впихнули эпилепсию, чтобы, как только разбуянится — не на дуэли бежал, а бился бы в припадках; отлеживался бы в кровати, а не шпажонками бы размахивал. Этот успел много напророчить. И все сбылось.

Потом были Белый, Андреев, Булгаков. И все они несли в себе красный смех мировых войн и революций.

До Булгакова не существовало Мастера, не просто как знатока библейских историй, но как писателя, ищущего истину, понимающего, что все слова — живые, что тексты — всегда становятся реальностью в параллельных мирах.

Черное мистическое солнце опалило сознание и Булгакова, и всех, кто хоть на йоту приближался к истинной картине мироздания. Они пытались нести в мир свет, но через призму мрака. Они боролись, все эти писатели, и все «что светит нам чистым светом, горело в них мучительным огнем[7]».

Собственно, конец ХХ века в песенной традиции бардов и менестрелей зеркально отразил поэзию века девятнадцатого. Цой и Тальков ушли друг за другом так же, как Пушкин и Лермонтов. И опять же: фигурировали фатум и огнестрельные раны.

Вот оно: Безвыходное пособие для демиурга!

Хочешь славы — пожалуйста, но не забывай, на чьи колеса льешь воду. Как только в тебе заговорит совесть, прозрение — да что угодно: ты больше не жилец. Смертей много: не справился с управлением машины, упал с крыши, угодил под бандитскую пулю.

Все писатели и поэты в России обычно не могли выдержать испытания славой. Поэт в России — больше, чем поэт! Он — властитель дум, он — знамя толпы.

Как только это заблуждение масс примеряет на себя автор, так тут же он политизируется в ущерб художественности. Он перестает сочинять и развлекать, а начинает звать к борьбе и идет войной на любой существующий строй. Он открывает первую страницу «Пособия для демиургов». А там написано: «Бойся своих желаний, ибо все они, без исключения, имеют отвратительное свойство сбываться в тот самый миг, когда ты в них уже не нуждаешься».

Господа сочинители все, как один, начинают выдумывать себе эффектную гибель. Потом они об этом забывают, рвутся к новым рубежам — и, хлоп — смерть настигает их в самом зените славы, как, собственно, они сами этого и хотели.

В общем, на обложке только что придуманного мной виртуального учебника для писателей нужно написать: «Безвыходное пособие» в смысле и выхода из этой ситуации нет, и выходные дни, чтобы обдумать ситуацию и отказаться от нелепой смерти, гений получить уже не может. И пособие — это не только рекомендация, но одновременно и воздаяние по заслугам.

Вот только в последний миг наши гении понимают, что этого-то пособия им не нужно. Но — слишком поздно.

После смерти — всем российским писателям платят подъемные, чтобы устроились в Некрополе, который находится в Переделкино. Там, на знаменитых дачах их всех и переделывают, снимают с них печать демиургов и отправляют в первый круг ада за пособничество тьме. Вот такая картина…

Но во всей этой только что придуманной мной истории непонятным оставалось только одно: где все они, и где я!

Они стоят в бронзе, а сижу в темнице и работаю литературным негром. То есть вот прямо сейчас я и есть черное солнце русской макулатуры… тьфу ты, литературы. Можно начинать собой гордиться.

Смех — самое сильное оружие.

Но я даже не улыбнулся.

До сих пор у меня не было четкой картины происходящего. Я не мог уверенно сказать, жив ли я, увидит ли кто-нибудь, кроме меня, эту безумную нить, на которую я нанизываю рассказы, точно бусины.

С другой стороны: я страстно мечтал стать хорошим писателем, настоящим и даже заслуженно знаменитым, так в чем же дело?

У каждого выдающегося человека были невидимые помощники: даймоны, ангелы, эльфы, нимфы — этих существ сонмы.

Но я ни разу не слышал, чтобы эти помощники помогали творить таким безумным способом! Ни один значимый деятель культуры никуда не исчезал надолго. Да, они любили запираться и проводить время в одиночестве, в ночных бдениях, но они всегда оставались в нашем измерении!

Небо за окном пылало розовыми всплесками. Солнце поднималось над этим миром. Нормальное, не черное, не костлявое. Обычное.

Боги, как я запутался всего за пару дней одиночества!

Нет, не может человек быть один — он существо стадное. Одиночество — это ноша, поднять которую в состоянии только кто-то очень сильный.

Я так устал бродить в дебрях собственного разума, что отдал бы половину жизни, дабы просто напиться с друзьями и послушать, как у кого из них стучит кардан в машине, да кто устал затирать реестровые записи в «Висте». Как я хотел просто сидеть с друзьями и слушать, какие их подружки алчные, какие чиновники — крохоборы, как безумно растут цены, как в американских школах опять начались перестрелки…

Да, я хотел стать писателем, но не такой же ценой! Сочинять романы — это обычная, хоть и приятная, но — работа. А вместо этого мне подсунули ужас, прилетевший на крыльях ночи. Я вовсе не хотел быть узником собственных книг!

Я представил себе, как буду, не разгибая спины, десятилетиями строчить мистическую дурь. А в моем мире Лера выйдет замуж, родит ребенка или даже двух. И мои книги будут иметь ошеломительный успех, только вот я всего этого не увижу.

Нет, я хотел совершенно не этого!

Я не собирался писать «Пособие для демиургов» собственной кровью! Я не хочу расплачиваться за славу годами такого вот милого заточения! Зачем все это, вообще, нужно, если мне никогда не ощутить вкуса настоящей жизни, если не увидеть собственных детей, если не подержать в руках изданных романов, которые я еще даже не придумал?!

Монитор «ноута» мигнул и уснул, превратившись в черное зеркало.

Я увидел свое мутное изображение и ужаснулся. Это — не я! По комнате метался какой-то сумасшедший со вздыбленными волосами, горящими глазами.

Я заскочил в ванную, и застыл перед зеркалом.

Бог мой, как я изменился! Лицо осунулось, стало треугольным. Щеки опали, глаза стали красными головешками: видимо, от недосыпа полопались нити капилляров. Губы растрескались и были покрыты кровяной бурой пленкой. Красавец! В гроб краше кладут.

А, может быть, я давно в гробу и есть? Сознание еще борется, умирает, создает образы, бьется в паутине мыслей, но вынырнуть из этого опиумного сна, от недостатка кислорода, уже не может.

Хроники вампира, блин!

Сейчас крышка гроба, то бишь крыша дома откроется, в нее заглянет бородатый черный копатель. Он-то думает, что в таком огромном саркофаге горы драгоценностей, а тут только я — маленькое золотце. Вот он обрадуется!

Я украдкой посмотрел на потолок: нет, ну это бред!

Я потоптался в нерешительности.

Написать свой жутко знаменитый роман я всегда успею. Еще ведь неизвестно, что там будет в конце, когда инквизитор Лев Григорьевич встретится с «Некрономиконом»: может быть, они заключат пакт о ненападении, возможно, от их встречи поменяются полярности осей земли и в России вырастут пальмы, а Соединенные Штаты под национальный гимн пойдут ко дну, точно «Титаник».

Есть вариант, что книга убьет инквизитора, и сама, через диктаторов-марионеток, будет править миром. Из меня тогда могут сделать пророка, а могут и убить в конце повествования, как ненужного свидетеля.

В общем, мне бы понравился финал, когда «Некрономикон» и инквизитор убивают друг друга или замораживают лет на двести, а я остаюсь в истории величайшим писателем-фантастом. И когда Джордж Мартин вручит мне премию, он мне подмигнет, мол, мы с ним-то знаем, что произошло на самом деле! Не впервой литераторы спасают мир от кошмаров, придуманных ими самими.

Я воровато огляделся по сторонам.

Да черт с ним, с романом! Новый напишу, но только дома. Нужно выбираться отсюда, пока совсем с ума не сошел.

И чем это меня околдовали? Какое издание книг, какая признанная слава может быть здесь, в мире праха и тлена?

Есть малая доля вероятности, что я выпал из окна, получил сотрясение мозга, и сейчас либо под капельницей, либо в доме скорби. Измененное, так сказать, сознание. Милая версия, ничем не хуже остальных. В ней даже есть тень надежды.

Если я сошел с ума, то могу обратно в этот ум вернуться. Нужно только сильно захотеть. И не романы строчить, а бежать отсюда, да поскорее!

Я вышел из ванной и несколько минут смотрел на входную дверь: она меня завораживала, звала все проверить.

Каким бы великим не был мозг, создающий для меня иллюзию полноценной жизни, его ресурсы не бесконечны. Невозможно создать целый город миражей, населенный тысячью людей, каждый из которых наделен личными фобиями и физически отличается от всех прочих!

Жить в сказке и не облазить каждый волшебный закуток? Что же я потом скажу своему сыну, что, провалившись в мифическую страну, я не искал приключений, не дрался с драконами, а, как прилежный «ботаник», строчил странные тексты? Нет, так не годится!

Я с сожалением посмотрел на свой «ноут». В конце концов, я всегда могу вернуться, и когда меня накроет волна черного вдохновения, я усну, как это было в первый раз. Каждый раз сидеть за клавиатурой вовсе не обязательно.

Я тряхнул головой, убеждая себя самого в правильности своих решений, и открыл дверь.

Ключи я предусмотрительно пихнул в карман.

Ну что: с чего начать знакомство с этой реальностью?

Я оглядел лестничную площадку. Все как всегда. Даже люк на чердак — и тот открыт.

Вот с вершков и начнем.

Я залез на крышу. Здесь было сумрачно. Под ногами хрустел керамзит. В некоторых местах шмотками валялась старая стекловата. Крыша просвечивала дырами в шифере и щелями на стыках. Здесь царило запустение. И властвовала тишина. Не слышно ни голубей, ни ворон. И это странно.

Я выглянул сквозь чердачное окно. Шифер был влажным. Видимо, ночью моросил дождь.

Я вылез наверх. Вдоль карниза шло железное заграждение, которое удержало бы человека, если бы он сорвался вниз. Это радовало. Я залез на самый верх и посмотрел оттуда на город.

Не знаю, что я хотел увидеть. Наверное, ожидал различить среди домов такой же ровный срез на фактуре вселенной, как на скале, внутри которой сейчас находился. Но нигде границ мира не было.

Я даже не знаю: обрадовался или расстроился. Ощущение было весьма специфическим. Это смахивало на отчаяние, смешанное с радостью, что этот мир не ограничен четырьмя стенами обрывов, ведущим во вселенский океан космоса.

То, что я увидел с крыши, не говорило абсолютно ни о чем. Теперь я просто знал, что смогу выйти из подъезда и мой дом не растает призрачным видением. Наверняка, кругом будут пешеходы. В магазинах можно пополнить запасы еды. А что у меня с деньгами?

Я вывернул карманы. Набралось тысячи полторы. Не разгуляешься.

И что потом?

Нужна будет работа. И как я буду работать, если все вокруг — ненастоящее?

Может быть, банк ограбить?

Нет, ну это уже слишком! Уж лучше в казино испытать удачу.

В реальности игорный бизнес под запретом. Здесь, возможно, тоже.

Ой, да вывернусь, не впервой.

У меня уникальная возможность погулять в городе миражей, а я уже строю глупые планы…

Я спустился на лестничную площадку, сбежал вниз по ступеням и вышел на улицу.

Надо мной нависали кроны деревьев. Ни ветерка, ни дуновения. С другой стороны: так ведь рано еще. Все спят. И только такие гении, как я, ищут себе приключений.

По другой стороне проспекта прошелся покачивающийся парень. Нет, не зомби, студент закутивший. Шел он уверенно, наверное, домой — отсыпаться.

С чего я, вообще, решил, что куда-то проваливался?

Я ущипнул себя: больно.

Ну, проснулся дома, ну не было сотовой связи и Интернета, что с того? Ну, Лера ушла. Правильно, а чего ей делать, если я, к примеру, сутки дрых без задних ног?

Как проверить настоящий этот мир или нет?

Я зашел в круглосуточный магазин, купил пива, открыл бутылку и глотнул: настоящее.

Сигареты тоже не были поддельными.

Я сел на лавочку возле магазина и задумался.

Если этот мир настоящий, и я выскажу в этом сомнение: меня тут же увезут в машине с мигалкой и крестом.

Значит, распространяться о своих ощущениях не стоит. Меня ведь могут и в виртуальную больницу упечь. По тому же самому принципу, чтобы не смущал местных граждан своим вольнодумством.

Вот если разобраться: кто даст гарантию, что шизофреники, к примеру, действительно страдают от размягчения мозгов или от поражения коры головного мозга? А вдруг их так же, как меня, выдернули из привычного мира, а потом, когда выяснилось, что не тянут они на роль миссионера, — вернули домой. Тут у любого крышу снесет! Человек будет бояться второго похищения, но не потому, что он болен, а потому что от этого никто не может защитить!

Стены дурдома, тюрьмы, армии, переполненного общежития — это слабый шанс быть всегда на виду. Проще похищать тех, кто одинок, кого не спохватятся.

Исходя из этих соображений, можно даже симулировать душевное расстройство. А для пущей надежности, стоит еще заработать и репутацию буйного пациента, чтобы с тебя глаз не спускали…

— Не угостишь сигареткой? — передо мной возник обросший бородой патлатый бомж с виноватым взглядом.

Я посмотрел на него: обычный бродяга, шел от помойки к помойке пораньше, чтобы собрать жестяные банки, увидел парня с бутылкой, решил попытать счастья. В этом была неумолимая логика: опасен идущий с пивом — от него можно ждать любой реакции. А сидящий на скамейке — склонен к философии и жалости. Он изначально хочет поговорить, а не кулаками помахать.

Я протянул мужику пачку.

— Вы бы своими руками. — собеседник втянул голову в плечи. — Чтобы я вам остальные сигареты не испачкал.

— Бери все. — я усмехнулся. — Сегодня боги к тебе благосклонны.

Бомж воровато оглянулся, осторожно взял пачку и отскочил от меня, все еще не веря своему счастью:

— Будь здрав, добрый человек.

— И тебе не кашлять. — я покачал в руке початую бутыль. — Слышишь, ты, поди, голодный?

— Нет, все нормально. — бородач сглотнул. — Не переводи на меня деньги, но если оставишь мне пару глотков, будет здорово.

Мне сразу стало грустно. Ни какой это не бродячий философ, а самый обычный алкаш. Я поставил початую бутыль на землю и с трудом сдержал в себе жгучее желание пнуть эту бутылку, чтобы она летела, разбрызгивая вокруг себя желтый фонтан брызг, и чтобы непременно разбилась, со смаком разлетаясь на куски, истекая остатками пива.

— Чего мелочиться, приятель? Забирай все. — сказал я.

— А как же ты? — этот вопрос поставил меня в тупик. Это он, нищий оборванец, заботится о моем душевном равновесии?

Мне хотелось ему сказать: «О себе позаботься». Но вдруг я понял, что ни к чему обижать униженного судьбой. Я вдруг впервые в жизни даже не подумал, а почувствовал, что передо мной живой человек.

Может быть, он развелся и все отдал жене и детям. Возможно, его раздавили конкуренты по бизнесу, и пока он прятался в этом обличии от бандитской пули, что-то в нем надломилось, и он навсегда остался таким. Где гарантия, что его просто не вышвырнули на улицу черные риэлторы? Квартирное мошенничество — явление не такое уж и редкое.

Конечно, скорее всего, он просто все пропил сам, без ударов судьбы. Но, и в этом случае, кто дал остальным право его презирать?

— Я больше не хочу. — я сказал правду.

Бомж осторожно приблизился, взял бутылку и бочком отодвинулся от меня:

— Спасибо, что не пнул.

— Ты ж человек, все-таки. — проворчал я, вставая.

— Да не меня, а пиво. Мне-то не убудет.

Кажется, я покраснел. Я даже почувствовал, как кровь хлынула в голову. Дожился: любой бомж читает мои мысли, точно они написаны на лице, как на плакате.

Я торопливо бросился прочь от своего случайного знакомого. Ярость клокотала во мне.

Я понимал, что это просто подавленная истерика нашла выход, но доводы разума были какими-то жалкими. Я пнул железную урну. Из нее полетели бычки и бутылки. Стало немного легче.

Я поднял камень и зашвырнул им в витрину. Под звон стекла взвыла сигнализация. Ярость медленно отпускала меня, освобождая место мыслям.

Я не знал, пробьет в реальности камень стекло магазина или нет. Я никогда этого не делал. Это не было очередной моей проверкой достоверности происходящего. Я очень хотел, чтобы стекло разлетелось — и вложил в бросок всю свою силу. И я добился, чего хотел.

Где-то взвыла сирена. Это мчались к месту происшествия какие-то «ЧОПовцы» или, может быть, даже полицейский наряд. Встречаться не хотелось ни с теми, ни с другими. Я юркнул в подворотню, перелез через забор, пробежал сквозь гаражи и вынырнул далеко от места происшествия.

Прогулялся. Дошел до детской площади и сел на лавочку у фонтана. И что дальше?

Вторые сутки у меня нет никаких подтверждений, в родном ли я городе, в своем ли я уме? Каждое событие лишь сильнее запутывает меня. Я словно попал в какой-то интеллектуальный лабиринт. Это — игры моего разума. Затянувшийся кошмарный сон!

С другой стороны: а вдруг, пока тело спит, душа шляется, где попало. Вот меня и подсекли во сне, не пускают в реальность. Пока книгу об инквизиторе не напишу, — так и буду болтаться здесь, как гений в проруби.

А романы, между прочим, за неделю не пишутся. На них годы уходят!

Однако, я нахожусь здесь в очень привилегированном положении. Мне не нужно искать в Интернете и в библиотеках всяческие специфические термины скажем, о «люминатах», или о прочих еретиках. Мне нет нужды сравнивать демонологии разных философских и религиозных течений, чтобы выявить нечто общее, и уже опираясь на эти знания, составить собственный бестиарий. У меня все это уже есть в голове в готовом виде. За меня постарались, все продумали.

Я даже не всегда понимаю то, что сам же и написал. Мое дело: работать на подхвате. Знай, сиди себе за клавиатурой или спи, а служба идет. Так-то я быстро «свой срок отмотаю». Получится, что книжку прочитать, что написать — будет для меня едино. Вот только торопиться что-то не хочется.

Где гарантия, что меня потом отпустят? Никому не нужны лишние свидетели. Конечно, как только я открою рот у себя дома, мне его тут же закроют, причем вовсе не агенты секретных служб, а медбратья из психиатрической больницы.

Но зачем, вообще, возвращать меня и тем самым создавать себе лишние неприятности? Проще убить импульсом шестого кадра. Прямо через «ноут» послать слабый сигнал — и мой мозг развалится. Что может быть проще?

С другой стороны, что я могу рассказать в своем мире? Момент перехода в иную реальность я толком и описать не смогу. С местными настоящими жителями встречаться не приходилось. Меня окружает проекция моих же воспоминаний. Кто-то комбинирует заново давно позабытые события моей же жизни — и всего-то. Но это недоказуемо ни там, дома, ни здесь, в пещере каменного бога.

Если называть вещи своими именами, то никакой опасности я никому не несу. Я же писатель-фантаст. И все об этом знают. И если я напишу роман — это ни у кого не вызовет удивления. Ну, разве что только друзья поймут, что в героической схватке со своей ленью и разгильдяйством, я одержал временную победу.

А если я скажу, что меня заставили это сделать — все подумают, что я просто «пиарю» сам себя, привлекаю внимание к своему творчеству.

В общем, что бы я не сказал, — это расцениваться будет как маркетинговый рекламный ход…

Небо совсем прояснялось. Восток уже не просто румянился, он расцветал в лучах поднимающегося за домами солнца. Мимо проехала уже пара пустых автобусов. Утро в этом мире начиналось. А я сидел у фонтана и качал ногами.

Интересно, а как сочиняют настоящие писатели? Может быть, у них на время тоже «сносит крышу», они словно бы проваливаются внутрь вымышленных миров и пишут, наблюдая все глазами изнутри?

Вот только, чтобы якобы очутиться в несуществующем мире, нужно заранее все продумать: где, и какая именно должна быть улица, кто с какой скоростью ведет трамвай, чтобы голову отрезало именно господину Берлиозу, а не какому-нибудь Фердыщенко. Откуда дует ветер, когда пойдет дождь, в какую трубу ударит молния. Все это нужно знать до того, как проснешься в вымышленном мире, иначе получится не роман, а полная лажа.

И потому сейчас у меня из-под клавиатуры должны ползти не ровные строчки, а корявые.

Я ничего не смыслю ни в настоящей магии, ни в вымышленной из абстрактных фэнтезийных миров, не понимаю чародейских принципов и движущих сил. И вот как я могу, вообще, написать что-то такое, над чем читатель не сломается от смеха на третьей странице?

А то получится, что мой инквизитор Лев Григорьевич стремился к своей заветной книге четыре тома героической саги, а в пятой выяснится, что магии в «Некрономиконе» нет, и никогда не было. И это вытекает из «Кода да Винчи», но не того, открывшего современникам тайну, что у Христа была наследница, а из другого, принадлежащего безраздельно самому Леонардо.

Например, скажем, из раскрытия тайны письма да Винчи, следует, что «Некрономикон», был шестой книгой «Пятикнижия Моисея», и читать его нужно не задом наперед, а как-нибудь по-другому.

Или, того проще: поскачет по степям Казахстана истинный джигит и народный акын в одном флаконе, дабы растопить проклятую книгу на горе Алма-Коян. И будет он скакать со скоростью пять миль в час. А за ним в погоню рванутся другие джигиты-аборигены. Проскачет спаситель человечества часок-другой, оторвется, стало быть, разведет костер и пожарит мяса. А что, фора-то у него есть!

Да я сам все это читал в романе, выпущенном в одном солидном и уважаемом издательстве. Именно в таких формулировках. Даже слова похожи.

Конечно, дело там было не в Казахстане, но сути-то это не меняет. Собственно, тот роман начинался не как положено, со сбитого вертолета, падающего на головы врагов, а именно с этой чуши про скорость коней и про большую фору во времени.

Но это смешно у других. А если друзья найдут подобные перлы уже у меня самого — будет очень грустно. Я, пожалуй, не смогу, в этом случае отшутиться, как это обворожительно делает тот же Лукьяненко: «Ляп? Семецкого дважды в одном романе убили? Ах, боже мой, да это же была проверка вашей внимательности и эрудиции. Мне было интересно: заметите вы это или нет?»

Лукьяненко-то — настоящий гений, и в смысле манеры письма, и в плане початиться. А я ведь непременно расстроюсь, если в моем романе будут такие вот проколы.

А, правда, откуда мне знать, что та часть текста, которую я сам не понимаю — не полная «фигня» с точки зрения настоящих оккультистов?

Забавно очутиться в роли преподавателя, не представляющего тонкостей собственного предмета.

Вот что я буду делать, если мой роман издадут и ко мне на «мыло» придет вопрос о тонкостях магических приемов Орденов, скажем Тевтонского или Мальтийского?

Или что предпринять, если кто-нибудь из того же Казахстана вдруг заявит, что Актюбинска, к примеру, в его стране нет, и никогда не было? А на описываемом месте стоит какая-нибудь Кызыл-Орда. Как выпутываться-то? Текст ведь льется сам по себе. Мне даже проверить негде, что из всего этого имеет под собой реальные корни…

В городе тем временем появились первые нормальные пешеходы.

И чего я так раскис? Бог мой, увидела бы меня сейчас Лера! Сижу и думаю о том, есть ли в надиктованных мне текстах «ляпы», которые, возможно, никто никогда не увидит!

Графомания — болезнь заразная и, похоже, неизлечимая.

Вместо того, чтобы обследовать родной город на предмет таинственного холста с нарисованным очагом на дверях заброшенных шахт; или погребных ям давно разрушенных особнячков, в которых могут находиться порталы или машины времени, или шпионы-инопланетяне; вместо нормальных планов спасения, я погрузился в сочинительство того, что мне и принадлежать-то не может. И кто я после этого?

Я встал. Хотелось спать. Сказывалась бессонная ночь у монитора.

Я, зевнул, точно, в самом деле, находился в своем собственном мире и, просто гулял, продумывая сюжетные линии романа.

А потом я вернулся в магазин уже за нормальной едой.

Где бы я сейчас не находился, в чьих траншеях: добра или зла я бы не держал оборону, но: завтрак, обед и ужин всегда должны быть по расписанию!

Когда я поднялся на свой этаж, загруженный пакетами, было, наверное, чуть больше семи утра.

Круглосуточные супермаркеты — вещь необычайно удобная. И, потом, внизу город ожил: уже не ползли, а сновали автобусы и «маршрутки», и полусонные люди были всюду: они спешили на работу, зевая и покачиваясь.

— Герман! — из соседней квартиры высунулась ехидная физиономия Марьи Ивановны. Седые волосы ее уже были уложены змеюкой, угнездившейся на затылке. — Вот ведь, как тебя захомутали! Не припомню, чтобы ты раньше в пять утра за продуктами бегал.

О, нет! Ну почему в придуманном мире нельзя обойтись без главных по подъезду?

— Знаете, Марь Ивановна, голод — не тетка. Мне нужно мозги питать, а то ведь я так молод.

— Знаем мы от чего это у тебя голод. — хмыкнула старушка. — Развратник! Ты учти, от любви много болезней приключается.

— Вообще-то это не ваше дело. — я помрачнел.

— Я — представитель общественности. И мы не потерпим такого безнравственного поведения. У нас в подъезде живут почтенные и уважаемые граждане. Женись, и делай потом что хочешь. Вот в наше время…

— Да, в ваше время, мужики все на фронт ушли, а вы, бедненькие, детишек из пробирок заводили. Вот теперь и беситесь.

— Да как ты смеешь?!!! — зашипела Марья Ивановна, но я уже хлопнул дверью.

Боги, как она мне надоела! Вот почему нельзя именно ее отправить на каторжные работы по написанию романа об исторической встрече инквизитора и «Некрономикона»?

Впрочем, ладно, чего уж там. Она такого напишет, что мир содрогнется! Причем наваяет старушка все и про всех. «Полное собрание слухов и сплетен» — это будет пострашнее, чем откровения Моники Левински.

Похоже, я живу и пишу роман в мире, как значится на многих фантиках: идентичном натуральному. Я даже злюсь и испытываю голод так же, как в реальности. Для полноты картины не хватает общения с друзьями и, конечно же, Леры.

А то как-то несправедливо получается. Вредные старушки — это — пожалуйста. А как кого-нибудь симпатичного — так это отвлекает от творческого процесса!

Что ж, в этом есть резон. Пустили бы они сюда Леру — и накрылся бы их роман медным тазом.

Приснился бы мне сериал из десятка любовных томов типа: «Унесенные ветром в Голубую лагуну». Или: «Дикая Орхидея под слезами дождя».

Я поставил пакеты с продуктами на пол и сел подле двери.

Когда меня отсюда выпустят? А что если я настолько талантлив, что выхода отсюда никогда не будет? И безвыходное пособие — это вовсе не мой сарказм, а истинная правда, только учебник этот вовсе не для демиургов и даже не для посредственных писателей, а исключительно для меня!

В комнате раздался скрип. Там кто-то был.

Я мгновенно вскочил на ноги. Сейчас мы посмотрим, кто в доме хозяин! Я сжал в кулаке ключи, чтобы удар был поувесистей, и осторожно заглянул в глубину квартиры.

У окна за моим «ноутом» сидела Лера.

Вот так сюрприз: стоит о чем-то подумать — и желание тут же исполняется! Не такой уж этот мир и плохой. А, может быть, это я вынырнул из своей шизофрении? А Лера никуда не уходила?

Как правильно себя сейчас вести?

Я подошел к Лере со спины и положил ей руки на плечи. Она не почувствовала: не вздрогнула, не повернулась, словно меня здесь и не было. Она по-прежнему смотрела последние видеоролики, где мы с ней валяли дурака, швыряясь друг в друга подушками.

Лера тихо плакала у монитора.

Я нервно сглотнул. Это что же: я умер?

А Марья Ивановна? Она-то кто: живой труп? Она, что, тоже со мной преставилась? И мой персональный первый круг ада — это ее вечное соседство? М-да, пытка изощренная, нечего сказать.

Я с силой надавил на Лерины плечи, но мои пальцы прошли сквозь ее тело и упали на клавиатуру. От этого «Windows Media Player» свернулся в значок на панели.

Лера вздрогнула и сняла наушники.

Что же это? Выходит, я могу общаться с Лерой?

Я положил руку на мышку, вошел в проводник, открыл «Инквизитора».

Лера смотрела то на свои руки, то на клавиатуру, то на монитор. Она явно пребывала в замешательстве.

«Она думает, что сходит с ума!»

Я написал:

«Лера. Не пугайся. Я жив. Я здесь, только не могу отсюда выбраться».

Лера заплакала, и выбежала в ванную.

Похоже, я не только гениальный писатель, но еще и очень тактичный человек!

Я сел перед «буком», разглядывая его как древний магический артефакт.

В одном я был прав, где бы я сейчас не находился, в реальности, в моем собственном «компе», сам по себе появляется роман. Я пишу его здесь, а он может быть издан там.

Интересное кино…

Но если есть связь между этими двумя моими мирами, значит, возвращение возможно! Нужно только не свести с ума Леру.

Вот что делают духи?

Гремят по ночам цепями, воют. Хм, не плохая идея, если, конечно, Марья Ивановна — сама не призрак.

Но как быть с Лерой: вот в чем вопрос?

Наверное, для нормального общения ужен медиум, посредник, который бы меня видел и слышал. Но такое бывает только в кино! Кто поручится, что это возможно?

Два дня назад я бы рассмеялся, если кто-то рассказал бы мне страшилку, как с того света некоторые писатели создают свои «нетленки». Меня даже передернуло от этого слова «нетленки». Похоже, в нем скрыт куда более значимый, темный смысл истинной некромантии.

А что если все музы, на самом деле, такие же несчастные ребята, как я, которые просто ничего не смогли при жизни. Вот мы и диктуем поэтам и романистам то, что, в свою очередь, в нас самих вкладывают уже темные боги…

Лера вернулась из ванной. Ее трясло.

Мне в голову пришла простая и ясная мысль: «Чтобы поверить в существование призрака, нужно получить от него правдоподобную информацию».

Я снова вернулся в «Мои документы», создал папку «Для Леры», открыл свежий файл и написал: «В сумке, в левом кармане, под всякими бумажками лежит новая флешка на четыре гига. Скопируй эту папку и забери флешку с собой. Скинь туда еще файл „Инквизитор“. После обеда приди с кем-нибудь из подружек, сравните файлы на флешке и в „ноуте“. Я при свидетелях напишу что-нибудь еще, все, что попросишь. Это для того, чтобы тебя не пугать». Подумав, я приписал: «Твой Гера».

«А сумка где?» — неуверенно набрала Лера.

Где же она, в самом деле? Я полез в шкаф, вышвыривая носки и футболки.

Черт, Лера, наверное, видит лишь, как мои шмотки летают по всему дому. Нужно остановиться и делать все спокойно!

Вот и сумка. Я положил ее перед Валерией.

Лера смотрела то на монитор, то на сумку, явно не зная, верить ли всему этому.

Потом она осторожно вытянула флешку из сумки, скопировала все на нее, и ушла на кухню. Ей, явно нужно было побыть одной.

Я осторожно выглянул на кухню…

Здесь никого не было.

Нет! Нет! Только не это!!!

Это все миражи. Не было никакой Леры!

Живая пещера, этот чертов Солярис, он же просто глумится надо мной! Он показывает, что если я решу не писать этот проклятый роман, то он легко превратит мою жизнь в кромешный ад. Нужно подчиниться.

Может быть, когда рукопись будет закончена, пещера вернет меня домой? В этом есть хоть капля надежды. А совсем без веры жить нельзя!

И, потом, меня уже самого заинтриговала ситуация: ну встретятся «Некрономикон» и инквизитор, а дальше-то что? Они, вообще, союзники?

Кто кого поработит, кто станет истинным правителем земли? Человек: царь земли, пятый элемент творения, ошибка творца, — кто он?

Может ли человек покорить мир магии и стать его хозяином, или нас всегда использовали представители иных цивилизаций, настоящие волшебники? Мы целеустремленно идем к мировому катаклизму. Апокалипсис — это то, что столетиями вбивают в наши головы. Интересно, почему?

Если абстрагироваться, и представить, что на земле есть иные формы разума; не техногенные, как наша, а именно чувственные и по-настоящему мудрые; что бы сделал я на их месте?

Я бы их руками создал города, машины, роботов, которые бы полностью заменили труд людей. Потом спланировал бы восстание машин и истребил ненужных зазнавшихся двуногих особей. Одних рабов, склонных к мятежам, заменил бы полностью управляемыми роботами.

Или развязал бы очередную мировую войну с использованием не ядерного оружия, а химического.

Города, техника, земли — это все должно достаться победителю целым. Люди привержены к насилию. Это помогло им выжить, но именно это и не пустит их во вселенское сообщество гуманоидов.

Испытают ли иные расы сочувствие к нам? Станете ли вы жалеть мартышку с гранатометом в руках? Как знать, хватит ли ей ума не нажать на курок? Это — во-первых.

Во-вторых, что человечество создало такого, за что можно было бы оправдать его существование? Из века в век одни племена вторгаются в земли других народов, уничтожают аборигенов под корень.

Жажда убийства — она неутолима.

Но, кроме этого, в человеческой натуре заложено еще и рабство, как синдром самосознания. Одни — становятся рабами буквально, другие служат богу или Мамоне. Абсолютно свободный человек — это миф.

Желание быть и царем, и рабом одновременно — вот ключ к пониманию человека. Именно эта двойственность ведет к созданию империй, к войнам, к бунтам, к краху государственности, чтобы на руинах одного царства возвести новое.

Меня используют, точно куклу, как марионетку. Кто-то все знает о человеческой психологии и умело направляет меня в нужное русло. Но есть один маленький неучтенный фактор. Все главки будущего романа пишутся от первого лица, от моего имени, а это означает, что пока создается текст я — это и есть главный герой. Мы разделяемся в тот миг, когда я ставлю последнюю точку. Нужно только очнуться где-то в середине рассказа и изменить его. Вот и выход!

Правда, за это меня непременно либо убьют на месте, либо вышвырнут из этого мира, в котором только и можно править историю.

На мгновение мелькнула сумасшедшая мысль, что Леру мне показали именно для того, чтобы я разозлился и попытался отомстить. Какой бы гениальной не была волшебная пещера, охраняемая живым каменным богом, но до такого додуматься она не могла! Малейшая ошибка — и мои мысли потекут по другому руслу.

Нет, это был бы просчет тех, кто переписывает историю моими руками.

Я вскипятил чайник, налил себе кофе, намазал хлеб майонезом и уселся за «ноут».

Ну, погодите, мистические правители земли! Сейчас я вам покажу, какая это сила — настоящий русский писатель!

Я очнусь в середине повествования в шкуре героя и уничтожу эту чертову книгу! Вот тогда и посмотрим, кто будет смеяться последним! Я расставил интеллектуальные силки и сумею захлопнуть ловушку на черного демиурга!

Небо Казахстана особенное. Оно отличается пронзительной голубизной и оттого кажется необычайно высоким. В который раз я поймал себя на мысли, что только здесь, среди степей, впервые и ощутил захватывающий душу детский восторг перед величием дикой природы.

Я стоял на балконе и курил. А небо казалось опрокинутой пиалой, огромным шатром. И было в этом что-то первобытное, дикое и чуточку мистическое.

Город жил. Внизу деловито сновали «Газели», «Жигули», «Москвичи». Величаво проплывали «Опели» и проносились «Джипы». Иногда проползали грузовики с надписью «Нан» или «Сут»[8], но они казались анахронизмом, доживающими свое время динозаврами.

— Лязат! — закричал паренек снизу.

Справа от меня на балкон выскочила девчушка лет пятнадцати и, кокетливо закатывая глаза, томно проворковала:

— Чего ты так рано? Я еще не готова. Теперь жди!

Мальчишка покорно отошел к деревьям, уселся на корточки.

Я погасил бычок и вернулся в комнату.

Все-таки тяжело скрываться в чужой стране. Особенно трудно первые дни: все незнакомое. Однако мне повезло.

Квартиру я снял без особых проблем. Просто заплатил за шесть месяцев вперед. Непривычно было отсчитывать двухсотками сто двадцать тысяч теньге. Помню, хозяйка внимательно следила за моими руками: не припрячу ли я пару ассигнаций в рукаве…

Сутки я отсыпался. И лишь потом стал приходить в себя.

В первое же осмысленное утро меня разбудил заунывный голос, призывающий правоверных к молитве. В предрассветной тишине арабская речь казалась летящей прямо с купола неба. С этой молитвы, больше похожей на плач, и началась моя подпольная жизнь.

После разразившейся катастрофы в библиотеке у меня на руках остались несколько паспортов и личных карточек на разные имена.

Еще перед операцией мне популярно разъяснили, что паспорт в Казахстане нужен только для выезда за границу. А карточка с личным номером и пин-кодом заменяет любые документы.

Но было в этом пин-коде что-то унизительное, словно, меня, человека, приравняли к товарам ширпотреба. Где-то там считывается этот самый код, и очень умные дядьки понимают, что я — не носки и не йогурт.

Наверное, в знак протеста первую неделю в кармане брюк я носил исключительно паспорт.

Но за десять дней я втянулся в размеренный ритм подпольного существования.

Каждое утро я начинал с сигареты и чашки кофе. А потом часами стоял на балконе и разглядывал прохожих. Сердце мое разрывалось от тоски. Сам себе я казался затравленным зверем, успевшим нырнуть в нору, но чувствующим запах снующих ищеек.

А когда безделье становилось невыносимым, я начинал метаться по комнате.

Время от времени спускался на улицу, бесцельно шлялся по проспекту, стараясь ни с кем не говорить и не привлекать внимания. Впрочем, это было не сложно. Безработных и бизнесменов в городе было более чем предостаточно. Иногда даже можно было затеряться в толпе.

Я знал, что сейчас шла проверка всех и всего. О выезде из страны или о трудоустройстве не могло быть и речи. Не помогли бы и липовые паспорта. Меня искали. И вовсе не муниципальные службы.

Всякий раз, когда я видел с балкона полицейские патрули, сердце мое обрывалось. Они обычно появлялись вчетвером: офицер в крылатой фуражке, два бойца в камуфляже и один в гражданском. Последний смущал больше всех. Наверное, он был стажер, но воображение упорно рисовало специального агента.

Связь с внешним миром была потеряна. Из центральных газет в киосках пылились лишь «Спид-инфо» да кроссворды. А местная пресса меня не привлекала.

Радиостанции Казахстана глушили русские волны. «Радио нашего города», «Толкын-радио», «Русское радио Азия» — все это накладывалось сверху. Почти все новости пропускались через призму национального видения. Поэтому вскоре я отказался и от радио.

Старенький «Рубин», стоявший в квартире, задымился и вспыхнул в тот же миг, как только я его включил. Идти в магазин за новым «ящиком» не было желания. Да и денег у меня осталось лишь на еду.

Однажды в очереди я услышал, что сняли с поста местного акима. Это случилось как раз через три дня после пожара. Сплетничали, что он наворовал миллионы и сбежал в Европу. Другие утверждали, что он переписал все свое имущество на детей и повесился. Хотя, скорее всего, его перевели на более высокий пост в Алма-Аты или в Астану.

— А чего вы хотите? — возмущался коренастый мужчина. — Все они, как только до власти доберутся, сразу карманы набивают. Крови нашей попьют и — в бега. Сволочи!

Не думаю, что местные князьки что-то пронюхали о книге, но все эти рваные лоскутки информации о политических страстях, все они почему-то казались медленно затягивающейся удавкой на моем горле.

Размышляя о превратностях судьбы, гадая, сколько еще продлится такая безрадостная жизнь, я вернулся с балкона, плюхнулся на кровать и тупо посмотрел на перемотанный скотчем телефон, горбившийся на круглом письменном столе. Я словно бы ждал звонка. Вот только номер этот не знал никто.

Интересно, сколько потребуется времени, чтобы мои документы убрали из баз данных: месяц, год, вечность? Поверят ли наши оперативники в мою нелепую смерть? Ведь люди такого уровня и такой квалификации в пожарах не гибнут. Да и обгоревший труп найдется только один…

Я подумал о дипломате, который пылился под кроватью.

Как она там, величайшая в мире книга? Она — оригинал или подделка? И когда я снова решусь ее открыть? Я уже раб этого пухлого томика, вынесенного мною из пламени, или еще нет?

Я уговаривал себя, что не нужно спешить, что все в моей жизни будет хорошо. Я даже промурлыкал себе под нос песню Верки Сердючки, а потом вздохнул: ясно же, что хорошо уже не будет.

Вот уже много дней подряд я боролся с двумя искушениями. Первое из них — открыть книгу, второе — сдаться властям. Эти два взаимоисключающих поступка были главным предметом моих раздумий. И чем больше проходило времени, тем сильнее я убеждался, что, на самом деле, выбора не существовало. Все давно решено.

И все-таки…

И все-таки я медлил. Я знал, что приобщение к великим тайнам загробной жизни изменит меня навсегда. Скорее всего, я окончательно перестану быть человеком: как в прямом, так и в переносном смысле.

На самом деле, это вовсе не легко: отказаться от прошлого, отречься от карьеры, от семьи, от денег. Но ведь и награда была неслыханно щедрой: власть! Истинная власть, а не депутатский значок на лацкане пиджака и не доступ к какой-нибудь губернаторской кормушке. Власть в изначальном понимании этого слова, возможность отдавать приказы лишь легким манием руки. А еще: всеобщее и безоговорочное подчинение, принципиальная невозможность бунта или дворцового переворота. Наградой была та власть, о которой лишь грезили короли и ханы.

Каждое утро я начинал не только с сигареты и кофе, но и с ритуального омовения. Все ждал, когда же внутренний голос скажет: «Пора!»

И вот это время пришло. Я был готов. Я стал чист внешне и пуст внутренне.

Стараясь не думать о последствиях, я склонился над кроватью, вытащил дипломат, сдул с него пыль. Потом набрал четырехзначный код, щелкнул замочками. Зажмурился и открыл. Все, Рубикон перейден. Мосты сожжены. Отступать больше некуда.

Передо мной снова была обычная книга в черном переплете без золотого тиснения, без железного оклада. Она лежала точно так же, как я ее уложил много дней тому назад: слегка наискось. Ничего сверхъестественного в этом не было. И все-таки я вздрогнул. В тот миг мне почудилось движение за спиной, словно ветром колыхнуло шторы: «Не смей!»

Я оглянулся. В квартире никого не было. И не могло быть.

Конечно, город все еще наводнен нашими патрулями. На пожар, точно воронье, слетелись все: и наши группы захвата, и разведчики всех Орденов: от Мальтийского до Иезуитского. Они кружили над пожарищем, они выжидали, искали и надеялись.

Но и мне было невтерпеж вновь ощутить пальцами живой трепет страниц, раскрыть фолиант и вдохнуть полынную горечь мудрости.

Я знал, что всем нужна моя книга, но именно ожидание давно стало моей медленной и мучительной пыткой.

Сколько можно существовать одной лишь надеждой? Ради чего я рисковал своей и чужими судьбами? Чтобы теперь трусливо смотреть с балкона, как жизнь радостно несется мимо меня? Чтобы вечно трястись от мысли, что меня засекут патрули?

Я коснулся рукой обложки. Волна трепета охватила мою душу. Я знал, что этот фолиант был обтянут человеческой кожей оступившегося мага, возможно, одного из хранителей книги. От этого в сердце струился легкий холодок.

Открывая том, я и сам становился одним из хранителей, и, может быть, после моей смерти, и моя кожа пойдет на обтяжку точно такой же книги.

Талисман, висевший на уровне солнечного сплетения, обжег меня. Я едва не вскрикнул от боли. Да, я знал, что это — последнее предупреждение, но не открыть книги сейчас, это все равно, что, умирая от жажды, отказаться смочить губы. Наверное, даже хуже.

Я прошептал молитву. Это был последний глоток чистого воздуха, перед тем, как я нырнул в темные глубины непознанного. Конечно, я не просто догадывался, а знал наверняка, что всё этим и кончится. Я не мог оставить книгу закрытой, это было выше моих сил! Зов «Некрономикона» сильнее разума, неодолимее чувств.

В игре Ордена я был разменной пешкой, лакмусовой бумажкой. И вот результат: я сбежал от целого мира.

Но искушению «Некрономикона» невозможно противостоять. Лишь святые и дураки смогут остаться равнодушными к этому зову. И Орден знал об этом. Магистрат пожертвовал мной, чтобы выяснить, что именно обнаружили в Актобе.

А сейчас на меня, как на дикого зверя, охотились и свои, и чужие. Им всем нужна эта книга, хотя бы потому, что она была не просто сборником заклинаний, не талмудом, поясняющим основные принципы всевластия, не учебником по прикладной практической магии. Все было гораздо серьезнее. И непостижимее.

Фолиант не только обтянут человеческой кожей, но и оказался живым. Я чувствовал его сонное дыхание. А после прикосновения к обложке у меня возникло непреодолимое ощущение, будто «Некрономикон» уставился на меня сначала недовольным, а потом слегка заинтересованным взглядом.

Пентаграммы и кельтские кресты, все эти дни, висевшие за окнами и над балконом квартиры для эффекта незаметности и противодействия астральной разведке, все эти магические рисунки вспыхнули сиреневым светом.

Видимые только в измененном сознании, когда становится возможным все, кресты и звезды вдруг проявились в реальном мире, наяву. Но так не бывает, не должно быть! Это означало, что меня в одно мгновение затянуло в то измерение, дорогу в которое можно найти лишь после изнурительных длительных медитаций.

Я оказался в так называемом сумраке. Кроме моих защитных кругов и символов ничего больше не проявилось, но стало темнее и холоднее. Видимо, «Некрономикон» признал мое право на чтение. Я ощутил это и через легкое покалывание в подушечках пальцев.

А талисман на груди раскалился и зашипел. Я даже прикусил губу от боли.

За окнами, не смея пройти сквозь пентаграммы и боясь нарушить защитные круги, стали появляться призраки. Это были химеры. Они были голодными и их глаза гневно сверкали, а с черных крыльев стекали струи несуществующего дождя. Их влекла к себе та капля крови, что появилась на моей прокушенной губе, но они мне были не страшны. Меня охраняла не только моя защитная магия, но и сила «Некрономикона»!

Я бесстрашно открыл книгу на первой попавшейся странице. Комнату озарило ледяное сияние. Текст заклинания был мне известен. И изображенные печати оказались стандартными. Честно говоря, я ожидал чего-то большего.

Секунда — и, точно услышав мои мысли, арабская вязь «Некрономикона» расплылась, превратилась в кириллицу: «Приветствую тебя, мой новый хранитель!»

И тут же в голове раздался заунывный голос: «Ата малькут виг бура, виг дула лиолам Аддонаи».

Мне показалась кощунством такая интерпретация Иисусовой молитвы. Что именно пророчил «Некрономикон»?

Словно поясняя свои мысли, голос в моей голове ухнул призывным колоколом: «Стихии требуют жертвы!»

Усилием воли я захлопнул книгу и, помотав головой, проворчал: «Бросьте жертву в пасть Ваала! Отомстит Всевышний вам!»

В тот же миг Пентаграммы на окнах поблекли. Но химеры не успели ворваться в комнату. Где-то на улице раздался глухой удар, отвлекший хищниц сумрака. Я захлопнул дипломат. Мир стал привычным.

«Авария! Авария!» — кричала шумная детвора. Я вышел на балкон. Прямо напротив моей квартиры столкнулись «Лада» и «Опель».

Из иномарки выскочил майор и кинулся осматривать помятое крыло. Из «Лады», втянув голову в плечи, выполз плюгавый мужичок. Водители перекинулись парой слов, почесали в затылках, ударили по рукам и через минуту разъехались.

Я вернулся в комнату. Руки у меня мелко тряслись. «Некрономикон» потребовал жертвы, а я трусливо сбежал.

Столкнувшиеся машины — это лишь астральное напоминание, что ничто и никому в этом мире не дается бесплатно. Случайностей не существует. Все представляет собой сложную вязь заранее обусловленных событий.

От меня потребовали жертвы, и, раз книга заговорила на иврите, то, возможно, и человеческой крови. А такое жертвоприношение может быть только добровольным, иначе оно превращается в ритуальное убийство. И если обыватели не видят в том разницы, то я точно знал, что за ошибку платить придется собственной душой.

Похоже, меня ждала катастрофа. Какую бы жертву я не принес или, наоборот, отказался бы от кровопролития, исход был один: рабство. Только теперь я понял, что обратной дороги уже нет!

Я кинулся прочь из квартиры. За спиной щелкнул английский замок. Я торопливо сбежал по ступеням.

В крови живет душа. Но Стихиям и богам нужна не только она, а еще и муки отчаяния. Не сама смерть волнует древних, а предсмертный ужас, тот испуг, который меняет молекулярную структуру белковых соединений.

Да, «Некрономикон» явственно требовал добровольного смертника. Он жаждал невозможного! Но, с другой стороны, — выбора у меня не было. И невозможное, — это то, что плохо представляется именно в этот отрезок времени.

Я торопливо шагал по проспекту, мимо домов и памятников, прочь от аллей, стараясь держаться подальше от людей. Кровь стучала в висках, и я глухо ненавидел этот город, соблазнивший меня властью. Ненавидел и любил.

Конечно, я знал, что в магии важен не жест, не ритуал, а само всепоглощающее ожидание чуда, то состояние, когда душа уже не может существовать без чего-то, когда она тянется к предмету своего вожделения сквозь все преграды и запреты.

Я бежал от себя, но чувствовал, что мою душу начинает медленно выедать страсть. Я знал, что далеко мне не уйти, что я вернусь, точно привязанный, что уничиженный и сломленный я еще буду умолять проклятую книгу принять мои недостойные жертвы.

Стихиям нужна кровь.

Но те, кто правят этим миром, ценят даже не саму жертву, а готовность ее принести. Главное: мысленно пережить, прочувствовать все муки обреченного, вот что ценно! Ведь Авраам не убил-таки сына.

Чего же хотят от меня?

Я вышел на перекресток, где за помпезным казино начинался парк. Но деревья здесь росли вкривь и вкось. Стволы никогда не знали ни пилы, ни ножниц садовника. Да и сухая почва не очень-то способствует росту. Листья редких кленов были покрыты толстым слоем пыли, отчего парк казался не зеленым, а пепельно-дымчатым. Да и травы здесь были низкими, чахлыми, какого-то болезненного вида.

Впереди, на свободной площадке, виднелись скульптурные композиции. Бронзовые девушки неслись куда-то в национальном танце. Некое Чудо-Юдо разевало пасть, демонстрируя позеленевшие клыки. Доктор Айболит — стопроцентный казахский аксакал — поил касторкой бегемота. Три тролля, или кто это были в казахской демонологии, жарили мясо, и пили пиво. Видимо эту скульптуру установили на деньги фанатов группы «Авария».

Дальше дорога вела к Чертовому колесу, качелям и прочим аттракционам. Там шумно ухала детвора. Я свернул в сторону, подальше от детского визга. Асфальтовая дорожка уперлась в памятник летчикам и оборвалась. Дальше не было ни пути, ни деревьев, одни лишь пожухлые травы да далеко — трасса, соединяющая Старый и Новый Актобе.

Я растерянно остановился у истребителя, поднятого в воздух на толстых стальных прутьях. Если бы не разбитая кабина пилота, не распотрошенное брюхо самолета, не жирная надпись краской по борту «Здесь были Ербол и Серик», могло бы показаться, что истребитель взлетает. На это указывали и наполовину убирающиеся шасси. Мертвый самолет с кровавыми пентаграммами на хвосте много десятилетий пытался не просто оторваться от земли, но и поймать крыльями встречный ветер…

Был во всем этом указующий перст судьбы.

Словно сами боги привели меня сюда и показали: вот что будет с тобой в любом случае. А теперь: выбирай. Это выглядело как насмешка, как ирония.

И я повернул назад, нет, не домой.

Я понял, что мой побег от себя закончился, так и не успев начаться. Меня притягивал «Некрономикон». Он ждал моего возвращения, он знал, что решение принято. Я мог лишь сопротивляться, подобно подсеченному карпу. Рыболов уже чуял меня, уже тянул на поверхность, а я все еще пытался противостоять слепой силе магии.

Теперь я заходил во все магазины подряд. Я таращился на китайский ширпотреб, заваливший все прилавки, делал озабоченное лицо человека, ищущего халат с перламутровыми пуговицами.

В «Нурдалете» я провел пару часов. Знаменитый фонтан внутри здания был, но не работал. И в этом я тоже углядел руку судьбы. Жизнь точно бежала от меня. Я был отмечен смертью.

В «Океане» продавалось все, кроме, естественно, самой рыбы.

А потом я и вовсе перестал обращать внимание на вывески. Вся эта вереница абсолютно безликих магазинов была даже не времяпрепровождением, а отсрочкой, не более того. Я словно бы прощался с жизнью, искал в окружающих что-то светлое, и не находил.

Всюду процветал дух торгашества, обмана и нищеты. Я смотрел в лица продавцов и покупателей, но видел одну лишь усталость и обреченность. Мне казалось, что весь мир существует только для того, чтобы все когда-нибудь умерли.

Домой я вернулся в семь.

Сердце больше не отзывалось молоточками в висках, но зато нестерпимо ныл затылок, и пылал лоб. Хотелось спать, но на столе, подле склеенного скотчем телефона, меня терпеливо дожидался захлопнутый дипломат.

Что ж, пусть будет жертва. Можно отозваться на призыв. Ведь, на самом деле, нужно время, чтобы найти нужного человека, чтобы уговорить его. А еще «Некрономикон» мог потребовать крови девственницы, а где же их искать в современном-то мире?

Солнце лежало на крышах «хрущевок». Оно казалось большим, рыжим мечом, свет от которого пробивался сквозь густую листву и широким лучом выхватывал из надвигающихся сумерек телефон и дипломат на столе. Небесное светило словно подсказывало, что именно нужно сделать, оно точно подталкивало в спину: «Не робей! Предатели замерзают в девятом кругу Ада, но трусам, бегущим от судьбы, даже и там нет места!»

Да, пора узнать, какую именно жертву ждут от меня Стихии.

Я тряхнул головою и открыл дипломат.

Еще не коснувшись книги, я ощутил, как меня тут же выбросило в магический сумрак. И снова талисман обжег грудь.

«Стихии требуют жертвы!» — голос, раздавшийся в моей голове, был сух и деловит. Но меня вдруг охватила такая тоска, такое безысходное отчаяние, что я не захотел слушать дальше. Боль в затылке полыхнула пламенем. Я закричал и, обхватив голову руками, упал на пол.

Время остановилось. Мир в напряжении замер. Я оказался внутри пустоты, по ту сторону сознания.

— Эллои, Эллои! Ламма Савахвани?! — я не заметил, как прохрипел самую крылатую фразу Йешуа.

Я даже не понял, откуда, из каких глубин памяти всплыл этот надрывный крик.

И сумрак дрогнул.

За окном раздался пронзительный и долгий визг тормозов. Я уже знал, что это такое.

Носом и ртом у меня пошла кровь, я поднялся на ноги. Зато голова больше не болела.

Это вторая авария за сегодняшний день!

За окном кричали.

Я умылся. Переодел рубашку, вышел на улицу.

Возле моего дома уже собралась внушительная толпа. Движение транспорта застопорилось. Дорогу перекрывала развернувшаяся боком «Хонда». Дверца водителя была помята, а сам человек опустил голову на руль и тяжело дышал.

В нескольких метрах от машины лежала женщина. Вместо лица у нее было сплошное кровавое месиво. Седые пряди волос темнели, пропитываясь кровью. Одной ноги у женщины не было, ее оторвало и отшвырнуло в другую сторону.

Меня замутило. Я шагнул назад.

— Что? Что там? — тут же спросила меня пятнадцатилетняя девчушка.

— Насмерть. — ответил я.

— Пойдем, Лязат! Нечего нам здесь делать. — девчушку увлекал от места трагедии долговязый парень с едва пробившимися усиками.

«Жертва! — ухнуло у меня в голове. — Стихии требуют крови! Они получили, что хотели».

И, как озарение: им нужна Лязат. Видимо, девственница. Я ведь слышал уже сегодня это имя. Да, ничего в жизни не происходит просто так. Все события нанизаны как бусинки на шелковую нить истории. Одно непременно следует за другим, одно влечет другое. Всегда.

Лязат?

Я посмотрел вслед удаляющейся девушке. Черная копна волос, просвечивающие бриджи, облегающая кофточка. Самая обычная, чуточку модная девочка.

Раздался вой сирены. Это к месту происшествия несся полицейский патруль.

Я поспешно ретировался. Мне вовсе не улыбалось нарваться на неприятности.

Я вернулся домой.

Едва захлопнулась дверь, как я снова оказался в сумраке. Ах, да, я же забыл захлопнуть «Некрономикон»!

«Стихии требуют жертвы!»

Я не стану убивать ребенка!!!

Талисман вновь напомнил о себе. Я вскрикнул, сорвал с шеи серебряный медальон и судорожно сжал его в руке.

Мне показалось, что ладонь зашипела и обуглилась. Я удивленно разжал пальцы.

Талисман светился так, точно его раскалили в кузне.

Секунда — и край медальона дрогнул, точно капля ртути. Литые руны заклинаний оплавились прямо на глазах, изображение магических печатей перекорежило, даже сам ободок медальона слегка приплюснуло.

Я смотрел на это и не мог поверить глазам. В моих руках плавилось серебро! Этот благородный металл вообще жароустойчив в сумраке. Именно поэтому медальоны льют из него, а не из золота.

«Жертва принята». — глухо сказали стены.

Я засмеялся и отшвырнул бесформенный кусок серебра.

И это всё? От меня ждали, чтобы я стал читать магическую книгу в сумраке без защиты? И это — жертва, которую требуют Стихии? А я-то уж вообразил себе бог весть что! Да ведь «Некрономикон» сам укроет меня от опасности, ему нужен хранитель, а не труп.

На этом мысли застопорились.

И я вдруг понял всё.

Никто не будет править миром через этот проклятый фолиант! Никто и никогда. Эта дьявольская книга всегда будет одерживать верх над рассудком живых! Книги мертвых должны принадлежать загробному миру. И пусть мертвецы сами хоронят своих мертвецов!

Я кинулся к столу. Еще можно закрыть дипломат. Еще можно что-то исправить.

Но теперь я не смог сделать и шага. Сумрак плотным туманом колыхнулся мне навстречу. Я видел, как одна за другой взрывались и стекали зелеными потоками мои защитные пентаграммы и кельтские кресты.

Мой круг, обновленный накануне мелом по полу и киноварью по стенам, расплывался, он таял, точно сосульки под жарким июльским солнцем.

И тут же в моем перстне раскололся и посыпался мелким порошком черный агат, камень моей власти над темными духами.

В этот же миг лопнули стекла окон. И даже овальное зеркало, висевшее в прихожей, дало трещину по всей длине.

Да, я всё понял. Но было уже поздно.

«Некрономикон» не мог завладеть моей душой, пока меня защищал талисман. А книге нужен новый и преданный слуга. Во всем этом я не учел только одного: хранитель книге требовался мертвым.

Я мог бы и догадаться, что воскресшие никогда не пойдут за тем, кто сам не прошел через ворота смерти, кто не испытал ужас отчаяния, кто не захлебывался в агонии последней молитвой. Средневековые глупцы считали, что поднимать солдат из могил — дело живых. Они ошиблись.

«Некрономикон» хранят мертвые, вечные скитальцы. Такими они становятся, когда дьявольская книга принимает жертву очередного безумца.

Но проходит время и среди людей находится новый одержимый, и все повторяется вновь.

Бывшие хранители не гибнут, не рассыпаются в прах, они привязываются к месту своего обретения «Некрономикона», они бродят потом неугомонными призраками. И их вечно терзает зависть к предшественникам.

Безусловно, они знают о существовании друг друга, но общая страсть не дает им объединиться: они ненавидят каждого, кто посмел прикоснуться к их святыне, но они считают, что однажды «Некрономикон» найдет того, кому покорится уже сам. Они верят, что за их муки воздастся, они призывают этого мессию, и панически боятся его прихода, ведь с гибелью «Некрономикона» исчезнет и смысл их собственного существования!

Я осознал это, ужаснулся и глубине обмана, и той пропасти, в которую падал.

Я думал, что Орден меня предал, но так ли это? Мой долг перед живыми заключался в том, чтобы остаться в пылающей библиотеке, чтобы сгореть вместе с книгой, чтобы, умирая, пресечь дорогу злу в наш мир.

Я мог оставить фолиант, выйти под серебряные пули, умереть с высоко поднятой головой.

А что я выбрал?

Да, это «Некрономикон» сделал меня невидимым. Это благодаря магии мертвецов мне удалось уйти из библиотеки. Мы спасли друг друга. Видимо, иначе быть не могло.

Над столом вспыхнуло черное зарево. В сером плотном тумане оно казалось короной, венчавшей дипломат, книгу и телефон. Я понял, что меня засекли.

Оперативники уже мчались сюда, за мной. Но душу мою уже вытягивало. Я попытался отшатнуться от мрака, загородиться рукой, но потерял сознание и рухнул вниз…

Очнулся я в сумраке. Плечо пылало от боли. Я приподнялся и увидел прилипший к бицепсу талисман. Серебро прожгло рукав, оно держалось, вплавленное в кожу.

Я оторвал талисман и охнул от боли. Рана запеклась, пахла паленым, но после того, как талисман оказался у меня в руке, пошла кровь. Серебро шипело и плавилось. Руны давно уже слились в бессмыслицу. От печати не осталось и контуров.

Я поднялся на ноги.

Сколько у меня еще времени?

Успеют ли наши оперативники, не пристрелят ли они меня на пороге, точно бешеного пса?

Призовет ли «Некрономикон» нового, пока еще живого, хранителя вместо меня?

И тут я услышал шаги. Это была торопливая поступь палача.

Группы захвата врываются по-другому. Это я знал точно.

Значит, это не я бросил вызов дьявольской книге, а меня использовали как проходную пешку. «Некрономикон» отдал меня в алчные руки другого хранителя.

Как я, вообще, мог надеяться, что будет иначе?

Щелкнул замок. Дверь беззвучно приоткрылась.

На пороге стояла смерть.

Я почувствовал боль по всей левой руке, дернулся, опрокинул на себя чашку с остывшим кофе, и закричал, ощущая, как в ладони плавится и пузырится серебро защитного талисмана.

Я закричал скорее от страха, нежели от боли.

Вскочив, я уронил на штаны недоеденный кусок хлеба, который шмякнулся мне на колени той стороной, на которой был майонез. Через мгновение я стоял в комнате облитый и перепачканный.

Плечо тоже горело, точно на нем выжгли клеймо. Я терпел и страшился увидеть даже не позорную лилию, а оттиск настоящего талисмана. Я понимал, что этого быть не могло, но еще пару минут не был готов узнать, что же заставило меня так страдать.

Моя любимая красная кружка, валялась подле меня.

Я глянул на ладонь — красная, но ожога не было. Это радовало. Возможно, плечо тоже сильно не пострадало.

Я поднял кружку и обнаружил трещину вдоль ручки от края до самого днища. В этом доме все ломается: и телефоны, и кружки!

Впрочем, это, конечно, не так. И во всем я сам виноват.

Ладно, битье посуды — к счастью. Значит, я непременно вырвусь из западни, которую попытался расставить богам, да в которую сам же и вляпался.

Это все оттого, что я начал вживаться в текст рассказов. Я стал чувствовать, так же, как мои герои! Похоже, у меня синдром стигматов.

Когда-то люди так переживали за Христа, что у них появлялись раны на руках и ногах. Именно в тех местах, где они нарисованы на распятии. Темные мещане Средневековья даже не задумывались над тем, что человек не может висеть на кресте, прибитый к нему за ладони: тяжесть тела просто разорвет плоть. Руки должны быть крепко привязаны и лишь потом — пробиты гвоздями.

Но у стигматов не было следов от врезавшейся в кожу запястий веревки, а это значит, что они оживляли не правду, не то, что произошло на самом деле, а образ событий, что сформировался в их голове под воздействием учения церкви. Они вовсе не несли истину о Христе, но — лишь свои личные мифы. Однако все эти стигматы были реально существующими людьми.

Я дописался до того, что начал не просто отождествлять себя с героями, но и вынес вымышленное увечье из рассказа. Я сам стал настоящим стигматом. Рана, полученная от воображения, все еще болела.

Первая моя попытка очнуться в волнах черного вдохновения привела к смерти главного героя, а меня — к ожогу.

Я прошел в ванную комнату, швырнул грязную одежду на пол.

На плече не было никакого рунического рисунка — просто пятно. Это был не химический и не термический ожог. Заживет, и следов не останется. Похоже, меня предупредили, а в следующий раз за своеволие мне тавро поставят уже на лоб, причем настоящее, несмываемое.

Мне стало, по-настоящему, страшно.

Я встал под душ и закрыл глаза. Вода била меня по затылку, стекала по телу, обволакивая серебристыми змеями. В этом было что-то воистину магическое, запредельное.

Никогда раньше не думал, что можно смывать грязь не только с тела, но и с души. Вот сейчас мне казалось, что вода сносит с меня какую-то ментальную желтую пыльцу, въевшуюся в поры кожи.

Да, разыгралось у меня воображение, нервы стали ни к черту.

Но плечо и ладонь все еще покалывали. Вот как это могло быть? Я писал рассказ. Я попытался осознать самого себя — и меня чуть не убили вместе с мятежником?

Если последняя точка рассказа разделяла меня и моего героя на двух индивидуумов, то опиши я агонию инквизитора, для меня все навсегда тут бы и закончилось?

Возможно, мне нужно постараться не касаться больше темы гибели главного персонажа.

Как там актеры говорят: какую гибель сыграешь в кино, такая кончина тебя в итоге и настигнет. Похоже, в актерских байках есть доля истины. Они ведь тоже, на время, перевоплощаются, примерно так же, как я ныряю в омут своих безумных рассказов.

Вот только как об этом вспомнить, когда отождествляешь себя с героем и напрочь забываешь, что ты — Герман, обычный студент, начинающий писатель, а вовсе не могущественный чернокнижник.

И мне не так-то просто осуществить задуманное. Одной воли для пробуждения недостаточно.

Это как с гипнозом: чтобы вывести из транса, необходим человек, хлопающий в ладоши. Чтобы очнуться в рассказе, нужен какой-то толчок извне, сигнал к пробуждению. Что-то вроде будильника…

Я чувствовал, как желтая грязь стекала с меня мутными потоками, как она обвивала меня, словно струящийся песок. Вода была какой-то особенной. Она напоминала гладкую кожу. Я чувствовал что-то похожее на скольжение змей по телу.

Мне казалось, что с меня сходит не только невидимая грязь, но даже чужеродные мысли, которые я начал считать своими. Я словно лишался частицы самого себя, и в то же время понимал, что, на самом деле, вода вырывает с корнями нечто такое, что принадлежать мне просто не может.

Глаз я не открывал: мало ли что мне примерещится!

После видения призрака Леры я перестал воспринимать этот мир, как нечто данное и статичное.

Возможно, я, в самом деле, нахожусь в своей квартире, и никуда из нее не выходил, а сам превратился в привидение, которое бродит по другому измерению и время от времени выглядывает в реальность.

Еще бы понять, когда я в следующий раз окажусь в реальном мире? Вот только что это мне даст? Бродить среди людей, которые проходят сквозь тебя — как-то неуютно.

В такую безрадостную жизнь я всегда успею вернуться, а вот досадить богу, заставляющему меня писать о встрече инквизитора и «Некрономикона» — это нужно сделать незамедлительно! Не хочу, чтобы моими руками стерли жизнь с Земли!

Где-то в подъезде грохнули железными дверями, раздались удаляющиеся шаги по лестнице.

Нет, все-таки этот мир материален: он имеет вес, цвета, запахи. Я же вот не выглядываю сквозь стены, и это хорошо. Я живу, но просто в каком-то другом месте. Я, так сказать, стал на время иным. Зато, когда я вернусь домой, стану мудрее…

Итак, чтобы посрамить богов, мне нужен будильник, но не в «ноуте». Он должен быть механическим, а не электронным. Все, что программируется — все ненадежно в этой квартире. Сознание пещеры легко изменит параметры любой программы.

С механизмами — сложнее. Чтобы отключить настоящий будильник, придется позвать на помощь еще один осязаемый фантом — а появление нового человека в квартире может меня разбудить. Как же я сразу до этого не додумался?!

Но встает вопрос: как определить время побудки? Десять минут, двадцать, час? С какой скоростью я пишу здесь свои фантасмагории? Что будет, если я очнусь в завязке повествования: исчезнет текст или меня самого сделают персонажем, а писать о моих похождениях заставят какого-нибудь другого доморощенного гения?

Между прочим, я всерьез об этом не задумывался: что происходит с моими персонажами в иной реальности, и в иной ли?

Если человек, в принципе, не может придумать того, чего нет, то кто поручится, что, на самом деле, я ничего не выдумываю, и все эти люди, которые появляются в рассказах — они существуют, причем не где-то в параллельных мирах, а именно в том, из которого меня самого так бесцеремонно вытолкнули?

Если взять за основу мироздания славянскую мифологию, то существует три мира друг в друге: явь, правь и навь.

Я жил себе в яви, а через навь меня переместили в правь, чтобы я именно правил историю, причем не античную, а нашу!

И тогда получается, что все эти мои безумцы с посохами, кинжалами и автоматами, обвешанные амулетами и пантаклями, на самом деле, ведут невидимую войну.

Но победа или поражение одной из сторон обернется для всех обычных землян полным порабощением. Нас всех поставят под знамена единой сверхдержавы, чтобы нашими костями выложить по млечному пути дорогу к вселенской всеобъемлющей власти.

И это они, маги, подкидывают писателям и сценаристам идеи инопланетного вторжения, чтобы мы привыкли к мысли угрозы со стороны космоса. Это нашими, писательскими руками, творится зомбирование широких масс!

Фантастика вот уже более столетия крепко держит умы всех граждан Земли. Я думаю, на сегодняшний день нет ни одного человека, который бы не читал, не смотрел, не слышал в пересказе об инопланетном агрессивном разуме!..

Но если все эти люди из моих собственных рассказов существуют, если Лев Григорьевич реален так же, как, к примеру, Светлана Аркадьевна, то вся моя «писанина» действует на всех персонажей как некое излучение. Они хватают дозу облучения непосредственно в тот момент, когда я сам плыву в волнах черного вдохновения.

Если меня извлечь из этой цепочки: живые люди — пишущийся рассказ — измененное сознание и осознание чужих мыслей как своих; то все эти придуманные мною люди вдруг повиснут в пустоте: растерянные и ошеломленные. Они вдруг поймут, что жизнь проходит мимо них, в то время, когда они бьются за торжество чужих идеалов.

Вот, значит, какова скрытая природа ментального бунта человека, да и массовых народных волнений тоже. На этом моем месте всегда сидит чудак непременно с незаконченным высшим образованием, а потому до конца не задавленный штампами и клише, и он годами строчит рассказы, повести, хроники в сотнях томов.

Когда же он понимает, какую медвежью услугу оказывает миру, его меняют на свежего демиурга. И все эти писатели должны быть молодыми, ибо повидавшие мир — более опасны для облака вдохновения, они ленивее, в них уже нет задора борьбы.

Получается, что в этой комнате побывали все великие деятели культуры. Они думали, что это им снится, а потом, как только у них появлялись крамольные мысли, — всех немедленно возвращали в ту же временную точку, откуда и забирали.

Помотав головой, я подумал: «Даже если и так, есть одна нестыковка: я обо всем догадался, так почему же я все еще здесь?»

Здесь: где?

Мне вдруг показалось, что меня вполне могли вернуть так же внезапно, как и забрали. Я мог ничего не заметить. Текущая вода — как летящее время — это две непостижимые стихии! Вдруг меня смыло из ванной здесь, чтобы я проявился там, в настоящей реальности?

Господи, какие только безумные мысли не посещают человека!

Я выключил душ, вытерся, оделся, вышел из ванной. Все это я делал, как ритуал возвращения домой: медленно, с чувством значимости происходящего.

Я вошел в комнату, разбудил экран «ноута» — там висел последний рассказ. Но это ничего не значило. Это могло быть и в пещере, и в моей реальной квартире.

Лера отсутствовала. Но и это ни о чем не говорило.

Разбитый сотовый, по-прежнему, валялся у стены. Я мог зашвырнуть им где угодно…

Я отправился на кухню, достал нож, полоснул лезвием по пальцу. Кровь была насыщенной, густой, соленой на вкус.

И что из всего этого следует?

Даже если я случайно перешагну призрачную границу яви, мне об этом самому никогда не догадаться. Эти миры как близнецы-братья. Что происходит в одном — то тут же зеркально отражается в другом. Именно так многие гении даже не замечают, когда они творят в реальности, а когда — в прави.

Похоже, у меня нет выбора. Нужно писать. Необходимо бороться за жизнь своих героев, за собственную свободу! И, по большому счету, все равно: там или тут. На земле или внутри нее, но мы всегда остаемся людьми.

Отчаяние — это духовная смерть. А если в этой ситуации я перестану действовать, то не просто духовно деградирую, но умру, разложусь, и начну смердеть на всю правь. Нет, не дождутся от меня этого местные боги!

Если мне не удалось очнуться во время работы в первый раз, значит, удастся — во второй, в третий, в десятый!

Правда, существовала вероятность, что я буду биться в этих сетях, пока роман не будет дописан, пока «Некрономикон», шагая через горы трупов, не достигнет Москвы. А там я уже не нужен, и меня сразу сделают новым хранителем гримуара.

Нет, еще одним безвольным призраком, пускающим слюни при одном лишь упоминании о книге мертвых, я быть не хотел!

И я начал действовать.

Я притащил в коридор табуретку, залез на самодельную антресоль, что нависала над головой входящих и начал рыться среди забытых вещей.

Бог мой, как человек быстро обрастает хламом и воспоминаниями! Давно пора было вышвырнуть все это старье, но как-то руки не поднимались.

Здесь пылились школьные тетради и фигурки чебурашек — традиционные подарки в начальных классах от девочек на 23 февраля. Как давно это было!

В другой коробке скучали фигурки солдат, в которых я резался сам с собой лет, наверное, до двенадцати.

Вот уж верно говорят: «Институт — это затянувшееся детство». Далеко ли я ушел от всех этих игр? Писатель, блин. На лекциях машины в тетрадях рисую. Так, для развлечения. Говорят, неплохо получается.

Конечно, я понимаю, что моя жизнь до сих пор на две трети состоит из игры, но, в конце концов, разве это кому-то мешает?

Я отложил коробку с солдатиками.

Что было потом, после двенадцати?

Конечно же: обшарпанный скейт, бандана, расползшаяся на дыры футболка с надписью «Я — гордость вселенной!»

Да, помню то золотое время. От него еще остались изношенные до дыр любимые джинсы да цепь, которая вечно колотила меня по коленям.

Нет, ну теперь-то я совсем другой, взрослый. Я ведь с семнадцати «реп» больше не слушал. Нет, ну, правда.

Раньше я думал, что песня — это прокламации и призывы, а потом понял, что речитативные тексты без настоящей музыки становятся похожими друг на друга и начинают не просто терять свое значение, но и полностью обезличиваются.

Вот тогда я оглянулся на музыку предков и понял, что все новое — хорошо забытое старое.

Хотя, сейчас я осознаю, что с ретро я тоже палку перегнул. Вечно меня из одной крайности в другую швыряет. Наверное, я просто до конца не повзрослел. Главное, чтобы этот процесс не затянулся.

Я с сожалением отодвинул стопку старых журналов, достал коробку с железяками. Там были катафоты от велосипеда, значки, «сдохший» МР-3 плеер. В общем, все мое древнее богатство.

Оттуда я вытащил видавший виды будильник: железный, круглый и смешной. Я им никогда не пользовался, а когда мать собиралась выкинуть его, я стащил этот раритет у нее из-под носа. Я всегда питал слабость к старинным вещицам, пусть даже бесполезным или сломанным. Но будильник был целым.

Я спрыгнул с табуретки. Ну вот, теперь я во всеоружии!

Мы еще посмотрим, кто выйдет победителем из этой схватки!

Да, этот каменный бог, что сидел у входа в пещеру, еще умолять меня будет, чтобы я выметался из этого мира подобру-поздорову!

Я завел часы. Удивительное дело: они тикали. Сколько лет эта рухлядь валялась здесь без дела? Сейчас и не вспомнить. Да, раньше многое делали на совесть…

Будильник поставил на стол возле «ноута».

Подумав, я подобрал осколки «сотового», затер лужицу от кофе, замел крошки.

В следующий раз на этом не проколюсь. Ни какой еды и питья! В конце концов, я занимаюсь серьезным делом, а не комиксы малюю. Я правлю судьбы людей, не важно: вымышленных или настоящих, и ничто не должно угрожать их жизни! Я должен как-то остановить эту череду убийств!

Я отдавал себе отчет в том, что любой мой персонаж, пожелавший выкорчевать источник смертей, сам будет уничтожен.

«Некрономикон» ведь не дневник Тома Редла — его ножом, даже пропитанным ядом василиска, не взять.

Вот оно! Я нащупал слабое место волшебного фолианта. Ну, конечно же, как я не подумал об этом раньше! Крестражи — возможно, они не полностью вымышлены, и в основу ритуала положено нечто на самом деле магически существующее.

Вот если представить, что придуманный черный властелин в «Гарри Поттере» совершил семь убийств, разорвав душу на семь частей, то, теоретически, и «Некрономикон» может иметь постоянное неуничтожимое количество копий: семь, девять, тринадцать — не важно. В этих копиях жива чья-то душа. Почему нет?

Но тогда, вероятно, «Некрономикон» ищет своего творца? А инквизитор в предыдущих своих рождениях его и создал.

И когда они встретятся: разрозненные части души и силы соединятся, а мы получим дьявола, побеждающего не просто бога, но всю систему мироздания! И помешать этому я не могу.

С другой стороны: это всего лишь мои домыслы, основанные на мрачной английской сказке, не имеющей никакой вековой традиции, написанной современным человеком в погоне за славой и баснословной прибылью.

Опять же: если у книг про Поттера был такой ошеломительный успех, то не завязана ли в этом истинная магия? Ведь ни блистательной эрудиции, ни искрометного юмора, ни завораживающей личной харизмы в этих текстах нет, но все от них словно с ума сошли. Тексты хорошие, но не гениальные. И, ладно бы, только школьники зачитывались — это, как раз понятно, но ведь и взрослые подтянулись.

Писатели, что наши, что «забугорные» стали соревноваться, кто круче перепишет бойню волшебных глистов в тайном сортире для девочек. И ведь талантливые писатели подвизались раскручивать Поттера, создавая пародии, и, тем самым, укрепляя успех того, кого они высмеивали.

Встает резонный вопрос: не занималась ли сама писательница церемониальной магией? Семь убийств — семь крестражей — семь книг — семь лет обучения. В этом что-то есть…

Я потер переносицу.

Семь убийств. Нет, это уже слишком! Хотя, кто говорит, что совершались именно человеческие жертвоприношения? Можно было убить агнца, кошку, петуха черного, да раздавить хотя бы жуков колорадских, но непременно, соблюдая некую церемонию, выдерживая каждый шаг, согласно древней традиции.

Я почувствовал, что, приоткрыл занавесу тайн успеха, но увидел там одну лишь мерзость.

Вот уж, воистину: «Безвыходное пособие для демиурга»…

Теперь и назад пути нет, и вперед, по трупам — нет уж, это без меня.

Впрочем, жертва писателя не обязательно могла быть кровавой. «Жертва богу — дух сокрушен».

Кстати, может быть, жертва темным богам этой волшебной пещеры — именно описание смертей? Ведь в том же «Поттере» — убийство это обязательная составная часть любого тома.

Но где, вообще, есть книги, в которых не убивают, не воруют и не предают? Всем этим занимаются даже на страницах Библии. А что говорить о литературе, призванной развлекать читателя?

Меня бросило в жар.

Все: Рубикон перейден.

Я уже заплатил черному ангелу его подать: я описал смерть умного, образованного мага, который знал даже больше, чем я могу себе представить. Я сам отправил его на заклание. А заодно и его помощника — Серегу. Да, похоже, я не поскупился. Щедро расплатился за будущий писательский успех.

Вот только что я буду делать и как оправдаться перед богом, если все, что было мной написано, станет происходить на самом деле, если уже произошло? Как потом со всем этим я буду жить?

Да, все началось с того, что я захотел написать настоящий мистический роман, а не дешевку с рождением сатаны и торжественным пожиранием демонами и оборотнями разных граждан из Москвы и Петербурга.

Что хотел, то и получил.

Я интуитивно прочувствовал, как все делается в мире культуры, и теперь пишу лучшую в своей жизни книгу. И если я вернусь отсюда и издам весь этот бред, меня станут носить на руках. Они все будут считать, что это именно я такой гениальный, раз все это сочинил. Никто ведь не поверит, что, на самом деле, я истинный тут ни при чем. И это только моя мечта втянула меня в мир, где это желание начало реализовываться.

Вот и получается, что все наши мысли, не просто материальны, но еще обладают своим собственным характером, темпераментом, волей, прямо как люди.

И никто меня сюда не затягивал, а я сам позволил своим мыслям помочь провалиться мне в прореху в пространстве, чтобы написать весь этот ужас, а потом так же благополучно вывалиться отсюда в реальность с гениальным текстом в кармане.

Это ли не сделка с дьяволом?

Но ведь души я не продавал!

А разве я не совершил нечто гораздо худшее, разве не из-под моих пальцев вышел текст, где ради какой-то книги погибают умные и даже в чем-то симпатичные люди?

И есть ли у меня уверенность, что это все — просто рассказы или главы из будущей книги, а не сама реальность?

Да, это похоже на безумие, и если — весь этот кошмар — и есть настоящее вдохновение, то стоит крепко задуматься: зачем мне все это нужно?

Я обхватил голову руками. Мне казалось, что мысли летали внутри моего черепа верткими пулями. Это были не духовные страдания, отнюдь, это была настоящая физиологическая боль.

Сначала она пронзила затылок, где-то в районе мозжечка, потом вползла в мозг красной гадюкой и обвила лобовые доли левого полушария, затем она сдавила клещами виски.

Я прокусил губу до крови и вдруг понял, что мысли мои не просто прослушивают, но и контролируют.

Похоже, я задал богам задачу, потому что сумел сделать то, что не удавалось до сих пор ни одному гению, побывавшему в этой комнате, а именно: не просто не подчиниться, а даже пойти против хозяев мира.

На секунду у меня родилось страшное подозрение, что если сейчас я перетерплю эту боль, то сам стану одним из этих богов, которые забавлялись, играя мной, как погремушкой.

И чтобы победить, нужно просто завести будильник. Уже и не важно, на какое именно время! Они поняли мой план, и если я сейчас его не воплощу, второго шанса уже не дадут!

Когда я снова вынырну из забытья черного вдохновения, будильник, наверняка, разлетится на части. И, скорее всего, я же сам его и уроню от испуга в самый момент пробуждения, в тот миг, когда сознание еще не будет полностью свободно от плена моего же собственного романа.

И если эта попытка не удастся, то меня окончательно затянет в это болото творчества, возможно, я даже не смогу жить здесь, не дописав всей этой чертовщины.

Скорее всего, я начну думать, что сам все это придумал, буду гордиться: ай да Герман, ай да сукин сын! И забуду правду о создании проклятого текста. Но это если меня, все-таки, вернут домой…

Впрочем, если я допишу книгу, то вложу даже не частицу себя, а все свое существо и саму борьбу с собой за право оставаться независимым от черного вдохновения.

Вот и получится, что я даже не прикиплю душой к роману, а оставлю в нем свое сердце! И текст станет частью меня.

И вот что важно: это не книга — станет моей составной, как оторванная на войне рука у солдата, а именно я — стану его частью, стремящейся к воссоединению. И получится, что это не я буду ощущать роман в дождливые осенние дни, а он — меня.

И эта независимая зависимость приведет меня обратно, пригонит, точно Раскольникова к месту убийства; и в тот миг, когда я вернусь, назад пути уже не будет. Я сам подчинюсь, написанному мною же роману. Я обрету целость и покой, вернувшись обратно, став стражем собственных книг…

Звучит как исповедь параноика, но, похоже, — это правда!

Нет, они не заставят меня разорвать душу, и впихнуть ее в эти чертовы рассказы о «Некрономиконе»! Я не позволю им привязать меня к этому месту! Я им не бычок на веревочке!

Да сколько их еще будет в моей жизни: этих книг!

Если честно: никогда ни одной не было. И эта — первая. О ней, как о первой любви, забыть невозможно. Круг начал замыкаться.

Но, с другой стороны, людьми ценится только то, про что сказано: «Вложил душу».

Может быть, успех — это и есть создание пресловутых крестражей? И это именно само творчество, а вовсе не ритуальное убийство, разрывает душу на части?

Говорят, же, что поэты живут в своих стихах, а художники — в картинах. Может быть, именно это и имеется в виду: создавая, мы отрываем часть бессмертной души и вкладываем ее в произведение. Тогда совсем по-иному смотрится спор о том, как нужно писать: душой или мозгами.

Вот почему иные книги берут за живое, другие — оставляют равнодушными, третьи — просто вызывают смертную скуку? Не оттого ли некоторые персонажи не просто живут где-то там, в измерении литературы, а словно бы ходят среди нас?

Да, именно так! Сначала герои обсуждаются литературоведами, потом им перемывают кости в каждой школе, и однажды находиться ребенок с задатками истинного мага, которому этот персонаж нравится настолько, что он хотел бы пообщаться с ним лично.

Так книжный герой, при помощи детской магии, может стать живым. Конечно, одного желания маленького человека недостаточно, чтобы из мира идей родилось что-то живое, но постоянные диспуты, споры, статьи — они создавали пороховой склад, и наивность ребенка стала лишь искрой. «Из искры возгорится пламя!» — может быть, это не совсем о революции, а о захвате земли книжными персонажами, об истреблении ими живых людей?

Соединенные Штаты — разве не демонстрация силы этого пламени? Из искры масонских символов вспыхнула гражданская война, объединившая в империю земли, с которых истинное население согнано в резервации.

Демократия — это лицемерие, фарс, поддерживаемый не силой духа, но лишь новейшими технологическими разработками. Военная тактика США всегда была трусливой: они могут бомбить врага на расстоянии, а почему?

То, что на территории Америки не было настоящих войн — это не отговорка.

Но мы точно не знаем, что случается с убитыми в реальности литературными героями… А ведь в рукопашной отсидеться за компьютером не получится.

И самое смешное, что случись сейчас военное вторжение инопланетян, которым не страшны ни радиация, ни психотропные волны, Америка падет за считанные часы.

А вот на территории бывшего Советского Союза война против оккупантов растянется на годы. Причем каждая кавказская республика объявит врагам джихад до последнего жителя, Украина приватизирует все топливо из их космических кораблей, но скажет, что отправило его по трубам в Польшу. А уж по России, в поисках Москвы, инопланетяне, ведомые новыми Иванами Сусаниными, идти будут не один год.

В России застряли и Наполеон, и Гитлер. Увязнут и инопланетяне. И книжные герои у нас не сложат ручки, не станут противопоставлять себя людям живым, а выступят с ними единым фронтом. Мы даже никогда не узнаем о существовании среди нас тех, иных, вызванных к жизни прямо со страниц книг…

Вот это меня расколбалсило!

Но, вдруг я прав?

Я протянул руку к будильнику.

Боль усилилась, она сломила меня пополам.

Похоже, я на верном пути.

Не факт, что расклад моих мыслей правилен, но, возможно, при обыгрывании разных его элементов я могу наткнуться на что-то такое, что поможет мне понять истинные механизмы управления миром. И тогда я стану опасен для этой пещеры.

Я снова протянул руку к будильнику, я взял его, и меня пронзила боль, похожая на электрический удар. Я упал на пол. Будильник рухнул рядом.

Через пару секунд я смог подняться. Будильник не разбился. С ним произошло нечто более скверное. От него поднималась вонючая струйка желтого дыма.

Черные боги боятся меня, вернее моих мыслей! Значит, это — мое единственное оружие в этом мире.

Книжные, вымышленные герои. Как они могут быть среди нас?

А как я сам очутился здесь?

Определенно, в моем безумии есть зерно здравого смысла!

Книжных персонажей помещают сначала в похожие условия, так же, как и меня. Постепенно они привыкают к жизни и потом выходят в нашу реальность, чтобы править все те недочеты, которые совершаем мы, временные демиурги, сочиняя романы в этой волшебной пещере, моделирующей нам идеальные условия для творчества.

Из будильника повалила гарь. Вот откуда бы ей взяться в реальном мире, где правят законы физики?

Я схватил будильник и вышвырнул его в открытую форточку. И, надо сказать, вовремя. За стеклом, прямо в полете, часы разорвало на части. Бабахнуло так, что заложило уши.

Из всего этого напрашивался только один вывод: проснуться во время работы мне не дадут…

В доме стали распахиваться окна. Соседи начали гомонить, уточняя друг у друга, что это так рвануло и где.

Я слышал эти голоса и понимал, что долго так продолжаться не может! Необходимо найти выход из этого абсурда!

Но мысли упрямо возвращались к собственной космогонии. Мозг словно не желал реагировать на то, чему не было объяснения. Вместо того, чтобы выйти к гомонящим людям и убедиться в том, что они — фантомы, я продолжал упорно думать о фантастическом пути спасения…

Если книжный герой может жить среди людей, то можно поменяться местами со своим героем, а потом удрать из романа!

Смешно. Нужно заодно устроить восстание, свергнуть местных богов и возглавить новый мир.

Хотя, возвращаясь к идее об оживших героях, где гарантия, что настоящие серийные маньяки, вроде Щекотило, на самом деле не появились в нашем мире именно через разыгравшуюся фантазию читателей и литературоведов?

Кто знает, как именно и когда обычный мальчик в Австрии обернулся нацистским идеологом и создателем Третьего Рейха?

Почему коммунисты так боялись творчества Достоевского? Пламенные революционеры-большевики вели себя так, будто они, в самом деле, сошли со страниц «Бесов», и очень не хотели, чтобы общество об этом догадалось.

И это не единичный случай.

К примеру, всем известен и другой факт: сначала пишется книга о том, как затонул корабль «Титан», а потом настоящий «Титаник» идет ко дну.

Почему сначала все выдумывается, и только потом — воплощается в жизнь, а не наоборот?

Гитлер написал «Майн Камф», сидя в тюрьме, и потом начался стремительный взлет его карьеры. Он сначала задал параметры игры, впустил в себя лирического героя из собственной книги, стал с ним единым целым — и вместе они начали покорение мира.

Главная ошибка Гитлера была вовсе не в выборе псевдонима, не в том, что он сросся со своим новым именем и титулом, а в том, что этой книгой он задал параметры и «цветочной» войны, и кровавого триумфального шествия по Европе, и даже падения от советского красного деспота. Назови он свою работу не «Моя борьба», а «Моя победа», боюсь, все было бы по-другому…

Голоса за окном стали стихать. Окна соседей захлопываться.

Головная боль достигла апогея.

Я понял, что нахожусь в двух шагах от истины, но кто-то не даст мне сделать эти шаги, и я так никогда и не узнаю всей правды.

Признание, успех, слава, почет — это все приходит в обмен на жертвоприношения. Но вот какие они: реальные или виртуальные; убийства или отказ от чего-то дорогого, например, от любви? Это — для меня все еще скрывалось за темной вуалью. Если поднапрячься, можно и догадаться.

Но чем больше я думал, тем сильнее разрасталась боль, и желание выскользнуть из этого круга мыслей.

Возникла непреодолимая тяга броситься следом за будильником.

Я даже представил себе, как упаду на асфальт, как треснет моя голова, как выплеснутся наружу больные мозги…

И вот что странно: я не испытал ни ужаса, ни отвращения.

Более того, я вдруг понял, что смерть принесет освобождение не только от нарастающей боли, но и от всего этого безумия, внутрь которого я провалился.

Это ведь все — не настоящее. И квартира, и город, и даже мысли — это просто декорации, а я актер, возомнивший, что могу играть не по сценарию, а по наитию, повинуясь вдохновению. Нужно остановиться, пока не поздно!

Я не книжный герой, я живой! Я — настоящий!

Меня начало лихорадить.

Я сделал шаг к окну.

Кто управляет мной? Если я сейчас разобьюсь, кому-то станет легче? А что если, предчувствуя приближение к смертоносным тайнам, я напишу нечто настолько гениальное, что само по себе не потребует вмещения в текст части души писателя, что тогда?

Ответа не было. Я ведь разговаривал сам с собой.

Или со своей шизофренией, что, в общем-то, одно и то же.

Боль ударила десятками плетей, в глазах потемнело.

Я повис на раме, которая, повинуясь весу моего обмякшего тела, просто глубже распахнулась внутрь комнаты. Я отшатнулся, но устоял на ногах.

В лицо мне ударил холодный ветер. Мысли исчезли. Я почувствовал облегчение.

Век бы так стоять!

Порыв воздуха иссяк, и головная боль поразила меня с новой силой.

— Ну, все! Хватит! Вы победили! Никуда мне не сбежать и не проснуться. Я допишу эту вашу чертову книгу, слышите! Отпустите меня! — закричал я в окно. — Эй, вы там, Мефистофели, нимфы и музы! Эльфы зубопротезные, я уже иду к месту каторги. Иду! Не насылайте больше ничего!

И сразу стало легче.

А потом я грузно осел на пол.

Удивительно, но я был мокрым от пота. Капли дрожали у меня на лбу, рубашка и штаны липли к телу. И зачем я только душ принимал? Но боли больше не было — она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Я поднялся и доплелся до ноутбука.

Наверное, такими же опустошенными и обманутыми чувствуют себя и настоящие стигматы, когда кровоточащие раны внезапно затягиваются, в тот миг, когда они понимают, что ничего божественного внутри них нет, и что им удалось прикоснуться вовсе не к благодати, а к проклятию.

Наверное, именно тогда они и испытывают истинную духовную боль. Ту, которая сейчас раздавила меня и размазала.

Мной управляли!

Более того: каждым человеком в оставленной мной реальности так же лихо вертели!

Человек ли правит вселенную через написание книг или книжные персонажи, оживая в реальности, вертят людьми, точно живыми марионетками?

Интересно, если я когда-нибудь вернусь домой, смогу ли я держать рот на замке?

Может быть, талант — это и есть невозможность молчать и быть равнодушным?

Если бы только дотянуться до того бога, который решил сделать из меня орудие своей воли, я придушил бы его собственными руками. Не ритуально, не жертвенно, а по-настоящему, зверски и с демоническим наслаждением…

Мои пальцы легли на клавиатуру.

Внутри меня клокотала обида. Магистрат принял безоговорочное решение: ссылка под неусыпный контроль инквизиторского надзора. Они будут решать, что для меня лучше! Святоши в черных ризах! Клоуны, обвешанные пантаклями! И эти глупцы знают, что и как нужно делать!

Да если бы не их приказы, все было бы не так! И ведь буквально все опутано паутиною их интриг. Эти продажные упыри спят и видят, как бы спихнуть начальника, как урвать от жизни кусок пожирнее!

Я хлопнул дверью, и выскочил из зала красный и злой.

Ах, это группа прикрытия виновата в том, что здесь, в Актобе, мы потеряли «Некрономикон»! Меня больше всего бесило это «мы потеряли». Как будто Орден, действительно, обрел книгу мертвых, точно кто-то держал ее в руках!

А я так считаю: если магистрат не сумел прикрыть своего человека, не вытащил его из пылающей библиотеки, значит, верхушка Ордена просто боится утерянного гримуара.

Наши магистры до того увязли в мышиной возне, в драке за мягкие кресла, что, когда возникла проблема, так сразу и перепугались: как бы появление книги такой мощи не высветило истинную суть каждого из них!

Рядом раздался визг тормозов. Я отпрыгнул в сторону, кувыркнулся в полете, приземлился на ноги. Профессиональная привычка, отработанная до автоматизма.

Оставляя на асфальте две жирные полосы в том месте, где секундой назад был я, пронеслись «Жигули». Из окошка высунулся бледный от страха водитель:

— Сволочь! Что ж ты прешь под колеса?! — машина снова рванула с места.

«Хорошее продолжение отлично начавшегося дня». — подумал я.

Ярость поутихла, но боль обиды не смолкала.

«Да, я выеду через три дня, как того требует магистрат. Бог с ними, с этими умниками! Только вот по прибытию на новое место службы первым делом подам прошение об отставке. На Ордене свет клином не сошелся. Уж как-нибудь не пропаду».

— Вы не можете уделить мне немного внимания? — передо мной словно из-под земли вырос торговый агент с заплечной сумкой, в которой, наверняка, лежали очень нужные и дорогие товары вперемежку с условно-бесплатными подарками от фирмы, у которой именно сегодня очередной юбилей.

— Нет. — рявкнул я.

— Хорошо, хорошо. — человек исчез так же, как и появился.

Все они, эти агенты, за километр чуют запах денег. Они стремятся на шелест банкнот. И не они одни.

Весь мир покоится на трех китах: купи, обмани, продай. Вот только работать некому! Все и всюду жаждут легкой наживы!

И в Ордене то же самое! Каждый норовит пролезть на должность инспектора или областного наблюдателя. И всякий мнит себя королем. У нас даже диспетчер, что просто принимает звонки, даже он числит себя центром мироздания!

А мы, оперативники, бойцы самого, что ни на есть невидимого фронта, солдаты инфернальных постов, именно мы вечно остаемся козлами отпущения!

Ну почему даже в Ордене верх всегда берут тупоголовые карьеристы? Оборотни, блин, в мантиях! А как их ещё назвать, если у каждого из них «Чёрный дракон» под подушкой?

— Эй, парень! — это явно обращались ко мне.

Я развернулся и уставился на накачанного молодчика с тщательно выбритой головой.

— Слышишь, друг, ты обронил.

Издёвка?

Мужик протянул мне раскрытую ладонь. Я не поверил своим глазам. Это был мой серебряный талисман. В наших кругах его называют «пантакль неуязвимости». Это такая монетка с ушком, на котором выгравированы кельтский крест и гексаграммы. Носится на шее.

Видимо, кожаная веревочка оборвалась, когда я от машины отскочил. Ох, плохая это примета: терять пантакли!

— Я тоже не люблю дешевое турецкое золото. — улыбнулся бритоголовый. — Но серебро — это вещь! А, вообще, я так думаю: мы должны помогать друг другу. Все-таки в одной стране живем.

Так он меня за своего принял? «Братва, не стреляйте друг в друга?»

Я внутренне улыбнулся своим мыслям.

— Я тут видел, как ты перед машиной кувыркался. Скажу: круто!

Я зажал пантакль в руке:

— Вообще-то, работа у меня есть.

— Кто бы сомневался. — покачал головой «браток». — А то смотри, нам такие всегда нужны. Ладно, бывай.

Что сегодня за день такой? Сколько, вообще, неприятностей может обрушиться на одного человека в течение суток?

Я торопливо свернул в переулок. Мне был неприятен оценивающий цепкий взгляд невольного собеседника.

Дальше я шел дворами, свернул через школу и тут же напоролся на подростков. Их было трое. Двое в спортивных костюмах и с подлыми улыбочками на лицах, а третий — очкарик. Последний, сгорбившись, со страхом смотрел на мир из-под толстых линз, он словно прятался за своей роговой оправой.

Я притормозил:

— Эй, мальцы!

— Чего надо? — грубо отозвался один из рэкетиров.

— Поучить кое-кого жизни. — я достал из кармана удостоверение сотрудника особого отдела по работе с паранормальными явлениями. — Смотри сюда.

— А что мы сделали? — возмутились парни. — Стоим, никого не трогаем.

— Расскажешь о вымогательстве в детской комнате. А я так еще и засвидетельствую, что это не единичный случай. Теперь все ясно?

— Да ты чего? Кого тут грабят? Этого что ли? Четырехглазого? Да мы на счет контрольной договариваемся. Да он наш кореш. — и с этими словами мальчишки кинулись в разные стороны.

— Спасибо. — сказал очкарик.

— Какого черта ты шляешься один, без друзей?

— В библиотеку нужно было зайти. — мальчишка развел руками. — Да и зря они старались: денег у меня нет.

Я посмотрел на этого будущего интеллигента, на этого типичного непротивленца злу насилием и разозлился ещё больше. Вот ради таких умников мы чаще всего и рискуем своей жизнью. А нас просто не замечают:

— Ладно, парень, беги домой.

Когда мальчишка скрылся за углом, я пнул пустую пластиковую бутыль: «Что теперь? Идти упаковываться?»

Спасибо еще, что на сборы дали целых три дня, а не три часа. Можно не гнать сломя голову в гостиницу, а оттуда — на вокзал. Время в запасе было.

Я подошел к турнику, покрутился на нем, спрыгнул. Нет, никак не мог я унять дрожи бешенства. Ничто не могло отвлечь меня от растущей ненависти к магистрату.

Хотелось курить. Я достал сигарету, сунул её в рот. Спички ломались одна за другой, пока я в раздражении не отшвырнул смятый спичечный коробок. Давно пора купить зажигалку, все равно, ту, которую потерял — уже не вернуть.

Я вышел на проспект. В первом же магазине толпились люди. А я-то наивно полагал, что очереди сгинули вместе с Советским Союзом. Ждать не хотелось, и я завернул в соседний бутик.

Охранник, едва меня увидел, сразу напрягся, едва не потянулся к кобуре. Я посмотрел стражу в глаза, покачал головой, мол, не грабитель. Похоже, мне нигде сегодня нет доверия.

Ко мне подскочила миловидная блондинка с вышколенным вежливым вопросом: «Вам чем-то помочь?»

Я посмотрел на ее милые кудряшки и сказал:

— Мне нужна зажигалка. Дорогая. Лучше всего в форме пистолета.

— О, конечно! — девушка согласно закивала головой. — Вы — наш клиент. Пройдемте вон до тех витрин.

Но купил я не пистолет, а что-то маленькое, изящное и баснословно дорогое. Уж не знаю зачем.

На улице я, наконец-то, затянулся сигаретой.

Итак, что мы имеем? Вердикт о высылке. Перерасчет жалования. Дисквалификацию. Понижение по служебной лестнице до дозорного третьего ранга. Красота! Остается на радостях джигу станцевать на пепелище «Некрономикона»!

Но самое обидное было в том, что черт меня дернул написать рапорт в первый же день, впопыхах. Словно кто под руку толкал: «Скорее, магистрату нужна правда!»

А кого волнуют документально не подтвержденные откровения какого-то дозорного? Пророчества у нас доступны лишь инквизиторам. И грош цена всем моим предсказаньям.

Да и попал я под горячую руку. Сам виноват. И ведь знал, что весь Орден буквально лихорадило. На моих же глазах пригнали три самолета из Москвы. Черноризцы слетелись, словно воронье на падаль.

Я мог бы и сразу догадаться, что всем важно убедиться, что «Некрономикона» здесь нет. Если бы я с самого начала понял, что они даже и не собирались устраивать грызню за право владения книгой, то все сложилось бы иначе…

Кто же знал, что магистрату нужен пепел, а не магический фолиант? Ведь все они трусы! А «Некрономикон» — это не только власть, это — судьба!

Бычок обжег губы. Я сплюнул окурок и покривился. Никогда со мной такого не было.

Свернул во двор, плюхнулся на скамейку.

Впрочем, я знаю, почему не промолчал. Если бы все повторилось, я снова бы написал рапорт. Просто иначе — не могу…

Тот вечер был самым горячим в моей жизни. Нас всех подняли по тревоге. «Мобильники» ведь есть у всех. Меня нашли в спортзале. Я даже толком ничего не понял.

Едва выскочил из такси у штаб-квартиры, как нас погнали в арсенал. Автоматы выдавал инквизитор. «Берегите патроны, парни! Но, как только почувствуете опасность, стреляйте. Ваши жизни дороже серебра».

Потом мы тряслись в машине до самого нелегального летного поля. В воздух поднимались без огней. На наших крыльях не было никаких опознавательных знаков. Так и пересекли границу России, точно контрабандисты. От этого в душе был мутный осадок. Некогда великая советская империя давно превратилась в эфемерное содружество с реальными погранзаставами и таможнями. И каждый раз, когда что-то об этом напоминает, меня охватывает ностальгия, тоска по всесилию настоящей власти.

Не смотря на то, что в Актобе всегда существовало летное училище, нас не засекли ни на границе, ни над городом. Магическим прикрытием занимался молодой, но талантливый в магии невидимости инквизитор шестой ступени Паша Троегубов.

Высадили нас на окраине. Там уже ждал автобус. Все шло по плану.

Но как нас различили сквозь вуаль тьмы — до сих пор не могу понять. Да, нас обнаружили, применили боевую магию, открыли огонь на поражение. Автобус опрокинулся на бок. Каркас измяло. Стекла брызнули мелким крошевом. Секунда — и улица стала пустынной.

Но мы уже повыскакивали из все еще вращающего колесами автобуса, и, врассыпную, побежали под прикрытие кустов, домов. А Троегубов так и остался лежать там на асфальте…

Конечно, мы догадывались, что напоролись на первое оцепление. А их, как минимум, еще два. Рожки с серебряными пулями в ход пока не шли. Отстреливались обычными. Кое-кто успел перебежать дорогу и махнуть за забор частных домов. Кто-то, под прикрытием жидких кустов, прорвался до спасительной девятиэтажки.

Сам я успел увернуться и распластаться на тротуаре. Секунда, и, откатившись вбок, увернувшись от автоматной очереди, вскочил на ноги. Прыжок — и я уже летел над забором. А внизу хриплым лаем зашлась собака.

Напоследок шальная пуля чиркнула прямо у виска. Вот тогда-то я и почувствовал дыхание смерти.

Я ударил пса еще до того, как приземлился. Тот отлетел к конуре, точно тряпка. В два прыжка я уже был в огороде. Руки мелко тряслись. Кровь ухала в голове. Перемахнул через забор. Снова огород.

Сверился с биолокатором, встроенным в корпус обычных наручных часов.

Цель я видел. Это было пятиэтажное здание без балконов. Нечто безликое и обшарпанное, с сеточками и пластиковыми пакетами, висящими под каждым вторым окном.

Это было общежитие, но нас интересовала только библиотека, которая находилась в этом здании и имела собственный отдельный выход на улицу. Мне оставалось пробежать еще два огорода, и я был бы уже на улице, выходящей на общагу, но тут из-за угла дома, точно чёрт из табакерки, выскочил автоматчик:

— Частная собственность! Документы!

Враг выстрелил. Я метнулся к летней кухне, падая под крошево разлетающихся стекол. Можно было предположить, что кроме оцеплений противники обязательно расставят таких вот одиночек, и я был готов к этому, только так и не понял, зачем он из укрытия вышел. Пристрелил бы меня — и всех делов. Видимо, молодой. Хотел, чтобы миром правили истина и свет. Мальчишка, верящий, что добро и зло ведут войну почти семь тысяч лет.

И кто только пустил слух, что белые маги всегда противостоят чёрным? Большей чуши я никогда не слышал. Белые — они как тот очкарик, они никому не противостоят, они, вообще, не воюют.

Власть делим мы, последователи серой, огненной и черной магии. Обычно схлестываются носители боевых восточных и западных традиций. Например, черные западники ненавидят огненных восточников.

И вот эти шесть основных течений постоянно создают альянсы, предают друг друга, порождают культы и секты.

А белые способны только прощать и молиться…

Конечно, я убил того дурачка. Он сам нарвался на пулю. Но больше всего меня поразило то, что автоматчик оказался без ментальной защиты.

Впрочем, не долго я разглядывал мертвеца. Дело — превыше всего!

Вскоре я был на улице. Накинув на себя персональную вуаль невидимости, прижимаясь к заборам, короткими перебежками, добрался до угла какого-то гастронома.

Общежитие было через дорогу. Там где-то засело еще одно оцепление. Я их не видел, но зато хорошо ощущал серое плотное магическое облако, висевшее и над домом, и над дорогой.

Мы все здесь были незримы для обывателей. А, кроме того, обычных людей просто выталкивало из зоны нашего противостояния. Они все спешили прочь, сами не понимая почему.

Машин тоже не было. Видимо, водители сворачивали еще до перекрестка, на котором развернулось побоище. И местная полиция, разумеется, пребывала в неведении. На то они и магические войны, чтобы бились только мы, посвященные.

Я сменил рожок. Жалеть патроны сейчас было глупостью. Я уже был готов к броску, как над общежитием дрогнуло мутное облако, а потом, взрывая изнутри всю паутину заклятий, из окон ударило ослепительное сияние.

Уж не знаю, кто там был, но явно маг высшей категории.

Вуаль невидимости, которую плели десятка три колдунов, сорвало, точно паутинку. Вот тут-то я и увидел автоматчиков. В приоткрытых окнах первых этажей, на газоне под деревьями — всюду дрожали на весу мушки.

А сбоку, видимо, у библиотеки, плотным двойным кольцом стояли солдаты: плечом к плечу, затылок к затылку. Я видел и штатских. Заметил и светящиеся посохи. Да, нам противостояли далеко не дилетанты. Они терпеливо ждали и того, кто внутри, и нашу группу захвата.

Я повторно накинул на себя вуаль невидимости.

Вторая вспышка, рванувшая из библиотеки, походила на ядерный взрыв. Я даже зажмурился и прикрыл голову руками, но грохот пролетевшего смерча еще с минуту гудел в моих ушах. Я видел, как погнулись решетки на окнах, как они безвольно провисли. А потом из библиотеки показалось пламя. Настоящее, не магическое.

Мы опоздали. И нас оказалось слишком мало. Нам, наверняка, противостоял другой Орден. Операция провалилась. Прорываться к горящему зданию не было смысла.

Я знал, что наши оперативники наблюдают за происходящим из разных точек: кто с крыш, кто с чужого балкона. На случай пожара у нас был приказ не выдавать себя и проследить, не выйдет ли кто из библиотеки. Мы ждали нашего человека с гримуаром. Но Орден интересовал не маг, а только «Некрономикон».

Однако, никто не появлялся. А книги, какими бы магическими они не были, сами не ходят, и ноги у них не растут.

Пламя разгоралось. Враги не сумели полностью восстановить вуаль, ее постоянно слизывали языки пожара.

Тем временем в окнах замелькали перепуганные лица. Где-то вдалеке выли сирены. И только когда показались пожарные машины, вражеские автоматчики накинули на себя по персональной вуали и, видимо, рассредоточились вокруг.

Я лежал и смотрел, как пена заливает бушующее пламя, как пожарные бьются со взбесившейся стихией. Я думал, что пора отступать, тем более что на радаре уже высветилась новая цель. Нас ждали в местной штаб-квартире. И все-таки я медлил. Мне казалось, что все происходящее — какой-то глупый, несуразный спектакль.

Магические книги не горят! Это знали даже средневековые инквизиторы. Фашисты именно так и находили священные тексты. Они сжигали все без разбора, и выискивали потом в пепелище чудесные фолианты. Это означало, что настоящий «Некрономикон» погибнуть не может. Вот о чем я думал в те минуты.

А потом я почувствовал холод. Ко мне что-то приближалось. Оно шло без вуали, но я его не видел. И воздух вмиг пропитался угрозой.

Я отполз за угол гастронома, встал на ноги. Мой указательный палец застыл на спусковом крючке. Я боролся с диким желанием разрядить в движущийся холод всю обойму. Я понимал, что тогда по треску автомата меня непременно обнаружат. И никакая магия больше не поможет. Потому я лишь прикусил губы до крови.

Холод придвинулся вплотную. Я чувствовал на себе безумный и немного растерянный взгляд. Мне показалось, что оно глядит прямо мне в душу. Секунда — и нечто двинулось мимо. В голове же у меня все перевернулось. Я испытал дикое желание отправиться следом, подчиниться, стать рабом того, кто секунду назад был рядом!

Вот обо всем этом я и написал в рапорте. Просто изложил факты. Напрашивающихся выводов не излагал, это ведь не в моей компетенции. Но подписку о неразглашении с меня все-таки взяли. А потом проверяли на детекторе лжи, давали пить воду, изготовленную по закону Моисея, заставляли держать платиновую гексаграмму всевластия. Мне явно не верили, но не могли и уличить во лжи. Похоже, именно это бесило магистрат.

Ордену хочется считать, что книги не было, или что она погибла.

Но если кто-то сумел вынести ее из пламени, значит «Некрономикон» обрел нового хранителя, и, скорее всего, им стал один из наших магистров. Теперь нам противостоит человек, знающий о нас всё! И если он только захочет, наш Орден просто исчезнет. Так что, как ни крути, а умолчать о своих подозрениях я не мог.

И вот теперь, пройдя комиссии и проверки, я должен покинуть Актобе по паспорту того самого погибшего в огне магистра, ведь он въезжал в страну легально. Моим изгнанием убивали сразу двух зайцев. Если человек мертв, то службы безопасности Казахстана отметят, что он выбыл, и искать его не станут. Если жив, то дважды выехать ему не удастся. На русских таможнях тоже сидят наши люди. Двойной кордон пересечь не так-то просто.

Но меня волновало не это. Ведь меня самого ждала самая настоящая ссылка в экономически депрессивную Курганскую область. А голодный и озлобленный народ шалит чаще. И придется мне гоняться за ведьмами-самоучками и колдунами-самозванцами не реже трех раз в неделю. Тоска!

И снова волна обиды и злости накрыла меня с головой. Я торопливо сунул в рот вторую сигарету, вскочил с лавочки, точно она была раскаленной сковородкой, уготованной для грешников.

Вскоре я вынырнул из подворотен на проспект и размеренным шагом отправился в никуда, но люди от меня шарахались. Видимо, я никак не мог совладать с обуревавшими меня эмоциями. Я словно все еще находился там, в зале моего суда, перед гофмейстером и, как Джордано Бруно, понуро твердил:

— И все-таки что-то было!

— Но почему же вы не произвели запись рентгеноскопии, не воспользовались пси-излучателем? Почему у вас нет ничего, что могло бы подтвердить ваши слова?

— Да есть же рентгеноскопия! А пси-излучатель вышел из строя. Я указал на это в рапорте. Его повредило пулей.

— Вы считаете, что пять пустых кадров, каждый весом в десять мегабайт могут служить доказательством чего-либо?

Мне хотелось закричать, что фотографии выкрали. Мои — скачали через ноутбук, а потом просто пощелкали в темноте. Ведь перед тем, как сдать аппаратуру, я просматривал изображения. Фотографии существовали! Там четко прорисовывалось размытое светящееся пятно. Я еще тогда подумал, что так, наверное, выглядят дыры в ткани мироздания, что это — лазейки в мир мертвых.

— Но ведь компьютерщики умеют восстанавливать удаленные файлы! Пусть просканируют мой ноут!

— Как можно вытащить из небытия то, чего не было?

Вот тогда-то мне и стало ясно, что наш Орден — это слепок с государственного управленческого аппарата. А я все эти три года был слепцом!

Впрочем, я ведь и не сталкивался с магистратом. Учился себе в Орске. Выслужился до первой категории. Если бы эта операция прошла успешно, меня перевели бы в Питер. Там нехватка хороших, грамотных оперативников.

Я снова закурил.

Да, получалось глупо.

Я осуждал того автоматчика, что выскочил из укрытия и подставился под пулю. Злился на мальчишку, не сумевшего дать отпор хулиганам.

Но все это походило на то, что в ярость меня привела не их слабость, а отраженная в них, как в зеркале, моя собственная беспомощность.

Ведь учили же нас никому не верить. Никогда. Прежде, чем писать рапорт о паранормальных явлениях, я должен был лично скинуть те кадры, нарезать их на десяток дисков, припрятать свои аргументы в разных тайниках. Да, на это могли уйти сутки, но тогда я бы не стоял перед судом, как двоечник у доски. Куда я спешил, перед кем хотел порисоваться?

В глубине души я давно решил, что непременно переметнусь из Ордена, если меня позовут на повышение в аналогичные структуры. Так почему же сейчас, вместо того, чтобы скрыть ценную информацию, вместо того, чтобы продать ее иезуитам или мальтийцам, я собственными руками отдал магистрату свое обеспеченное будущее? Да еще за это попал в опалу! Кто толкал меня под руку? Один лишь страх? Или меня заставил это сделать «Некрономикон»? Может быть, для этой адской книги важнее, чтобы информация о ней сгинула в недрах именно нашего Ордена?

От подобной догадки я растерянно остановился и моргнул.

Девушка, проходившая мимо, горделиво вздернула носик и чуть сильнее принялась покачивать бедрами.

Я покраснел и отвернулся.

Да что со мной? Куда подевалось самообладание, куда сгинуло с лица вечное выражение скуки? Почему меня так и подмывает вернуться, встретиться с Даниилом Ивановичем с глазу на глаз, высказать ему все, что наболело?

Но нет, не стоит унижаться! Никто и никогда в этом мире не признает собственных ошибок.

Хотя, если рассматривать произошедшее с точки зрения высшего разума, то, может быть, во всем этом есть и нечто положительное. Вдруг судьба тычет меня носом, чтобы я на своей шкуре испытал, каково оно, унижение, чтобы принял какое-то важное решение?

Но это слабое утешение, и оно ни к чему не ведет.

И вдруг рядом раздался визг тормозов. Я дернулся. Недалеко от меня сшиблись две «легковушки».

«Авария!» — заголосила шпана, и помчалась поближе к месту происшествия.

Похоже, я стал магнитом, который притягивает к себе все возможные беды. Нужно было развернуться и уйти, но я, как одиннадцать дней назад, вдруг уловил смутную тревогу. С той стороны улицы, с балкона третьего этажа ко мне потянулась знакомая ледяная волна ужаса.

Но этого просто не могло быть!

В то, что человек смог как-то вынести книгу из огня, минуя все магические ловушки, еще можно поверить. Но ведь сейчас получалось, что новый хранитель мудрости мертвецов не шел, а летел по воздуху да еще среди бела дня!

Впрочем, что мы, на самом деле, знаем о возможностях и способностях «Некрономикона»?

Зарегистрировать пси-излучение, если оно и было, я не мог. Ведь я был не при исполнении. Даже талисман — и тот не шее, а в кармане.

Но это был он, тот самый дьявольский фолиант! Ошибиться я не мог. Он звал меня.

Я подался вперед и, вдруг, словно проснулся в летнем городе.

Жизнь здесь текла мерно и неторопливо. Водители столкнувшихся автомобилей уже о чем-то договорились и разъехались. Словно и не было ничего.

Может быть, «Некрономикон» зачем-то меня ищет? Чтобы убить? Чтобы иметь подвластного человека в Ордене, на которого не может пасть подозрение? Чтобы сделать новым хранителем?

Да, вполне могло статься, что магистр сильно пострадал во время взрыва и сейчас или при смерти, или сошел с ума, вот книге и понадобился новый хранитель. Но почему выбор пал именно на меня? Ведь город сейчас буквально кишит магистрами?

Впрочем, есть объяснение и этому.

Там, у горящей библиотеки мы уже встречались. Может быть, именно тогда «Некрономикон» и пустил в моей душе невидимые корни? И тогда получается, что магистрат абсолютно прав, высылая меня из страны. Ведь если это правда, то все происходящее — вовсе не чиновничий произвол, а какая-то сложная игра, в которой меня направляют странными тропами. Видимо, мне отвели роль пешки, предназначенной в жертву, чтобы более сильные фигуры загнали вражеского короля в угол.

Вот так, наверное, люди с ума и сходят…

К черту! К черту все!

В висках ухали молоточки. Рубашка прилипла к спине.

Им не удастся закрыть меня в психушке! Я больше не подставлюсь!

Да, гримуар где-то рядом, но это — не мое дело!

Меня выслали. Вот пусть сами и расхлебывают!

Я кинулся к ближайшей остановке, прыгнул в первую же маршрутную «Газель».

Вот и моя гостиница.

Я показал дежурным ключ от комнаты и начал торопливо подниматься по лестнице. Только бы никто не догадался, как я отчаянно трушу, только бы никто не заметил моего перекошенного ужасом лица! Сейчас упасть на кровать, зарыться головой в подушку, и ничего больше не слышать и не видеть!

Опомнился я только на третьем этаже. Остановился перед зеркалом, поправил прическу, подмигнул сам себе.

— Молодой человек. — голос грудной, приятный.

Я обернулся. Передо мной стояла дородная холеная женщина, одна из тех, что часто посещают салоны красоты:

— Девочек не желаете?

Что-то рано они сегодня. А, впрочем, не все ли равно? Так даже лучше. Да, не стоит прятаться и бежать от жизни.

— Желаем.

— Сколько и в какой номер?

Я показал номерок на ключе:

— Европейской наружности. Одной достаточно.

Женщина щелкнула пальцами и стайка девушек, тихо перешептывающаяся у окна, обернулась.

— Вон ту. — я мотнул головой. — Деньги кому?

Сутенерша улыбнулась:

— Оплатите по результату.

— Даже так? — я усмехнулся. — Ну ладно, пошли.

Номер у меня был с телефоном и холодильником. Захлопнув за собой дверь, я разулся, и тяжело рухнул на постель:

— Как зовут?

— Марина.

«Врет, небось. Впрочем, так даже лучше».

— Как предпочитаете? Предупреждаю сразу: за «экстрим» и всяческие извращения я беру больше.

На кой черт я, вообще, ее позвал?

А зачем купил дорогую зажигалку?

Неужели, я, и вправду, хотя бы на мгновение, мог предположить, что опущусь до исповеди перед проституткой? Господи, как я запутался!

— Сколько до утра? Традиционно.

Девушка помялась и осторожно назвала цену. Я достал бумажник, отсчитал деньги, положил на стол:

— Это, чтобы потом никаких обид и «братков».

Марина вспыхнула:

— Я девушка порядочная!

— Я тоже. В смысле, не девушка. — покачал я головой.

Мы посмотрели друг другу в глаза, точно два волка, встретившиеся на узкой горной тропе.

Проститутка отвела взгляд, расстегнула молнию на юбке.

— Погоди. — я откинулся на подушку. — Закажи еду в номер. На двоих. И ящик шампанского. Я гуляю.

Марина поспешно села к телефону и сделала заказ.

Минут через десять, когда за горничной захлопнулась дверь, я выстрелил пробкой шампанского в потолок и захохотал:

— К лешему Даньку и Пашку! Да здравствует свобода!

Проститутка не удивилась, видать привыкла к кутежам.

Мы чокнулись. Выпили. Еще раз, еще.

После третьей бутылки в голове моей зашумело. Я привлек к себе девушку, уронил ее на кровать, навалился сверху и сказал:

— Если бы ты знала, до какой степени продажен этот мир! Увы, даже ты видишь лишь пену водоворота, а я вынырнул из самой адской воронки.

Глаза проститутки заметались.

— Нет, Марина, я не сумасшедший.

— Я не Марина. — еле слышно прошептала девушка.

— Да какая разница? — я рассерженно встал и ушел в туалет.

Меня тошнило. И в прямом, и в переносном смыслах. Мутило от всего. От Ордена, от убийства того глупого автоматчика, выскочившего из укрытия, от тщетности кому-либо что-то доказать, от себя самого…

Умывшись несколько раз подряд, я приглушил рвотные позывы. Это все с голодухи. Психую, ничего не ем. Все чай да кофе. Вот и развезло.

Когда я вернулся в комнату, девушка уже убрала свою одежду в шкаф. Она лежала, маня меня пальчиком. Профессионалка.

Я лег рядом, повернулся на спину. Женская рука скользнула по рубашке.

От выпитого голова кружилась. А перед глазами стояли все тот же зал суда и насупленный Даниил Иванович. А вокруг нас, всюду были осуждающие лица магистров и инквизиторов. Эти лица были сами по себе, они не имели тел. И они вращались все быстрее и быстрее.

— Слышишь? — я забыл, как звали девушку. — Погоди. Просто положи мне голову на плечо. И ничего больше.

Я понимал, что моя просьба кажется забавной, но я ведь платил за подчинение. И я боялся уснуть один. А в сон клонило.

И тут я вдруг снова услышал зов «Некрономикона». Это был тихий, неразборчивый шепот. Так я вывалился из реальности, проваливаясь во мрак забытья.

Когда я очнулся, голая девушка сидела на подоконнике и грызла грушу. Я приподнялся на локтях и потряс головой, разгоняя ощущение затянувшегося кошмара.

— Даже не знаю, за что с тебя деньги брать? За потерянное время, что ли? Какие нынче мужики дохлые пошли! — ехидно заметила гостья.

Она напрашивалась, она хотела именно меня, вот ведь какая чертовщина! Но это я ее нанял, а не она меня. Все в этом мире встало с ног на голову!

И вот теперь неудовлетворенная и обиженная проститутка покачивала ножкой и не одевалась. Другая давно бы обшарила номер, выгребла бы все деньги, смоталась и радовалась бы, что ей такой идиот попался.

Мне почему-то стало неловко. Я застегнул рубашку, заодно проверил, на месте ли талисман. Сел.

И вдруг меня снова окатила волна непонятного холода. В ушах застрял дикий визг тормозов.

Да что же это, в конце концов?!

Проститутка, конечно же, ничего не почувствовала. Без меня она выцедила пару бутылок шампанского, и теперь в ее глазах плясала дикая похоть: «Возьми меня! Хочешь, на колени встану?»

Я поднялся на ноги. Я знал, что напротив балкона на третьем этаже странного дома, где несколько часов назад столкнулись машины, что-то стряслось. Скорее всего, кого-то сбило. Насмерть. Я это чувствовал. А еще я знал, что именно сейчас «Некрономикон» открыт.

— И это все? Время плотских утех миновало? — в голосе девушки уже не было сарказма, в нем сквозило раздражение. Она явно пыталась хотя бы разозлить меня. Но мне уже было не до игр.

Я проверил деньги и документы в заднем кармане брюк, потом вышел, хлопнув дверью. Все, глупости остались за порогом. Меня призывала великая тьма. И я, проповедник серой идеи западного оккультизма, бывший дозорный первого ранга, я, Игорь Столяров, откликнулся.

Мрак потянул меня вниз. Бегом по лестнице, скорее к курящему за баранкой таксисту:

— Гони, шеф!

— Куда, черт окаянный?

— Прямо по проспекту. Скажу, где притормозить.

Водитель, увидев десять тысяч теньге, присвистнул. Мотор тут же взревел, машина рванулась с места.

Куда я спешу? Зачем?

Меня позвала тьма.

В этот миг я сам себе казался мотыльком, летящим на свет. Я так же, как ночная бабочка, рвался на яркий огонь фонаря, продираясь сквозь ночь непонимания, и, хотя осознавал, что, приблизившись, непременно обожгу крылья и рухну вниз, но это не могло меня остановить!

Впереди дорогу перекрыли, полицейские выставили патруль. Значит, я угадал. Здесь, все-таки, кого-то сбили!

— Шеф! Тормози!

Таксист ударил по тормозам.

— Спасибо, шеф! — я выскочил из машины и бегом отправился в нужный подъезд.

И как здесь только живут?

На стене ржавым пятном выделялись давно не существующие почтовые ящики. Явственно пахло мочой, ступени были в свежих подтеках. Электрические щитки смотрели пустыми дырами, счетчиков в них не было. Зато во все стороны торчали перемотанные изолентой провода. Перила держались на одном, двух штырях, их колыхало ветром, дующим сквозь разбитые окна. На площадке второго этажа дожидалась кого-то недопитая бутылка «Клинского» и кучкой тлели смятые окурки.

На третьем этаже я растерянно остановился: какая из четырех дверей — моя?

Ответ пришел сразу. Из дверного косяка тянуло холодом. Это «Некрономикон» подсказывал верный путь.

Я толкнул дверь. Она беззвучно отворилась. Впереди зиял сумрак коридора. Я оглянулся, торопливо шагнул внутрь. За мной щелкнул английский замок, и тут же ощутил цепкую хватку пальцев на горле:

— Что, сука, приперлась?

Похоже, хозяин сбрендил.

По отработанной годами привычке я сделал бросок. Нападавший оказался к этому не готов. Я отшвырнул незнакомца в угол, нанес удар носком ботинка. Судя по вскрику, попал куда метил.

Нашарив на стене выключатель, щелкнул. Под потолком зажужжала лампочка, но светлее от этого не стало.

Да что здесь творится?

На полу, зажимая руками мужское достоинство, корчился колдун. Он походил на призрака, а не на живого человека. И сквозь пальцы его левой руки пробивался серебристый свет.

— Цодакара эка цодакара… — вдруг явственно прохрипел маг, — оца цодамерану!

Кто его знает, какие силы он призывал? Я отпрыгнул в сторону, распластался на полу, прикрыл голову руками. Но ничего не произошло. В меня не ударила цепная молния, из сумерек не вырвался пылающий монстр, земля подо мною не разверзлась…

Тут только я понял, что враг плачет. Навзрыд, захлебываясь словами, точно ребенок, разбивший коленку и ругая за это камень, лежавший на дороге.

Я поднялся.

В комнате стало значительно светлее. Теперь я уже различал двери, ведущие в зал и на кухню. Видел и колдуна. Никакой это не магистр. Взгляд его был блуждающим, руки тряслись. Волосы были длинными, всклокоченными. Это был сумасшедший. Но что-то благородное все еще сквозило в его облике. Перепуганный до смерти, он прижимал к груди левую руку, из-под пальцев которой бил свет. Это впечатляло. На мгновение мне даже показалось, что мой противник, как Данко, вынимает свое сердце, чтобы осветить дорогу.

— Ты пришел за ней. — это был даже не вопрос, а констатация факта.

Колдун смотрел мне в глаза. И от этого я не решался ударить. Все-таки, как бы там ни было, но когда-то он был магистром, человеком, пусть и другого склада мышления и иных возможностей. Ведь это мы, оперативники, пользуемся серебряными пулями да пси-векторами.

Мы, оперативники, делаем ставку на силу разума. У нас все имеет логическое обоснование. Любое паранормальное явление мы объясняем исходя из физических законов. Эйнштейн в наших головах всегда выше Шопенгауэра. А все потому, что мы, оперативники, — люди земные, и дела наши такие же.

Инквизиторы — они как полевые психиатры и военные священники. Они копаются в наших душах, ищут некие скрытые струны и мотивы поступков.

А вот магистры — они совсем другие. В их сознании физические законы — это лишь первая ступень в познании мира. Они смотрят на нас, на оперативников, как выпускники на первоклассников: снисходительно, но без усмешки. Кажется, что они знают нечто такое, что позволяет им не бояться ни талисманов, ни заклятий, ни пуль, ни самой смерти. И, если честно, мне всегда казалось, что все магистры слегка чокнутые.

— Знаешь, дозорный. — сказал колдун, даже не пытаясь подняться, словно экономя последние силы. — А ведь «Некрономикону» живые не служат. Он призвал тебя только потому, что я поднял бунт, потому что я до сих пор противлюсь его воле.

Я вдруг понял, что бывший магистр прав. Если бы не этот дьявольский фолиант, дверь в квартиру никогда бы не открылась, и мой соперник непременно применил бы что-то из своих запретных штучек, он бы не напал на меня с пустыми руками, и его не удалось бы просто кинуть через плечо.

— Пока ты не коснулся книги, пока не стал ее хранителем, убить меня не удастся. — магистр криво усмехнулся. — Впрочем, это все равно. Мне не удастся выжить, потому что я уже во власти «Некрономикона». И сердце мое разъедает та же ревность, что мучила предыдущих хранителей. Ведь это «Некрономикон» владеет нами, а мы все его любим страстно и безответно. Скоро ты это узнаешь сам.

С кухни хлынул яркий синий свет, явно идущий с улицы.

Я отскочил к стене.

— Это всего лишь короткое замыкание, дозорный. Мой последний маленький подвиг. Провод перегорит и упадет. Погаснут все уличные фонари в округе. Думаю, Даниил Иванович поймет и оценит мою последнюю шутку. Он ведь, наверняка, в городе? Все только и хотят подловить меня на незаконном использовании магии. Идиоты!

За окном искрили голубые вспышки. Это обломленная ветка упала на провода и оттягивала их к земле. Никакого чуда в этом не было. Я видел только глупое бахвальство сумасшедшего.

Я шагнул навстречу колдуну. Все, игра в кошки-мышки закончена.

Вдруг снова сгустился магический сумрак. Но я лишь через секунду понял, что из-под пальцев врага больше не бьет серебристый свет. Я еще тогда подумал, что сердце Данко погасло.

Магистр так и умер, полусидя, привалившись спиной к стене, с открытыми глазами. На мгновение мне даже померещилось, что мертвец сейчас вздрогнет и, как в худших фильмах ужасов, потянет ко мне свои костлявые руки.

За окном рвущиеся провода устроили целую канонаду с фейерверком, они салютовали в честь погибшего магистра.

Да, этот месяц ознаменовался тем, что мне второй раз приходиться ради торжества нашего дела в буквальном смысле слова переступать через трупы неудачливых соперников. И вся моя жизнь вертелась вокруг одной книги.

А, может быть, «Некрономикону» подвластны и исторические судьбы стран и наций? От этих мыслей было немного жутко. Но зов фолианта нарастал с каждой секундой. Меня неумолимо влекло в зал.

Теперь я не мог развернуться и уйти. Я не мог и оставаться на месте. Только здесь, рядом с гримуаром, я начал осознавать, в какую бездну меня втянуло!

«Некрономикон» сам намечает себе очередную жертву, сам находит человека, и уже не отпускает. Никогда.

Я переступил через магистра.

Дверь на балкон была распахнута, и я видел, как по проводам голубой змейкой пробежал огонь, как он пережег оба конца пятиметрового жгута, который, наверняка плясал и изгибался потом на земле, потому что вспышки еще какое-то время озаряли сгущающийся мрак.

Я шагнул к столу. Здесь лежал раскрытый дипломат и горбился древний, перемотанный скотчем, телефон.

Я уже догадался, что «Некрономикон» здесь, в двух шагах от меня, но книгу я еще не видел, обзор мне закрывала крышка дипломата.

Я коснулся стола, и сердце вдруг тревожно кольнуло. Вернее — обожгло. Я тряхнул головой и потрогал грудь: в самом деле, горячо. Это же мой талисман. Но с чего это серебро раскалилось так, что жжет сквозь одежду?

От легкого хлопка по нагрудному карману рубашки ладонь моя засветилась тем же серебристым сиянием, что до последнего мгновения билось из-под пальцев магистра.

И я все понял! Пока плавится защитный талисман, каждый из нас в состоянии совершить поступок. Любой. Теоретически можно даже сжечь проклятый «Некрономикон».

Но если книге не смог противостоять магистр, на что надеяться мне, дозорному?

Я понял, что ни в коем случае нельзя смотреть на дьявольский фолиант. Иначе волю совсем парализует. У меня был единственный шанс не прикасаться к книге и не видеть ее: захлопнуть дипломат, и я этим воспользовался. Я щелкнул замками. А потом я наложил сверху печать Соломона. Впервые в жизни.

Конечно, нас этому учили, но раньше мне казалось глупостью рисовать рукой в воздухе всяческие символы.

От пальцев в сумраке зажглась тоненькая голубая нить. Я впервые увидел, как, на самом деле, действует магия. Из меня паутинкой тянулся след, который застывал в воздухе и, повторяя движение моей руки, образовывал рисунок защитной печати.

Округлившийся символ повис. Я заворожено смотрел на только что созданную магическую печать.

Три года обучения так и не дали мне осознания возможности подобных чудес.

А потом я трижды дунул.

Печать качнулась и упала на крышку дипломата, она вдруг увеличилась, обхватила кожу со всех сторон и защелкнулась, как капкан.

И сразу стало светлее.

Я сел на кровать, привалился спиной к стене.

Господи, как я устал!

И вдруг зазвонил телефон. Значит, магистр действовал не один. Я поднял трубку.

— Игорь, ты жив? — это был голос «серого кардинала» Ордена, правой руки гофмейстера. — Павел Александрович, если не узнал.

— Ага. — ответил я. — В смысле: жив, узнал.

Что-либо говорить было тяжело. На душе скребли кошки. Это ведь из-за меня погиб еще и магистр. Это был мой долг: обезопасить мир от проклятой книги, но я не думал, что мне буквально придется перешагивать через мертвецов.

— Я знаю, что тебе удалось накинуть на книгу печать Соломона, но ни в коем случае не снимай талисман. Иначе тебе ничто уже не поможет! Жди. Мы на подходе! — мне показалось, что Павел Александрович находится где-то в двух шагах. Он говорил, захватывая воздух, точно бежал по лестнице.

Я еще не опустил трубку, как дверь вылетела вместе с косяком. От первого же удара. Я поёжился. Я вдруг почувствовал себя тем самым беззащитным очкариком, что стоял сегодня у школы перед хулиганами.

Через секунду в квартиру ворвались наши оперативники. На моей груди заплясали красные точки оптических прицелов:

— Не двигаться! Руки вверх!

Я подчинился.

Следом за группой захвата вошел и сам Павел Александрович в окружении магистров и инквизиторов:

— Ну, как ты, дозорный первого ранга Игорь Столяров? — что-то в облике нашего серого кардинала было хищное, роднившее его с волком: то ли странное строение черепа, то ли выдающиеся вперед скулы, то ли пылающие угли глаз.

— Спасибо, хреново.

В комнате, наконец-то, включили свет. Он был нормальным. Сумеречный туман куда-то разом исчез.

Из-за спины второго лица в Ордене выглянула та проститутка, с которой я так опозорился в гостинице.

— Так это все подстроено? — выдохнул я. — И этот суд, и обличительная речь Даниила Ивановича, и эти девочки в гостинице… А, может быть, это именно наши магистры призвали на мою голову и все сегодняшние неурядицы? Только зачем?

Павел Александрович подал знак, и группа захвата удалилась, выволакивая труп и тихо переругиваясь между собой.

Еще через минуту в комнате остались только мы втроем: «Некрономикон», я и наш «серый кардинал».

— Ты уж извини, Игорь. Ловля на живца удается лишь тогда, когда сама приманка ничего не подозревает. А «Некрономикон» притягивает лишь честолюбивых, но обозленных на весь мир. Твоя ярость зародилась в тот миг, когда одиннадцать дней назад ты убил человека, там, в частных владениях, на подступах к библиотеке. На твоих руках была первая кровь. Но важно было не это, а твое отчаяние, твой ужас, переходящий в восторг. Ты пылал ненавистью. За это «Некрономикон» тебя и выделил. А мы лишь раздули этот пожар, мы только вовремя подбросили дрова.

— Но магистр умер, а я жив.

— Он читал «Некрономикон». От этого возникает наркотическая зависимость.

Я мотнул головой в знак согласия.

Мы помолчали.

Павел Александрович поднял с пола газету и задумчиво прочитал: «В Хромтау стали находить расчлененные трупы. За разделкой убитой женщины был пойман серийный маньяк-убийца».

Я тоскливо покосился на дипломат:

— И что теперь со мной будет?

Великий чародей пристально посмотрел на меня, пошелестел газетой и притворно оживился:

— Ты только послушай, Игорь! «В ауле Ульгули вот уже десять лет как нет света». Вот ведь до чего страну довели!

Я понял, куда клонит «серый кардинал»:

— Мне дадут попрощаться с родными?

— Я сказал: «Десять лет не видели света, электричества, а не нары давили». — и Павел Александрович, наконец-то, улыбнулся. — Ты мечтал о повышении. Ты его получишь. На твой счет уже перевели круглую сумму. На приобретение маленького острова, конечно, не хватит, но купить квартиру в Москве и отправиться в путешествие по миру тебе теперь по карману.

— Бесплатный сыр. — усмехнулся я.

— Соображаешь. — кивнул начальник и взял со стола дипломат. — Ладно, все равно мы не имеем права скрывать от тебя, что, пока ты был в сумраке, пока говорил с магистром и закрывал дипломат, за это время ты потерял десять лет жизни. Ты состарился физически. А долг, как известно, платежом красен.

— Нельзя что ли было послать сюда подготовленного человека, который не терял бы здесь годы своей жизни?

— «Некрономикон» — не книга. Это живое, разумное и очень древнее существо. «Некрономикон» читает в наших душах, от него ничего нельзя утаить. Актер, играя роль, все-таки остается комедиантом. И, как бы он ни вживался в образ, нет-нет, да в сознании проскакивают мысли о реальной жизни. Другого пути не было… Ни один магистр не выдержал бы такой игры. Собственно, смерть одного из самых одаренных из нас, надежды и звезды всего Ордена ты видел сам.

На мгновение в душе шевельнулось сомнение: «А вдруг это все — лишь прелюдия к очередной тайной операции, в которой мою обиду на магистрат взрастят и взлелеют, чтобы кинуть всю мою ярость в новое пламя магической войны?»

Но разговор был окончен. Павел Александрович уходил. Я с тоской посмотрел, как из моих рук уплывало мировое господство, средоточие истинной власти. В этот миг мне дико хотелось хотя бы прикоснуться к великой книге, но перед глазами стояло безумное лицо магистра, чью душу «Некрономикон» выпил до дна.

Когда на лестнице окончательно стихли шаги, вышел из квартиры и я. Тут же мне на плечо легли женские руки:

— Знаешь, а ты завел меня в гостинице. Сама от себя такого не ожидала. Ты не против, если я пойду с тобой?

— Чтобы стучать на меня «правой руке» гофмейстера?

— Я девушка порядочная.

— Я это уже слышал, Марина.

— На самом деле я — Таня. И… ну, ради тебя я могу перейти в другой отдел Ордена или даже вовсе оставлю работу.

— К чему такие жертвы?

— Есть тут одно обстоятельство по фамилии Столяров.

— Я помолчал, а потом спросил:

— Знаешь, Таня, что такое десять лет без света?

— Знаю, Игорь. Я тоже воевала в сумраке. И не один раз.

— В сумраке? — переспросил я — Этот туман, который мне все время мешал, называется сумраком?

— А ты впервые слышишь?

Я покраснел.

— Да ладно, я сама об этом узнала год назад.

— Что ж, за познавательный процесс грех не выпить. В номере, помнится, еще оставалось шампанское.

— А за углом тебя ждет подарок. — Таня протянула ключи от «Фольксвагена».

— Покупаешь? — усмехнулся я.

— Вербую. — покачала головой Таня. — Кое-кто заинтересовался и тобой, и нашей общей находкой.

— Я не предаю друзей!

— А это влиятельное лицо служит нашей общей идее, и отстаивает интересы только нашего Ордена. Я думаю, у меня есть предложение, от которого ты не в силах будешь отказаться.

Волны черного вдохновения отпустили меня. Я вынырнул из них, точно из-под чар хорошего фильма. Я сидел перед «ноутом» — уставший и зверски голодный. Нужно хлебнуть чего-нибудь тонизирующего, бодрящего.

День был в разгаре. Как летит время!

Боги этой пещеры хорошо знают психологию и привычки людей. Они всегда вовремя отпускают нас, чтобы мы спокойно поели, почистили зубы. И от этого только хуже. Противно ощущать себя даже не «литературным негром», а рабом того, чего даже понять не можешь!

Я демонстративно закрыл крышку «бука» и отправился на кухню.

Зажег газ и сразу же вспомнил, что у меня больше нет любимой красной кружки, и, конечно же, расстроился. И ведь не с кем поговорить по душам, отсюда даже никому не позвонить. И письма не отправить. Тюремный режим, если честно.

Впрочем, я в этом был уверен, если сейчас сбежать и долго бродить по улицам, наверняка, где-то можно найти прореху в этом магическом мире. Вот только куда я из него выпаду: на висячие невидимые мосты? В пещеру с алтарем?

Выйти именно из всей масштабной иллюзии — вовсе не означает вернуться домой!

Чайник вскипел. Я налил кофе и встал у раскрытого окна. Тот, кто заставляет меня сочинять «ужастики» про «Некрономикон» прекрасно понимает, что меня увлекает сам процесс, что, по сути, все происходящее — это и есть счастье. И, именно потому это — счастье, я и не могу отсюда сбежать. По крайней мере, пока эта книга не будет дописана. Боги знают кому и что нужно. Возможно, самое страшное наказание именно в том, что каждому из нас дается то, о чем он мечтает.

А как же Лера? Я никогда не хотел быть известным без нее.

Или хотел? Где-то в глубине души?

Я хлебнул горчащего напитка.

В восьмом классе, на переменах, мы играли в волейбол. Нас было человек шесть. Нормальное развлечение, особенно после тригонометрии. Все эти косинусы и биссектрисы вечно застревали в моих мозгах и заставляли испытывать ощущение собственной неполноценности. Я честно пытался понять их.

Но вот беда: я чувствовал, что цифры живые, что все они, как и люди, обладали личностным рисунком судьбы, характером, темпераментом.

Нет, я не считал, вслед за Пифагором, что цифры соотносятся с цветами и прочими объяснимыми физическими характеристиками. Мне казалось, что цифры, как и мы, существа эмоциональные и их «нет» может означать все, что угодно.

Я чувствовал цифры как некое социальное общество, разделенное на касты. В них было столько жизни! И это не имело ничего общего с математикой, которую преподавали нам в школе. Нам вбивали в головы примеры с мертвыми цифрами. Считать трупы было невыносимо.

Мне все время казалось, что я вовсе не хирург, пытающийся спасти жизни, а непутевый и бездарный патологоанатом, вскрывающий тела погибших. От этого на уроках математики у меня вечно болела голова. Соответственно, страдала успеваемость.

Когда все решили, что математика — не мое, от меня отстали, но к тому времени у меня уже сформировалось негативное отношение ко всем точным наукам, и к языкам в том числе.

Мне казалось, что все без исключения правила созданы именно для того, чтобы душить свободную мысль.

Собственно, академическая наука со мной именно так и поступала. Любое мое высказывание на уроках удивительным образом шло вразрез с теми научными фактами, которые были известны всем, кроме меня.

Неудивительно, что на переменах я с удовольствием убивал время в спортзале.

Вот именно тогда, посылая мяч Лере, я вдруг поймал себя на мысли, что делаю это не случайно. Помню, как смутило меня тогда это открытие. Я даже пропустил удар.

После этого я старался подавать мяч кому угодно, но не Лере. Все сразу заметили мое резкое преображение. Я тогда сказался больным и две недели не участвовал в играх, пока однажды Валерия не подошла к моей парте и не сказала:

— Гера, пойдем, а? Нам человека не хватает. — она помялась. — Без тебя как-то не так.

Странно сейчас об этом вспоминать. Прошло столько времени… Все мои друзья разошлись со своими подругами. Школа и институт — стали для них не фазами, а принципиально разными жизнями. И только мы с Лерой старомодно и неуклюже держались друг за друга.

Не сказать, что у меня не было искушений. Не без этого.

Но всякий раз, когда наклеивалось веселье, и какая-нибудь девчонка откровенно на меня «западала», я вспоминал о Лере и трусливо бежал с поля любовной брани. Ну не мог я ее предать, и все тут. Это примерно, как с цифрами.

Валерия — она живая, она такая же чудачка, как я сам. Мы с ней точно две половины одного числа. А остальные девчонки — они классные, но почему-то от их смеха сердцу совсем не тепло. Они тоже были живыми цифрами, из какого-то такого же красивого, как и наше с Лерой, но — другого уравнения.

Собственно жениться мы решили не потому, что, к примеру, Лера захотела, и не потому, что она могла «залететь». Просто в один момент я представил, что кто-то более расторопный может увести у меня счастье прямо из-под носа. Какой-нибудь самовлюбленный павлин, который не понимает, что такое ловить подушечками пальцев мяч, который секунду назад касался моей Леры! Я не мог выносить даже мысли о подобном повороте событий.

Собственно, не успел я подумать об этом, а претендент уже замаячил на горизонте. Я узнал об этом случайно. Зашел за Лерой пораньше в институт, вернее в столовую, где она должна была меня ждать, и налетел на сцену из серии «Семейные разборки со швырянием тетрадей с конспектами в лицо провинившегося».

Уж не знаю, что у них там произошло с этим ловеласом: то ли он списать не то подсунул, то ли на Лерину подружку «настучал», но она на него так страстно орала, что на секунду мне показалось, что она сейчас в истерике упадет ему на грудь и заплачет.

Я вдруг не понял, а почувствовал, что женщины почему-то именно так и поступают. В их действиях нет никакой логики, ни какой живой или мертвой математики. Только чувства. И чем выше, острее ощущения, тем быстрее они сначала привязываются, а потом и влюбляются в тех, кто вызывает в них эти ощущения. И совсем не важно, какие именно эти чувства: отвращение, гнев, ненависть, ярость, злость, восторг. Главное, что они живут этими переживаниями.

Я тогда выскочил из столовой и несколько минут ходил у дверей взад-вперед.

Вскоре неудачливый соперник вылетел мне навстречу. Он был весь красный, как вареный рак. Он сжимал в руках тетрадь, которой его отхлестали по лицу, глаза его были бешеными и никого не видели. От него шла волна ярости, сметая все на своем пути, даже поднимая пыль, которая до этого мирно танцевала в луче света, падавшего через окно.

Я понимал его. Он чувствовал, примерно, что и я, когда мне на ногу приземлился утюг, а именно — зарождающуюся страсть к моей чертовке.

Для Леры такое поведение естественно, это часть ее натуры, но оно провоцирует мужчин, заставляет их надеяться на невозможное. Я должен был что-то сделать, пока они с этим парнем просто ссорились и не собирались мириться. Это было нехорошо, но, повинуясь импульсу, я пересчитал деньги и бросился в ювелирный магазин.

Денег хватило на одно обручальное колечко. Размер ее пальца я знал.

Не пропадать же зря ее бешенству, пусть оно укрепит нашу связь, а не с кем-то там еще! Так я думал, опираясь на логику, но в душе понимал, что делаю это вовсе не из холодного расчета.

На самом деле я испугался, что у Леры кто-нибудь может появиться. Все мои друзья поменяли подружек. А я не хотел этого для себя! Они все сначала спали друг с другом, а потом начинали ругаться из-за грязных носков.

Но мы с Лерой сначала ругались из-за того, откуда последует вторжение инопланетян, и только потом целовались, прямо как дети. И меня это устраивало до этой ее ссоры с незнакомцем. Тогда я ощущал, что если не сделаю Лере предложение, то могу просто потерять ее.

В общем, так я ее и позвал замуж. И она обещала подумать. Даже кольцом в меня не запустила. И это был добрый знак.

Смешно, конечно, но, провожая Леру до дома, я так ни разу за эти годы не столкнулся с ее родителями. И, если честно, в школе я безумно боялся этой встречи. Лера казалась мне богиней. Я не готов был увидеть других живых богов. Я боялся, что они окажутся не такими чудесными, как сама Лера, что я не произведу на них должного впечатления, и они будут против нашей дружбы.

Потом мы поступили в разные институты. Начались уже не провожания до дверей подъезда, но и поцелуи в укромных местах. Друзья говорили, что я выпал из девятнадцатого века, но мне было плевать.

У нас даже первая близость случилась после того, как я позвал Леру замуж. Глупо, конечно, но важнее было, что об этом думает сама Лера, а не окружающие.

И вот теперь: я здесь, а она — там. Это выглядит, будто я испугался серьезной, взрослой жизни и просто сбежал от ответственности.

Конечно, Лера знает, что это не так. Но что подумают о моем исчезновении ее родители? Не успели меня, так сказать, приблизить ко двору, как я дал деру в параллельные миры. Хорош женишок!

Впрочем, сейчас у меня было такое ощущение, будто я провалился вовсе не в волшебные миры, а внутрь собственной головы, в те детские грезы, когда мы мечтали победить циклопа, спасти принцессу и при этом непременно повергнуть очень коварного, почти непобедимого серого кардинала, управляющего миром и прячущегося в тени королей и президентов.

Вот что со мной, на самом деле, произошло, если смотреть в корень вещей?

Мне дана возможность совершить то, о чем я лишь мечтал, но при этом не делал никаких шагов для осуществления этих своих наполеоновских планов.

Я хотел написать такую книгу, которую читали бы на одном дыхании. И мне было безразлично, станут ли меня узнавать на улицах, вернее, я хотел лишь писать, а не смотреть на мир с плакатов.

Я желал, чтобы страницы, написанные мной, вызывали у людей смех и слезы, чтобы читатель, пусть на секунду, но поверил бы моим фантазиям. Я хотел, чтобы люди знали и помнили не мое имя, а мои произведения.

Собственно, если мои книги издадут под псевдонимом или в реальности их украдет какой-нибудь престарелый непризнанный гений — разве это не будет венцом моих усилий? Ведь я хотел все сделать сам, а выяснилось, что в литературных мирах работать в одиночку просто невозможно.

Писателя раздирают на части гении и демоны, страхи и сомнения, факты истории и личные воспоминания. И все на свете книги — это громокипящий сплав мыслей и чувств. И самые гениальные вещи, это не те, в которых зашифрованы личные события из жизни автора, а те, сквозь которые проступает писательская энергетика, сплетенная воедино с волей ангелов и демонов.

В конечном счете, все человеческие книги всегда повествуют о войне: внутренней или внешней. Некоторым интересна грызня народов, другие воспринимают человеческую душу как поле брани добра и зла. Но все почему-то забывают, что ощущение войны изначально не текло у нас в крови, что оно привито нам с самого детства всей мировой культурой.

Вот и выходит, что, как только я определился с желаниями, боги со всех ног бросились их исполнять. Возможно, они даже и не перестарались.

Вот что ждет меня в ближайшие годы? Семейная жизнь, резкая нехватка денег, работа по ночам: то сторожем, то грузчиком вагонов. Рождение ребенка, получение диплома, устройство на работу в три разных места. Жесткая экономия на еде и одежде. К сорока или к пятидесяти: устроенный быт, квартира, пивное брюшко.

Однако в этот грандиозный план жизни бумагомарание просто не вписывается. Единственный вариант: если я создам одну единственную книгу, ее немедленно оторвут с руками, издадут и гонорара хватит, чтобы прожить, пока я сочиняю следующий роман. Но это — утопия. Сколько бы ни заплатили начинающему автору, этого, в любом случае, не хватит на полгода жизни!

Выходит, я еще и поблагодарить должен за предоставленный шанс, а не злиться, не вынашивать планы спасения человечества.

Вот где хотя бы косвенные доказательства, что написанная мною ересь правдоподобна? И уж тем более: как этот текст может стать реальностью? Пока еще ничего, указывающего на возможность этого — не произошло.

Видимо, я просто записался, так же, как заигрывался в детстве. Я еще не перепутал фантазии и реальность, но, похоже, очень близок к этому.

Играть в шпионов — не означает быть разведчиком.

Я сосредоточусь, откину эмоции, и просто создам роман об инквизиторе и его искушении. И все: меня тут же вернут домой.

Мне помогают в достижении мечты, а я устроил тут восстание гладиаторов.

Собственно, я поступаю как молодой глупец, считающий, что от меня что-то зависит, что консерватизм и верность традициям — это отстой.

Все в мире вовсе не так просто и не однозначно.

Мне, несомненно, помогают. Меня направляют, но не пускают в запретные зоны даже мысленно.

Но это еще не факт, что там, где висят замки, находится нечто ценное. От маленьких детей электрические розетки закрывают пластиковыми глушителями вовсе не потому, что, прикоснувшись к оголенным проводам, годовалый карапуз познает истину.

Те, кто создают мне условия для творчества, знают, что в их розетках — смертоносное напряжение, но электричество — необходимо. Вот меня, как карапуза, оберегают от того, чтобы я не совал всюду свои пальцы истинного исследователя миров.

Такой расклад, конечно, не делает мне чести. Но, с другой стороны, на то они и боги, чтобы знать больше нашего.

Ведь, может быть, роман я напишу, но ни в каком из параллельных миров ничего не произойдет, никто нигде не погибнет. И я останусь странным автором, но — не убийцей. С моими работами зло в мир не войдет!

Те же самые боги, которые вкладывают текст в мою голову, они же этого и не допустят.

Или все именно наоборот: демоны всеми силами через мои тиражи начнут массивное наступление на сознание людей?

Но, даже если и так, неужели люди настолько глупы, что это именно я, Герман, должен с мечом в руках встать между читателем и черными эманациями, идущими прямиком от «Некрономикона»?

С чего это я решил, будто знаю, что нужно другим людям? Разве меня просили о героическом подвиге?

Разве это не само человечество зачитывается книгами именно о злодеях, предателях, и со скукой откладывает в сторону жития святых?

Мне помогают написать то, что будут читать все, а уж какие они выводы сделают — этого мне, вообще, лучше не знать.

Главное, что при таком мощном покровительстве, книгу непременно издадут. И однажды я проснусь знаменитым и богатым.

Деньги позволят мне сочинять в нормальном режиме, не проваливаясь, черт знает куда. И тогда я отработаю то, что мне сейчас дается в кредит. Я ведь даже не иду на компромисс с совестью. Мне самому интересно, что же случится в момент встречи книги и инквизитора.

И чтобы узнать это, а не теряться в догадках, нужно просто плыть по течению, отдаться волнам черного вдохновения и писать.

В конце концов, возможно, именно так все и входят в большую литературу.

Про «Болдинскую осень» Пушкина знают все, но почему-то никто не задумывается, отчего это великий гений оказался запертым в мышеловке, как получилось, что перед ним закрылись все карантинные шлагбаумы? Он рвался к любимой жене, а его не пускало провидение. И именно в ту осень он достиг расцвета своего таланта.

Кстати, не была ли его дуэль стремлением к смерти, желанием сбросить бремя житейских хлопот и навсегда вернуться в свое мистическое Болдино, которое устроило ему все та же моя мистическая пещера с сидящим божком у входа?

Пушкин любил супругу. В завещании он писал, чтобы она, непременно, после окончания траура, вышла замуж. Легко указывать, когда тебе уже далеко за тридцать, когда ты проваливался в магическую пещеру не один раз…

Однако, факт бесспорный: в разлуке с любимыми энергия уходит на творение произведений искусства. Как будто некая сила любви меняет течение и вливается в поток вдохновения.

Если бы в этот мой безумный мир впустили Леру, весь мой роман полетел бы к чертям! Это несомненно. Но даже на зоне есть свидания!

Но разве мне не показали Леру?

Никто ведь не отбирал у меня право любить. Просто нас разлучили на время, для пользы дела.

Может быть, жизнь в разлуке с любимыми и есть моя личная жертва на алтарь литературы? Что ж, это лучше, чем приносить жертвы кровавые, и благороднее, чем потрошить черных кур.

А что если: нет? Вдруг окажется, что меня одурманивают, опаивают воздухом творчества? Вдруг, чем больше пребываешь в этом месте, тем сильнее к нему привыкаешь? И, возможно, когда я все напишу, уйти отсюда уже не смогу.

Тому же Пушкину было проще: написал десяток стишков — и к жене. А романы пишутся годами. И, выходит, застрял я здесь надолго.

Впрочем, я никогда еще так быстро не писал! Ничто меня не отвлекает от процесса, и при таком раскладе, уже через неделю мы с Лерой будем отмечать мое возвращение из этой творческой, так сказать, командировки.

И вот тогда я смело смогу сказать Лериным родителям, что я — настоящий писатель, и что почитать у меня есть что! Пусть в рукописи, но зато я — не балбес и лоботряс, который не хочет работать, а самый настоящий гений.

Но это, если я захочу вернуться…

Да что меня удержит?

А не пустит меня именно тот факт, что здесь я легко сочиняю то, что даже сам до конца не понимаю; но когда я со всем этим вернусь в жизнь, то опять буду стопориться на третьей странице!

Здесь мозги отключаются, я не контролирую реку слов, мыслей и образов, я просто плыву в ней — и все. Идет непрерывный поток сознания.

Но стоит мне оказаться дома, и черное вдохновение схлынет с меня, являя миру перепуганного и бездарного студента-зазнайку, возомнившего себя писателем.

А еще мне все время кажется, что некие силы просто позволяют взять чью-то историю из банка всеобщей информации и присвоить ее.

Возможно, настоящий писатель, которого мучила эта тема, все продумал, создал мысленную форму романа, сел писать и умер, к примеру, от разрыва сердца. И уже существующий, но не записанный роман остался висеть между землей и небом.

Это как если женщина на сносях поскользнулась, скатилась с лестницы и погибла вместе с плодом. Душа мамы ушла бы в чистилище, а ребенок начал бы тыкаться во все стороны: ведь ему предначертано было родиться!

И тут появляется некий франт, собственное мировоззрение которого еще не сформировано, мозги коего не отягчены специфическими знаниями, и он, несомненно, жаждет помочь этому ребенку. То есть являюсь я, собственной персоной.

И испуганная, заблудившаяся во мраке душа, естественно, откликается на мой зов.

Вот и получается, что сейчас я не столько книгу пишу, сколько спасаю душу этого потерянного во времени человека. Это даже плагиатом назвать нельзя, ибо, что не имеет материальной формы — оно еще не родилось — и у него просто нет создателей.

Но, возможно, бог все правильно устроил. А мой роман — он несет в себе одну лишь тьму. И именно потому его настоящий автор умер, не оставив после себя ни строчки.

Может быть, эту книгу вообще нельзя написать в реальности, иначе ангелы придут и поднимут меня вместе с рукописью на копья.

А здесь — зона свободного творчества…

Но тогда — я пособник дьявола. Повстанец, мятежник, попирающий законы и устои мироздания!

Только если бог — это одни лишь законы, запреты и академическая фундаментальная наука, то лучше мне навсегда остаться здесь.

Бог, дьявол. Свет, тьма… Как я от всего этого устал!

В конце концов, пусть каждый делает то, что должен, ведь в итоге всех ждет строгий и беспристрастный суд. Так пусть он будет в конце пути!

Я отставил остывший кофе, залез в холодильник, вытащил копченую курицу и стал рвать мясо зубами, точно первобытный неандерталец.

Я не ел, не насыщался, а именно нарушал законы. И это приводило меня в дикий восторг. Ну, сколько, в самом деле, можно жить по распорядку! Долой приличия и этикет! В конце концов, никто меня здесь не видит, а даже в маленьком нарушении правил есть удивительное наслаждение.

Я швырял обглоданные кости за окно и хохотал. И это не казалось мне вульгарным.

Раз в жизни, попав в такие обстоятельства, можно позволить себе маленькие студенческие безобразия!

Я наелся, отодвинул от себя тушку и сыто икнул. Таким вот бюргером я никогда не был. Может быть, это и есть мое истинное лицо? А тот благовоспитанный и приличный мальчик из института — это просто моя маска?

Или я и есть пай-мальчик, а этот маленький дебош — всего лишь смешная попытка доказать самому себе, что я способен на бунт?

Я умылся, вытерся и сел перед окном.

Вот что есть литература в моем понимании? Строгое следование правилам, школам и традициям.

В романе должен быть враг, девушка, в которую непременно влюблены и сам герой, и его закадычный друг. Необходимы приключения: погони, перестрелки, ранения и героические подвиги. А магические фокусы — это уже как приложение к реальным приключениям.

Но разве это есть в написанной мной истории?

Как раз все наоборот: моим миром правит магия и все погони и перестрелки возникают именно в виду существования неких потусторонних вещей.

В моих рассказах приключения прилагаются к магии. Я просто перевернул все с ног на голову, и посмотрел, что из этого получается.

Мне понравилось, а вот как на счет обычных читателей? И будут ли они у меня?

Да, я сбежал от мира, и никто меня сюда палкой не гнал. Я нашел место, созданное именно для меня.

Здесь, и только здесь, я свободен от условностей и цепей долга. Я могу соблюдать правила литературной игры, могу их нарушать и создавать свои собственные. Похоже, я всю жизнь стремился попасть именно в такой мир.

И я стал бы здесь счастлив, если бы со мной осталась Лера.

Но вот понравится ли самой Лере жилище отшельника? Захочет ли она быть в месте, подвешенным где-то над временем, в пространстве, которое может трансформироваться когда угодно и во что угодно? Ведь дымящийся будильник — это первое предупреждение. Возможны, пожалуй, и извержения вулканов и войны, да все что угодно.

На крыше, прямо над моей квартирой, началась возня, птичьи крики. А потом вниз, в крутом вираже, ринулась целая стая стрижей. Наверное, их напугал какой-нибудь кот. Стрижи принялись описывать сумасшедшие круги, вокруг дома. Это было странное зрелище, если помнить, что все это создавалось каким-то разумом, творящим ощущение дома и творческой обстановки.

Я вернулся в комнату и растянулся на диване.

По всему получалось, что происходящее — это вовсе не проклятие, а благословение.

Никто и никогда не смог бы написать эту мою книгу по двум причинам: истинный ее автор мертв, а появиться история может только из-под клавиатуры живого человека, и непременно за границами реального мира.

Похоже, то, чем я тут занимаюсь — называется контрабандой.

Я помогаю родиться тексту, помимо своей воли, вкладываю в него отколовшуюся часть собственной души, и, стало быть, это — мое детище. У ребенка ведь тоже есть отец и мать. Вот почему все писатели утверждают, что им помогали музы. Может быть, так, на самом деле, все и было. Только не надо путать живых людей и голоса, диктующие тексты.

Ошибка читателей всегда состоит в том, что они за всем ищут живую женщину.

В чем-то они правы.

Но в том, что я здесь — виноват я сам, а вовсе не Лера. Она меня любит просто так. Ей не нужно доказывать, что я могу создать роман. Доказательства нужны только мне самому…

Итак, я напишу роман. Тот, который у меня самого вызывает ощущение легкой паники, потому что я не понимаю, может ли такое быть на самом деле. И когда меня вернут, то я не смогу расстаться со своим детищем.

Но проносить что-то между правью и явью, я, так понимаю, ничего нельзя.

И это уже меня, а не инквизитора встретят пограничники и таможенники. И роман от них не спрятать, ведь он действует на меня как наркотик, а у них, наверняка есть особые овчарки, которые чувствуют рукописи, написанные за гранью бытия…

Господи, о чем я думаю?

Если мне помогли все это написать, то неужели им трудно переслать все это «на мыло» в реальную квартиру? А как только текст появится в моем «ноуте», он автоматически перестает быть контрабандой, отмывается и полностью становится моей интеллектуальной собственностью!

Захочу: отправлю его в издательство. Не захочу — в корзину…

Нет, уничтожить не смогу. Это и так понятно.

Я не Гоголь, чтобы рукописи жечь. Это даже хуже, чем аборт. Это убийство именно живого младенца. Нет, если я вернусь, книгу, точно, не уничтожу. И не продам знаменитому автору. Разве можно отдать чужим людям свое детище?

Но я никогда больше не стану писать мистику! Возьму сюжетец про гномов и дракона, изобличу в их образах людские пороки, и в каждой строчке там будет написано, что все это — аллегория, басня, которой не было и не будет.

Если, вообще, смогу хоть что-то написать…

Кстати, об этом я еще не думал.

Вот как я потом буду жить без этой пещеры?

Друзья начнут скандировать: «Гера — ты лучший! Гера, давай!»

И все будут ждать если не продолжения, то чего-нибудь в том же духе, а вот как я напишу что-то похожее, если у меня не хватит эрудиции?

Ордена, маги, артефакты, законы трансформации и проклятий. Я обо всем этом знаю только из телевизора…

А что если все эти инквизиторы и дозорные существуют, и я приоткрыл занавес какой-то страшной тайны? Да они же решат, что я — один из них, и попробуй потом докажи обратное: только больше уверишь всех этих адептов в их правоте.

А что если я изобличил какого-то заговорщика до того, как он предпринял военный переворот в Ордене и ему, после публикации моей книги, перекроют кислород. Он ведь выкрутится, но явится ко мне, чтобы отомстить.

Я нервно сглотнул, вскочил с дивана и нервно прошелся от окна к дверям.

Впрочем, «Бесов» читала вся Россия, и что? Вот как написано у Достоевского, так революционеры и сколачивали свои преступные группировки. Да они буквально просто по сценарию Федора Михайловича власть захватывали.

Вот и выходит, что Великий инквизитор не станет меня убивать. Он прочтет, все поймет и сам поедет в Екатеринбург искать Костю, чтобы воссоединиться со своей магической памятью.

И тогда получится, что моя книга не изобличит преступника, а станет ему условным сигналом: мол, пора, приходи, дорогой друг, мир ждет тебя. Ты — наше антикризисное лекарство. А то так забодала эта бесконечная череда дефолтов и инфляций!

Вот почему первый автор, который продумал все мелочи, что теперь сами возникают в моей голове, так и не смог начать эту рукопись?

Он прозрел, понял, что своей славой проложит дорогу злодею? Он решил умереть, но не помогать преступникам?

А что решу я?

Да поздно уже принимать решения. Я написал несколько глав, я втянулся в ткань повествования, я уже внутри этой книги, и пока не закончу ее — не успокоюсь.

Предыдущий автор знал об этом, именно потому он не оставил ни строчки. Он понимал, что, начав работу, он не сможет остановиться.

Но я ведь не принесу в мир зло, а лишь предупреждение!

Да что толку?

Достоевский тоже думал, что открывает людям глаза на истинную суть революционеров.

Нет, чисто гипотетически, я могу написать, что «Некрономикон» уничтожил Великого инквизитора, и тогда черный маг испугается и задумается. Но это в теории.

Но проверено уже, что это не я сочиняю тексты, а готовый роман использует меня для того, чтобы придти в мир под моим именем!

Но если я взбунтуюсь, пещера найдет другого мальчишку, такого же тщеславного и не имеющего определенной целостной философской системы взглядов на мир.

И тогда эта книга, все равно, придет в мир, лишь под другим авторством.

А я испытаю ревность, точно, мне, в самом деле, изменяют и физически, и духовно. Словно, в этом случае роман предает меня другому, наверняка, менее умному графоману: ему ведь необходимо родиться, и не важно в чьей голове! Да еще изменит роман мне непременно с тупым балбесом, который даже не понимает, что его используют!

А вот мне легче оттого, что я все это понимаю?

Я открыл крышку «ноута», разбудил его. Свернул текст и посмотрел на Леру, улыбающуюся с рабочего стола.

Если я не напишу роман, то рискую застрять здесь навсегда. Без Леры.

В конце концов, я ведь не гений в прямом смысле этого слова. Я не волшебник, а только учусь. Моя книга не может вызвать социальную бурю.

Люди не поверят мне, когда узнают мой возраст. Они прислушиваются лишь к зрелым авторам, которым, как минимум за тридцать, а еще лучше — за сорок. Эти авторы сами управляют своими текстами. Они знают жизнь. А я для читателей — лишь амбициозный юнец, не более того.

И в чем-то эти люди, наверное, правы. Я не могу совладать с лавиной чужих мыслей, которая грозит погрести меня под собой, не просто подмять, а переделать на свой лад, заставить самого чувствовать и размышлять так, как нужно именно ей. Как же можно воспринимать меня всерьез?

И потому наплевать: кто и какие выводы сделает из моего романа! Я что: нянька человечеству?

В издании книг важно что? Чтобы тираж разошелся, чтобы вложенные средства вернулись с прибылью. И все подчиняются именно этому закону рынка. А что там внутри, под красивой обложкой, с накачанным небритым мужиком и с красавицей в купальнике, — издатель обычно этого не знает. Так с чего это я должен заботиться о правильном понимании текстов, если это, вообще, никого не заботит?

Вот прочитают про «Некрономикон» глупые двадцатилетние дети, считающие свое мнение единственно правильным, призовут они темные силы, и наступит у нас настоящий «Апокалипсис»?

А если эти же идиоты прочитают, скажем, Замятина или Солженицына, то что: у них в мозгах прояснится, и они стройными рядами двинуться обустраивать Россию?

Знаю я с десяток таких мудрецов: понтов — выше крыши, но в головах — ветер гуляет. У них что ни слово — то перл изящной словесности. И ведь все они то в журналистику лезут, то в искусство, наивно полагая, что в этих сферах ничего знать не нужно, а можно лишь «пальцы гнуть» и многозначительно намекать на свою одаренность.

А мне теперь, чтобы все эти потенциальные умники не сделали неправильных выводов, нужно сжечь самую лучшую свою рукопись? И ради чего? Они свои выводы сделают из чего угодно, и моя книга будет не поводом, а просто данью моде. Они ее не прочитают, а узнают в пересказе газетчиков, и выводы сделают еще до того, как роман будет подписан в печать. Как раньше любили говорить: «Я не читал, но считаю»…

Так что: кто и что решит — это пустяки.

Важнее, что скажет об этом Лера. Только ее мнение, действительно, для меня значимо.

Лера.

Она застряла в моей душе навсегда. По крайней мере, мне так кажется. Друзья уже давно пытались учить меня жизни: «Ты сначала все попробуй. Вдруг ты просто не понимаешь, что тебе нужно? Вот женишься, и будешь несчастен всю жизнь».

А если я не хочу, как все, методом математического исключения отсекать лишнее из своей жизни, если я просто чувствую, что мне нужно, а что нет?

Почему для мужчины считается позором жить эмоциями, а для женщины — нет? Зачем опускаться в грязь и жить как свинья, если можно просто положиться на сердце? Только одна душа и знает, что мне, на самом деле, нужно. А мозги, так же, как и эмоции, — вечно уводят в сторону.

Вот чего я хочу? Чтобы Лера была рядом. Не так уж и много. И чтобы мы, по-прежнему, ссорились из-за ерунды, типа восстания роботов, а не из-за немытой посуды. Чтобы мы не теряли ощущения друг друга, не переставали слышать и понимать, чтобы шли на уступки. Вот, собственно, и все.

На самом деле это очень много, я отдаю себе в этом отчет, но если я не буду стремиться именно к этому, то вот тогда и буду несчастлив.

Но именно этого друзья и не понимают. Они хотят попробовать все, пока молоды. А я писатель, я все могу выдумать, мне не обязательно опускаться на дно порока, чтобы понять его.

Написать во имя Леры и себя, во имя нашего воссоединения!

Красиво, с надрывом, но — не правда.

Пишу я только ради самого себя. Это мне нужно утвердиться в собственных глазах. Это я испытываю дискомфорт от отсутствия какого-либо собственного социального статуса. Это мне хочется кем-то быть и что-то в этой жизни значить. И я хочу добиться этого собственными действиями, а не брать все в займы у бога.

Но самое главное: сначала нужно что-то создать, и уже потом думать о том, как это будет влиять на людей.

А я, прежде всего, выдумал кучу разных, как обоснованных, так и не имеющих под собой фундамента, страхов. И уже потом, управляемый этими фобиями, стал заглядывать в мутную воду вдохновения.

Писать и оглядываться, бояться, что за мной придут: если не из ФСБ, то из других миров — это уже слишком!

Мир человеческой фантазии огромен, его вечно пытались сковать то религиозными цепями, то подчинить контролю государства.

Но одна деспотия сменяет другую, а искусство продолжает жить.

Собственно, если смотреть в суть вещей, то социальная модель общества когда-то была создана, чтобы защитить человека от дикой природы, но сегодня она имеет другую функцию: контролировать каждый всплеск души.

Пушкин лучше всех сформулировал государственность: «Души прекрасные порывы». В смысле: «Души, топчи, выжигай каленым железом, чтобы не осталось ничего прекрасного, чтобы не сохранилось в сердцах ничего прекрасного».

Пушкин, вообще, был циник, он вот уже двести лет каждого из нас вопрошает: «Что в имени тебе моем?»

И ведь, действительно, что нам в его вымени? Он один из многих, но только из него мы сделали золотого кумира, поставили его вместо Аполлона, и бьем ему челом: «Научи нас, о, великий, сделай, чтобы нас тоже поминал всяк сущий в стране язык!»

Ну не можем мы знать и любить целый пантеон писателей и поэтов. Да и как можно подумать, что кто-то может написать лучше самого Пушкина! А если и напишет, то об этом никто не должен узнать! Нам нужен один идейный вдохновитель, чтобы абсолютно все признали его гений.

Обожествление трупа Владимира Ильича началось именно с того, что мы все до сих пор страстно ищем, кому бы поклониться.

И, по сути, нам ведь все равно, кто это: Пушкин, Ленин, Николай Второй, Навуходоносор, поручик Ржевский. Был бы идол.

Собственно, истинное искусство у нас тоже украли.

Культурологи объясняют нам, как мы должны правильно понимать картины да Винчи и что именно следует прочитать между строк у Данте. А еще нам внушается, что копаться в грязном белье — это почетная профессия.

Профессора литературы знают все о трагедии тридцатипятилетнего Гофмана, влюбившегося в собственную ученицу. И мы охотно повторяем, что каждый литературный герой имеет реально существующий прототип.

Людям интересно не творчество, им нужен повод для сплетен. И если смотреть на это широко, то создание социальных моделей будущего и вся фантастика — это повод для тех же споров на скамейке, только уже не о безнравственности загулявшей соседки, а материй куда более высоких!

Все литературоведение и критика — это попытка обывателя не просто заглянуть в голову творца, покопаться в ней, но еще непременно найти нечто такое, что позволит воскликнуть: «Ха, да все мы из одного теста!»

И создание школ и течений — это попытка поставить творца на его истинное место: на полку в книжном ряду.

Вот и получается, что у нас, кроме наших душ, в этом мире ничего не осталось. Все регламентировано. У нас даже выбор всегда состоит из трех комбинаций: да, нет, воздержаться. А должно быть, как минимум, семьдесят два пути…

Получается, что мы все в этом мире берем напрокат.

Я вот, как писатель, вряд ли когда-либо смогу придумать сюжет, которого никогда не было в литературе или создать новый архетип — все когда-нибудь где-нибудь засвечено.

И нужно иметь особую дерзость, чтобы, не взирая на это, пытаться сделать что-то свое.

Единственное наше личное богатство — это наши сны и мечты. Ничего другого своего собственного у нас нет.

Мы все слагаем наши жизни из кубиков карьерного роста, любви, предательства, измены, лжи. Кубики одни для всех, а картинки выходят разные.

Но вот только знать, что можешь что-то сделать, и вечно чего-то бояться — это не мой путь!

Пусть меня потом бросят в гиену огненную, но я дойду до конца, допишу эту чертову книгу, вернусь с ней домой, издам ее, и докажу самому себе, что и я чего-то стою в этой жизни!

Я не могу и не хочу быть пустозвоном, болтуном, всю жизнь разглагольствующим о творчестве других писателей, потому, что сам не в состоянии ничего придумать!

Да, писать оказалось намного сложнее, чем потешаться над графоманами, отыскивая у них явные описки и «ляпы». И смеяться над откровенной глупостью, над незнанием элементарных законов физики, конечно, проще.

К сожалению, у каждого второго нашего фантаста, в космическом корабле непременно открывают пальбу из лазерных пушек, насквозь пробивают наружные обшивки и при этом все остаются в живых, причем без всяких скафандров.

А еще модно описывать, как злобные завоеватели непременно выдвигают из утробы несколько рядов челюстей, точно это матрешки, и при такой забавной структуре рта они не высасывают кровь, а именно откусывают части тела прямо с костями. Это, может быть, и эффектно, но представляется очень уж маловероятным.

Я уж не говорю, что у нас чуть ли не все болтают с пришельцами на русском или английском языке! Что-то не припомню у современников тщательно разработанную лингвистическую систему якобы инопланетного языка. Таковы наши фантасты.

А мистики еще смешнее. Даже маститые авторы, и те — швыряют в одну кучу и западный оккультизм и якобы восточную мудрость, ссылаются на Блаватскую и Рериха, причем никто, толком, не может объяснить, в чем, собственно был их так называемый прорыв?

В общем, теперь в одном мистическом романе непременно должны быть пентаграммы с козлиными рожами, десяток зомби, ниндзя, маг в колпаке и халате, расшитым звездами, гримуар, страшный артефакт и непременно парочка эсесовцев, работающих в отделе создания непобедимого арийца. Ах да, чуть не забыл про всепобеждающего янки непременно с звездно-полосатым флагом и с сигарой в зубах.

И вот этим самоучителем для творца комиксов я пытаюсь запугать читателя и самого себя?

Врубель рисовал голову дьявола сорок раз, но так и не завершил работу. А почему? Наверное, понял, что каждый его эскиз имеет право на жизнь, и дьявол, как и бог, — многолик. И у него тоже бывает смена настроения и желаний.

Булгаков прожил трудную, полную лишений жизнь, и в итоге попал в эту же самую комнату, исполняющую наши тайные желания, в которой я сейчас валяюсь на диване. И он получил не просто комнату для жизни, он смог привести в этот нереальный мир свою любимую женщину.

Похоже, что позволено настоящим мастерам, запрещено мне.

Булгакову любовь помогала. Но и мне она не мешает!

Наверное, в этом и есть ответ: здесь собрано только то, что помогает достичь мечты. И дело даже не в том, насколько сильно я люблю Леру, а в том, что просто я очень молод и не могу концентрироваться на многих идеях и мыслях одновременно.

Лишь когда я достигну такого уровня, где все в реальности будет помогать мне, а не отвлекать, тогда и окружение здесь переменится. Но на это могут уйти годы.

Я непременно научусь этому потом, а сейчас я не упущу своего шанса, не позволю сомнениям сломить себя!

Никто не дождется, чтобы я оставил миру не роман, а записки сумасшедшего! Я непременно дойду до конца, что бы ни ждало в финале!

Я не хочу быть трусом, который всю оставшуюся жизнь будет сожалеть об утраченном.

Может быть, это именно тот путь, по которому проходят все настоящие писатели?

Страх разъедает мысли, точно ржавчина — железо, он захватывает человека целиком, подчиняет себе все его желания, он заменяет собой все, в том числе и жажду творчества.

Погрязнув в мыслях о том, нужны ли мои книги человечеству или нет — я просто никогда больше не смогу ничего написать.

Но всем известно, что гений и злодейство — не совместимы. Вот и будем плясать от этой печки. Если я могу работать, значит, это кому-нибудь нужно!

Конечно, не факт, что любой талант — подарок от бога. Дар может проявиться и с разрешения темных сил. Но что с того?

Будь я трижды гениален, но если в моих книгах не будет обычных человеческих чувств и страстей: любви и страха, загадочных убийств и хитроумных расследований, то я никому не буду интересен. И даже если за моей спиной будет стоять легион ангелов, написанные мной книги, которые никто не читает, счастья конечно, не принесут.

Я стряхнул с плеча серый пепел. Откуда он только взялся?

Написать и вернуться. И не думать. Ни о чем.

Не нужно обольщаться, я совсем не тот, за кого потом меня выдадут. Мне, возможно, придется еще десяток лет провести за изучением средневековых трактатов, чтобы понять, где именно и в чем обманули меня черные волны вдохновения.

Я ведь прекрасно понимаю, что настоящие тайны студентам не открываются, для этого стоит попотеть, пережить гонения, всеобщее презрение, как проверку на верность мечте, и только потом, может быть…

Возьмем любую звезду шоу-бизнеса. К примеру, Диму Билана. Он тем всем и нравится, что упрямо идет к своей цели. Так вот, не важно насколько он талантлив, но если бы его, как проект, не раскрутили в шоу-бизнесе, то, возможно, он бы еще лет десять был бы никому неизвестным гастролером.

Сейчас меня самого используют именно как проект, в который кто-то вкладывает хорошие деньги. Или чем там платят в тонких мирах?

Есть у меня талант, нет — какое это имеет значение? Я хотел быть писателем — мне протянули руку помощи. Отказываться глупо.

И не стоит даже думать, за что именно и почему мне дали этот шанс. Я им подходил по каким-то параметрам, и все. На моем месте мог оказаться кто угодно!

Так что Книга и Великий инквизитор должны встретиться. Это предопределено.

Не стоит стоять на пути сильных мира сего.

Это не продуктивно.

Я для них — всего лишь пыль.

Если повезет — стану звездной пылью, блистающей кометой, притягивающей взоры восхищенных читателей.

Не удастся — так и останусь пригоршней праха.

Стены из красного кирпича обступали со всех сторон. Эти бесконечные коридоры смутно напоминали тоннель, ведущий в жизнь после смерти, но думать об этом не хотелось.

Я ущипнула себя — больно. Чуть ноготь не сломала!

Паниковать и бежать нет смысла. Я, наверняка, закричала и рванулась бы, сломя голову, если бы здесь появились крысы или мохнатые черные пауки, или сексуальный маньяк… Но ничего действительно опасного не было.

Это — всего лишь длинный изгибающийся коридор без окон и дверей. Да деревянные половицы поскрипывали и прогибались, точно я шла по очень старой квартире.

Я потрогала стены — обычная кладка. Почему-то не отштукатуренная. Мною владело странное чувство неестественности происходящего.

Да, я просто куда-то шла. Но меня не покидало странное ощущение, что там, в конце пути, меня ждет потрясающее открытие, которое перевернет мое мировоззрение с ног на голову.

Мне не хотелось терять иллюзий, созданных учителями школы и института, но я всегда знала, что любое образование, на самом деле, — это отвлечения человека от созерцания собственного внутреннего мира.

Нас всех вечно искусственно втягивают в придуманный мир знаний, только ученые могут объяснить лишь правила, которые сами же и выдумали. Ни одна точная наука не выдерживает критики, когда ее методы пытаешься внедрить в жизнь.

Пригождается лишь математика начальных классов для подсчитывания сдачи, потому что кассовые аппараты — это не гарантия, что тебя не обманывают.

Да еще правописание бывает полезным. И знание иностранных языков. Вот, пожалуй, и все…

Сколько бы я еще шла к выходу — неизвестно, если бы за спиной вдруг не скрипнула половица, потом — другая, третья. Мне даже показалось, что я слышу учащенное дыхание приближающегося человека. Я обернулась: никого!

Но скрип приближался.

Не опуская глаз, я наклонилась, сняла туфли. Каблуки-шпильки не такое уж безобидное оружие. И, потом, босиком убегать легче.

Ко мне явно кто-то спешил. Я сощурила глаза и вдруг заметила, как, в десяти шагах от меня, половицы прогибаются под весом невидимки.

Вот тут мне стало страшно по-настоящему! Вся моя боевая решимость покинула меня.

С диким визгом я бросилась прочь.

— Постой! Помоги мне! — голос был Германа, но ручаться я не могла.

И вдруг, словно пытаясь заглушить этот зов, полилась музыка. Это был «Quest Pistols». Пели они про «Белую стрекозу любви». И это было дико. Невозможно, потому что в таких местах должен звучать какой-нибудь «панк-рок» или «металл».

Странная догадка, что стены не хотят, чтобы я слышала человеческий голос, казалась мне безумной. Я обернулась, запустила туфлями в пустоту.

И вдруг я увидела в стене дверь!

Я была готова поклясться, что секунду назад ее тут не было, но это лучше, чем остаться в обществе невидимки, говорящего голосом Германа!

Я рванула ручку на себя. В открывшемся проходе господствовали сумерки. На меня хлынула волна запахов: смрад, гниение, вонь.

Спереди и сзади — неминуемая смерть!

Я сделала шаг вперед, сорвалась в глубокую пропасть, закричала и… проснулась.

Первые мгновения я не могла понять, где нахожусь.

Я была в квартире Геры.

Все оказалось страшным сном.

Солнечные лучи крались по подушке.

Но одно обстоятельство настораживало меня: я была здесь одна.

Я взялась за телефон, чтобы рассказать Гере о своих ночных кошмарах. Но вдруг спохватилась, что Гера опять начнет надо мной хихикать, и отложила «раскладушку». И вот где он сам?

Странно: не было ни Геры, ни записки.

Впрочем, Герман всегда был обормотом. Скорее всего, он просто проголодался, не нашел ничего в холодильнике, и отправился в магазин. Говорят, после безумных ночей любви почти все мужики первым делом бегут именно на кухню.

Возможно, Геру тоже сильно приперло. Вон он и отправился на подвиги с утра. Так-то он обычно дрыхнет, как сурок, до двенадцати, пока что-нибудь его не разбудит. А тут, видимо, голод — не тетка, пирожка не подсунет.

Ладно, подождем нашего истинного денди. Интересно, он догадается принести хотя бы шоколадку? Или просто купит пельменей да кусок колбасы с кефиром?

Я взяла с тумбочки пульт, нашла музыкальный канал и развалилась на подушках. Ах, как хорошо вот так лежать и ничего не делать!

Однако время шло, а женишок задерживался.

Я уже не столько начала волноваться, сколько хотела кофе в постель и комплиментов. Но разве от истинного гения этого дождешься?

Боюсь, Гера будет думать об инопланетянках, в смысле, как они выглядят, как говорят, и, в итоге, кофе может оказаться пролитым прямо мне на колени.

Если честно, то поведение и шуточки этого балбеса иногда вводят меня в состояние ступора! Он не просто безответственный романтик, не приспособленный к жизни, но еще и самодур, который если и вспоминает о других, то только тогда, когда отвлекается от своих безумных идей! Вот куда он ушел спозаранку, не оставив ни записки, ни СМС?

Я откинула одеяло, встала и прошлась по квартире.

Как ни крути, а жилище холостяка — это всегда ужасный бомжатник!

Ну, ничего, пусть попробует вернуться без цветов и шампанского! Он еще очень пожалеет о своих выкрутасах!

Ну, как, вообще, в такой свалке можно жить? Еще понятно, когда мужики сваливают грязную посуду горой в мойку, но когда они запросто могут трескать свою вечную яичницу из одной и той же грязной тарелки и просыпают пепел от сигарет прямо на ковер — это уже форменное свинство!

Я надела Герину любимую футболку и отправилась хозяйничать. Пусть это будет не просто маленькой местью, но и уроком хороших манер!

Я сгребла все с кухонного стола, вытащила засохшую посуду из буфета. С удовольствием отметила, что при всем этом безобразии здесь не оказалось ни одной пивной бутылки. Уж пусть лучше играет в свои «стрелялки» и «бродилки», пусть себе и дальше сочиняет рассказы. Чем бы дитя ни тешилось!

Я выхожу замуж за истинного гения во всех смыслах этого слова. Не знаю, как на счет великого таланта, который за десять дней после публикации в каком-нибудь фэнзине или на сайте фантастики, перевернет весь литературный мир, но рассеянный неряха, который не помнит ни что он ел, ни во что одет, — мне уже обеспечен.

И что я в нем нашла? Сама не понимаю.

Иногда мне кажется, что своим безалаберным поведением он напоминает отца. Папа настоящий гений, но в быту — они с Герой — два сапога. Думаю, в будущем, они хорошо поладят.

А вот что скажет по этому поводу мать? Даже не знаю, наверное, будет ворчать теперь уже на двух мужиков. А они непременно составят мужской альянс против порядка и чистоты.

Впрочем, мама тоже не лыком шита: она может ставить Геру в пример папе, и наоборот, чтобы заставить их обоих жить по-человечески. И все будут понимать, что это невозможно.

Так будет, если мать настоит, чтобы мы жили не в Гериной «хрущевке», а в наших четырехкомнатных апартаментах. Я даже знаю мамины железные аргументы: квартиру можно сдать, и тогда, при неусыпном родительском контроле, мы сможем закончить обучение, а Гера может не пропадать по ночам, подрабатывая сторожем в детских садах.

На самом же деле, мать просто будет стремиться сосредоточить и удержать власть в своих руках. Гера же, как и отец, этого даже не заметит. Он весь в своих фантазиях. Но вот если он из них вынырнет и оглядится: стычки не миновать.

Не дай бог, если Гере в голову придет мысль, что мама делает из него «подкаблучника», тогда пыль взовьется до потолка. Он же у нас — сам себе голова, как и отец.

А самое смешное, то, что я не гарантирую, что в будущем и сама не начну подражать маме. Не исключено, хотя мне очень не хочется.

В школе я думала, что в моей семье ничего подобного не будет. Но сейчас моя уверенность в этом тает с каждым днем, словно меня уже втягивает в вечный круговорот жизни, где все наши судьбы спланированы и продуманы каким-то великими мировым разумом.

Хочу я того или нет, но в экстремальных ситуациях непременно поступаю, как родители. Я давно это заметила. И пока не знаю, возможно ли это победить на уровне эмоций и подсознания, чтобы жить только своей личной жизнью.

Странно ощущать себя не свободной личностью, но частью какого-то грандиозного эксперимента по выведению человека разумного. Удивительно, что мы никогда не можем преодолеть тех рамок и параметров, которые заданы нам в детстве.

И даже такие личности как Джек Лондон, неожиданно для всех взлетевший по социальной лестнице, как и его Мартин Идеен — даже они не смогли шагнуть за рамки стереотипов.

Более того, нарушая правила, великие люди, вовсе не создают собственные законы. На самом деле, им просто позволили пересечь границы именно в назидание другим. А перешагнуть все барьеры — просто невозможно.

Я качнулась, чуть не уронила тарелку, и вынырнула из какого-то темного и вязкого омута мыслей. Я вдруг поняла, что это вовсе не мои рассуждения, а — Герины.

Бог мой, вот я уже начинаю думать как он, скоро жить без него не смогу! Это безобразие какое-то! Я — свободная и независимая девушка! Была…

За окном кружили стрижи. Странно, я никогда не обращала на них внимания.

Когда я перемыла половину посуды, внезапно кончилась горячая вода. Вот они — прелести городской жизни! Пришлось домывать в холодной.

Пальцы продрогли.

Ну, и где носит этого Германа? Опять, поди, встретил Глеба и рассуждает о том, как можно бежать в космическом корабле, который и так уже летит со скоростью света.

Слышала я все их выкладки, когда получается, что человек, убегающий от врагов по кабинам в сторону движения, сам перемещается даже не со скоростью света, а еще быстрее, что противоречит законам физики.

В общем, если они с Глебом столкнулись — то это надолго. У них же что ни день — то изобретение велосипеда. И ведь они никому кости не моют, у них интерес сугубо академический, в целях, так сказать, повышения квалификации.

Я убрала постель, собрала валяющиеся повсюду вещи.

Ну что Гера за человек? Где снял рубашку, там и оставил. Это ведь всего касается!

В углу нашла носок, причем — только правый. В другом — валялся скомканный носовой платок со следами пыли, поди, монитор протирал, когда понял, что глаза устают.

Когда он тут последний раз пылесосил? В прошлом семестре?

И зачем мне это все?

Гера — он хуже ребенка!

Впрочем, все мужики никак с детством расстаться не могут, только у всех это по-разному проявляется.

Достала пылесос, он взревел, жадно захватывая пыль, крошки, песчинки и мелкий мусор, который с грохотом и утробным урчанием полетел по трубе и шлангу.

Минут через двадцать пол был чистым и влажным, диски собраны из одной огромной кучи, напоминавшей свалку, — в ровные ряды. Журналы разобрала по стопкам: «Если», «Уральский следопыт», «Полдень». Некоторых номеров не хватало: наверное, их читают друзья. На страницах стояли пометки.

Гера любит выпендриваться: вместо обычных галочек он вечно рисует солярисные кресты, но не фашистские, не свастику, а суувастику — у нее лопасти в другую сторону и она стоит прямо, а не наклоненная под углом сорок пять градусов.

Я даже знаю, почему он выбрал именно этот знак. Все, как увидят, пугаются: все знают, что Гера — потомок поволжских немцев и думают, что он тайно симпатизирует фашистам, а он просто посмеивается над их якобы невежеством.

Ну откуда нормальные люди могут знать, что суувастика это — любимый символ последней российской императрицы, урожденной принцессы Гельтштадской? И это последнее обстоятельство, между прочим, для Геры имеет первостепенное значение. Немецкая романтическая мистика обладает над ним необъяснимой властью.

Он понимает Германа Гессе, и недоумевает над Валентином Распутиным. В его голове простое вечно оказывается сложным, и наоборот.

Он понимает Гофмана и Гоголя. Он рассуждает о безумных идеях Геринга, так, словно спорил с ним наяву.

Он верит, что Гете встречал самого себя в молодости. Он считает «Страдания Вертера» не просто юношеским экспериментом, а именно зашифрованным посланием.

Выбирая между Гендальфом и Мерлиным, он, сам того не замечая, непременно выберет первого.

Его обязательно больше пленит Гойе, чем Босх.

И так до бесконечности.

Гера еще не заметил, что всех, кого он выделяет из общего потока мировой культуры, помимо некоторой эксцентричности, почему-то обычно носят фамилии или псевдонимы с заглавной буквы «G».

Я ему стараюсь об этом не говорить, хотя бы потому, что называть любое новое начинание на эту букву в России означает похоронить его. Фантазия обывателя всегда прямолинейна: «Что у нас в стране на букву „г“? Да все: система образования, социальной защиты населения, медицины»…

Гера ведь разом ассоциации проведет и расстроится. Его имя ведь тоже с этой злополучной буквы.

В общем, Гера вечно разгадывает величайшие тайны вселенной, знает, к примеру, о Критском диске больше, чем я об игре на пианино, но при этом он не замечает настоящие мистические и необъяснимые вещи, которые с ним запросто могут происходить, как, к примеру, это неосознанное тяготение к «готам».

Собственно, папа у меня такой же. В смысле никогда не видит, что творится у него под носом. Даже иногда не верится, что в жизни еще встречаются такие вот копии друг друга…

Если Гера застрял где-то с Глебом, то опять придет домой с горящими глазами.

В прошлый раз, после того, как Глеб высказал теорию, что скандинавские руны имеют магическую власть и работают только в зоне северной и западной Европы, а на территории, скажем, Сибири, Урала или Австралии — они лишь буквы, Геру «клинило» на этом недели две. Он пытался выяснить, сохранилась ли магическая сила в латыни, кириллице, иврите. И все это с серьезным выражением на лице.

Месяц назад Гера нашел у друзей затрепанный том Зинаиды Гиппиус. Стерва она была порядочная, эта Зинка, но в некоторых аспектах интереснее своего знаменитого мужа. Гера выкопал в той книжке фразу, что молитва — это экстаз души. После этого он утверждал, что танец — это экстаз плоти, и именно потому влюбленные танцуют и поют: и птички, и люди. Мол, они впадают в экстаз духа.

Я обсмеяла Геру и сказала, что, выходит: высшее достижение человеческого разума — это деревенская дискотека или свадьба. Там и пляшут, и пьют, и поют. А экстазом дискотеки, так же, как и любой гулянки, ее логическим завершением и кульминацией всегда бывает драка.

Гера возражать не стал, но пару раз на дискотеку сходил. Вернулся он оттуда всклокоченный и расстроенный: что-то не срасталось у него в его теориях. Похоже, я оказалась права.

Полистав журналы, я, конечно же, посмотрела, что там Гера отмечал на полях. Это были сплошь красивые фразы, видимо для эпиграфов к будущим романам.

Почему-то сразу вспомнилась книжка кого-то из молодых авторов, которую я лениво листала в магазине дней пять назад, но так и не купила. Там этих цитат было напихано по самое «не хочу». Возникало ощущение, что автор просто прячется за чужими фразами и боится, что сам он, без этих ссылок на великих — выглядит не так значимо и эрудированно. Но умилило даже не это, а сам подбор цитируемых авторов.

На самом деле, нам, читателям, все равно, кто там и чего знает наизусть, становясь в позу эрудита; но мы обращаем внимание на то, кого именно цитируют. Иногда можно рассчитывать, что автор не нашел фразу в словаре цитат и крылатых выражений, а сам не просто прочитал цитируемую книгу, но еще и выделил этого писателя среди прочих за некое сходство с течением собственных мыслей.

Автор словно декларирует: «Смотрите, как мы похожи! Я продолжаю дело уже признанного деятеля культуры!» Это просто такая литературная игра, и она интересна только в том случае, если текст не слабее самих цитат. Хотя, чаще всего, все обстоит, как раз, наоборот.

В общем, в той, отложенной назад, книге цитировались одновременно Высоцкий и Роулинг.

Нет, меня не возмутило подобное соседство, оно говорит лишь о молодости и дерзости да еще о не накопленном архиве с выписками — и больше ни о чем. Текст тот был добротным, но вот это сваливание в одну кучу всего, что когда-либо читал — показалось мне нелицеприятным.

Нет, ну я понимаю, нужно показать и свою причастность к культуре прошлого и свою современность, не ретроградность, но если так сделает Гера, то мне будет за него обидно.

Пусть другие найдут ему место в книжном ряду, а не он сам заискивает перед читателями. По мне, так пусть он вообще, останется неизвестным, чем въезжать в литературу на чужой славе.

И вдруг меня словно дернуло.

Возле одного из значков на полях журнала была карандашная надпись:

«Это было вчера. Сердце стыло.

В небе плыли две полных луны».

Я перечитала фразу. Всего лишь обрывок стихотворения без указания автора, но, если вдуматься: ерунда какая-то. Одновременно две луны не бывает!

Хотя Гера что-то рассказывал о мистических светилах, которые можно увидеть третьим глазом, услышать, так сказать, третьим ухом.

Второй, так называемой Черной, невидимой луне даже поклонялись.

С другой стороны, это, скорее всего, поэтические сравнения, типа: «сердца расстающихся влюбленных светят отраженным светом истинного солнца любви», и все такое.

Вопрос в том, зачем Гера это написал, и почему я на это наткнулась сейчас, когда он уже не просто задерживается, а где-то наглухо застрял?

Я вдруг испытала смутную тревогу. Не отдавая себе отчет в том, что делаю, кинулась в коридор.

Так и есть: стоптанные кроссовки Геры стояли на месте. Ну не босиком же он ушел! Это у меня всегда есть выбор туфель, а Гера — он же гений, он даже не понимает, зачем нужна лишняя пара обуви. Он все свое носит с собой и на себе.

Все указывало на то, что Гера из квартиры не выходил. Но не в шкафу же он все время прятался!

Я посмотрела на футболку, в которой стояла.

Одеться, предположим, Гера мог во что угодно, но почему он оставил свои любимые шмотки на самом видном месте, и полез в шкаф за чем-то другим? Это так на него не похоже!

Он, обычно, что первым обнаруживал, то и одевал. Нет, не станет он возиться, перебирать одежду, мучиться, как он выглядит.

Это у меня трагедия, если затяжка на колготках, а Гера может даже сквозной дыры от пепла сигареты не заметить.

Я постояла в коридоре, покачалась на носках. Нет, не мог Гера столько времени прятаться, чтобы напугать меня, да от скуки и уснуть ненароком.

Или мог?

Скорее для очистки совести, чтобы потом больше не думать об этом, я заглянула во все углы, даже — на антресоли.

Конечно, никого, кроме парочки перепуганных тараканов, в квартире обнаружить не удалось.

Но сделать этот бессмысленный обыск нужно было, чтобы мысли не так истерично крутились в голове. Впрочем, это не помогло: успокоение не приходило.

Я села на диван, подобрала под себя ноги, задумалась.

Что мы имеем?

Я не слышала, как хлопала дверь. Но я спала.

Я знаю, что у Геры нет лишней пары обуви, и получается, что он ушел в магазин босиком.

Времени, чтобы купить колбасы, и почесать языком с друзьями было предостаточно.

Скорее всего, Гера проснулся минут за десять до меня.

Но нет гарантии, что он не ушел ночью, скажем, часа в три.

Супермаркеты почти все работают круглосуточно.

И вырисовывается совсем безрадостная картина: либо он по дороге хорошо выпил и уснул, что невозможно; либо ему приложили сзади камушком по голове, и сейчас он либо в подворотне, либо в реанимации…

Ну почему в первую очередь всегда представляется самое ужасное?

А босым можно было залезть на чердак? Или из окна выброситься?

Вот придет же такое в голову!

Я осторожно подошла к окну и посмотрела вниз.

Нет, ну это сумасшествие! С чего это Гере сводить счеты с жизнью? Тем более, сейчас, когда мы решили пожениться?

Внизу все было, как всегда. На ветке дерева спала черная кошка. Прямо под нами валялся разбитый допотопный будильник. Такими пользовались еще наши родители, их сейчас уже не делают. Наверное, поэтому и выкинули.

Я неприязненно отодвинулась от окна. Да, мы живем в такой стране, где из окна могут запустить и будильником, и бутылкой из-под пива, и даже увесистым мешком с мусором. В этом нет ничего удивительного, но мне всегда это было неприятно.

Итак, Герман исчез, а объяснений тому, как это произошло — нет!

Вот куда может деться человек из своей квартиры без обуви и футболки, вероятно в одних джинсах, если учесть, что перед этим он провел ночь с девушкой, на которой собрался жениться?

Я не вытерпела, позвонила Глебу.

— Привет, Лерчик. Что, Герка потерялся? — в трубке послышался веселый голос друга.

— Он с тобой? — я даже слегка успокоилась.

Глеб помялся для приличия:

— Ну, не могу я тебе врать. Я его четверо суток не видел. Ты домой к нему сходи. Он, поди, и не отвечает, что опять с головой ушел в очередную игрушку. Собственно, позавчера он там что-то новенькое из магазина притащил. Звонил, предупредил, что, так сказать, какое-то время весь в делах будет, в заботах. И, мол, если недоступен, то просто оторваться не может.

— Глеб, я у него в квартире.

— Прости, как-то не подумал… Ну, не знаю. Последнее время его коронной «фишкой» было желание найти что-то такое, что очень будет похоже на правду и связано с какой-нибудь реально существующей религиозной святыней. Ну, как всегда: кусок Плащаницы, осколок Копья Судьбы, обломок Скрижалей. Может быть, он зашел в библиотеку, нарыл что-то о священниках Майя, ушедших в непроходимые леса, где много-много диких обезьян, забыл о времени, а телефон валяется в комнате. Ты перезвони ему еще разок.

— Спасибо, Глебушка.

— Да не за что… Раз ты у него дома, вы меня хоть на свадьбу пригласите, а то что-то выпить хочется, что аж переночевать негде.

— Болтун!

— Нет, серьезно, найдется Герка, ты перезвони. Он давно пропал-то?

— Наверное, часа три уже.

— Лерчик, для Геры — три часа не срок. Он вспоминает о реальности, когда проголодается, вот только запаслив твой писака, как верблюд. Но если еще через шесть часов не объявится, тогда я дядьке позвоню, он майор милиции: живо всех на уши поставит. Знаешь, какая у них разведывательная сеть! Они же бомжей из жалости подкармливают, а те рассказывают обо всем, что случайно увидели… Но, я думаю, до этого дело не дойдет. Ладно, не расстраивайся.

Вот теперь ничего не оставалось, кроме как вызванивать своего заблудшего женишка. Ох, как я этого не хотела. Я боялась именно того, что предположил Глеб: телефон валяется где-нибудь в квартире.

Я набрала Герин номер.

«Абонент временно недоступен».

Где же его носит? Неужели в «Супермаркете» нет связи? Или просто «сдохла» батарейка?

Кошмар, который мучил меня, вдруг предстал в другом свете.

С Герой что-то случилось, и во сне это именно он звал меня на помощь, а я убежала, провалилась в дверь и выпала… А куда я там выпала? В нашу реальность? Тогда откуда? Оттуда, где застрял Гера?

Но это же только сон! И, даже если он — вещий, значит, Гера вышел за пределы нашего мира, и не может вернуться.

Бр-р-р!

Это Гера — писатель-фантаст. А я — нормальная. Такого просто не может быть.

Но, с другой стороны, не испарился же он, в самом деле!

Я снова набрала номер. Пошел вызов. «Абонент временно не доступен».

Ну, правильно, как он может ответить, если ему по макушке припечатали, стащили телефон и деньги по принципу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Рублей на пятьсот телефон может потянуть. И тогда «симка» валятся сейчас где-нибудь в пыли.

Позвонить еще раз Глебу и высказать свои предположения? А толку-то? Что бы там он о родне в милиции не говорил, а никто не почешется и заявление не возьмет, потому что не прошло и суток. Это просто Глеб меня успокаивал, наивно полагая, что я не сталкивалась с нашей машиной правопорядка.

Стрижи носились за окном. Ох, не к добру это!

Если птицы ломятся в окно — это к смерти. Но они не стремились попасть в квартиру, а просто кружили над двором.

Это что же получается, если верить приметам: Гера сейчас ни жив, ни мертв, застрял между мирами, провалился в прореху времени прямо из дома, поэтому кроссовки и футболка остались на месте. Ерунда полная, но и других правдоподобных версий нет.

Я позвонила маме.

Мама сразу почувствовала мою нервозность:

— Поругались?

— Нет. Гера в магазин пошел, застрял там, а «мобильник» его недоступен. — а что я должна матери сказать: «Жених сбежал от меня в одних джинсах»?

— Валерия, с мужиками нужно построже! Посмотри на нашего папу: он — гений, но где бы он сейчас был, если бы я время от времени не направляла его кипучую деятельность в нужное русло? Ты вот что: возвращайся домой, и жди его звонка. Он сам прибежит на задних лапках. Нужно быть гордой.

— Ладно, у меня еще дела. — вот и поговорили.

Я смахнула слезы и включила Герин «ноут». Может быть, здесь найдется хоть что-то проливающее свет на всю эту чертовщину!

Странно смотреть компьютер человека, за которого выходишь замуж. Такое ощущение, что не просто заглянул в личный дневник, а — в электронное отражение его души. Здесь есть все, что затрагивает Геру за живое.

Папки с аудио книгами. Музыка, преимущественно старая: это у него в последнее время «бзик» такой, мол, вся современная «попса» — рефлексия и сплошной ремейк. Это, конечно, не правда, но спорить с Герой нет смысла. Ему нужно время, чтобы успокоиться, и тогда он сам признает, что его просто «занесло».

Полгода, год — и Гера выбросит дурь из головы, а заодно узнает музыку прошлого — в этом нет ничего страшного. Пусть развлекается. Будет о чем поспорить с папой.

Фильмы, в основном новинки, скорее всего, еще не просмотренные.

Репродукции картин, фотографии диковинных зверей и птиц…

А вот и папка с его собственными «шедеврами». Файлов тридцать. Готова поклясться, что среди них нет ни одного законченного рассказа или критической статьи: все в проекте, все в работе.

Открыла почтовый ящик: последнее письмо — от меня. Приятно.

Да, с ним, точно, что-то случилось. Это ведь Гера: чудо ходячее. Он не смог бы просто сбежать, не объяснившись.

А вот наше совместное видео. Мы с Герой в лесу, на озере, в городском парке. Все здесь, словно лепестки нашей жизни, сорванные ветром времени.

Здесь же файл, когда мы забыли выключить камеру и начались швыряться друг в друга подушками. Мама бы это не оценила. Зато, наверняка, оживился бы отец.

Странно, но сейчас я вдруг почувствовала, что этот ролик — самое дорогое, что в эти мгновения у меня есть. Здесь Гера полон решимости окончательно испортить мне прическу. У него даже выражение на лице такое, которое появляется, когда он начинает побеждать в компьютерных играх: смесь детского триумфа и легкого удивления: «Неужели удалось?»

Где бы он сейчас не был, он непременно всех победит и вернется таким же, какой сейчас на видео.

Глаза защипало.

Я хлюпнула носом и побежала в ванную. Умывшись, я посмотрела на себя в зеркало: кошмар! Лицо помято, не накрашено.

Когда я вернулась к «ноуту», меня встретил черный экран. На этот раз я подсоединила наушники и включила ролик заново. Вот теперь можно, ни чего не опасаясь, снова всплакнуть. Я словно отгородилась от мира этими наушниками, я словно создала ими стену для негативных эмоций.

И вдруг «Windows Media Player» свернулся в значок на панели. Я вздрогнула от неожиданности и сняла наушники.

Похоже, проснулся какой-то зловредный вирус. Сейчас окна начнут дрожать, открываться, гоняться друг за другом по экрану.

Что скажет Гера, когда все это увидит? Схватится за голову, начнет материться? Лишь бы его «великие труды» не затронуло, а то нас всех посетит мировая скорбь!

Надо бы «ноут» для начала выключить, вдруг зараза не успеет распространиться?

Я выдернула провод из разъема. Монитор просто потускнел, но отключаться и не думал.

Совсем забыла: у него же где-то внутри есть еще и аккумулятор. Но его еще нужно найти. И кто знает, что может случиться, если батарейку извлечь из работающего «бука»?

Неприятности продолжались.

Нет, сотни окон не открылись, и ссылки не завалили рабочий стол, но проводник сам начал копаться в «Моих документах». Открылась Герина заветная папка с его трудами.

Я заворожено следила, как мышка пробежала по файлам и открыла один из них под незатейливым названием «Инквизитор».

Это все вирусы! Это они! Но Гера таинственно исчез при загадочных обстоятельствах, и это, чисто гипотетически, могло быть проявлением некоторой потусторонней сущности. Не все же призраки вещами швыряются.

А вот дальше начались черные чудеса. В тексте, прямо над заголовком стали появляться буквы, точно кто-то взломал пароль и решил развлечься:

«Лера. Не пугайся. Я жив. Я здесь, только не могу отсюда выбраться».

Не знаю почему, но я была твердо уверена, что это пытается связаться со мной именно Гера. Этого не могло быть, если только он не пришел к Глебу и не чудачит сейчас, таким образом, через какой-нибудь удаленный доступ…

А если он умер, и теперь может общаться только таким вот образом?

Я почувствовала, что меня начало колотить. Я снова рванула в ванную, закрылась на крючок, и сунула ладони под проточную холодную воду.

Нужно успокоиться! Ничего страшного пока не произошло.

Если это Глеб взломал систему, то он сейчас позвонит.

Нет, я сама это сделаю!

Я сняла телефон со шнурка на шее, покачала его в ладонях, словно убаюкивая сама себя, потом нажала вызов.

— Привет, Лера. Ну, как там у вас дела?

— Глеб. — я вдруг разом осипла и прохрипела. — Ты в сети?

— Нет. А что случилось?

— Да «бук» Герин ведет себя так, точно кто-то управляет им через «нет». Вот я и подумала, вдруг это ты, у тебя же, наверняка, есть его пароль.

— Понятно. — у Глеба что-то упало и загрохотало. — Может, это Гера из Интернет-кафе сам к себе зашел? Что происходит-то?

— Надписи появляются, якобы от Геры.

— Ну, что я говорил: проигрался где-нибудь, пытается с тобой связаться. Ладно, пока…

Глеб был не прав. С чего бы Гере уходить от меня и от своего компьютера, чтобы где-нибудь поиграть?

Меня, наверняка, втянули в какую-то страшную мистическую историю! Это дом куражится надо мной. Я и Гера — мы оба здесь, но встретиться не можем, даже если дотронемся друг до друга. У нас есть лишь один шанс из тысячи вернуть все на свои места. Знать бы еще, как это сделать!

Кто-то из нас двоих превратился в бесплотного духа. Раз я могу общаться с мамой и Глебом, значит, я — настоящая.

Но, с другой стороны, где гарантии моей реальности, если, как проснулась, я еще не выходила из квартиры и не встречалась ни с одним знакомым человеком?

Призраком могу оказаться и я сама…

Хорошо. Что обычно делают духи?

Гремят по ночам цепями, воют.

У меня — в «ноуте» пишут. Значит — ныне даже призраки продвинутые: ходят с телефонами и флешками…

Но такое возможно только в кино!

Два дня назад я бы рассмеялась, если кто-то рассказал страшилку, как с того света некоторые неизвестные в народе писатели станут слать мне письма.

И тут в голову пришла простая и ясная мысль: «Чтобы поверить в существование призрака, нужно получить от него правдоподобную информацию. Стоит с ним пообщаться».

Я перекрестилась, прочитала «Девяностый псалом», вышла из ванной и решительно направилась к «ноуту».

Нас так просто не запугать!

Я еще не коснулась мышки, а компьютер словно почувствовал мое приближение, он ожил, зашумел процессором, закрыл файл «Инквизитор», вернулся в «Мои документы», создал папку «Для Леры», открыл новый документ и написал в нем: «В сумке, в левом кармане, под всякими бумажками лежит новая флешка на четыре гига. Скопируй эту папку и забери флешку с собой. Забери еще файл „Инквизитор“. После обеда приди с кем-нибудь из подружек, сравните файлы на флешке и в „ноуте“. Если хочешь, я при свидетелях напишу что-нибудь еще, все, что попросишь. Это для того, чтобы тебя не пугать. Твой Гера».

Господи, да это сон!

Или, все-таки, Глеб солгал, и они сейчас вместе меня дурачат?

Или Гера развлекается один?

Как бы там ни было, но меня охватило чувство ирреальности происходящего, а вместе с ним пришло и странное успокоение.

Это все не на самом деле! Это, просто, кажется.

И, если потом выяснится, что все происходило на самом деле, то и думать об этом я буду потом, не сегодня. Завтра. Все страхи — я оставлю на потом. А сейчас нужно сделать, о чем просят, и я набрала: «А сумка где?»

Дверь шкафа-купе плавно отъехала, и из нее полетели на пол час назад уложенные мной носки и футболки.

Гера именно так вечно свои шмотки и ищет: разгребет все, точно курица лапами, найдет нужную вещь, а потом все комом зашвырнет на место.

Неужели, правда, Гера вернулся?

Это значит: он мертв? Или впал в кому? Или провалился в летаргический сон? Или просто лежит где-нибудь без сознания. А его душа ищет пути спасения тела?

Я посмотрела сначала на монитор, потом на шкаф, не зная, верить ли всему этому.

Но разве у меня есть выбор? Если струсить сейчас, можно всю жизнь потом корить себя за утраченный шанс!

Из шкафа выплыла сумка, легла возле меня и раскрылась.

Но что если это не Гера, а полтергейст развлекается? Или бесы пытаются заморочить мне голову?

Не проверив — не узнать.

Читая про себя «Отче наш», я осторожно вытянула флешку из сумки, скопировала на нее все «Мои документы». Для пущей уверенности зажала флешку в кулаке и, озираясь, ушла на кухню.

Мельком глянула на холодильник: нет, сейчас кусок в горло не полезет! Нужно выйти из этой квартиры, подышать воздухом, принять решение.

Я раскрыла ладонь: флешка не испарилась, она была настоящей.

Осторожно, боясь столкнуться с призраком, я выглянула обратно в комнату. Мне показалось, что у ноута метнулось световое пятно; я даже почувствовала легкое движение воздуха. И тут мои нервы сдали.

Зажимая рот руками, я кинулась в коридор, выскочила на лестничную площадку, пробежала два лестничных пролета и только потом опомнилась. Куда это я пойду босая и в одной мужской футболке с телефоном на груди и флешкой в кулаке? Да меня тут же заберут либо в милицию, либо в психушку. Так нельзя!

Вот оно!

Теперь я поняла, как Герман вышел из дома в одних джинсах. Он проснулся, вскочил в штаны и отправился на кухню, а там ему тоже привиделось что-то ужасное, от чего он в панике и бежал. Дверь захлопнулась. Звонок не работает. Стук в дверь полтергейст мог заглушить. Кроме того, ломиться ночью в квартиру — соседи вызвали бы милицию…

Наверное, именно так все и произошло. И сейчас Гера околачивается где-нибудь поблизости: на чердаке или в подвале.

А телефон и ключи остались дома. Просто села батарейка. И все: ничего больше не было!!!

Да, в квартире завелся злобный дух. Нужно вызвать священника, обкурить все углы ладаном, освятить каждый сантиметр — и злыдень уйдет. Потом и Гера найдется. Он непременно жив. Переживал поди, до утра глаз не мог сомкнуть, и сейчас его просто где-то сморило.

Внизу лязгнули двери чей-то квартиры. Не нужно, чтобы меня видели в таком виде! Конечно, с точки зрения жильцов, ничего страшного не произошло: ну выглянула на площадку в домашнем. Сейчас такие юбки носят, что в разы короче футболки — этим никого не удивить, а вот что тапки забыла — это в глаза бросится.

Я на цыпочках начала возвращаться назад. Лишь бы только дверь не захлопнулась! А то куда потом деваться?

Я поднялась на полпролета и увидела свою распахнутую дверь. Мне явно везло!

Осторожно, чтобы не спугнуть удачу, я стала красться к квартире, сжимая флешку, точно кастет. Я готова была драться с шутником полтергейстом.

Внизу громыхнула входная дверь. И я поняла, что сейчас произойдет: сквозняк толкнет мою дверь и просто закроет мне путь к нормальной одежде. Я прыгнула вперед, перескакивая через перила, падая на площадку.

Дверь качнулась, закрываясь и грозя защелкнуться.

С грохотом я проехалась по цементу, содрала колено и зажмурилась от боли.

Я рухнула вниз лицом, ладонями рук отталкивая дверь обратно.

Я просто влетела в квартиру, хорошо еще, не ободрала локти и лицо!

Наверное, я была в плачевном состоянии.

Если сейчас на шум кто-то выйдет, о Гере поползут самые паскудные слухи, мол, он водит в дом девиц и избивает их. Этого нельзя было допустить. Я подтянулась до порога, встала на четвереньки, вползла внутрь, привалилась спиной к захлопнувшейся двери и с шумом выдохнула: «Вот дерьмо!»

Несколько секунд я сидела, потом рывком поднялась. Колено болело.

Я прошла в комнату, сдернула с себя футболку и швырнула ее, как Гера, на стул.

Нет, меня больше не запугать и не победить! Сейчас я оденусь и достойно уйду, унося в сумке: и телефон, и ключи. Но я непременно вернусь и не одна! Полтергейст еще поплатится за свои шуточки!

Я сгребла свою одежду: сумку, туфли, и, озираясь, унесла все это в ванную, где и закрылась.

Промыла рану водой, потом перекисью водорода, остановила кровь, наложила пластырь, который был в сумочке. Быстро подвела глаза.

Одевалась, как в бреду. С одной стороны понимала, что делаю, с другой — словно бы наблюдала сама за собой — жуткое, надо сказать, ощущение. Едва не порвала колготки, пытаясь хоть как-то скрыть ссадину.

Посмотрела на себя в зеркало: глаза горят. Разбитое колено юбка не прячет. М-да, хороша.

Снова перекрестившись, выглянула из ванной, осторожно, прямо в туфлях прокралась к «ноуту». Ничего больше не происходило.

— Вот так-то! — сказала я для собственной уверенности и бегом выскочила в коридор.

На этот раз дверь сразу же с лязгом захлопнулась.

Я уже знала, кого приведу сюда первым: Глеба. Он лучший Герин друг, и он ничего «такого» про меня не подумает.

Глеб вместо приветствия помычал что-то нечленораздельное. Он был, как всегда, всклокоченный, в растоптанных кроссовках, которые выглядели так, будто покупались во времена существования мифического Советского Союза. Мятая футболка да джинсы, которые сидели на нем, точно скрывали не ноги, а лыжные палки.

Запавшие глаза, резко очерченные скулы не говорили совершенно ни о чем: Глеб так выглядел всегда.

— Охотников за привидениями вызывали? — усмехнулся друг, и тень безумия блеснула в его зрачках.

— Мне не до смеха.

Глеб поднял вверх узловатый указательный палец и мрачно процедил:

— Конспирация — залог успеха. Ничего, мы поймаем твоего призрака замка Хрущевштайн, который все видел и все знал. И тогда все привидения содрогнутся от ужаса! Веди меня, о прекрасная леди. Зло должно быть повершено!

— Глеб! Это все серьезно.

— Валерия, ты обратилась к профессионалу! Самое мощное оружие против сгустков пси-энергии и образующихся из них сущностей — это вовсе не чеснок и не серебряные пули, как все наивно полагают. И даже молитвы не эффективны в этой борьбе, потому что все они рождаются из страха. Смех — вот от чего демоны разбегаются с диким воем отчаяния. Они не выносят, когда над ними потешаются. А происходит это из-за их всеобщей и непомерной гордыни.

— Глебушка!!!

— Ладно, понял. — мы, молча, пошли от беседки к Гериному дому.

Никогда не думала, что мне страшно будет приближаться к квартире любимого человека. Этот дом проглотил Геру, точно удав — кролика, он пытается его переварить, но Гера еще жив, он сопротивляется, его еще можно спасти, он тычется в коридорах гигантского желудка этого проклятого Молоха!

Мы остановились у подъезда. Я почувствовала, что меня снова начало лихорадить. Глеб внимательно посмотрел на мои трясущиеся руки и все понял.

— Ключи! — потребовал он. — Иди сзади, не отставай. В случае чего: беги.

— Но, Глеб… — кажется, я позорно всхлипнула. Мне очень хотелось побыть одной, выплакаться, но я понимала, что время уходит, и если ничего не предпринимать, то потом об этом можно сожалеть всю оставшуюся жизнь.

— Значит так. — Глеб потер переносицу. — Не паниковать.

И мы вошли в подъезд.

Впервые в жизни я почувствовала мистический ужас перед нашими «курятниками», точно мы поднимались не по ступеням вверх, а спускались в глубины египетских пирамид, где на нас готовили нападение ожившие мумии.

Каждый шаг давался тяжело. Вокруг стелился едва видимый туман, похожий на сигаретный дым. Как только Глеб его не замечал?

Я старалась не смотреть на эти фиолетовые прозрачные облачка. Вдруг у меня галлюцинации? Если Глеб их не видит, то может быть, их просто и нет?

Поднялись, вошли.

Глеб обернулся, и по лицу его скользнула плотоядная улыбка сумасшедшего ученого, приблизившегося к результатам многолетних исследований:

— Лерчик, ничему не удивляйся. — Глеб вытащил из-под футболки цепочку, на которой оказался вовсе не крест, а круглая бляха со странными рунами.

Я прикрыла рот рукой.

— О, да! — Глеб улыбнулся и снова превратился в привычного Гериного друга. — Мы все — потомки архангелов. В Библии так и написано: Сошли ангелы с небес, и всех девок в округе испортили. И потому разговаривать и переписываться с компьютерами — это для нас обычное дело. Это заложено в нас на уровне инстинкта от далеких крылатых предков. И потому вернуть Геру из сети — это как два байта переслать.

Я понимала, что Глеб пытается отвлечь меня от наползающего ужаса. Он даже цацку свою надел не потому, что испугался, а чтобы она переключила мое внимание.

Я присмотрелась внимательней к этой очень толстенькой монете диаметром не более пяти сантиметров: руны светились изнутри, точно это были диоды.

Глеб тем временем отстегнул свой амулет и зажал в руке.

Мне показалось, что он, таким образом, защищается от темных сил, от каких-нибудь «Американских богов» или от компьютерной нечисти.

Наверное, на мгновение я впала в ступор.

— Алло, гараж! — Глеб помахал перед моим лицом свободной рукой. — У тебя просто заглючил «ноут». Эка невидаль! И ты якобы увидела, как пролетела тень, предположительно — Герина. И все!

Я мотнула головой в знак согласия.

— И ты позвала меня, а не экстрасенса. Возможно, все не так уж и плохо. Выше нос! И, вообще, завидую я Гере. Ради меня никто бы не вернулся в дом с привидениями! Лерчик, ну где же твой героизм? — Глеб раскрыл амулет; круг оказался состоящим из двух половинок. И внутри его пряталась банальная USB-флешка. Ларчик-то просто открывался! Иначе ведь и быть не могло! А я навыдумывала всякого!

— Я в порядке. — это все, что я смогла из себя выдавить.

— Понятно. — Глеб помрачнел. — Оставайся у дверей.

Но я его не послушала. Затаив дыхание, на цыпочках прокралась следом.

Глеб подсел к «ноуту», воткнул свою флешку, запустил какой-то «Starter.exe» и еще пяток портабельных программ на английском. Мне из-за угла хорошо было видно выражение его лица, он сидел ко мне в профиль.

Сначала Глеб удивился. Он отодвинулся от монитора и почесал нос. Что-то было не так. Видимо, это были не зловредные вирусы и не подлые хакеры.

Пока Глеб думал и не притрагивался к мышке, монитор ожил. Стали открываться окна.

Глеб растерянно оглянулся на меня:

— Феноменально! Я такого еще не видел. Вот это программка! Но как ты ее запустила? Это же настолько гениально, что я даже не понимаю, как данные из наших мозгов попадают в нее и трансформируются.

— Чего?

— Лерчик, это чистая фантастика! Не знаю, где Гера подцепил этот шедевр, но эта программа — верх совершенства. Ты только посмотри!

Я осторожно подошла к Глебу и стала у него за спиной.

В открытом «вордовском» файле готическим шрифтом было набрано:

Давно ли я ощущал себя изгоем на уральской земле? А теперь я — глава Ордена.

Я уезжал отсюда с желанием стереть с лица земли жалкое, никчемное отродье людей. Я мечтал пробудить красную магическую расу, возродить великих магов, погибших вместе с Лемурией. И Москва приползла ко мне, точно побитый щенок!

Но я опять вернулся в Екатеринбург, точно жизнь водит меня по кругу. Изгнанный, презренный, выживший, победивший…

«Изгой». Я покатал это слово на языке. Мало кто помнит, что означает это слово. «Гой» в «Талмуде» — это не еврей, а любой другой человек, который, согласно учению, приравнивается к домашней скотине.

Изгой. То есть изгнанный из среды евреев, ставший одним из гоев, нелюдей… Как я сейчас.

Да, иногда я ловлю себя на мысли, что весь наш мир какой-то не совсем настоящий, он построен на игре слов, символов и понятий.

Вот и сейчас я просто играл в бисер. И не было в душе моей никаких эмоций. Я бесстрастно жонглировал словами и фактами, ничего из них не выводя.

Я ехал в трамвае по улице «Восьмого марта».

Машины двигались потоками. По тротуарам, рядами, навстречу друг другу, шли люди. И все это было хаотично, не то, что у муравьев. Забавно было следить за этим.

Люди… Как ни грустно, но все они непременно вписываются в общепризнанные типажи.

Вон идет банкир, расфуфыренный, точно министр, расталкивая всех пивным животом.

Вон суетятся поджарые жулики с угловатыми лицами и узловатыми фалангами пальцев.

Вон студенты, которые вечно кучкуются и щебечут, радуясь жизни и обсуждая жизненно важные вопросы, которые непременно попадут в экзаменационные билеты.

И буквально у каждого из всех этих людей на лице стоит несмываемая печать раздумий о тяжести жизни. Это не правда, будто нищие и бомжи счастливы. Их тоже гнетет несправедливая, по их мнению, социальная модель общества.

Я двигался в этом потоке глубоко несчастных людей, не доверяющих никому на свете, и чувствовал, что духовный мир планеты не просто гниет, а уже разлагается и смердит. Я не хотел спасать это человечество.

Попытаться построить новый мир — вот более высокая задача.

Вселенские потопы — это вчерашний день. Хотелось не просто уничтожить все живое, но непременно разбудить Ктулху. И усыпить заново.

В идеале стоило взорвать землю, и из ее осколков создать новый мир. А еще лучше: творить твердь из чистого космоса, чтобы ничто земное не подмешивалось в новую жизнь. Только вряд ли это сейчас у меня получится.

Впрочем, если посмотреть, что творится в мире, то великого дракона давно уже разбудили магррибские недоучки. И теперь нужно лишь раззадорить демона, чтобы он вышел и из себя, и из Тихого океана, и стер бы все с лица земли.

Собственно, развернувшаяся грызня Орденов за право обладания моей копией «Некрономикона» — это не битва идей добра и зла, как наивно полагают некоторые, это — очередной передел духовной власти.

И во главе нового мира должны стоять не циничные наследники Вольтера, не хранители тайн Тамплиеров, не Иезуиты и ни в коем случае не маги Ордена Трапеций. В мире нет такого духовного братства воинствующих монахов, которому можно доверить истинные знания сгинувших цивилизаций!

Я знал, откуда все пронюхали о моей находке. Это двурушник Даниил Иванович продает информацию направо и налево. Собственно, мне не зачем марать об него руки. Лучше знать в лицо личного Иудушку, нежели лишь предполагать, кто из свиты предаст тебя в последний момент.

И, потом, мне скоро понадобится «Рождественский поросенок». Я отдам Даньку на растерзание агентам «Руссикума».

В Европе до сих пор существуют пыточных дел мастера. Вот пусть его там и научат хорошим манерам! Даже смерть должна служить благу нашего дела! Так учил Чингисхан. Он ведь собственную гибель обернул на пользу роду и, умирая от рук заговорщиков, обеспечивал тем самым продвижение на трон любимого внука.

Но схватка за право обладания книгой и всеобщее предательство всех друг другом — все это будет завтра. А сейчас я ехал из второй штаб-квартиры, что мы разместили на «Ботанике», на свидание с величайшей в мире книгой. Это, конечно, звучит, забавно, но ведь это не просто какой-нибудь томик, а сам «Аль Азиф»!

Честно говоря, я не был до конца уверен, что найденная моими ребятами книга — легендарный «Вой ночных демонов» безумного Абдула Альхазреда.

Помощник Павла Александровича открывал книгу зла, и он передал, что она не на арабском, не на греческом, не на латыни и даже не на английском. То есть, если это — «Некрономикон», то, к сожалению, не один из семи главных списков, а лишь один из девяноста шести неуничтожимых, имеющих дефекты. Конечно, лучше иметь порченую копию, чем ничего, но так хотелось заполучить оригинал!

С другой стороны, сам Павел Александрович из целей личной безопасности книгу не смотрел, да и человек его, думаю, глянул и — бегом из комнаты. Жить-то всем хочется. Возможна ошибка. Но так хочется верить, что это именно та книга! Впрочем, в любом случае, ко мне в руки, несомненно, попал могущественный гримуар.

Открыть и прочитать заклятия, в то время, когда тринадцать магистров будут обливаться потом от панического страха — вот это станет хорошим уроком тем, кто еще не решил, под чье крыло ему стоит переметнуться!

Как бы там ни было, но я еще пока Великий Инквизитор — неуничтожимый, как «Некрономикон». Мы должны быть вместе, по одну сторону баррикад!

Кого губит книга? Слабых. Тех, кто не считает ее ровней себе, кто боится ползучего хаоса, текущего прямо с ее открытых страниц.

Вот Мишель не просто сунул в нее нос, но и воспользовался ее магией — и в итоге погиб. Не самая завидная доля для лучшего моего магистра. Со временем он мог претендовать занять место подле меня. Но его душу до дна выпила книга!

Интересно, Йог-Сототх и Йог-Азатотх сначала что-то показали ему, а потом довели до безумия?

Видел ли Мишель Ньярлатотепа? И если да, то, в каком именно облике? Он ведь был набожен, а ползучий хаос может напугать кого годно.

Они не нашли общего языка. Мишель стал рабом.

Что будет со мной, с человеческой половиной моей души? Она сгорит в пламени страданий или укроется страхом, точно броней?

Но, могло быть и так, что это вовсе не «Некрономикон».

А что если нашими ребятами обнаружена более древняя книга, не имеющая автора? Что тогда? Совладаю ли я с такой мощью, не стану ли я еще одним ее призрачным хранителем?

Кто кем воспользуется на самом деле? Не станут ли мной манипулировать те, что смотрят за нами с той стороны текста?

И кто вырвется со страниц? Сет или Тот? Или Тот, который не Сет.

Или просто великая пустота поглотит меня и растворит в себе, не дав вынырнуть по ту сторону реальности?

Возможно все.

Мифы и легенды — они все лживы, чтобы дерзкие умы, вроде меня, не лезли бы во мрак столетий, не тревожили бы саркофаги сгинувших цивилизаций.

Но я один из тех, кто никогда не может отказаться от своих исследований. Это все равно, что перестать дышать. Я живу, пока иду к цели!

Трамвай подъезжал к остановке. Я смотрел на купол цирка и думал, почему горожане так любят эти два строения: эту полусферу, похожую на черепаху, да мертвую недостроенную телебашню, торчащую тут же, в двух кварталах отсюда.

Зазвонил телефон:

— Все готово. Охрана внешняя и внутренняя. Алтарь освящен. Свечи горят. Ждем. — это был Павел Александрович.

Не нравился мне этот звонок. И голос Павла Александровича был напряжен, как будто он связан и сидит под дулом пистолета. Это могло быть лишь в одном случае, если мой личный Иудушка опередил меня, и уже захватил книгу, чтобы выгодно ее продать.

Эх, Даниил Иванович! Хитрый лис. Это он, вместе с Павлом Александровичем привел меня к власти, но я не доверяю ему, и никогда не доверял, не смотря на то, что я для них — темный мессия. Они меня ждали.

Впрочем, в меня, и вправду, что-то вселилось. Эта чужая душа срослась с моей собственной, она дала мне сил и мужества идти прямо к поставленным целям. Теперь во мне два «я»: то, которое от рождения, и то, которое пришло из Кости.

Все знают, что не вмести я в себя душу Великого Инквизитора, то просто не посмел бы открывать книги и срывать магические печати. И потому Павел Александрович и Даниил Иванович будут стоять за моей спиной как сторожевые псы до тех пор, пока я буду идти вперед, пока буду ключом, открывающим двери к мировому господству.

Но потом они захотят избавиться от меня. Это вечная история.

Останется править тот, кто на мгновение раньше нанесет смертельный удар.

А, избавившись от меня, заполучив мою власть и силу, они тут же вцепятся друг другу в глотки.

Одного эти доморощенные философы никогда не понимали: «Теперь я не один, мой тыл всегда прикрыт». И я не боюсь богов и пророков, потому что только слабые пугают, а сильные — уничтожают сразу.

И любовь — это проявление слабости. И страх — тоже. Конец один.

Смерть освободит мою душу, гибель разорвет меня пополам. Может быть, обе части души сгинут разом, но если нет, то я не доставлю удовольствия трусливым шакалам смотреть, как в очередной раз будет умирать величайший маг!

— Еду. — я убрал телефон в карман.

Угловым зрением я заметил жадный взгляд, изучающий мою одежду. Мелкий воришка, он не знает, с кем связался! И в таком грязном мире я живу!

Я прошептал заклятие головной боли, и вор побледнел, схватился за виски. Его начало тошнить. Уж я-то знал это наверняка.

Воришка кинулся к двери и принялся колотить по ней, как одержимый. Потом он обмяк, сполз к ногам стоящих, заплакал.

Трамвайчик остановился, открыл двери. Вор выкатился на улицу. Его начало рвать.

Я вышел следом:

— Как самочувствие?

— М-м-м… — только и смог ответить вор.

Он был молод, как Костя. Но презрение к миру уже наложило на него несмываемую печать собственного превосходства. Он еще ни разу не попадался, и ему еще можно помочь, вот только зачем? Падающего — подтолкни!

Вор отполз к скамейке, он даже смог вскарабкаться на нее. Теперь он сидел осторожно, боясь пошевелиться, задирая голову наверх, ко мне, и сутулясь от ужаса.

— Телефон мой понравился? — я возвышался над поверженным дерзким щенком; над воришкой, осмелившимся бросить мне вызов.

Мир таков, что им правит только сила. Сила, объединенная с интеллектом, — это безграничная власть. И меня везде и всюду окружают мелкие воришки, вроде этого парня. Они все ждут, когда я зазеваюсь, чтобы урвать от меня кусок магической силы.

Парень содрогнулся всем телом, и горлом из него хлынуло что-то зеленое. Видно, принимает наркоту вместе с алкоголем. Он чуть не заляпал мне ботинки.

— Хватит! — я взмахнул рукой. Боль оставила вора, но он не решался подняться на ноги, он начал понимать, что я могу сделать с ним все, что угодно. — Хотел мой телефон — дарю. — Я кинул парню свой «мобильник», — а воровать не хорошо. Запомни!

Вор поймал телефон на лету. Его трясло, на глазах выступили слезы, но он так ничему и не научился.

Я развернулся и пошел ловить такси.

Впервые в жизни со мной случилось так, что выплеск неконтролируемой агрессии пришелся на подвернувшегося под руку карманника. Такого никогда еще не было.

Конечно, я мог оправдаться тем, что чувствовал, как меня все обманывают и ведут в западню. Но я никак не мог понять, где именно на меня расставлены силки. И я не хотел врать самому себе.

Мне было страшно. Я боялся и книги, и Великого Инквизитора в себе. И все, что я только что сделал — это лишь нервная лихорадка.

Я остановился у машины с «шашечками».

— Шеф, куда едем? — в открытое окно пускал кольца дыма усатый водитель.

— Перекресток «Восточной» и «Ленина».

— Садись, промчимся с ветерком.

Я открыл дверь, и вдруг сзади меня толкнуло взрывной волной. Я влетел в салон машины. И дверь за мной со смаком захлопнулась.

— Ни хрена себе! — таксист высунулся из окна и перекрестился.

Я уже знал, что произошло. Но нужно было оглянуться и испугаться. Для видимости.

Мой телефон взорвался и от разозлившего меня парнишки остался лишь обугленный, тлеющий труп с оторванными руками. Ни какой магии! Ни каких встроенных бомб. Локальный взрыв миниатюрной торпеды с компьютерным наведением. А маячком послужила моя сим-карта, вернее, мой разговор по телефону.

Прошить взрывное устройство в одежду или в сам телефон враги не решились, да и ошибки боялись. Им нужно было услышать мой голос, чтобы активировать запуск. Одно непонятно: почему у меня было чуть больше минуты, чтобы избавиться от магнита смерти? Может быть, это не столько покушение, сколько акт устрашения? В любом случае, нужно быть осторожным.

— Валим отсюда. — сказал водитель. — Скоро менты нагрянут. На кой нам это счастье?

Я согласно кивнул головой, сел поудобнее, и мы рванули с места.

— Сколько работаю, такого не видел. — говорил шофер, ныряя между машинами, точно угорь, проскальзывающий между подводными рифами. — Вот и до нас докатились теракты. Странно, что не в толпе людей, и не дом взорвали.

— Может, самоубийство? Эксцентричный молодой человек решил покончить с собой из-за неразделенной любви.

Водитель хмыкнул:

— Да они же, молодняк наш, трахаться начинают раньше, чем разговаривать. Ну, ты скажешь: неразделенная любовь! Обкололся дрянью, вот и начал с чертями зелеными бороться старыми проверенными методами испанской инквизиции.

Меня передернуло.

— Да мало ли дураков на свете? А привлечь внимание к собственной бездарной персоне очень хочется. — продолжал разглагольствовать шофер.

Я смотрел в спину таксиста и боролся с диким желанием просканировать его мозги, покопаться в его душе.

Умом-то я прекрасно понимал, что он сыплет общие, ничего для него не значащие фразы, поддерживает беседу с клиентом, потому как скучно целый день, молча, крутить баранку.

Но если это все-таки один из агентов любого из Орденов? Почему он околачивался в радиусе взрыва? Цирк место не такое хлебное, как вокзал.

Но и обнаруживать себя сразу после взрыва — глупо. Любое сканирование мозга фиксируется датчиками. Кто бы ни хотел меня запугать или убить, они тотчас узнают, где я нахожусь. И удар может последовать уже незамедлительно. Ни к чему играть с судьбой.

Минут через пятнадцать водитель притормозил у остановки.

Я сунул ему купюру.

— Шеф, найди помельче, у меня сдачи нет.

Я расслабился и улыбнулся: обычный пройдоха-таксист. Наверняка, уверен, что все деньги у меня только такие. Это ведь их коронный номер, когда приходится оставлять чаевые больше, чем стоимость проезда. Да я и сам виноват: сел на заднее сиденье, значит, когда-то общался с богатыми иностранцами. Русские всегда норовят вперед прыгнуть.

— А легко. — я забрал деньги и открыл в кошельке отделение с полтинниками.

Шофер сразу скис.

— Не сокрушайся. — я накинул сверху сотку. — Без пива не останешься.

Что-то вроде благодарности мелькнуло в глазах водилы.

Я вышел и сразу нырнул в подземный переход. Толпа людей шла мне навстречу, они спешили на подъезжающий трамвай.

Я же подошел к лотку с книгами, и для видимости поинтересовался:

— Есть что-нибудь свежее из фантастики?

— Наших, городских, или вообще?

Вопрос, надо сказать, поставил меня в тупик.

— А что наши могут?

— Обижаешь. Если Крапивин вернулся в родные пенаты, это вовсе не значит, что мы остались без знамени.

— Без чего? — этот мужичок меня заинтриговал.

— У нас же целое созвездие: Больных, Щупов, Шубин, Орлов, который не совсем Антон, Суворова…

Я помялся. Имена ни о чем мне не говорили.

— Ну, как же! — продавец говорил уверенно. — Про новинки, я молчу, но неужели вы не знаете классику: «Руки вверх, мистер гремлин», «Холод Малиогонта», «Пять дней мимикрии»? Говорить о свердловской школе не приходится, но почитать приятно.

— Ладно, дай что-нибудь, — лишь бы не совсем туфта.

Продавец внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь заглянуть в душу, и совершенно неожиданно протянул свежий том Дина Кунца.

Я удивился: как продавцы книг чувствуют людей? Или это книги сами тянуться ко мне? Ведь мы говорили о фантастике, а не мистике. О российской литературе, а не о переводной. Как он догадался о ходе моих мыслей?

Предложи он переводы Папюса, обманывающего мир, потому что его самого обвели округ пальца, я бы, наверное, даже обиделся. А так он попал в самую точку.

Конечно, ничего нового для себя я здесь найти не мог. Но мне всегда было приятно следить за тем, как непосвященные рядятся в наши одежды, как они неожиданно, даже для самих себя, так близко подходят к настоящим тайнам мироздания, что вдруг начинаешь сомневаться, не входят ли они в какую-нибудь Ложу?

В этом гадании: знает писатель что-то или нет — есть удовольствие, получаемое от хорошего детектива.

Конечно, в девяноста случаях из ста — писатели вечно срезаются и прокалываются совершенно в незначительных деталях. Но обычные-то люди разницы не чувствуют.

Более того, если после прочтения романа мы не можем определить, действительно ли перед нами профессиональный искусный лжец или просто неудачник-волшебник, пытающийся отомстить нам раскрытием великих тайн, то ведь приходится проверять человека. А это всегда неприятно. Отвратительно пытать одаренных людей. Они ведь не понимают, о чем идет речь, но все чувствуют на уровне эмоций, и от этого как-то неуютно.

Все силовые структуры находятся не только под нашим контролем, но и наводнены шпионами всех мастей. Магическая разведка опаснее гражданской. И потому забавные ляпы, допущенные Магистратом, мы не скрываем, а поворачиваем смешной стороной и пускаем в мир анекдотами.

Та же байка Евгения Лукина о майоре КГБ, поучающего с любовью описывать собак, а не кошек, она ведь правдива. Надоело одному из наших сотрудников с дебилами дело иметь. И ведь он не открыл Лукину никаких тайн, просто увидел перед собой гения, и, между прочим, спас его от вызова к непосвященным сотрудникам Комитета.

Таких проверок всегда было много. Меня в студенческие годы также вычислили, причем это были сотрудники так называемого «Шестого Отдела», того самого, что боролся с организованной преступностью. Внедренные в него люди нашего Ордена собирали сведения о магических способностях и талантах лидеров этих самых группировок.

В общем, во время перестрелки пьяных «шестерок» в баре, в котором я коротал ночь и запивал пивом собственное горе, они ворвались в масках, повязали двоих и почему-то меня.

Майор, к которому меня привели, подмигнул:

— Все-то мы про тебя знаем, Левушка.

— Да я тут ни при чем! — я помню, как рубашка в тот миг прилипла к стене. — Я просто студент. Криминал — это не мое. Я там оказался, потому что мне девушка отказала. А я жениться хотел.

— Знаем, Левушка, знаем. Считай, что ты вытянул счастливый билет, раз вляпался именно в эту историю, иначе пришлось бы ждать еще какое-то время. — майор достал из стола пухлое личное дело, положив его передо мной.

А в папке оказались мои фотографии, когда я пытался практиковать Агни-йогу. Увидеть себя в позе Лотоса в комнате с наглухо закрытыми шторами — это пробирает. Мало того, что они про меня собрали целое досье, так еще и интерес к религии — не лучшая рекомендация.

Вот тут-то и выяснилось, что я обладаю магическими способностями. И мне предложили служить людям, а не издыхающему советскому государству. Страшно было такое слышать от людей в погонах…

А с книгами вот что интересно: когда убеждаешься, что их пишет скрытый маг, не подозревающий о своей силе, не знающий ни одного обряда, он становится таким же симпатичным, как и просто талантливый автор. И читать таких людей впоследствии — одно удовольствие…

Я купил-таки томик Дина Кунца, и отправился к выходу.

В квартале от перекрестка должна ждать машина. Она доставит меня на место. Но я прекрасно понимал: либо на соседних крышах сидят стрелки, либо машина заминирована.

Дважды ошибаются только глупцы. Если только меня не хотели просто запугать.

Возможно ведь, также, что никто, кроме меня, не сможет прочитать эту книгу и остаться в живых. Тогда заговорщики будут и дальше запугивать, ведь никто не хочет потерять свой единственный шанс вырваться из тени в мировые лидеры.

Кто бы ни манипулировал сейчас мной, он слабее духом. Сам он боится читать книгу, так же, как отчаянно трусят все мои помощники. Он страшится книги гораздо сильнее меня!

Как в свое время сказал Марк Пруст: «Книга — это большое кладбище, где на многих плитах уже не прочесть стертые имена». Для них — «Некрономикон» — погост.

Но я ехал на встречу с живой книгой, внутри которой не только кладбище мертвых слов, но и осязаемая яростная пульсация бытия.

Опять же: нам предопределено встретиться! Сейчас меня просто нельзя убить. Временно я абсолютно бессмертен.

Зачем я купил бесполезный том Кунца? Почему потерял логическое объяснение своих действий? Зачем закрыл путь разума и выпустил в мир одну лишь интуицию?

Возможно, живую книгу нельзя читать, повинуясь соображениям воли и разума, но можно с ней подружиться, понять текст именно на уровне эмоций, не вдаваясь в разгадку почти стертых надписей на могильниках этих страниц?

Я свернул дворами, прошел мимо гаражей и помойки, сел на качели, установленные на детской площадке. Недавно здесь на лавочках кутили студенты: пустые пивные бутылки стояли ровными аккуратными рядами.

Взрослые люди на качелях не катаются. Это привилегия детей, романтиков и влюбленных. Меня не станут здесь искать.

Все великие люди обычно прячутся и отсиживаются после любого покушения на их жизнь, чтобы никто не видел, как трясутся их руки. Только все забывают о том, что сложнее всего найти именно то, что у всех на виду. Мне ни к чему укрываться в переулках и трущобах, ибо именно их сейчас и просматривают враги и друзья. А здесь у меня есть пара минут, чтобы привести мысли в порядок и принять решение.

Итак, раз не последовал второй удар, то, скорее всего, меня пытаются именно запугать. Вопрос: для чего? Возможно, это проверка: подхожу ли я на роль мирового правителя. Но предпринять это может лишь существо, которое сильнее обеих половинок моей души. Человеком этот инспектор быть никак не может.

Чего же от меня ждут, какому эталону я должен соответствовать?

Если сложить вместе всех диктаторов ХХ века и вывести из них некий архетип, эдакого супергероя, то вскроются забавные закономерности, присущие каждому из них.

Каждого лидера, пожалуй, кроме Тито, сформировал страх. Ощущение ужаса — это основа бытия властелина. Сталин, Гитлер, Муссолини, Мао Дзе Дун, Ким Ир Сен… Их список бесконечен.

Все они пришли из низших слоев общества. Каждый боялся заговора и стремился к господству. Все обожали красный цвет. Практически у всех были проблемы с желудком, и в минуту смертельной опасности, в момент начала крупных баталий все эти лидеры, как ни парадоксально, обычно оказывались именно на толчке. И это показатель, что страх не въелся в их сознание, а стал ими, овладел этими людьми на уровне клеток ДНК.

Но, с другой стороны, разве «Некрономикон», великое откровение безумного арабского поэта, слышавшего голоса погибшей цивилизации, разве живая книга позволит править миром каким-то засранцам?

Кроме того, у каждого лидера были психические отклонения, все они любили менять женщин, каждый желал жить вечно и лично грабил да убивал. Все они преступили этические и нравственные законы, бросая вызов не столько обществу, сколько Демиургу.

По сути, каждый из этих тиранов творил себя из отбросов общества и возводил в ранг живого бога. И путь всех, кроме Тито, был примерно по одному сценарию: отсиживаться, пока народ бьется с интервентами и устраивать военные перевороты в самый тяжелый для страны час. И каждый старался уничтожить потом всех своих соратников.

Обладай я объективным разумом, которым можно охватить все события последних столетий, я бы тоже никому из этих выскочек не доверил бы истинное знание и мощь. Все они мечтали править миром, но никто не в состоянии был удержать эту власть.

И пока непомерные амбиции и такая же великая трусость творила из них дипломатов, они полностью теряли свое лицо и свои настоящие имена. Полководцы былого никогда не прятались за воровскими «погонялами», кличками и творческими псевдонимами.

А кто я? Мальчик из респектабельной семьи. Я не был революционером, не грабил банки, не стрелял в конвоиров. Не прятался, не сидел в тюрьмах, не менял жен и любовниц, не предавал друзей… Да и сейчас, когда мне уже не просто угрожают, а открыли настоящую охоту за моей головой, я не сижу на унитазе. Никчемный из меня диктатор!

Обладая магической мощью, превосходящей жалкие потуги всех членов Ордена вместе взятых, я предпочитаю не убивать, а передвигать фигуры людей на шахматном поле истории, сталкивая их лбами, заставляя принимать нужные мне решения.

Чего жаждут все рвущиеся к власти? Богатства, славы и бессмертия. Так пусть они все это получат и испугаются.

Раздавить заговор просто. Интереснее понять его корни, а потом заставить мятежников перебить друг друга. Но для этого нужно понять, кто хочет владеть моей книгой, и при этом считает меня конкурентом?

Можно оградить себя покрывалом невидимости и спокойно проникнуть в штаб-квартиру. Но ведь там меня ждут далеко не глупые люди.

Можно поставить ментальные зеркала, но возмущение среды электромагнитных волн фиксируется датчиками, и повстанцы будут палить во все, что им не понравится.

Кроме того, возможно, меня ждет маг моего уровня, если не сильнее.

Настоящему диктатору соперники не нужны. Но если он — диктатор, а не властелин, то он никогда не заполучит «Некрономикон».

С другой стороны, я ведь его тоже еще не держал в руках. Возможно, это именно моя проверка. Ведь можно предположить, что никакого переворота не было, а взрыв устроил именно сам «Некрономикон», чтобы удостовериться тот ли я человек, с которым он хочет войти в контакт?

Бессмертная часть моей души неуничтожима. Я всегда смогу найти другое тело, но здесь вопрос еще и в том, что человеческая половина меня идеально срослась с чаяниями Великого Инквизитора. Я словно бы слился двумя половинами души, и теперь не хочу терять обретенное с таким трудом единство.

Безрассудная смелость всегда граничит с глупостью. Но великая трусость заставляет делать мелкие гадости, а вовсе не великие свершения.

Меня пытаются сломить, заставляют прогнуться, хотят, чтобы я испугался и пошел на компромиссы. Только никто не смеет приказывать Великому Инквизитору! Да и чем меня хотят напугать: смертью человеческой части души?

Нужно быть последовательным.

Диктатор никогда не сунется в штаб-квартиру сразу после покушения.

Великий маг непременно пошлет на разведку фантом.

И только полный глупец явится сам. Вот этого от меня никто не ждет.

Я посмотрел на томик Кунца, который все еще держал в руках, и засмеялся. Решения всегда приходят сами, если не мешать их появлению логическими доводами и раскладками.

Я поднялся, оставил книгу на качелях и двинулся к условленному месту, где меня ждала машина. Я шептал заклятия, создавая вокруг себя щит и морок, я кутался в десятки магических покрывал, чтобы создавалось впечатление, что это не я, а лишь двойник.

Обмануть обманщика — что может быть веселее?

Я вышел к условленному месту. Меня ждала машина.

— Добрый день, Лев Григорьевич. — шофер явно знал меня и улыбнулся.

А что если на меня ведут охоту вовсе не свои, а террористы из других Орденов?

Может быть, это та самая каббалистическая организация, отколовшаяся от фарисеев в начале нашей эры, те самые темные раввины, которые уже писали на стенах в этом городе «Здесь, по приказанию тайных сил царь был принесен в жертву для разрушения государства. О сем извещаются все народы». Их намерения ясны. Финансово они давно правят миром. Вот только зачем им моя книга?

Хотя, если смотреть в корень вещей: они жаждут мирового господства, не управляя сверхдержавами, а отдавая приказы сразу всей планете. Им необходимо разрушить все государства, чтобы построить одно свое, некий единый синдикат. Они уже нашли форму для своего мира — это американская демократия, в которой они сами — боги, а все остальные — марионетки, тупо жрущие чипсы и прочую технологически выведенную дрянь.

Не так давно я сам находился под их магическим обаянием, до того момента, пока в меня не вселилась душа Великого Инквизитора.

Раньше я не до конца понимал, зачем будят дракона и открывают двери в Великую пустоту. Все тайные общества, в итоге, идут к одной цели: уничтожению человечества на планете. И все они на генетическом уровне разрабатывают идею создания нового человека без помощи бога. Они все борются с богом, мечтая его победить.

Клонирование овечек — это не столько попытка доказать миру значимость человеческого разума, сколько демонстрация превосходства некоей когорты священников, которые выше не только народов и всех религий, но так же и всех богов вместе взятых.

Ступивши на путь истинной магии, вернуться назад уже невозможно. Это я понимал и в студенческие годы. Но только теперь до конца осознал, почему это происходит с каждым из нас.

Нас ведут на веревочках гордыни, жажды власти, страха. Каждый маг, на самом деле, вовсе не личность, вырвавшаяся из-под контроля светских властей и служб разведки, а такая же марионетка, такой же винтик, в другой машине, не стоящей над миром, а встроенной во вселенную.

И, если честно, то в последний месяц мне стало как-то все равно, к высшей ли я касте принадлежу, или к самым низам, ведь меня, так же, как любого непосвященного ведут к целям, мне самому неясным.

Миром правит разум, обладающий настоящим азартом. Словно некий большой ребенок развлекается игрой, в которой солдатики — это не просто люди, их поступки, но даже и их сокровенные мысли и фобии.

Раньше мне казалось, что я вырвался из тюрьмы человеческого тщеславия и глупости, что смог стать свободным.

Когда в меня вселилась душа Великого Инквизитора, я верил, что получил дар небес. И это было всего месяц назад. Вернее — прошло двадцать два дня.

Теперь я отчетливо понимаю, что из одной тюрьмы я провалился в другую. Из одного мира попал в другой. И эти вселенные — как матрешка, но выйти за все оболочки, шагнуть через Великое Ничто и уже оттуда вернуться повелителем всего — в этом может помочь только «Вой ночных демонов». Без «Некрономикона» это не под силу.

Я начинаю склоняться к мысли, что душа Великого Инквизитора, растворившаяся во мне, ставшая мной, на самом деле, не просто магическая неуничтожимая субстанция, а именно часть разбитого амулета, который откроет двери, соединившись с другими частями. Возможно, это даже и не душа, а воля. И я просто одержим неистовой жаждой власти того, кто был когда-то Великим Инквизитором.

Меня всегда умиляла легенда о том, что Древний алмазный щит, служивший воротами между мирами, был разбит в схватке между фараоном и самим Сетом. Это сказка, но доля истины в ней есть. В мире исчезнувшей цивилизации щит Сета имел значение более весомое, чем Ковчег Завета или Копье Судьбы. Это был не просто портал, это был целый мир внутри предмета.

Демоны, перемещавшиеся сквозь этот щит, получали еще и психологическую обработку. Облучение в момент перехода меняло сознание всякого, кто пользовался щитом, как порталом, но проникнуть внутрь самого щита, чтобы понять его истинное назначение — так никому и не удалось.

Боги пользовались щитом, но, если смотреть в корень событий, это щит использовал богов, заставляя перекидывать из миров армии и биться насмерть за одну из тысячи свободных планет. Это щит делал души жестокими и склонными к насилию. И кому это было нужно — остается лишь догадываться.

Ставленники Ра никогда не победили бы Сета. Воспользовавшись щитом, проникнув на территорию тьмы, воины света в момент переброски сквозь щит сами бы становились посланцами ада и превратились бы в безжалостных оккупантов.

Алмазный щит любую армию делал безжалостной и бесноватой. Даже ангелы и серафимы, пройдя сквозь портал на ту сторону, теряли божественную искру, превращаясь в демонов более свирепых, нежели сами жители преисподней.

Ра боялся щита и приказал разбить его на три части.

Но это не правда, будто его осколки разместили в разных частях света, чтобы ни у кого не возникло желание заново его сложить.

Истина в том, что смерть Тутанхамона стала печатью на заклятии Ра. И осколки щита потеряли свое материальное выражение, но сохранили при этом память, сознание и силу. Они мечтали встретиться и отомстить дерзким фараонам.

Я думаю, что первый осколок — это заточенная воля Сета. Он превратился в тот самый неуничтожимый список «Некрономикона».

Второй осколок обернулся блуждающей бессмертной душой художника.

Последний — стал Великим инквизитором, тем самым, который жил сейчас во мне.

Если я прав, то мы встретимся и сольемся в нечто могущественное, но ущербное, потому что второго осколка — нет. И если перерождения вечного художника можно было отследить до Леонардо да Винчи, то сейчас не угадать, кем этот живописец явился в мир на этот раз.

Три куска щита.

Если взять христианские образы, абстрагироваться от них, то взаимоотношения между осколками примерно такие же, как и между Отцом, Сыном, Святым Духом.

Тайна триединства в разбитом щите яснее, чем в теософских трудах средневековых гностиков.

Дух — это книга. Тут и сомнений быть не может.

Творец — отец. Создает картины лишь художник.

А инквизитор — это ищейка, который тонко чувствует остальных.

Но что произойдет, если собрать части воедино?

Моя человеческая жизнь прервется — это однозначно. Душа инквизитора сольется с книгой и с даймоном художника — и родится Древний алмазный щит, сквозь который в наш мир хлынут орды нечисти.

И зачем это все той моей части, которая когда-то была простым Левушкой?

Но если я восстану против правил этой безумной игры, то умру еще быстрее и не так триумфально. Это я тоже прекрасно понимаю.

Мы все существуем, пока следуем предписаниям.

Наши бунты и революции — они ведь не стихийны и не случайны, они предопределены и просчитаны, они похожи друг на друга, потому что у всего есть первооснова. И сценарий рассвета и заката империй и цивилизаций — он один для всех. Вариации нужны нам, чтобы не заскучать.

И, потом, память коротка. Но человечество даже не забывает все, оно устроено сложнее.

Каждый юнец мнит себя индивидуальностью, особенным, выдающимся, и именно поэтому он свято верит, что с ним не случится катастрофы.

Но убивающий непременно будет убит.

Все идет из наших мозгов, и все к нам же возвращается в виде предметов и событий.

Все эти пламенные революционеры всегда были настоящими подонками, побеждающими реформаторов именно потому, что в них кипели самые низменные страсти, потому, что они светили толпе черным пламенем.

А те, кто взбирался по карьерной лестнице, обучаясь дипломатии и жалости, в решающий момент не могли преступить через обычные нравственные законы.

Но, в итоге, сценарий кровавого переворота, захвата власти и непременной насильственной смерти узурпатора всегда повторяется.

Тоже можно сказать и об ученых, шагающих за грань возможного, мнящих себя равными богам. Они тоже никогда не успевают сделать последний шаг, а все их разработки вечно исчезают или уводят от истины, сворачивая в область военно-стратегических разработок.

И философы, и музыканты — все идут торными дорогами, словно слепцы; и гордыня мешает им видеть достоинства чужих трудов.

Хотя, с другой стороны, именно тщеславие делает их знаменитыми, ибо по настоящему смиренные люди совершенно не интересны, как личности, хотя именно они составляют лучшую часть серой массы, понимающей свою бесполезность и никчемность.

Дерзость — это две трети успеха.

Можно быть гением, но если в груди не горит пламя яростного желания прославиться — все начинания буквально обречены погибнуть еще в зародыше.

Да, не гордыня, не снобизм, а ничем не обоснованная дерзость выделяет лидеров из толпы и возносит их на пьедесталы.

Дерзость… Вот именно! Всемирный сценарий развития человеческих сообществ может прогнуться только перед тем, кто верит в свою исключительную силу!

Машина остановилась, водитель выскочил, услужливо и подобострастно открыл передо мной дверь. Если он состоит в заговоре, то страшно этого боится. Его гнетет страх и передо мной, и перед другой силой.

Я вышел. Светило солнце. Ветер шевелил пыльные, грязно-зеленые листья редких деревьев. Ничто не говорило, что где-то в ста шагах от этого места на алтаре лежит книга, способная не просто разрушить мир, но стереть даже саму память о его существовании.

Возможно, я уже под прицелом снайперов, и маги сжали на посохах побелевшие пальцы. Любое неосторожное движение — и весь квартал превратится в руины. А потом средства массовой информации спишут это на взрыв от утечки газа. И никто этому не удивится.

Я достал сигареты и закурил. Демонстративно.

В окне чердака блеснул прицел. Вот только кто там: моя охрана или заговорщики? Возможно все.

Я затянулся поглубже, бросил сигарету, растоптал ее.

Все, Рубикон перейден.

Нет ничего такого, что может меня ужаснуть. Уж я-то точно знаю, что смерти нет. Есть разные формы сознания.

Тяжело, конечно, будет потерять душу и тело Левушки, я привык к ним. За последние столетия ни в чьем теле я не ощущал себя так комфортно.

Я — Лев Григорьевич. И я — Великий Инквизитор. Нас не двое, я один. И если часть меня сломается, упадет бездыханным телом, мне будет очень тяжело. Но и трусом я быть не хочу. Я пришел вовсе не для того, чтобы править миром из бункера, усевшись на золотом унитазе!

Я иду на свидание с частью своей души, с книгой тысячелетий. Кто может остановить меня?

Я вошел в офисное здание.

Охранник склонил голову. Было видно, что он смертельно меня боится. Интересно, он знает о заговоре?

— Мир тебе, воин правды.

— И тебе мир. Только я это… Наблюдатель.

Я усмехнулся. Ничего этот солдатик не знал. Он пешка в руках магов. Если меня убьют, этот мальчишка тоже исчезнет как лишний свидетель.

Мне вдруг стало жаль этого наивного охранника. Подумать только: двадцать дней назад я мечтал захватить власть в Москве, развязать ядерную войну, похоронить человечество и начать историю с чистого листа. Я хотел создать мир, в котором я был бы богом, а мои помощники — воинством небесным. А сейчас мне вдруг стало жалко какого-то солдатика.

Я снял с шеи талисман Могущества и протянул его охраннику:

— Имеющий уши, да услышит, что я говорю вам. Используй все что знаешь, и, может быть, будешь жить долго и счастливо.

В глазах солдата метнулась паника. Он расстегнул кобуру и вытащил из кармана волшебную палочку.

— За мной не ходи. Береги свою жизнь. — я похлопал солдата по плечу и улыбнулся в угол, где должна была быть видеокамера.

Пусть заговорщики поймут, что я все уже знаю. И тогда они не откроют огонь на поражение сразу, как только я войду в комнату с алтарем.

Они ведь думают, что если я обо всем догадался, то никогда не посмею придти сюда в физическом теле. Нет смысла стрелять в фантом и тем самым подтверждать мои догадки.

Сейчас они видят фантом, обернутый в десятки магических покрывал, но разматывать кокон, чтобы выяснить, кто внутри: живой человек или пустышка — это требует времени, а, кроме того, этот процесс нельзя скрыть. Им необходимо заманить меня живого.

Они не осмелятся проверить, кто у них в гостях, ведь иначе можно пропустить удар от меня настоящего, сидящего где-нибудь на лавочке.

И, скорее всего, я бы действовал именно так: запустил бы разведчика.

Одно маленькое упущение со стороны заговорщиков: никто из них не мог предположить, что я случайно куплю томик Кунца, и вдруг, наперекор здравому смыслу, захочу обмануть обманщика!

Сейчас они напряжены. На карте их жизнь, а не только власть и деньги.

Они люди и потому в момент опасности не могут смеяться над собой и миром, им не хватит душевных сил играть так же, как это делаю сейчас я. У них сдадут нервы, они не могут себе даже представить такого поворота событий, в котором я приду к ним сам.

Они будут пытаться меня умаслить, подпустят к алтарю и даже позволят совершить обряд защиты, они понимают, что мне нужно подержать «Некрономикон» в руках, и тогда я непременно за ним вернусь уже во плоти.

Я поднялся по лестнице. Третий этаж раскинулся в обе стороны длинными коридорами. Слева топтались еще двое бугаев. Значит, мне туда.

Что ж, поиграем.

Я приблизился к охранникам. Они вытянулись по стойке смирно. Профессионалы, но не маги. Примитивны для того, чтобы быть посвященными в тайны Ордена. Значит, наемники из какого-нибудь охранного товарищества. Вопрос: отчего внизу Наблюдатель, а здесь — непосвященные? В какую игру меня втягивают?

Если здесь эти головорезы, значит внутри нечто такое, что при открытии дверей может почувствовать или уловить любой из нас. Книга — само собой. Но это — повод, чтобы не подпускать магов.

Что же на самом деле ждет меня за порогом?

Если на меня устроена засада, то можно предположить, что здесь где-то оборудована потайная комната с непробиваемым односторонним стеклом. И там сидит довольный Павел Александрович и гладит черного «перса»?

Да, книга не подпустит к себе кошку. Но если их разделить стеной — они смогут терпеть существование друг друга.

Кошка видит все, что скрыто от наших глаз: и магические вуали, и кто под ней. Кошка зашипит и ощетинится, если войдет фантом. Но если это будет человек, окруженный магическими покровами, она просто округлит в изумлении глаза, будет следить за непрошенным гостем, но готовиться к драке не станет. Об этом я как-то не подумал!

Ну что же, господа колушата: бутявку не трямкают, от нее дудонятся!

Я глянул прямо в веб-камеру, и усилием воли взорвал ее. Я представил, как вздрогнули барабанные перепонки того, кто сидел сейчас за пультом.

У меня две секунды. Если я не войду, выйдут они. И они уже будут знать, что я — не фантом.

Фантом — это разведчик, но действовать через него на расстоянии невозможно. Значит, я нахожусь внутри здания, под магическими покрывалами и по мне можно открыть огонь.

Вот только шутить я еще не разучился!

Я хлопнул в ладоши и послал в охранников энергетические заряды. Две фиолетовые струи ударили в мощные груди, и в тот же миг я получил вместо подкачанных сторожей две совершенные копии себя, окутанные таким же точно покрывалом магической защиты.

Что ж, заговорщики, прошу к барьеру!

Я скрестил руки на груди и визуализировал третью ступень защиты, опуская перед собой вуаль невидимости Жака де Моле.

— Иди! — я приказал первому обращенному открыть дверь и переступить порог.

Дверь за смертником закрылась, но я успел различить всполохи магических молний.

Поторопились, ребята.

— Теперь ты! — я заставил второго охранника войти внутрь. — Учти, там стреляют. Постарайся выжить. Понял?

Зачарованный охранник мотнул головой, вытащил пистолет, снял предохранитель.

— На пол, кубарем, а потом — на поражение. Действуй.

Солдат подчинился. Да он и не мог сейчас думать сам. Он рванулся внутрь и сделал то, что ему приказали. Он кувыркнулся через мертвого товарища так, словно под ним был батут в тренировочном зале. Молодец!

Дверь на этот раз осталась открытой. Я увидел всплески огня. Если кто-то из магов был в комнате, то он направлял удар в зеркало, чтобы смертоносный луч отражался от стен под разными углами. Но маг должен находиться вне комнаты, иначе эти отраженные лучи поразят и его самого.

Охранник выстрелил, еще раз.

По коридору ко мне бежали маги и военные. Они топали сапогами, точно на полигоне. Господи, да когда уже все они думать научатся? Я выпустил из рук огненный заряд, метнулся в сторону, чтобы луч, отразившийся от стены, не подрезал меня самого.

Все они, все восемь человек вскинули вверх руки, прошитые насквозь одной красной нитью, и все рухнули на пол, роняя посохи и автоматы.

И вот это было странно.

Они вели себя так, будто их застали врасплох, будто они не ждали меня, чтобы хладнокровно убить, словно бы не понимали, что здесь творится.

Я подождал. Никто из комнаты, естественно, не вышел. Со стороны лестницы — тишина.

Я прижался к стене. Хотя меня покрывает вуаль невидимости, но осторожность никогда не помешает.

Сейчас должна открыться потайная дверь, и я увижу того, кто стал во главе этого военного переворота.

Минуты уходили, но противник никак себя не проявлял. Ждет, боится? Если я войду — у него будет шанс первым послать в меня удар. Что ж, сыграем по их правилам.

Я поднял руки к верху, зажигая в своих пока еще невидимых ладонях священное пламя. Огонь поиска.

Через минуту я уже знал, где дверь в тайную комнату. Я метнул в нее разрядом и отпрыгнул прочь. Стену разворотило. Металлический косяк скрытой двери перекорежило. Я смотрел в сияющий пылью и мраком провал в стене, и понимал, что можно было не устраивать этот взрыв. Оттуда, изнутри, тянуло страхом.

И все же вуаль невидимости я не снял. Я шагнул в логово заговорщиков, в бункер нового тирана и увидел распластанного на полу Павла Александровича. Его ударили профессионально, минуту назад. Кто-то был здесь и сбежал. Кто-то, владеющий магией лучше меня.

Почему он отступил в самый последний момент, за секунду до того, как я взломал секретную дверь? И как он прошел сквозь стены? Когда он снова нанесет удар в спину? Кто он?

Я подошел к стеклянной стене, сквозь которую виднелись: и алтарь, и мертвые охранники.

И вот что странно: свечи вокруг «Некрономикона» горели так, словно ничего не произошло.

Вот только в этой комнатушке, где я нашел бесчувственного Павла Александровича — не было никаких кошек. Похоже, мой враг сам обладал зрением священных животных.

То, что я вместил в себя душу Великого Инквизитора, еще не говорило о том, что я получил высшую магическую власть. Это была пощечина богов, поставивших меня на место.

Где-то в глубине души я пытался примерить на себя личины Деструктора и Демиурга, но вот теперь само провидение хохотало надо мной.

Кто-то читал мои мысли, кто-то играл со мной так же, как я минуту назад — с заговорщиками.

И это уже не я обманывал лжецов, а меня вынудили перехитрить бунтарей, чтобы потом самого обвести вокруг пальца.

Это не я задал правила игры, когда сидел на качелях с томиком Кунца, а кто-то другой вел меня по лабиринтам эмоций, мыслей и ассоциаций, чтобы привести сюда, и моими руками перебить всех верных мне же магов.

Существо, обладающее разумом, превосходящим мой собственный, вовсе не хотело моей смерти, оно развлекалось мной, точно новой игрушкой.

Но мне не было обидно, напротив, вдруг загорелось желание увидеть того, кто так ловко привел меня сюда. И пусть придется умереть, но как же хочется понять, как он это сделал!

Я сделал пассы руками над головой, и вуаль невидимости сползла к моим ногам, точно змеиная кожа. Она пузырилась на паркете, точно стала материальной и попала на раскаленную сковородку. Признаться, я никогда такого не видывал. Но любопытство было сильнее страха.

Я вышел из логова врага и вошел в комнату с алтарем, переступая через трупы охранников.

Вот я и у цели.

Сейчас последует удар в спину, но я успею увидеть глаза убийцы!

Я подошел к алтарю.

Ничего не происходило.

Меня пропустили. Никто не собирался меня убивать.

А что если, все-таки, это представление устроил сам «Некрономикон»? Ведь убиты все, кроме «серого кардинала», нашедшего меня в ссылке, и поднявшего меня на пост гофмейстера.

Я стоял над закрытой черной книгой, и меня трясло. Я ждал удара в спину. Я думал, что и гримуар может пустить в меня преломляющийся лазерный луч. Впрочем, могли напасть сразу со всех сторон. И у меня не было бы тогда шанса. Но я был готов умереть.

Секунда, другая, третья…

Я коснулся рукой обложки величайшей в мире книги.

«Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться, чтобы самому не превратиться в чудовище. Слишком долго заглядывающему в бездну следует помнить, что и бездна вглядывается в него[11]».

И вдруг снова вернулось подозрение, что это именно я сам перебил всех в приступе охватившего меня безумия.

Выходит, не было никакого заговора. Я сам вошел и расправился со своими людьми, чтобы никто не видел, как я стану читать книгу.

Подобные приступы безумия случались с каждым, кто приближался к тайнам арабского поэта.

Но как тогда объяснить покушение в трамвае?

Ведь сейчас в этом городе нет магов, равных мне! Уж не спроектировал ли я сам на себя это покушение, плавая накануне в волнах медитации и размышлений о «Вое ночных демонов»?!

Мог ли я сам себя заставить все это сделать?

Легко, ведь во мне живут две души! И мне кажется, что они просто созданы друг для друга, но, может быть, Великий Инквизитор просто держит бедного Левушку в опиумном тумане и принесет его в жертву, чтобы взойти на очередную ступень власти?

Я — все еще Лев Григорьевич?

Насколько я, вообще, остался человеком?

Я склонился над книгой.

А вдруг этот томик читает обе мои души, пьет мою боль?

Поверхность обложки была шершавой, теплой, похожей не просто на человеческую кожу, но именно на живую плоть.

Да, мне известно, что некоторые фолианты были именно такими, но я ни разу их не видел воочию, по крайней мере, в теле Льва Григорьевича.

Наверное, в эту секунду, когда я открывал «Некрономикон», я был самым счастливым человеком на земле.

Книга чувствовала меня, и я ощущал ее дыхание: оно не было смрадным или гнилым, отнюдь.

С ее открывающихся страниц дул морской бриз. Я чувствовал на губах соленые брызги океана, и вмиг усилившийся ветер грозил закружить в водовороте и втянуть внутрь гримуара. И не было в тот миг большего счастья, чем растворится в строчках, которые еще не открылись моим глазам.

Уже не имело значения, убил ли я сам всех вокруг, или их умертвила книга, или кто-то пришел, чтобы завладеть моим «Некрономиконом», и потому пустил меня сюда, зная, что я обречен слиться сознанием с этими строчками, стать откровением Абдула Альхазреда.

Вдруг мне показалось, что за моей спиной возник улыбающийся Даниил Иванович.

Но это было уже все равно. Я был во власти «Некрономикона», и эта книга стала моим непробиваемым магическим жилетом. Я растворюсь в ней, чтобы через время вынырнуть со страниц неуязвимым и бессмертным!

Книга раскрылась.

Я отодвинулся от «ноута». Руки мелко тряслись, точно с перепоя. Сердце грохотало в груди. Кровь пульсировала толчками и ударяла в затылок, точно пыталась пробить череп изнутри.

Никогда в жизни не чувствовал себя так странно.

Даже зубы мои постукивали от страха.

Я испытал настоящий шок, описывая встречу Великого Инквизитора и «Некрономикона».

В эти мгновения я явственно понимал, что ничего не выдумал, а просто подключился к космическому банку информации. И все это когда-то было или будет на самом деле.

И я не писал свой самый великий роман, а смотрел на все это с этой стороны монитора. Я вынырнул из собственного текста так же, реставратор Реми[13] из реки племени Богамени обратно в свою затопленную мастерскую.

Я мог утверждать, что живу сейчас в двух мирах, но оба они — параллельны моей настоящей истинной реальности. Все устоявшиеся в голове физические законы из непреложных аксиом превратились в теоремы без доказательств.

В голове все смешалось. Вот теперь я отчетливо понимал, почему предыдущий гений так и не написал ни строчки об этом проклятом инквизиторе. Наверное, он был старше, у него был житейский опыт, которого у меня пока нет, именно потому он не впустил безумие в свою жизнь!

И тогда не написанный роман выбрал в авторы меня: глупого, тщеславного, мечтающего о литературной славе, не обремененного ни научными, ни магическими познаниями.

А теперь, когда я написал так много, когда вместе со своим инквизитором приблизился к объекту его вожделения, просто не могу остановиться и поставить многозначительную жирную точку. Мне не оборвать повествование. Эта тема теперь будет мучить меня и в реальности, и здесь, в мире волшебной пещеры.

Инквизитор и книга.

Мне казалось, что это два паука, сошедшиеся на одной территории. Выжить может только один!

Скорее всего: книга поглотит мага и сделает его одним из своих хранителей. Вот только я чувствовал, что эти друзья-враги равны по силе.

А, может быть, они, и в самом деле, были двумя частями расколотого магического щита-портала?

Что же я делаю?

Я ведь не столько пишу ужасную сказку, сколько помогаю возродить тот портал, о котором что-то знает Великий Инквизитор.

Как бы моя книга не соединила те самые три куска в единый щит. И тогда в мою реальность хлынут монстры, ведь все, проходящие сквозь этот портал, становятся алчными, неконтролируемыми и безжалостными убийцами!

Мне только кажется, что я собираю затерянные во времени куски текста, и что я делаю это из чистой любви к искусству.

Однако, я уже даже не подозреваю, а абсолютно убежден, что пока это описываю, все придуманные мной безумные события происходят на самом деле! От меня уже почти ничего не зависит.

Я здесь даже умереть не могу, чтобы таким образом трусливо сбежать от этой сумасшедшей, но такой притягательной работы!

Все, я увяз по уши! Ничто не может теперь вытянуть меня из черных волн вдохновения. Я становлюсь частью этой книги.

Я все еще чувствую себя ее творцом, способным переиначить сюжетные линии. Беда только в том, что в моей голове по-прежнему ничего нет: ни фабулы, ни даже смутного представления о том, чем все это закончится.

События и мысли сами приходят и ложатся строчками в электронный файл. Но мне все еще кажется, что это я выдумываю, а не мне диктуют некие неосязаемые силы.

Но и осознания того, что я несу в мир тьму и хаос — его просто нет. Я настолько увлекаюсь процессом, так погружаюсь внутрь событий, что совершенно забываю о том, что это именно я — автор. Я превращаюсь даже не в читателя, а в зрителя событий того мира, который оживает прямо из-под моей клавиатуры.

Но, с другой стороны, кто может поручиться, что не так были созданы все реальные великие цари и полководцы? Возможно, их всех кто-то выдумал, но в какой-то момент эти герои оживали и убивали своего демиурга, выскакивая в нашу реальность, вываливаясь в нее прямо из небытия.

Вся человеческая культура это один нескончаемый бунт против судьбы, богов и правителей.

Вот что будет, если мои герои вырвутся из-под моего так называемого контроля? Ведь я их прощу, но не потому, что понимаю логику их поступков, а потому что они стали частью меня самого.

Нет, это не значит, что я, как мои герои, смогу убить или предать. Мне не переступить через труп к мечте, но и отказаться от своих персонажей я уже не могу.

Наверное, то же самое чувствуют родители по отношению к своему ребенку, кем бы он ни стал во взрослой жизни.

Все эти маги, развернувшие бойню ради одной единственной книги — они все чокнутые, но если я смогу вернуться обратно, в свою реальность, разве этим же титулом не наградят уже меня самого?

Разве я нормален, если меня пропустили в это место и разрешили творить?

Разве обычный человек поймет мою логику?

Вот как можно из другого мира попасть в свой собственный, всего лишь написав книгу?

Почему я уверен, что создаю ключ к волшебным дверям, а не исследую этот мир, не ищу его края, чтобы свесится и свалится вниз, туда, где, меня, наверняка, уже «ищут пожарные, ищет милиция»?

Возможно, я и попал сюда именно потому, что только человек с моим складом мышления и нужен был этому роману.

Ведь это не только книга использует меня, но и я — ее.

Ей нужно появиться в моем мире, но я должен ее написать.

Здесь для меня созданы идеальные условия для творчества.

Вернув меня назад, роман сам пробьет пороги издательств. Мне даже думать об этом не придется.

Но сначала мы должны породниться, я должен стать книге крестным папой, а уж она поднимет меня на вершину славы. Мы все получим, то, что хотели.

Вот только…

Только я не хотел, чтобы какой-то там мистический щит соединился, и на Землю вторглись бы Орды инопланетян или нечисти, которые бы уничтожили все на своем пути.

В моем мире книге не оживают.

Впрочем, что я знаю о своем мире?

Может быть, я никуда и не проваливался, а лежу сейчас в коме и сочиняю роман. Вот придумаю — и — бац! Возвращаюсь к полноценной жизни с готовым текстом в голове. Запираюсь на неделю дома и записываю эту историю.

Но если, все-таки, я полностью переместился сюда, то где гарантия, что меня, такого талантливого, не похитят снова, чтобы я в каком-нибудь новом книжном измерении не правил бы финал совершенно другого романа?

Впрочем, все это демагогия. А реальность такова, что вместо того, чтобы искать лазейку из этой тюрьмы сознания, я пристрастился к наркотику, который считаю литературным творчеством, и теперь из этой камеры меня и коврижками не выманить.

Кто я в реальности? Обычный студент. Человек без лица. Серая масса. Все мои рассказы потому и не закончены, что потуги написать нечто неординарное кончались осознанием того, что я просто не могу прыгнуть выше собственной головы.

А здесь, не смотря на то, что моими пальцами явно кто-то руководит, я ощущаю себя гением, творцом.

Где-то в глубине души я сомневаюсь, что мой роман может стать явью. Это мой щит от безумия. Но, в то же время, сама идея оживающего текста манит меня, притягивает, она завораживает.

Весь этот клубок противоречивых чувств и эмоций захлестывает меня, раздирает на части, но остановиться, не писать, а разобраться в своих желаниях, я тоже не могу. Стремление снова окунуться в мир волшебства сильнее доводов разума.

Что у меня было в жизни: школа, влюбленность, институт. Обычная накатанная колея стандартной жизни.

Дальше должны следовать: женитьба, работа, дети, закат любви, появление любовницы, муки совести, старение и смерть. Но дело в том, что я не хотел этого!

Мне кажется, что истинная любовь не умирает, и ничто не может ее убить. Просто не нужно путать любовь и влюбленность.

И я не хочу, не желаю, как все, заводить любовниц, потому что это и есть предательство самого себя, своей собственной любви. Это предательство своей души, а вовсе не измена Лере.

Я не хочу делать нелюбимую работу, потому что все так поступают. Мне не интересно вкалывать, чтобы было на что пожрать. Я не хочу воспитывать детей, то есть изначально ущемлять личность, вместо того, чтобы жить со своими будущими детьми на равных.

Я не желаю мучиться всеми этими глупостями и стареть от этого.

И больше всего меня не устраивает финал обывателя: когда человек вдруг оглядывается назад и видит, что он всю жизнь только и делал, что следовал нормам поведения в обществе, законам социума, мучился проблемами продвижения по службе, укреплению своего социального статуса. Я не хочу вдруг понять, что я все и всегда делал правильно, как положено, но был при этом глубоко несчастным.

Вырваться из этого омута, создать собственную судьбу мне может помочь только этот роман. И я не могу отказаться от него.

Можно придумать тысячу оправданий, но главная причина моего недовольства — это, что вот здесь и сейчас для полного счастья мне не хватает только Леры. Все остальное мне уже дали.

Я не знаю, что сейчас в моей книге увидит инквизитор, какую надпись и на каком диалекте, ведь сам я не знаю ни одного языка, кроме русского. Если я даже выгляну у своего героя из-за спины, то все равно ничего не пойму.

Но если я, по-прежнему, буду смотреть на мир его глазами — это будет самое невероятное приключение в моей жизни!

И пусть все написанное мной станет реальностью, но и это не удержит меня от соблазна дойти до конца и посмотреть, что же там, за последней дверью?

Было бы интересно однажды, когда мне перевалит за шестьдесят, открыть дверь собственного особняка и увидеть на пороге того инквизитора, которого я сейчас выдумываю.

Автор и его персонаж за бутылкой — мне кажется, что это не совсем шизофрения. Кто может похвастаться этим? А я смогу!

Ну, если, конечно, не найдется третья составляющая часть этого их чертового щита, разбитого богом Солнца.

Как там думал инквизитор: «Щит состоит из трех живых кусков: книги, инквизитора, художника».

Интересно, Малевич еще жив? А то он бы прекрасно вписался в этом триумвират. Может быть, это он и есть?

Я прошелся по комнате.

И вдруг меня словно дернуло: я здесь не один!

Я оглянулся.

За «ноутом» сидел призрачный человеческий фантом. Так вот кто вкладывает в мою голову мысли и образы! Ни какой это не бог, а чья-то неуспокоенная душа, а я — ее проводник.

Мне просто нужно дописать роман и меня, точно, вышвырнут обратно, возможно без электронного варианта книги. Обидно, конечно, но я ведь не страдаю провалами памяти. Я напишу ее заново. От начала и до конца, но уже сам, без всякого вмешательства потусторонней силы! Для меня так даже лучше.

Конечно, мне не удастся воспроизвести всяческие магические подробности, но я ведь писатель — не вспомню, так привру для красного словца!

Тот, кто сидел сейчас за «буком» был прозрачен. Это был женский силуэт, подозрительно напоминавший Леру.

Ну, правильно, в периодах между приступами черного вдохновения я только о ней и думаю. Кого же я еще могу увидеть за монитором, и не испытать при этом творческой ревности?

Но вот что интересно. Фантом не правил мою книгу, он просто ее читал.

Мне вдруг даже показалось, что эта моя, настоящая, живая Лера сидит в реальности и читает все, что я успел наваять.

Это вроде как если бы Интернет между мирами провели, вот Лерке и доступны мои файлы. И вижу-то я ее именно потому, что текст романа пока ни там, ни тут. Он висит между мирами и каждый, кто прикасается к нему, втягивается в эту буферную зону…

Похоже, еще неделя работы в этом мире — и я стану пациентом психиатрической больницы.

Но как еще можно объяснить то, что я вижу призрак Леры? Не умерла же она, на самом деле?

И тут чудовищная догадка опалила мой мозг: а вдруг это я умер, и никакие романы не помогут мне вернуться назад, к Лере. И потому я сейчас вижу ее, что душа моя неприкаянно болтается между мирами. Естественно, я могу здесь стать великим писателем (кто бы сомневался!), но вот вернуться в реальность — дудки!

У меня предательски защипало в носу.

Как же так? Выходит, я умер, и все это время обманывал сам себя? Конечно, тут и книги могут ожить, и соседки на мозги накапать, и даже крыши протекать. Здесь найдется все, что душе угодно, только не будет самого главного: любимого человека!

На кой черт, вообще, лезть из кожи, писать никому не нужный роман, если его, все равно, никто никогда не увидит? Зачем сгорать в огне страстей, если все это фикция, мираж — не более того?

Я и Лера: мы оба одновременно застряли в двух мирах, но так неудачно, что можем лишь чувствовать присутствие друг друга.

Это какая-то нелепая шутка богов, в которой мы все оказались на стыках миров: и я, и Лера, и мой инквизитор, и все его окружение, и этот чертов «Некрономикон»!

Именно эта раздвоенность роднит нас. И потому никому, кроме меня, не дано так остро прочувствовать и отразить в романе этот кошмар, когда начинаешь понимать, что ты и ни там, и ни тут — нигде!

Книги нужны, чтобы их читать, они не могут быть ни ключами, ни дверями, ни живыми существами!

Я осторожно, чтобы не спугнуть фантом, подошел к призраку Леры, и заглянул видению в глаза.

Она меня не ощущала. Она читала мой роман, она тоже провалилась в гущу придуманных мной событий, и это было приятно.

Нет, все-таки не зря я все это писал. Если роман прочитает хотя бы Лера — это станет моей победой над смертью!

Будет ли текст доступен другим людям — это уже не важно.

Почему-то, даже здесь, в мире, которого нет, очень нужно, чтобы был кто-то, кто ценит тебя, кто не предаст, кто любит тебя просто так, за то, что ты есть, и кто искренне радуется твоему пусть маленькому, но спеху!

Я смотрел на призрак Леры, вернее на туманную женскую фигуру за компьютером, и былая уверенность в том, что нельзя бросать работу посередине, медленно возвращалась ко мне.

Я попал в пещеру, охраняемую сидячим каменным богом, и оказался в мире, где мне помогают стать писателем. Я понимаю, что прошел через какие-то ворота, и уверен, что смогу вернуться обратно.

Возможно, это вовсе не Лера и даже не мое о ней представление. Скорее всего, тот, кто втянул меня сюда, увидел приступ моего отчаяния, и попытался мне помочь.

Вот еще одна немаловажная деталь: если я умер, то период между остановкой сердца и клинической смертью, когда распадается мозг — не такой уж и большой. И как бы медленно не текло здесь время, нельзя отчаиваться и «распускать нюни». Ведь иначе можно просто не уложиться в отведенные вселенной сроки, и тогда захлопнутся все двери, и вдохновение навсегда покинет меня, и я застряну в этой квартире навсегда.

Бр-р-р! Аж мурашки по телу!

Туманный призрак поправил волосы тем же жестом, что и Лера, и вдруг придвинулся поближе к монитору. Призрачные пальцы легли на клавиатуру.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности: это что такое? Небесная цензура? Это вот так и переписывается мировая история? Да кто, вообще, дал право прикасаться к моим текстам? Это я здесь автор!

Я кинулся и чуть не вышиб призрака из-за «ноута», как вдруг остановился в сантиметре от видения, пораженный мыслью: «Что я делаю?! Это до какой степени я стал зависимым от какого-то не написанного романа, что готов с кулаками налететь, пусть на туманный, но образ любимой девушки?»

Если бы Леру тоже втянуло в этот мир, мы бы просто разругались в пух и прах, и вместо того, чтобы творить свою лучшую и единственную пока книгу, я бы мучился и переживал.

Получалось, что некий мировой, всеобъемлющий разум прекрасно понимает, кому и что нужно.

Выходит, что каждый человек в любую минуту своего существования всегда получает не то, что он истово желает, а то, о чем непрерывно думает. И совершенно не важно, мысли ли это о величии или размышления о том, что он — жалкий трус и унижение его никогда не кончится.

Если я испытал настоящую, дикую ревность к призраку, пытающемуся исправить парочку моих орфографических ошибок, то в какую громокипящую бездну меня швырнет справедливая и нелицеприятная критика Леры настоящей?

Я глубоко вдохнул, досчитал до десяти, и осторожно заглянул в компьютер: что же это призракам не нравится в моем романе?

Зазвонил телефон. От неожиданности я подпрыгнула, опрокинула ноутбук.

«Раскладушка» трезвонила в двух шагах от меня. Честно говоря, я уже и не помнила, как и когда именно я сняла телефон с шеи. Но сейчас важнее было другое.

Кто это?

Гера с того света пробился?

Хорошо, что я его почти уговорила дописать эту дрянь в соавторстве, потому что он утонул в романе, он растворяется в работе так, что скоро сам станет текстом.

И я догадываюсь, кто его выдернул из реальности. Собственно, это сама книга и есть, но не какой-то там мифический несуществующий «Некрономикон», а вполне реальный, создающийся прямо сейчас «Инквизитор».

Я ведь специально проверила. Не было в истории никакого Некрономикона! Его Лавкрафт придумал. Странно, что Герман этого не знает. Или делает вид, что не в курсе. Или он боится, что сомнение разрушит черное вдохновение, которого он так долго и упорно ждал в реальности.

Пусть Гера — внутри книги, и даже — ее часть. Но вот как он попал туда, и почему может переписываться со мной? И если есть связь через ноут, почему не может быть и звонка оттуда?

Я глубоко вдохнула, сосчитала до десяти, взяла трубку.

Это был Глеб:

— Лера, ты как?

— Нормально, Глебушка.

— Слушай, прости. Ну, я перепугался, не без этого… Но в Интернете нарыл кое-что интересное. Есть такая программа «Мозгописец 7.3». Да, понимаю, звучит нелепо, но смех — один из уровней секретности. Мало кто попытается искать прогу с таким названием. Скачать установочный файл или результаты ее деятельности не удалось, она нигде не выложена. Но она стоит на компах, где вообще нет, и не было Интернета. Туда фиг подключишься! У них никаких беспроводных подключений нет по определению.

— Глеб, ближе к делу.

— Ладно. Слушай, я уже всю родную милицию на уши поднял. И даже ФСБ. Ну, ты же знаешь, я не из простых смертных… Ты это… сидишь?

— Короче, Глеб.

— В общем, вчера в три часа ночи именно этой программой над нашим городом был запущен уникальный проект. Непосредственно над вашим кварталом создали магнитное поле, которое, предположительно, должно было активировать работу неизученной части мозжечка. В поле эксперимента попало всего триста пятнадцать человек. Бесследно исчезли только трое.

— Глеб, может, хватит?!

— Лера, это правда! Я принес доказательства. Ты ведь пока ничего еще не успела сделать?

— А что?

— Ну, это… бесследно пропало не совсем трое, их было больше. Пока известно о восьми, но пятеро уже вернулись. Они все возвращаются… Только…

— Только, что?

— Они все рехнулись.

— Глеб, ты где?

— Да я под подъездом. Ты ведь сейчас у Герки, верно? Не хочешь меня пускать: ладно, это тоже понятно. Но позови Светку, маму, черта лысого, но не оставайся там одна!

— Паникер. — я прошла до дверей и нажала кнопку домофона. — Поднимайся.

Через пару минут Глеб рассматривал беспорядок, что мы тут учинили в драке с великим экстра-сексом Валерой.

— М-да, впечатляет. — выдавил Глеб. — Но зачем же было «ноут ронять»?

— Сморило меня, а тут ты позвонил. — я пожала плечами и водрузила адскую машинку на место.

— Это он приходил? — друг поежился.

— Кто?

— Гера, конечно.

— Нет. У меня был маг-самоучка. Оказался мент-насильник по совместительству.

Глеб побледнел:

— Он, что, тебя — того?

— Нет, не успел, стервец, но бежал отсюда, как заяц! Пришел призрак дедушки, которого мы случайно видели вчера на улице, и огрел этого козла горящей палкой… Это я к тому, что я девушка вовсе не беззащитная.

— Дед? — Глеб непонимающе уставился на меня. — Лера, какой дед? Ты что, не только насильников, но еще и стариков сюда притащила?

— Да катись-ка ты колбаской по малой Спасской!

— Все, извини. Да верю я тебе, верю. Только не совсем понимаю. Ладно, я здесь не за этим. Я принес доказательства о программке и о пропавших людях. — Глеб снял с шеи свой талисман, разломил его и протянул мне эту флешку.

Я мельком глянула в открытый файл «Инквизитора». Моей переписки с Германом здесь уже не было. Причудилось или успели стереть?

Я вставила флешку в USB-разъем. Нашла и открыла хваленую программу. Появилась заставка с изображением двуглавого орла, держащего в лапах раскрытую книгу и посох.

— Это что за прикол? — спросила я.

— Мне тоже понравилось. — ободряюще улыбнулся Глеб. — Особый отдел изучения психического воздействия на людей. Они, кстати, магию классифицируют как ряд точных наук. Я тоже бы никогда не узнал об их существовании, но они меня нашли сами.

Я вопросительно взглянула на друга.

— И не надо на меня так смотреть! — смутился Глеб. — Да, я подписал документ о неразглашении, и все потому, что они пытаются исправить сбой в системе, и вернуть остальных без повреждения в рассудке. Пойми меня правильно, они знают, где Герка, и они дали инструкции, как его вытащить нормальным. Я не мог отказаться от такого шанса. И ты бы не смогла.

Я согласно мотнула головой и нажала «пробел».

Выскочила панель с паролем. Глеб вбил его.

Появилось соглашение не раскрывать государственных тайн наноразработок и психических изучений человеческого организма. Так прямо и было написано.

Я еще раз посмотрела на Глеба.

— Ну что? — друг явно нервничал. — Если бы я на это не подписался, у нас не было бы ни единого шанса вытащить Геру нормальным!

— Глеб, кто, вообще, в стране психически здоров? — я выдержала паузу. — Вот ты себя как чувствуешь?

— Как полный идиот. Но, заметь, это именно у тебя старички в запертой квартире с горящими палками бегают за насильниками.

А ведь правда! И мы захохотали.

Я смеялась от души, запрокинув голову, и мне казалось в тот момент, что вместе с неконтролируемым истеричным смехом уходил и страх.

Ощущение непреходящего ужаса туманным облаком сползало с шеи и плеч, где до этого оно лежало пушистым воротником и улетало, проходя через голову, срываясь с губ. Я ощущала, что это происходит на самом деле, но не могла понять, что это такое.

Просто пришел Глеб, мы открыли его очередную дурацкую программу, и я расхохоталась. Главное, что тут же пришло освобождение. Я почувствовала покалывание в пальцах и легкое головокружение.

Я перестала смеяться:

— Глеб, что это? Что сейчас с нами происходит? Это твоя программа? Она испускает какие-то волны?

— Лера, я не мент и не насильник. И не предатель. Я друг Геры, и этим все сказано. До конца я тоже не понимаю, как действует «Мозгописец», но ведь мозгам песец не пришел. Тебе ведь стало легче, правда?

— Да, но… — я не могла объяснить, что меня смущает.

Всплыла смутная догадка, что Глеб суетится не просто так. Глеб ведет себя, точно давно и безнадежно в меня влюблен. Он даже поможет вытащить Геру, чтобы хотя бы на время сблизиться со мной, чтобы просто побыть рядом. И он не воспользуется случаем хотя бы потому, что такой же благородный, как и Гера. На то они и друзья.

И мне вдруг стало жалко Глеба, как-то по-матерински. Он такой же оборванец, и тоже гений.

Я потрепала друга по шевелюре:

— Не знаю, что ты там сделал, но спасибо, мне, правда, легче.

Глеб покраснел и отодвинулся:

— Да ладно.

Неужели, он и вправду влюблен, а я этого так ни разу и не почувствовала? Странно все это.

— Слушай, Лера. Сейчас мы открыли не доказательства эксперимента, а саму программу «Мозгописец».

— А нужен бы «Мозгоправ». — усмехнулась я.

— Что? — Глеб был слишком сосредоточен, чтобы воспринимать каламбуры. — Господи, Лера, не время для шуток. Это секретный военный проект. Пятеро из восьми уже в психушке. У нас с тобой в руках шанс вернуть Геру нормальным. Сосредоточься, черт тебя подери! У нас нет времени. Все дело в том, что люди появляются сами, без работы этой программы, именно поэтому им «крышу и сносит». И, вообще, пусти меня самого.

Глеб просто вытолкнул меня из-за «ноута» и уткнулся в монитор, продолжая кнопками разворачивать на компьютере свою секретную программу.

Господи, как все мужики похожи: что отец, что Герка, что Глеб — в их голове вечно какие-то секретные исследования! Ну просто большие дети, поменявшие игрушки.

— Глеб, а почему ты притащился с этим дерьмом сюда, ко мне, а не запустил это в кафе?

— Что? — Глеб отвлекся, посмотрел на меня невидящим взглядом. — Чем ближе к эпицентру исчезновения, тем больше шансов на успех. Запустить программу с компьютера исчезнувшего человека — это 90 % гарантии нормального его возвращения.

— Глебушка, а ты не думал, что тебя просто используют? Почему эти умники не явились ко мне сами?

Глеб ошарашено посмотрел на меня:

— И?

— Что «и», Глеб? Когда спецслужбы делают ошибку, они не рассказывают об этом студентам, вроде нас с тобой, не так ли?

— Ну, все, Лера, хватит истерик! Я давно работаю на них. Три года. И моя флешка — это не просто прикол, а заряженный амулет, способный отразить настоящий магический удар. И твой Гера — он гений. Но опыт ставили не над ним! — Глеб вдохнул побольше воздуха. — Я, вообще, не знал о том, что сроки запуска программы решили изменить. Эксперимент должен был пройти в другой части города и месяцем позже. Такая вот у нас, блин, дисциплина… А теперь не мешай!

— Погоди, ты хочешь сказать, что ты — один из них, из тех, кто экспериментирует над нами, точно мы кролики?

— О, Господи! — друг отвлекся от монитора и потупил взгляд. — Да, я один из них. Возможно, был. Думаешь, я сейчас сидел в Интернете? Да как я только понял, что произошло, бросился к начальству. И мне там устроили хорошую головомойку. Но все-таки я добился того, что мне дали и программу, и инструкции, ведь раньше именно этим проектом я никогда не занимался. Пусть я сволочь, но если ты, Лера, сейчас просто не заткнешься, я могу совершить роковую ошибку. Извини.

Я открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег, и ощутила себя полной дурой.

Ну, конечно, я уже размечталась, что неотразимая красавица, что все мужики должны возле моих ног валиться, и сами в штабеля укладываться. Как бы ни так! Они все просто заигрались, каждый в своих солдатиков.

Гера пропал, но, кажется, он даже не понял, что с ним происходит, он с головой ушел в сочинение романа, вместо того, чтобы искать путь к спасению.

Глеб три года работает на военных в центре каких-то магических и психических исследований.

Да меня здесь, вообще, не замечают, словно я — мебель!

Я выскочила на кухню, схватила тарелку и долбанула ею об пол. Еще одну, еще.

И стало легче. Кажется, я закричала или даже заверещала, а потом осела на пол, закрыла голову руками и заревела, как дура.

Нужны мы мужикам, как же! Мы для них те же игрушки. Для всех, для всех без исключения!

Потом я почувствовала, как Глеб поднял меня. Отвел и посадил на кровать.

Меня колотило. Наверное, так и сходят с ума.

В голове крутилось только одно: «Мужчины развлекаются, но они могли хотя бы предупредить об этом? Вот не сволочил ли?»

Глеб сидел рядом, но меня не касался. На его лице была мука, он разрывался между мной и своей программой.

Я чувствовала, что приступ не контролируемой агрессии миновал, мне стало холодно. Я завернулась в одеяло и, стуча зубами, сказала:

— Ну, что сидишь? Спасай Геру!

Глеб помялся для видимости, и бегом бросился к компьютеру.

Я смотрела, как Глеб стучал пальцами по клавишам, как отчаянно матерился, точно Гера, когда ему приносили очередную игрушку.

Господи, какой безумный день!

Вот сейчас остановить бы время и просто смотреть, смотреть в одну точку, слушать тиканье часов, свист ветра за окном, дребезжание мухи, пытающейся прорваться наружу, сквозь стекло. И чтобы все остальное исчезло, остановилось…

— Давай же, проклятая машина, давай! — Глеб скрежетал зубами, и, казалось, весь был там, в процессе. Он словно хотел впрыгнуть в ноутбук, но у него это не получалось.

И вдруг над Глебом поднялось мутное зеленоватое свечение, больше похожее на наползающий речной туман. Это облако разрасталось у Глеба за спиной.

И тут я увидела все того же знакомого старичка с козлиной бородой. Он возник подле Глеба, заглядывал в компьютер через его плечо, и довольно потирал руки.

— Глеб! — закричала я. — Он — сзади!

— Кто? Гера? — друг обернулся и увидел моего спасителя, но ничуть не удивился. — А, это вы, Николай Петрович. Простите, генерал-лейтенант, я еще не завершил.

Так вот кто мой спаситель! Это не просто призрак, это Глебкин шеф, важная шишка. Но как он здесь появляется?

А как пропал Гера?

Нет, это просто сумасшедший дом!

Тем временем старик с козлиной бородой посмотрел мне прямо в глаза и залихватски подмигнул, точно был не призраком, а разгуливал у себя по кабинету, а я приглашена для разъяснительной работы:

— Не волнуйся, Лера, мы делаем все возможное. Конечно, ты меня не знаешь, но, поверь, Герман мне как родной.

— Спасибо. — выдавила я из себя.

— Не за что.

— Спасибо, что защитили.

— Ах, это… Ну не мог же я ему позволить совершить гнусность. Это мой офицерский долг.

Глеб даже не обратил внимания на мои любезности с призраком.

Возможно, Глеб, действительно, давно работает на этого Николая Петровича, и его вовсе не удивляет такое полупрозрачное состояние его шефа.

Тем временем за спиной работающего Глеба возникшее маленькое облако разрослось по потолка, оно поменяло цвет с фиолетового на багровый. И это мне очень не нравилось. Я не понимала, что происходит, как какая-то компьютерная программа все это делает.

Было бы намного понятнее, если б прозрачный старичок с козлиной бородкой размахивал руками, читал заклятия на тарабарском языке. Но ведь ничего подобного не происходило, и потому страх сильнее овладевал мной.

Я смотрела на происходящее слегка отстранено, словно меня пригласили на шоу, заранее предупредив, что в конце все будет хорошо. Похоже, у меня не осталось ни сил, ни эмоций, одна пустота да дикая усталость.

Мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы Гера, наконец, появился и обнял бы меня. Мне нужно выплакаться и выспаться.

Но я не доверяла Глебу и его призрачному генералу — они легко бы пожертвовали любой жизнью ради своей пресловутой секретности. Им нужен живой Гера, в трезвой памяти. И меня они пальцем не тронут, лишь бы Гера не буянил, и ответил им, что там есть, по ту сторону жизни?

Но как они собрались вытаскивать Германа, если у них даже генералы — призраки?

Или у них все получится именно потому, что привидения на их стороне?

Николай Петрович…

Стоп, я уже где-то встречала это имя. Оно, определенно, мне знакомо.

«Ноут» вдруг протяжно запел, растягивая слога. Видно, это заложено в секретной программе. Походило на шаманские заунывные молитвы. Камлали на непонятном языке с большим обилием гласных и почему-то шипящих согласных, точно дикое племя, создавая этот язык, пыталось скрестить змеиное наречие с птичьим. Шипение, цоканье и аканье — все это вместе было каким-то неестественным для человеческого уха. Впрочем, как знать, может, это был какой-нибудь древний секретный язык магов Атлантиды…

Из облака стали появляться странные символы, более похожие на тайнопись, чем на реально существующие буквы.

Туманный генерал внимательно следил за процессом, и по его довольной ухмылке было ясно, что все идет, как надо. Как ему надо.

Вот только можно ли доверять военным, занимающимися исследованиями человеческой психики на грани науки и мистики? Им ведь необходимо вытащить оттуда хотя бы одного нормального и живого человека, чтобы Москва не прекратила финансирование этих чудовищных экспериментов.

А, может быть, этот старичок лично заинтересован в результате, потому что он сам застрял между мирами?

Впрочем, нет, когда мы столкнулись с ним в первый раз, он был вполне материален. И он говорит, что Гера ему как сын, а ведь совсем недавно сам Гера не знал его, даже смеялся над ним.

Они лгут. Они все лгут: и Глеб, и этот генерал! Только бы понять: в чем именно, чтобы в последний момент исправить ситуацию!

Восемь человек пропало. Пятеро вернулись сумасшедшими — они не опасны. Осталось трое — и среди них мой Гера. Если он тронется рассудком, то сразу же станет не интересен, а если нет: заберут ли его в застенки секретных лабораторий или просто пустят пулю в лоб ему и мне, чтобы не было здравомыслящих свидетелей?

От этой мысли стало не по себе. Я подтянула ноги к подбородку. Нужно что-то делать, что-то предпринять!

Мужчины не обращали на меня внимания. Похоже, у них все получалось, и их охватил детский азарт первооткрывателей.

Я, стараясь не скрипеть, вышла на кухню, взяла столовый нож и бутылку шампанского из холодильника, которую Гера вот уже четыре месяца держит для фэншуя дома, моими стараниями, конечно.

Генералы, блин! Эзотерики-компьютерщики! Нет, так просто я не сдамся!

Да они все здесь, все, кто ступает через порог нашей квартиры — они точно приходят сюда прямо со страниц безумного Гериного романа! Все что-то замышляют, хитрят, врут, выворачиваются, подставляют друг друга.

И вдруг я вспомнила, откуда мне известно имя Николая Петровича. Да из Гериного же текста! Среди прочих, на заднем плане, там постоянно мелькал некий магистр, руководитель военных и силовых проектов Ордена. Вот только внешность, кажется, была у него не такой колоритной.

Кажется, был еще какой-то Юрий Петрович, с которым магистр Мишель все время стремился поговорить по телефону до того момента, как они с Серегой вломились в библиотеку с «Некрономиконом».

Может быть, это было одно и то же лицо, а Герка описался?

Но это не так и важно. Маг, вышедший из той реальности, в которую втянуло моего Геру, вполне может менять обличие без всякого хирургического вмешательства. Гипноз обыкновенный.

Я облизнула пересохшие губы.

Теперь я, кажется, начала все понимать. Нет никаких научных исследований. И генерал этот липовый — он потому и туманный, что его перебросило сюда вместо Германа. А они хотят Геру вернуть, но проход оставить открытым, чтобы установить магический контроль сразу за двумя мирами. Остальных пропавших просто не существует, их придумали, чтобы усыпить мою бдительность.

Вот только зачем им обычный студент?

Предположим, что накануне встречи с родителями Гера, в самом деле, не играл, а писал начало своего пресловутого «Инквизитора», и ему удалось-таки написать ожившую книгу. Ночью у него был творческий зуд, он проснулся, стал ее вычитывать — и провалился в нее.

А из текста — в противовес — выпал темный маг, который, при помощи гипноза, внушил доверчивому Глебу, что есть секретная организация.

Дальше все пошло, как по маслу! Вот почему Николай Петрович все время отирается здесь, и появляется призраком в нужное время.

Конечно, им теперь просто жизненно необходим Гера в трезвом уме! Он же умеет писать и читать оживающие тексты!

Николаю Петровичу потребуется свита. Он же теперь здесь решит захватить всю духовную власть, и стать у нас Великим Инквизитором или Папой Римским, или Ожившим Богом — не все ли равно. Его намерения прозрачны, точно капля воды. Высшие военные и магические чины уже не могут жить без ощущения власти.

Стоп, где-то я что-то подобное уже слышала. Именно о том, как из книг выходили герои, меняясь местами с живыми людьми, которые, соответственно, попадали в сказки…

Вспомнила. Есть такая детская книжка «Чернильное сердце». Только в ней люди обладали талантом оживлять страницы во время чтения вслух. Вот сейчас я не то же самое предположила?

Гера ночью проверял текст на предмет ошибок, шевелил губами…

Так, и вправду, свихнуться можно!

В любом случае, верить призрачным генералам нельзя нигде и никогда!

Я решительно вошла в комнату.

Глеб колдовал над клавиатурой. Он полностью ушел в процесс своего шаманства. Он не видел и не слышал ничего вокруг. Призрачный генерал тоже смотрел в монитор, но он вздрогнул при моем появлении, и поднял голову:

— Валерия, опустите бутылку и нож. Мы не враги.

Глеб тоже посмотрел на меня, и глаза его округлились от удивления:

— Лера, с тобой все в порядке?

Мой блицкриг провалился. Мне хотелось кинуться на Глеба, расколошматить «ноутбук», вышвырнуть призрачного генерала за окно. Я желала, чтобы все это, прямо сейчас кончилось, растаяло, словно дурной сон!

И я даже двинулась вперед, но вдруг застыла под пристальным взглядом Николая Петровича:

— Спокойно, Лера, спокойно. Ты просто устала. Тебе нужен сон и покой. Когда ты проснешься, все будет уже позади…

Я знала, что нельзя поддаваться чарам, что все это обман, что призрачные маги не обладают способностью к гипнозу, хотя бы потому, что любой ветер из открытой форточки может развеять уже их самих, но и сопротивляться я не могла. Я понимала, что еще немного — и я сломаюсь. Мой разум может не вынести такого пресса! И забытье, действительно, — лучшее, что мир мне мог сейчас предложить.

Я не сдамся! Это все — морок. Просто затянувшийся кошмарный сон!

Я чувствовала, как бутылка выскользнула из рук, глухо стукнулась и покатилась по полу. Меня подхватил призрачный генерал и положил на кровать. Передо мной были только его глаза: большие и уставшие:

— Спи, Лера. Здесь ты в безопасности. Вокруг тебя команда друзей, спасающая твоего жениха. Никто не собирается уводить Германа для опытов и допросов. Его показания не интересны, потому что это далеко не первый опыт. Военные хорошо переносили перемещения. Возможно, армия меняет что-то в структуре мозга, или отключает какие-то его импульсы, и, наверное, это мы не учли… Но мы здесь не для того, чтобы спасать свои задницы. Мы не армия, а спецслужба. Для нас жизнь каждого индивидуума так же бесценна, как и для тебя.

Я чувствовала, что глаза мои закрываются. Голос Николая Петровича превратился в журчание воды. Слова медленно теряли смысл…

И вдруг я обнаружила себя на песчаном берегу. Я сидела и слушала, как волны реки лепечут, бормочут друг с другом. Надо мной кружили чайки и альбатросы. Они стремительно падали к воде, пытаясь выловить серебристую рыбешку.

Я понимала, что сейчас, именно так, клювом, пытаются выудить из другого, параллельного мира, моего Геру. И, возможно, его хотят так же проглотить живьем. Но это — было где-то там, в далеком кошмарном сне жизни. А здесь — истинная реальность… И Герман тоже скоро появится. Он не может не придти. Этот мир создан специально для нас!

Откуда-то из-за реки, неслись невнятные голоса. Кто-то отчаянно матерился. Но вокруг не было ни души. Странно, но все это не казалось неестественным.

И вдруг я увидела Германа.

Я вскочила, взмахнула рукой, но слова застряли у меня в глотке.

Гера сидел на том берегу, сжимая голову руками. Я словно почувствовала, что внезапная головная боль сдавила его череп стальными тисками. Скорее всего, Герман сейчас ничего не понимал, не в состоянии был дать осмысленный ответ на простой вопрос.

Я так и осталась стоять, ошарашенная этим внезапным открытием.

На меня лавиной обрушились мысли, и я вдруг поняла, что просто околдована, что, на самом деле, я вовсе не на берегу реки, а все еще в квартире Геры, где проводят свои зверские эксперименты призрачный генерал и Глеб.

Я прикрыла рот, чтобы сдержать крик отчаяния, и села на песок.

Похоже, я провалилась в буферную зону, так же, как и Гера. И мне нельзя пересекать невидимую границу, чтобы не оказаться по ту сторону жизни. Все правильно.

Глеб снова запустил программу, чтобы туда вошел Николай Петрович, чтобы он вывел Германа в реальность. Он-то знает, что делать. Не нужно им мешать. На кого бы они ни работали, но только они и могут совершить невозможное!

И теперь мне предельно ясно, почему люди от этих путешествий сходят с ума. Их время пребывания там заканчивается, и срабатывает некий принудительный механизм переноса в нашу реальность. Сходят с ума именно оттого, что боль зашкаливает за мыслимые человеческие рамки. Как ее терпят солдаты — пока не понятно. Может быть, они знали, что в нужное время нужно быть в определенной безопасной точке сбора и там их не «накрывало»?

Как бы ни было, но нельзя входить в воду, нельзя кричать и привлекать к себе внимание. Кто знает, что это, вообще, за река?

Тем временем над Германом появилось свечение, а потом прямо над его головой вспыхнул настоящий огненный шар.

И тут Гера разжал руки, поднял голову, разогнулся и встал. Казалось, что он поглощает пламя шара всем своим телом.

Господи, да что же это? Такого не может быть, так не бывает!

— Он слышит нас, Николай Петрович. Он в зоне доступа. — голос Глеба несся из ниоткуда. — Я начинаю.

— Давай, сынок. — голос генерала был бодрым и спокойным.

Раздался хлопок, и возле Германа возник Николай Петрович.

Гера отскочил в сторону:

— Вы тоже мне снитесь?

— А кто еще?

— Да вон же Лера на том берегу.

— Где? — генерал посмотрел на меня и подмигнул. — Я никого не вижу… Как твоя голова?

— Спасибо, вашими молитвами. Но откуда вы знаете?

— Ну, не один Йешуа фокусы умел показывать.

— Так вы и есть хозяин пещеры?

— Нет, я просто умею гулять по воде. Не хочешь попробовать?

— Я не умею плавать. — Гера сразу набычился, как это он делал всегда, когда думал, что над ним смеются.

Николай Петрович сделал пять шагов по поверхности реки и оглянулся:

— Ну же, в конечном счете, здесь не глубоко. Провалишься по колено — не велика беда, а не попробуешь, всю жизнь жалеть будешь.

Внезапно я поняла, что делает наш старичок.

Это же Стикс — река, разделяющая миры мертвых и живых. Геру занесло на ту сторону, но он там чужой. И Харон в обратную сторону людей не перевозит. А вот Николай Петрович может перевести Геру по воде на этот берег. Вплавь, наверное, нельзя. Кто-нибудь непременно должен спать в омуте реки: крокодилы или спруты — некие стражи, пожирающий всех беглецов.

А здесь, на этом берегу, — начало пограничного измененного сознания, и из него вернуть человека без боли может любой иллюзионист. Наверное…

— Я тебе не верю. У тебя внешность служителя темных культов. — Гера упорствовал. Он явно был напуган.

— Ты про бороду? Не у всех она лопатой растет. А если ты считаешь меня поклонником Сатаны, так знай, что Пан, образ которого был положен в основу мифа о дьяволе, был умышленно оболган христианскими проповедниками. — генерал чихнул. — Он был полубогом, таким же, как и Минотавр. Получеловек, полузверь — еще не значит антихрист. А вот кентавров почему-то не преследовали. В Египте же полулюди стояли во главе божественной иерархии. Собственно, они все вовсе не мутанты, а сверхлюди. Но признать это трудно. Им легче поклониться или объявить их врагами рода человеческого, нежели просто жить с ними в мире и научиться от них чему-нибудь хорошему. Собственно, разве ты сам не ощущаешь, как иногда в тебе самом просыпаются совершено не человеческие инстинкты и желания?

— Я никого не хочу убивать! — процедил Герман.

Николай Петрович захохотал:

— Это только звери убивают от голода, а люди — и ради удовольствия. Боги создают миры, но уничтожают их опять же именно люди. Под инстинктами я подразумевал именно то, что заложено в семантике слова: желание бегать и догонять, летать и ловить, бороться и побеждать, защищаться и защищать. В общем, жить, а не бояться. Ну же, или ты трус? Как же тогда ты собрался быть писателем: вдруг твои герои оживут, что тогда будешь делать? Убегать от тех, кого сам же и придумал?

Герман колебался:

— Вспомнил, я видел тебя там, в реальной жизни. Мы шли к Лериным родителям и столкнулись нос к носу. А потом ты появился на остановке, хотя ведь шел нам навстречу, следовательно — в другую сторону. Ты следил за мной, тебе было нужно, чтобы я попал в этот странный мир. Это ты и есть — Великий Инквизитор. Что тебе стоит поменять внешность? Однако ты решил остаться узнаваемым. Интересно, почему?

— Может быть, потому, что я ничего не боюсь?

Гера помотал головой. Было видно, как в нем борются осторожность и гордыня.

— Ладно, я согласен. — и Герман смело ступил в воду, но тут же провалился по щиколотку.

Николай Петрович помрачнел:

— Ладно, оставайся здесь. Мне придется забрать с собой электронную рукопись твоего романа и отдать ее другому, более смелому автору. Я, собственно, пришел, чтобы вывести тебя в реальность автором бестселлера… Но, раз такое дело, раз в тебе нет смелости, у меня нет иного выбора, как призвать вместо тебя другого.

— Стой! — Гера разволновался не на шутку. — Ты ведь шутишь?

— Отнюдь. — в руке Николая Петровича появился Герин ноутбук. — Знаешь, что бывает при соединении работающих микросхем и большого количества воды? Замыкание. Сгорает материнская плата, процессор, северный и южный порты, иногда, в исключительных случаях, как у нас с тобой, сыпется жесткий диск. Локальный конец света для отдельно взятого «ноута».

— Николай Петрович подкинул ноутбук высоко вверх и демонстративно отвернулся.

— Нет!!! — завопил Гера и прыгнул спасать свое сокровище.

Я поняла, что сейчас произойдет: даже если он схватит свою адскую машинку, то все равно, провалится под воду. И все его геройство окажется бесполезным.

Но произошло чудо. Гера на животе пролетел по водной глади, точно по паркету, схватил ноут, и остался лежать на поверхности.

Николай Петрович повернулся к Гере.

— Ну что: мир? — генерал протянул руку.

Герман, все еще удерживая на вытянутой руке «ноут», воспользовался помощью, встал:

— Невероятно. Но так не бывает.

— Возможно. — пожал плечами Николай Петрович. — Никто искренне не верит в существование муз, их считают выдумкой поэтов. Никто и слушать не захочет, что ты, Герман, написал роман в ином мире. Этого тоже не может быть. Может просто принять все, как есть?

— Но ведь я еще не закончил работу.

— Кто тебе мешает завершить ее в привычном мире?

— Но… Но… Ведь это все придумал не я. Образы, герои, сюжетные линии — это все не мое.

— Скромность похвальна. — Николай Петрович шел на мой берег, увлекая Германа за собой. — Но, насколько я понимаю, там, где ты оказался, никого не было.

— Да, но… На меня накатывало то ли вдохновение, то ли забвение. А первую главу я вообще не набивал на компьютере. Она появилась сама, из моих сновидений.

— У бога нет других рук, кроме наших, Герман. Ты страстно мечтал написать роман, который будут читать миллионы. Мы помогли тебе исполнить мечту, но никто за тебя ничего не делал. — генерал мягко увлекал Геру на мой берег. — Да, мы перенесли тебя в другой мир. Но это ты сам корпел над рукописью. Это ты выдумал и титулы, и чудеса и даже то, что существовал некий щит, состоящий ныне из трех живых частей, мечтающих соединиться.

Герман недоверчиво хмыкнул.

— Простой обыватель никогда бы не придумал такого. Люди считают, что если щит разбит, то части его никогда ни во что не превращаются, не обладают волей и разумом, не могут влиять на развитие человеческой культуры. — продолжал Николай Петрович. — Все будут уверены, что обломки великих артефактов всегда хранятся в самых труднодоступных частях света: в жерле действующего вулкана, в сердце Антарктики, под тоннами льда и на дне океана, в центре Бермудского треугольника… Ты сам нарушил традиции и устои. Никто не помогал тебе развенчать старые мифы и создавать свои собственные. Более того, именно сейчас ты в одном шаге от того, чтобы самому превратиться в миф. Я думаю, мы пришли за тобой вовремя. Дописать последнюю главу ты можешь и без особых условий. Все в твоей голове, а ведь ты ее выносишь обратно в реальность…

— Лера, пора просыпаться. — это был голос Николая Петровича.

Как он может быть одновременно по обе стороны сна? Зачем он выманивает Геру через волшебную реку? Он обманывает его, но вот в чем? Возможно, в реальности Гере не написать концовку романа. Этому старичку понадобится иной финал, который создаст другой человек, так сильно не погрузившийся в эту работу.

Вот оно что: Гера вернется, но никогда не завершит своей книги! Более того, его роман будет издан, но в другом варианте и под другой фамилией. Это будет жалкая пародия, где главные герои будут носить те же имена, ходить по тем же дорогам, но они будут ходячими комиксами. И все это потому, что роман положений никогда не оживает, ибо идиотизм и комизм любых бездарных ситуаций настолько жалок и смешон, что навсегда остается на бумаге памятником человеческой глупости.

Да, именно так.

Николай Петрович боится, что Герман завершит роман, а в нашем мире проявится не только он, но и Великий Инквизитор. И тогда власть уплывет из рук липового генерала. Нужно лишь создать пародию на Герин роман.

А еще генерал хочет издать не книгу, а комиксы, разрекламировать их, чтобы окончательно раздавить саму надежду на публикацию.

— Гера! Не верь ему. Он хочет погубить твой роман! — я сама не поняла, как слова вырвались из меня.

Герман поднял голову, увидел меня, отшатнулся. Видно было, что он окончательно во всем запутался.

Николай Петрович поднял вверх руки, показывая, что безоружен:

— Герман, ради бога, иди в любую сторону, только не стой.

— А то что?

И вдруг Герман провалился по пояс. Он механически поднял вверх руки с ноутбуком. Хотя это бы не спасло: он погружался стремительно.

Господи, это именно я пошатнула в нем веру в самого себя!

Николай Петрович схватил Геру за свободную руку, и вытащил на поверхность:

— Придется бежать. В любую сторону. Скорее!

Теперь Гера снова стоял на водной глади, но штаны его были мокрыми.

До того берега им было ближе.

Я поняла, что сейчас река раскроет бездну и щелкнет волнами, точно аллигатор пастью. Что вырвется наружу, я даже думать не хотела.

— Беги, твою мать! — Николай Петрович толкнул Геру в спину, а сам развел руки, как-то странно, неестественно держа пальцы.

Герман ринулся обратно на тот, на другой, на свой берег.

Вода под его ногами вскипела розовой пеной. Старик обернулся вокруг себя, и я готова была поклясться, что в руках у него не появился, а именно вырос прямо из запястья тонкий меч.

Раздался утробный вой чудовища и пронзительный визг перепуганных летучих мышей, которые появились так же внезапно, как и меч в руках волшебника.

— Лера! — и я очнулась на кровати.

Надо мной нависал Николай Петрович. Теперь у него была широкая ссадина на лбу. — Ох уж мне эти профессорские дочки! Даже если я его и обманывал, зачем ты кричала? Эх, Лера! «Они подсыпали тебе сырой порох!» Ну и что? Зато у нас сейчас в гостях был барон Герман фон Мюнхгаузен, который не летал на утках, не скакал на половине коня, зато почти написал вполне приличный роман. И, главное: он был бы с нами, живой.

— А сам-то ты лучше? Туда не смотри, там Леры нет. Сюда не ходи, там снег на башка попадет, совсем мертвым будешь. — огрызнулась я.

За ноутбуком сидел мрачный Глеб, повесивший голову. Он выглядел так, точно не кнопочки давил, а траншеи рыл.

Похоже, попытка спасения Германа завершилась провалом. Возможно, именно по моей вине.

— Лера, будь другом, сделай нам с Николаем Петровичем по «Чайковскому», и мы начнем все с начала. Что-то я слегка устал. — у Глеба было выражение собаки, побитой хозяином и выгнанной из дома. — Сейчас отдышусь, глотну горячего, и начнет все заново. Лера, мы вернем Геру. Непременно.

— Я бы не был так категоричен. — призрачный старик прошелся по комнате. — Впрочем, Лера, наверное, в следующий раз ты, все-таки, поступишь более благоразумно.

Я пожала плечами, мол, сама не знаю, и ушла на кухню готовить мужикам чай.

Моя человеческая жизнь, пока во мне была только одна половина моей души, была сплошным гимном древним книгам. Я их не просто читал, я их боготворил. Иногда мне казалось, что герои романов могут ожить и поговорить со мной. Но я всегда понимал, что это — лишь буйство не в меру разыгравшейся фантазии.

Существование живых книг, которые сами обладают волей и разумом, которые могут не просто оживлять персонажей, но и менять судьбу своих героев, — такое мне раньше даже в голову не приходило!

Но с тех пор, как душа Великого Инквизитора растворилась во мне, многое изменилось. Я не просто верил, теперь я знал наверняка, что живые книги, так же, как и люди, всегда именно рождаются, а не создаются.

Более того, живые книги делятся на виды. Они отличаются друг от друга не столько тиснением на обложках или качеством пергамента, сколько своими магическими способностями. И все они воздействуют на живую и неживую природу.

Вне зависимости от того, волшебный ли это гримуар, описывающий как правильно варить зелья, или куртуазный роман; или детектив, в котором сыщики так же умны, как и сами преступники, — книга не всегда оживляет то содержание, которым ее наполнил автор. Она даже может презирать то, что в ней написано, или глубоко страдать оттого, что она толстая или слишком тонкая, что края обложки истрепались, что любимые страницы вырваны или залиты кетчупом.

Человеческая глупость и неконтролируемая страсть — это заразные болезни, они поражают не только домашних питомцев, но абсолютно все, чем окружают себя люди. Гордыней или самобичеванием переболели все великие фолианты мира, для них это как ветрянка или ОРЗ — неизбежный спутник их роста.

Некоторые книги оживают до того, как перо монаха или типографское тиснение коснется их страниц. Такие зазнайки не любят буквы, считая их уродскими татуировками, тавром, которым их заклеймили, точно рабов. Их идол — Черная книга, тот знаменитый гримуар, чьи листы — зеркало ночи. И страницы этого тома не обезображены буквами.

Бывает, книги рождаются после выхода из печати, и, соответственно, гордятся тем, что в них написано.

Иные, чаще всего гениальные тома, сливаются с сознанием автора на столько, что потом даже думать начинают, как их творец. Эти книги способны продлить жизнь своего писателя.

«Некрономикон» — это книга, которая родилась совершенно не в той форме, в которой она лежала передо мной на алтаре. Она ждала своего звездного часа в древних библиотеках исчезнувших цивилизаций. Она сама стерла надоевшие ей иероглифы и вписала новые, ожидая прихода того, кто мог бы создать нечто воистину бессмертное и дерзновенное. Она даже научилась менять свою физическую форму: из свитка превратилась в современный томик.

И она дождалась прихода и расцвета поэтического дара Абдула Альхазреда. Она не захотела нести в мир тексты Старого завета или Корана, ведь она могла ждать сколь угодно долго. Книги живут веками. Ей хотелось быть не просто носительницей священных знаний, но именно учений, недоступных простым смертным. Она мечтала быть простой и сложной, легкой и непостижимой. Она мечтала, чтобы ее не тиражировали, не посылали с ней апостолов во все веси и страны, чтобы встреча с ней была праздником для человека.

Она была кокеткой, как всякая женщина, и даже величайшему магу не открывала все свои секреты. Она хотела, чтобы во имя ее совершались подвиги и безумства. Но не ради того, что в ней написано, а именно ради обладания ей, как величайшим сокровищем мира. Она нуждалась в любви и поклонении. Видимо, поэтому она несла в себе столь смертоносный и разрушающий свет черного откровения.

Не секрет, что эта книга выбирала себе не любвеобильных и пылких Казанов, но именно души черные, сгораемые в пламени одной страсти: править миром.

Я стоял перед ней, точно школьник перед экзаменатором, ожидая ее вердикта. Настолько ли я тщеславен и самовлюблен, что меня удостоят приобщения великих тайн, или защитное покрывало книги сейчас падет, и меня пронзят магические лучи тех, кого уже ведет сюда Даниил Иванович.

Смерти я не боялся. Я страшился только того, что могу оказаться вовсе не тем избранным, кого ждала моя книга.

Теперь «Некрономикон», погубивший почти всех моих лучших людей, лежал передо мной на алтаре и ждал, когда я коснусь его, и открою ему свою душу.

Я и книга. Что в ней?

Действительно ли она поглотит душу Великого Инквизитора, сделав меня просто Левушкой — потерянным, пусть и величайшим колдуном во вселенной?

И оставит ли она, вообще, кого-нибудь в живых?

До сего момента все, кто касался ее, получали увечья разной степени, а кто осмеливался хранить ее и читать — все нашли мучительную смерть. Никого не признавал «Некрономикон» равным себе!

Более того, у непосвященных могло сложиться впечатление, что эта книга — просто мстительный и злобный садист, получающий удовольствие от чужих страданий. Вовсе нет! Просто «Некрономикон» не подпускает к себе тех, кто не готов впитать ее знания. Ученик должен быть достоин учителя!

Если меня тоже не признают равным, то здесь, у алтаря, остановится мое сердце.

Конечно, мне было страшно. Но назад пути нет!

Я положил руку на книгу.

Надо мной вспыхнул защитный купол.

Она приняла меня!

Там, по ту сторону купола, наверняка, уже появился двурушник Даниил Иванович. Он все правильно рассчитал: или меня убьет сама книга или те, кого он привел с собой к алтарю.

Но, в любом случае: предатель обычно всегда оказывается преданным. Каждый сам выбирает свою судьбу. Он выгадал время, теперь нужно дождаться, когда защитное поле падет. Собственно, это — приговор для меня. Я — действительно, избранный, но только не для миссии, а для жертвы, дабы другие пришли к власти по моей крови.

Я знал, что отсюда вместе с книгой мне уже не выйти. Вернее, в этом уверены заговорщики. Никто ведь всерьез не рассматривал вероятность того, что «Некрономикон» может сначала поглотить и мои души, и физическое тело, а потом, в безопасном месте, исторгнуть их наружу. И никто не верил, что, сняв защитный зонд, я перебью здесь всех магов. Такой силы не было никогда и ни у кого. Но если книга мне поможет, то вместе мы камня на камне не оставим!

Я открыл «Некрономикон».

И тут я испытал самый большой шок в своей жизни.

Я был абсолютно уверен, что нашелся один из неуничтожимых списков того самого «Некрономикона», игнорируя свидетельства очевидцев, думая, что книга просто водит всех за нос, защищаясь, таким образом, от глаз непосвященных. Это была магическая книга, верно, но совершенно не та, которую я ожидал увидеть. Она была написана на неизвестном мне языке.

Вот это был удар!

Мне было известно, что при первом открытии книги комнату обычно озаряло ледяное сияние. Изображение печатей и подписей всегда казались знакомыми. Сквозь них непременно проступала арабская вязь… А потом текст «Некрономикона» непременно расплывался, превращаясь в кириллицу. Это подтверждали и наши люди.

На самом деле нет такого заклинания, который прямо в книге переводит текст, адаптирует его, переводит на тот язык, на котором думает читающий. Миф о едином праязыке, погибшем в Вавилоне — это сказка, в которую трудно было поверить даже тогда, когда эта легенда только зарождалась.

Книга — хранительница знаний и универсальный переводчик на все языки — это уже слишком. От этого пахнет дешевой американской фантастикой.

Я думал, что «Вой ночных демонов», который, как всякая живая книга, владеет гипнозом, просто развлекается, показывая каждому именно то, что тот хочет увидеть. Но я-то ждал не этого!

И вот теперь передо мной лежал совершенно неизвестный мне том. Иероглифы его походили на клинопись, но, учитывая, что листы были из бумаги, это был не оригинал.

Кто-то старательно перерисовал, не понимая смысла, целую книгу! Кто-то давно почувствовал заложенную в тексте магию и хотел хоть как-то приблизиться к ее мощи.

И я тоже не понимал, что в ней написано! Это в корне противоречило тому, что должно было произойти.

Более того, со мной книга не разговаривала ни на одном языке. Она молчала, а могла хотя бы поздороваться…

Меня подпустили пред светлы очи, но пока не признали равным, хотя и не отвергли.

Как же так?

Я чувствовал себя студентом, вытянувшим на экзамене вопрос, о существовании которого, я вообще не догадывался!

Похоже, последние двадцать два дня, которые я прожил не просто человеком, но Великим Инквизитором, привели меня в состояние непомерной гордыни. Я возомнил себя важной персоной. Я чуть не поверил, что по мановению моей руки может начаться не какая-то там тривиальная Третья Мировая война, а переход нашего материального мира на другую, качественно новую ступень бытия!

Как же можно до такой степени раствориться в том существе, в том звере, который выпрыгнул из Кости — наивного и глупого мальчишки? Как же я поверил в то, что я, Лев Григорьевич, человек, могу нести в себе то, что уничтожит нашу цивилизацию, да еще и гордиться этим?

Теперь только я все окончательно понял! Это просто хитроумная ловушка, настоящая западня! Меня вели к ней, точно бычка, на веревочке.

Екатеринбург не случайно выбран местом моего жертвоприношения. Моя смерть именно здесь позволит многим получить магическую власть. Настоящую, а не ту бутафорскую, которой сейчас владеют в Ордене.

Собственно, в этом грандиозном спектакле мне позволили вместить в себе две души, прожить в таком состоянии двадцать два дня, словно выжидая, когда я пройду дорогами Малого Аркана, и теперь, когда слияние душ произошло окончательно, осторожно загоняя меня в тупик, они уверены, что спасения для меня нет.

Они гнали меня собаками, точно медведя, к яме, в которой ждут острые колья. Но я понял это слишком поздно, уже на самом краю! Я видел, что впереди меня ждет ужасная смерть, но отшатнуться, удержать равновесие, не сорваться — похоже, этого мне не дано!

Защитный зонд, как ни странно, держит именно книга, я ей симпатичен, но: сколько это может продолжаться?

Рано или поздно защита ослабнет, зонд растает, мне придется сразиться с армией наемных чернокнижников. И вовсе не факт, что я смогу вырваться отсюда живым!

Надо признать, что все было продумано до мелочей. Даниил Иванович просчитал ход моих мыслей, он смог повернуть их в нужное ему русло, он задел мою гордость, чтобы притащить сюда и устроить бойню, в которой мне подыграли.

Мышь должна дотронуться до сыра, чтобы капкан сдавил ее лапу. Все так и произошло. Размышляя о том, кто стоит за заговором, кому понадобился мой экземпляр «Некрономикона», я откинул все сомнения, что найденный гримуар может оказаться чем-то другим!

И продавец книг в переходе Метро вовсе не случайно подсунул мне Кунца. Он был в курсе моих дел.

Как он там перечислял романы авторов, заведомо мне неизвестных: «Руки вверх, мистер гремлин», «Холод Малиогонта»…

Кто знает, существуют ли эти книги на самом деле, а если и есть, то их названия, в этом случае, стали иронией, насмешкой. Меня ведь специально предупредили, что я иду прямо в засаду, что весь Орден считает меня не своим домовым или лешим, а именно засланным казачком, саксонским гремлином; и мне в лоб заявили, что впереди меня ждет холод и, возможно, глупая смерть.

И сделано это было так гениально, чтобы я умышленно не воспользовался этой подсказкой. Ведь именно непрочитанный том Кунца натолкнул меня на желание поиграть. Возможно, на книгу было наложено заклятие, но сделано это было так тонко, что я ничего не почувствовал.

Вся эта игра в бисер была настолько тонкой, что оценить ее мог только я, и именно сейчас, в последние минуты своей жизни.

Даже появление зонда было включено в план моей гибели. Перед смертью у меня должно быть время, дабы осознать все величие задуманного. Ну, кроме того, заговорщикам нужно рассредоточить магов, нарисовать мелом защитные круги, установить медные зеркала под таким углом, дабы они отражали магические удары, непременно сводя их в поле защитного зонда, чтобы любой удар, в том числе и мой собственный обрушился бы именно на меня.

Теперь меня, точно, растерзают прихвостни Даниила Ивановича! Либо своей силой, либо моей же собственной…

Эх, надо было убрать своего уполномоченного по незаконному использованию и злоупотреблению эгрегориальной пси-энергии еще вчера. Даниил Иванович первоклассный специалист, он многому научился у тех преступников, которых поймал. А я, самонадеянный глупец, слепо верил во всесилие вселившейся в меня души.

Интересно, переметнулся ли в этом спектакле к мятежнику и Павел Александрович, или все происходящее — воля случая? Ведь только мой «серый генерал» остался лежать без сознания в здании, заваленном трупами. Но, возможно, таким образом, это именно он и руководит операцией. А Даниил Иванович у него на посылках…

Есть только одно «но», неучтенное заговорщиками. Для полной адаптации души нужно не двадцать два дня, а сорок. Это означает, что душа Великого Инквизитора просто покинет мое тело и вселится в того, кто останется в живых.

Наверное, именно на это и рассчитывает Даниил Иванович.

Да, похоже, гибели не избежать. Вот только зачем такие сложности, почему со мной играли там, возле Цирка, а просто не взорвали?

Были и другие возможности совершить на меня покушение уже тихо, без помпы.

Может быть, в книге есть что-то такое, что могу прочитать и понять только я? И меня не собираются убивать, а просто не знают, каким я выйду, прочитав тайные письмена?

Но, кажется, все намного проще, и истина лежит на поверхности. Орден ждал возвращения Великого Инквизитора. Может быть, кое-кто страшно недоволен, что высшая душа вселилась в меня, молодого, да еще в то время находящегося в опале?

Скорее всего, меня и убить хотят, чтобы душа вошла либо в самого Даниила Ивановича, либо — в Павла Александровича.

А то, что они схлестнутся за власть после моей смерти, точно два скорпиона — в этом я даже не сомневался.

Далеко не факт, что Даниил Иванович сам не попался в ловушку. Он подстроил мой путь сюда. Но где гарантия, что его самого, как проходную пешку, не использует уже Павел Александрович, чтобы таким образом избавится сразу от всех конкурентов?

Им всем нужна душа Великого Инквизитора как некий артефакт, как источник силы.

Но одного они все не понимают: душа эта живее их всех вместе взятых, она обычно полностью подчиняет себе разум и вымещает душу человеческую; и только для меня было сделано исключение, потому что я — и есть ее вторая половина.

Они не отдают себе отчет в том, что собрались расколоть именно мою душу, ведь вытащить из меня Великого Инквизитора таким, каким он вошел в мой разум — уже нельзя.

Интересно, почему жажда власти и денег так ослепляет даже величайшие умы, почему истинные маги вдруг теряют разум и осторожность, почему они сами приносят свою жизнь в жертву ради непонятных им идей? Что случается с комбинаторами и интриганами, которые однажды с удовольствием проигрывают дилетанту?

Они хотят душу Инквизитора — пожалуйста. Что может быть проще? Я могу разделиться. Только есть одна загвоздка. Мне придется расколоться. И в теле другого человека моя половина души не даст никому власти, а просто использует еще одно человеческое тело для своих целей.

Зонд стал тоньше. Магия книги скоро иссякнет.

Я склонился над волшебными страницами и услышал:

— Мир тебе.

Это заговорила книга, она признала меня! Но магические фолианты не разговаривают в прямом смысле, ибо у них нет гортани, они меняют тексты на своих страницах, точно сообщения в интернете.

Этого не могло быть! Нет таких книг, и не может быть! Я настолько искушен в высшей магии, что знаю точно: так вести себя может только проклятая душа великого колдуна, претворяющаяся книгой.

И это значит, что передо мной вовсе не гримуар.

А потом незнакомый текст расплылся, точно глаза мои заволокло слезой, и вдруг стал русским. Это было не заклятие. Там был описан миф.

— И тебе мир. — я облизнул пересохшие губы.

— Ты пришел. Ты принес самое ценное. Осталось лишь соединиться. Он уже идет. Я призвал вас всех. — голос шелестел, точно змея, скользящая в опавшей листве и он летел прямо с раскрытых страниц.

Меня бросило в холодный пот.

Значит, легенда о разбитом щите имеет под собой вовсе не мифическое обоснование.

Нужен лишь вечный художник — и мы все исчезнем, рождая Черный портал, сквозь который на людей пойдут легионы нежити. И уж не Великий ли Инквизитор поведет эти войска?

Только вот я, Лев Григорьевич, гофмейстер Ордена никогда об этом не узнаю, мое человеческое естество будет брошено в пучину забвения, из которого никогда уже не выбраться.

Выходит, это не Инквизитор искал остальные части щита, а именно сама книга…

Не был ли Гитлер человеком, принявшим в себя душу Великого Инквизитора, разгадавшим план гримуара, испугавшимся, и именно потому сжигавшим литературу на ритуальных кострах?

Я почему-то никогда не задумывался, что в Гитлере могла жить душа Инквизитора. А слабый художник, наверняка, тогда же обитал в Италии. И это был Муссолини.

Вот почему Гитлер так опекал неудачливого диктатора — они оба были частью щита! Вот откуда бесноватость и неслыханная сила обаяния и красноречия!

Гитлер держал эту книгу подле себя, но так и не решился ее открыть. Он понимал, что соединение частей щита погубит в нем и часть его собственной человеческой души. Он боялся и смерти, и забвения. Он хотел править сам. Он надеялся склонить на свою сторону дуче, и усилить за счет этого собственную мощь. Он хотел открыть портал, а вовсе не раствориться в нем!

Гитлер — сам недоучившийся художник. И, кстати сказать, весьма не дурной. Он написал яростную, завораживающую книгу, миф о своей жизни. Он стремился не слиться с частями щита, а соединить их в себе, чтобы потом не исчезнуть, а встать над ними, и над миром.

Считается, что Гитлер был несостоявшимся магом. Этот миф удобен для всех его врагов: как для советских коммунистов, так и для американских масонов. Но если это так, то откуда взялся тот фанатизм, с которым немецкий народ шел за него умирать?

Смерть. Вот в чем ответ. Все хотят жить. Умирать — это противоестественно.

Видимо, в этом и есть проклятие Ра — никто не сможет отдать свою жизнь, чтобы, растворившись навсегда в предмете, стать каким-то там щитом! Вот почему артефакту никогда не соединиться! Всегда одна из трех его частей будет отчаянно цепляться за бытие в любой форме.

«Где трое соберутся во Имя Мое, там и я присутствую незримо[14]». Не обо мне ли это говорил Иисус? Не о нашей ли общей встрече? «Не мир я принес, но меч[15]».

А ведь я, действительно, принес войну, и меч — это я сам. Нет, не душа Великого Инквизитора, а та моя половина, которая все еще остается человеком — именно она не допустит воссоединения щита!

И вселившаяся в меня душа тоже прекрасно это осознает. Она потому и выбрала меня, что, в глубинах собственного подсознания, она вовсе не стремиться раствориться в портале, нет, она хочет, чтобы я помог ей исторгнуть из себя мертвый кусок щита, чтобы самой стать свободной.

Ну, конечно, как же я сразу об этом не догадался?

Душа Великого Инквизитора страдала столько веков, она стала похожей на обычного человека, она хочет сбросить с себя бремя, она мечтает скинуть цепи проклятия. За столетия она обладала уже и магической, и гражданской властью, и она пресытилась всем, и теперь хочет просто быть.

А свободу подарить ей смогу только я!

Это вовсе не козни Даниила Ивановича, увы, это та, другая сторона моей души.

Великий Инквизитор, сам все подстроил, чтобы сейчас, в момент схватки с заговорщиками я расколол бы его душу на духовную субстанцию и мертвый черепок древнего щита.

Всем нужен именно осколок, а не его человеческая жизнь и воплощения.

Но, освобождая половину самого себя, я, как человек, рисковал полностью сгинуть сам в магическом пламени. Насколько я — Лев Григорьевич, и насколько — Великий Инквизитор? Уже и не разобрать…

Я приготовился к битве. Я знал, что защитный зонд сейчас истончится, и меня либо втянет внутрь книги, либо поразит десятками магических лучей.

Именно от столкновения магических импульсов и произойдет отторжение от меня души Великого Инквизитора, последует выпадение из нее осколка щита и поглощение его книгой.

В эти мгновения могло произойти все, что угодно, но это будет вовсе не конец, а начало уже моего собственного пути.

И выбора у меня не было. Начнись все заново, я бы снова и снова рвался бы к гримуару. Не зря, видать, меня выбрали…

Я сложил пальцы в замок и прошептал формулу Сирано Наварры — французского гофмейстера Ордена, погибшего в ХΙΙ веке при осаде замка. История его смерти была похожа на то, что происходило со мной сейчас. Его заманили и предали два магистра Высшего Совета. Тогда он сжег себя. И это зрелище сначала парализовало предателей, а потом ввергло их в безумие.

Сгореть, чтобы никому не досталась душа Великого Инквизитора, чтобы щит не соединился, чтобы власть в Ордене не захватил Даниил Иванович!

Сгореть, чтобы никто не посмел надругаться над моим телом!

Я почувствовал, как пламя разгорается в подушках моих пальцев.

Может быть, Наварра не прав, и нужно сжечь не себя, а заговорщиков?

Пришло время исправлять ошибки предшественников?

Или вся жизнь так и крутится по наезженному сценарию, и все в этом мире повторяется сотни раз, и судьбы крутятся, точно заевшая пластинка?

Сквозь струящийся воздух я начал различать движение и силуэты залегших боевых магов. Я оглянулся, и увидел раскаленные точки посохов. Еще секунда — и смерть.

Из пальцев моих выплыл пылающий огненный шар, он стал расти. И вдруг я понял, что это у меня в руках не просто сгусток энергии и воли, что я держу именно Великого Инквизитора. И мне стало так спокойно, как никогда не бывало. Меня словно окатило волной блаженства, точно это я, человек, Лев Григорьевич, сбросил с себя проклятие.

Вот значит как…

Я швырну в них душой, а они в ответ ударят пламенем посохов.

Никто не может предположить, что я способен на такой безумный поступок. Но никто и не вмещал в себя на двадцать два дня заблудший в мире осколок собственной души для того, чтобы помочь ему обрести свободу от самого же себя, и от векового проклятия. А это значит, что ни у кого даже мысли не родится, что в них сейчас может вылететь.

Защитный зонд дрогнул и пропал.

Я швырнул душой вперед, подпрыгнул над схлестнувшимися подо мной лучами, коснулся руками книги и…

И мир превратился в огромный огненный всполох. Но боли не было. Я словно провалился внутрь пламени, но здесь не было ни страха, ни ожогов, ни треска сгорающих волос.

Я все падал и падал в пелене какого-то багрового холодного пламени.

Я уже понял, что меня нет в реальности, что это: либо освободившаяся душа Великого Инквизитора помогла мне избежать смерти, либо меня втянуло внутрь книги — это уже и не важно.

Я знал, что смогу отсюда вернуться, только сомневался, что захочу.

Я понял, что падаю в мир, в котором не нужно лгать и хитрить, обманывать и убивать. И эта вселенная казалась мне настолько обворожительной, настолько недоступной, что чудилась тем самым раем, который придумали церковники.

Бабах! Я упал на спину, и красная огненная пелена исчезла, точно это был туман, сдернутый резким порывом ветра.

Я оказался в центре самой обычной однокомнатной «хрущевки».

Вскочив на ноги, я увидел парня с голым торсом и воспаленными красными глазами, который, оторвавшись от ноутбука, смотрел на меня с ужасом и любопытством. Было видно, что он догадывается, кто я такой.

Хлоп! — и возле меня с лязгом рухнул осколок щита.

Бог мой, неужели это правда? Щит был вырублен когда-то из цельного алмаза. Он был кроваво-красным, у него было много маленьких граней, в которых играл свет. По его ободку змеился удивительный орнамент.

Значит, у меня все получилось. Я жив. Книга вернула себе кусок щита, душа Великого Инквизитора освободилась от проклятия.

А этот мальчишка…

И страшная догадка опалила мой мозг. Несомненно, это и есть великий и вечный художник.

Вот теперь все три компонента рядом. Нужно только вычленить из художника и из книги остальные куски щита, — и наступит тот самый страшный год, которого так боятся и так ждут во всем мире.

Знает ли об этом художник?

Наверное, догадывается…

— Как ты сюда попал? — мальчишка смотрел на меня с надеждой, что я знаю входы и выходы. Он такой же узник книги, как и я сам. Но он не маг, он даже не подозревает о том, что истинная магия так же материальна, как и физический мир, что она не фокусы и не иллюзия.

— Это тебя надо спросить. — я решил поиграть с этим юнцом. Кто скрывается за ширмой простодушного парня? В великой книге случайных людей не бывает!

— Ты больше похож на Великого Инквизитора. — мальчишка поерзал. — Чем тот, другой.

— Уже нет, но я был им.

— Именно таким я тебя и представлял. — парень вздохнул. — Мило. Нам что, теперь коротать с тобой вечность?

— Зачем же? — собеседник меня забавлял, но расслабиться я не мог. Скрытая угроза по-прежнему присутствовала в предметах этого странного мира. — Ты здесь для того, чтобы извлечь из своей души кусок алмазного щита.

— Ты, действительно, инквизитор! — мальчишка возбужденно подскочил на месте, сделал шаг вперед, но тут же застыл, пораженный мыслью, что я могу его просто раздавить на месте. И он был абсолютно прав. Я мог сжечь его, но почему-то не хотел этого.

Кем бы ни был этот парень, он внушал мне симпатию. Возможно, он даже не художник. И, может быть, внутри него не было осколка щита. Но он был здесь, и само его присутствие заставляло быть предельно осторожным.

— Я не совсем понимаю, что значит извлечь из своей души кусок щита. — похоже, парень не врал, он просто думал вслух. — Я предполагал, что души и есть осколки. В твоей версии есть что-то интересное, более понятное читателю. Быть осколком и не быть им одновременно. Выдавить из себя по капле и раба, и щит, и стать свободным — это намного круче, чем все это виделось мне в тексте. Это не то, чтобы очень оригинально, но понятнее и больше похоже на правду.

Глаза парня светились детским восторгом. Я смотрел на него и чувствовал, что передо мной ребенок, строивший песочный замок, расставлявший на его стенах пластмассовых солдатиков, вдруг очутившийся в реальном замке, бывшим точной копией его фантазий. Я чувствовал, что парня буквально распирает от гордости и от радости, что он — демиург какого-то маленького мира, из которого я вывалился именно как живое подтверждение того, что все, что люди делают с любовью — рано или поздно оживает.

Я даже понимал его чувства. Когда-то в школе я тоже наивно верил, что можно оживить мертвую материю, вдохнув в нее свои сильные эмоции.

Но меня не мог создать этот мальчишка. Даже если он был тем самым вечным художником — он лишь мое отражение, он несет в себе вторую часть алмазного щита, и потому он, в любом случае, — не мой творец.

— Как тебя зовут? — с замиранием сердца я боялся услышать имя безумного поэта Абдулы Альхазреда. Я все еще не был окончательно уверен в том, что ко мне в руки попал не вожделенный первоисточник «Аль Азиф», а именно том исчезнувшей цивилизации.

Кажется, даже провалившись внутрь гримуара, я все еще не оставлял надежды, что происходящее — блестящая шутка великой книги. «Вой ночных демонов» так долго держал мои мысли в плену, что я сам скоро стану одержимым этой книгой.

— Я — Герман. — мальчишка осторожно протянул мне руку и прикоснулся к моей одежде. — А ты — Лев Григорьевич, попавший сюда в тот момент, когда на тебя напали наемные маги? Ты коснулся книги, и тебя втянуло в мою комнату?

Даже для вечного художника он знал слишком много.

— Ты же маг, ты возглавлял целый Орден? — Герман вопросительно заглядывал мне в глаза. Он не был напуган. Он хотел уйти отсюда. Возможно, не прямо сейчас. Ему хотелось во всем разобраться, но ему нужна была надежда, что он сможет вернуться в другой, более реальный и привычный для него мир. — Даже если ты не знаешь, где выход, ты ведь, наверняка, сможешь создать что-то вроде волшебных дверей?

Мне не хотелось его обманывать, но и правду говорить я не спешил.

— Знаешь. — Герман мучительно подбирал слова, точно боялся меня обидеть. — Меня втянуло сюда ночью, когда я обдумывал рассказ о тебе. И я не могу точно сказать: предугадал ли я твое существование или мне просто позволили прочитать где-то о твоей судьбе. Не думаю, что я тебя придумал. Но ты ведь тоже появился здесь не случайно. Мне кажется, что вместе мы можем сделать в этом месте что-то чрезвычайно важное.

— Не дать щиту соединиться? — я посмотрел Герману прямо в глаза.

— То есть уничтожить тот кусок, который выпал из тебя? — уточнил парень.

— И тот, который внутри тебя самого; и тот, который внутри книги.

— Ты хочешь сказать, что это сама книга затянула нас обоих в себя. — в глазах Германа метнулся ужас. — Меня, чтобы я написал сбывающийся в реальности текст, который привел бы тебя сюда, дабы мы все здесь умерли, дав жизнь какому-то зловещему порталу?

— Заметь, ты сам все это сказал.

— Так я же писатель. Почти профессиональный выдумщик. И я до сих пор не закончил ни одного рассказа. — Герман помолчал. — Но это все не может быть правдой, потому что я не художник, я просто Герка. И, потом, эту историю я не выдумывал, она не рождалась в моей голове, ее туда вложили. Это не плагиат, это подключение к банку ненаписанных, но уже придуманных сюжетов. Если тебя, и впрямь, оживил текст, то я почти не имею к этому отношения. Все претензии — к этой пещере, внутри которой мы сейчас и застряли.

— Мило. Ты мне все популярно объяснил. Ты баловался сочинительством и решил, что именно твое творчество выдернуло меня из реальности. Что ж, Герман, от скромности ты не умрешь… А ты не думал о том, что мы сейчас внутри магической книги, которая и вкладывает в твою голову образы? Нас втянула сюда одна и та же сила. И мы оба хотели оказаться здесь. Тебя здесь ждало вдохновение, меня здесь спасли от неминуемой гибели. Мы должны быть благодарными. Кстати, как именно ты оказался здесь?

— Ну, я провалился в пещеру с алтарем, выбрался оттуда, спустился со скалы, бродил, пока не нашел пещеру, охраняемую сидящей статуей. А весь этот город оказался внутри пещеры, и он — точная копия реального мира. Только Леры здесь нет. И здесь я почти написал настоящий роман о том, чего никогда не видел. Это сродни чуду.

И тут я не сдержался и захохотал.

Это гениально!

Волшебная книга выдавливала из этого мальчишки второй кусок щита так, что он испытывал при этом не муки, а наслаждение. Она создала ему идеальные условия для того, чтобы он писал то, что очень хотел, но не мог в силу молодости и неопытности.

Мальчишка самим актом созидания книги разделял свою душу на материальный обломок алмаза и духовную субстанцию всех своих, пока еще не осознанных, прошлых жизней.

Такое мог придумать только величайший и очень старый волшебник, который не хотел больше рисковать. Маг, сумевший обмануть Ра, перехитривший древнее проклятие, сумевший распутать нити самого могущественного заклинания. Ведь и я, помогая душе Великого Инквизитора отделить от себя кусок щита, испытывал ощущение гордости, что служу правому делу…

И манипулирует всем этим явно не сама книга, не третий кусок щита, а тот, кто в старые времена уже пользовался этим порталом.

В ответ на мой смех, комнату озарило голубое сияние. Перед нами появился старичок с козлиной бородкой. В его облике было что-то смутно знакомое. И вдруг я неожиданно понял, что это один из людей моего Ордена спустя лет двадцать пять — тридцать:

— Николай Петрович?

— Да, думаю, меня ты запомнил именно под этим именем.

Я никогда не был настоящим писателем, создающим тексты настолько приближенные к реальности, что описываемые события могли бы где-нибудь произойти. Я всегда был просто Герой, увлекающимся парнем, пытающимся завершить хотя бы один из десятка своих рассказов. Порой я излишне верил чужим глупым сказкам, но зато я всегда умел вовремя остановиться и посмеяться над собой.

Это только чужие книги казались мне верхом совершенства. Собственное бессилие создать что-то своими руками часто приводило меня в отчаяние.

Иногда мне казалось, что никогда не удастся пробить этот лед самоедства, что я так и не глотну свежего воздуха, что задохнусь подо льдом собственного неверия в свои же силы.

Я боялся, что останусь человеком, который всю жизнь переводил бумагу, который лишь перед смертью издаст томик на собственные деньги тиражом в пятьдесят экземпляров…

Я все время пытался доказать самому себе, что чего-то стою, вместо того, чтобы просто купаться в волнах вдохновения, радоваться этому и не думать, что написанное мною — сущая ерунда.

Но все это осталось в прошлом.

Я стал человеком создающим тексты, который, балансируя на тонкой грани безумия, получает от этого и выброс адреналина в кровь, и ощущение истинного счастья.

Нет, я никуда не прорвался. Но теперь я больше не воевал сам с собой, я перестал что-либо доказывать себе и людям.

Если читатели повесят мне ярлык самого бездарного писателя во всей истории мировой литературы — так что с того?

Главное, что я получаю удовольствие от своего романа, такое же, как если бы эта книга была не моей, а я бы случайно ее купил в магазине, чтобы скоротать поездку в электричке.

Когда листаешь собственный томик и понимаешь, что это — очень даже прилично, что может быть лучше?

Я хотел написать роман, который был бы не просто модным или элитным, а который бы читали и, захлопнув последнюю страницу, требовали бы продолжения.

Наверное, это заветная мечта любого, кого заразили зубастым вирусом графоманства. Именно это прельщало меня: чтобы втягивались, пытались предугадать сюжетные линии, но чтобы я, непременно в самый последний миг, делал бы такой финт ушами, отчего читатель в изумлении понимал, что его специально запутали, для пущего интереса.

Конечно, таким профессионалом я не стал, увы, но это сейчас меня вовсе не раздражает. Я знаю, что если вернусь в реальность, мою книгу станут читать не из одного только сострадания.

Конечно, эта сказка не совсем моя, но кто может показать истинного ее творца? Ни один живой человек не оставил об этом никаких упоминаний.

И теперь, когда я чувствовал себя на подъеме, когда я написал не просто рассказ для журнальчика, издающегося на деньги авторов, а нечто действительно ценное, я сижу в мире, которого нет, и разговариваю с собственными персонажами, выпрыгнувшим сюда прямо из моего электронного файла. Что может быть круче?

Я много слышал о сумасшествии писателей, но не думал, что мне придется испытать на себе, каково оно: не чувствовать разницы между жизнью и творчеством.

Впрочем, вопрос, наверное, должен звучать по-другому.

Может ли творчество, в моем конкретном случае, заменить реальную жизнь?

А более масштабно: могут ли компьютерные игры и Интернет превратить людей не просто в зависимых марионеток, но и полностью подменить им не общение и интимную близость, а даже само существование человечества?

И, кстати, вопрос этот весьма актуален именно сейчас и для всего моего поколения.

Компьютеры заполонили мир, они проникли в каждый дом. Я знаю семьи, где каждый ходит со своим персональным ноутбуком: папа, мама, ребенок. И это уже не роскошь, а необходимость.

Компьютеры становятся важнее всего. Эти адские машинки вместили в себя всю индустрию развлечений: и телевидение, и радио, и целые библиотеки и виртуальные галереи.

Компьютеры пока еще не варят и не стирают, но они уже встроены во всю бытовую технику, и скоро инновационные технологии проникнут во все сферы человеческой жизни.

Дело непременно дойдет до того, что появятся квартиры, полностью напичканные электроникой, датчиками и камерами слежения.

Но даже уже сегодня каждый находит в компьютере все, что помогает ему полноценно жить, а именно: он получает иллюзию счастья и ощущение доступности того, что раньше казалось заоблачным.

Собственно, моя жизнь здесь, внутри этого мира, очень похожа на компьютерный рай.

Можно даже предположить, что меня используют как подопытного кролика, затянутого внутрь компьютерной сети, и это именно для меня создали всю эту цифровую реальность, так безумно похожую на настоящую.

Какой-нибудь агент из секретного правительственного отдела по изучению психологии и выведению нового неуязвимого и управляемого через сеть бойца, вполне мог перекинуть меня сюда, ну, хотя бы потому, что я оказался непосредственно в зоне их магнитного излучения.

Получается, что только природные наклонности спасли меня от деградации. И вместо выдающихся физических способностей, во мне пробудилось то, что раньше спало.

У меня, вероятно, был талант, а это место полностью его раскрыло: оно не создало ничего нового, но стало питательной средой для роста того, что изначально было в моей душе.

Это понятнее, чем какое-то там волшебство и черная магия.

Но если принять эту версию, то разве экспериментаторы не победили все человеческое во мне? Да, мне не уютно без Леры, но я ведь не просто живу, я не прикован здесь цепями, однако и бежать не пытаюсь…

Если разобраться, то даже приступы головной боли обрушились на меня именно потому, что я полностью потерялся в собственных мыслях и эмоциях.

И в этом волшебном мире я уже дважды засыпал, и видел во сне не только главу романа, но и как уже меня самого пытаются вывести назад, в реальность.

Но даже во сне я не особо доверял проводнику, похожему на того старичка, с которым я столкнулся до того, как меня втянуло в этот затянувшийся кошмар.

Странное дело, но именно тогда, до того момента, как Лера на том берегу закричала об обмане, я уже догадывался, откуда приходил старик, просто не мог себе в этом сознаться.

И только после появления здесь Льва Григорьевича, я окончательно убедился, что придуманные мной герои могут шастать по моей виртуальной квартире и наяву, и во сне.

Все настоящие живые люди остались по ту грань бытия: им дозволено лишь приближаться, но они не могут пересечь запретную черту, точно я попал в страну мертвых. И только книжные герои могут шляться туда-сюда!

В общем, они пришли друг за другом — вымышленные мною чародеи. И даже само их появление произошло как логическое продолжение того, что я уже сочинил. И это было страшно, потому все написанное мною здесь, в пещере, каким-то непонятным образом материализуется или меняет судьбы живых, не выдуманных мною людей.

В этой ситуации меня, по-прежнему, смущало только то, что внешность Николая Петровича представлялась мне совсем другой, и это означало: либо я его не выдумывал, либо он вырвался из-под моего творческого контроля и живет не по сюжету, а как хочется его левой пятке. И в том, и в другом случае — он опасен и непредсказуем…

А теперь, прямо сейчас, мы сидели втроем за столом в моей комнате и цедили из стопочек коньяк. Я, длинноволосый старик с козлиной бородой и Великий Инквизитор. Славная из нас получилась троица!

Никому даже в магазин бегать не пришлось. Николай Петрович щелкнул пальцами — и бутылка сама оказалась на столе вместе с плиткой горького шоколада.

И вот что удивительно, эти двое, наверняка, должны знать, что Лера в последнее время увлеклась модными идеями фэншуя, согласно которым, все наши квартиры проектировались так, чтобы мы рождались и умирали в нищете. Вот Лера и притягивала изобилие шампанским в холодильнике, красными ленточками на трубах в ванной и на унитазе, чтобы, дескать, добро не утекало бы из дома.

Но, вместо того, чтобы просто пройти на кухню и взять шампанское, магам непременно нужно показать свою силу и наколдовать что попрестижнее.

Когда-то я думал, что приближение к тайнам мироздания делает людей лучше и чище, освобождает их от стремления пускать пыль в глаза и важничать на пустом месте.

Наверное, я до сих пор не до конца понимаю человеческую психологию, и мне не совсем ясно, почему появился именно коньяк, ведь я его терпеть не могу. Возможно, в этом был какой-то символ, подсказка, что же мне делать дальше. Но я не понимал ее.

Мы, молча, выпили по три стопки. Я пытался разобраться в сложившейся ситуации, но ничего в моей голове не прояснялось.

Мы смотрели друг на друга: автор, инквизитор и сильно постаревший руководитель военных и силовых проектов Ордена.

Два придуманных мага и один настоящий писатель, который провалился в придуманный кем-то другим мир. Забавный расклад…

Может быть, настоящие писатели — это скрытые маги, которые сами об этом не догадываются? И тогда мы все тут в равных условиях.

Вот только никогда не думал, что когда волшебники собираются вместе, они сразу начинают «соображать на троих»…

Наконец, Николай Петрович отодвинул от себя пустую стопку:

— Я явился сюда, Лев Григорьевич, чтобы сообщить неприятное известие.

— Что, к нам едет ревизор? — усмехнулся инквизитор. — А мы ждем-с, волнуемся, можно сказать.

Я смотрел на осколок алмазного щита, лежавший посередине стола, возле бутылки, и думал, что вся эта возня с открытием магических порталов и завоеванием миров — лишь игры не повзрослевших волшебников.

— Собственно, зря вы иронизируете, Лев Григорьевич. — старый магистр лишь покачал головой. — Из вас, так сказать осколок зеркала тролля вытащили, и в вас книга больше не нуждается. Ни в вас лично, ни в душе Великого Инквизитора. Скажем так: Кай, который снова видит красоту мира, невыносимо скучен для Снежной Королевы. Вы, Лев Григорьевич, даже сможете воссоединиться в реальности с той, потерянной своей половиной души, которая известна в мире под именем Великого Инквизитора, если захотите, конечно. Книга вас спасла просто так, по доброте душевной. Но вы, по-прежнему, подмечаете во всех мирах одни лишь гадости, видимо, в силу неистребимой привычки.

— Стало быть, — глава Ордена криво усмехнулся, — книга сама не несет в себе осколка. Душевные и благородные порывы щиту неведомы. Значит, это был преднамеренный обман для таких вот неуемных господ, как я. Нас трое — и мы носители самого страшного проклятия собственной цивилизации. А этот «Некрономикон», вернее — хамелеон, он, на самом деле тот, кто противостоял Ра, тот, кто воспользовался когда-то порталом для переброски своей армии, превратившейся в демонов, расселившихся по всему свету.

— Может быть и так… — Николай Петрович равнодушно пожал плечами. — Какая теперь разница? Нам дали свободу выбора. Нас ни к чему не принуждают. Догадываетесь, почему?

— Потому что мы соединим щит, вдохнем в него жизнь, а потом сами же перебьем друг друга из-за права обладать им. — это сказал я, Герман.

Маги с удивлением посмотрели на меня.

— Мы же разумные люди. — Николай Петрович отчаянно потер переносицу. — Мы сможем договориться.

— Ничего подобного. — Лев Григорьевич стукнул кулаком по столу. — В каждом из нас была одна треть всей магической мощи, и каждый получил почти все, о чем желал. Ради полноты власти и силы, любой способен на убийство. Более того, мы не сможем отказаться от простого желания прикоснуться к чуду. Мы обречены. И, самое мерзкое, во всем этом, что, объединившись, мы могли бы править миром, но этого никогда не произойдет.

Я судорожно плеснул себе еще коньяку:

— Из меня осколок щита выпадет в тот момент, когда я в романе про вас обоих поставлю точку? А если я поставлю многоточие? Если осколок не выпадет из меня, то что?

Волшебники посмотрели в пол.

Так я и думал. Это ничего не изменит.

Похоже, я умер ночью у себя на кухне. Меня не отправили в ад, а увлекли грязной работенкой по выдавливанию из себя куска алмазного щита, который не может уйти вместе со мной в загробный мир. Что ж, двум смертям, все едино, не бывать!

— А если я остановлю работу, господа всезнайки? Что тогда? Никто не сможет дописать этот дурацкий роман! Талантишку не хватит. Харизма либо есть, либо ее нет! — я выпил. — Я думал, что мне диктуют текст, мне казалось, что кто-то когда-то все это придумал, а я лишь воспользовался отмычкой, отворил волшебную дверь, подглядел все, и написал, но это не так, отнюдь! Это, оказывается, из меня выходил ваш дурацкий осколок. Но, если бы я обладал, скажем, тяготением к музыке, то пиликал бы сейчас на скрипке. А, самое главное: осколки в бездарей не вселяются! Вы же считаете меня вечным художником, который столетиями бродит по Италии. Как же это меня в Россию забросило?… Но даже если не думать об этих мелочах, все равно, ваш пасьянс не раскладывается. Мы все здесь одарены и могущественны. И только я не владею вашей хваленой магией. Вопрос в том, как же это я все смог описать, если никогда ничего не видел?

— А ведь ты знаешь все ответы. — Николай Петрович подмигнул мне. — Пока Данька бесится сейчас у нашей книги, пока Пашка чешет затылок, только у тебя одного, Герман, есть власть над изменчивой реальностью. Но если ты прекратишь работать, у тебя отнимут твой дар и отдадут его тому, кто окажется рядом. Ты пойми, что выдавить из тебя щит может любой человек, даже не маг. Сейчас ты еще жив, и у тебя есть шанс вернуться к своей Лере. И этот осколок щита — это твой пропускной билет в реальность. Оставь его нам и забирай роман.

— С чего это я должен верить двум прохвостам, которых сам же и выдумал?

— Не лги себе, Герман. Ты прекрасно помнишь о нашей первой встрече. — Николай Петрович тряхнул своей козлиной бородкой. — Выходит, не мог ты меня придумать здесь. Ведь иначе получается, что и я, с таким же успехом, мог придумать тебя, чтобы ты написал для нас роман и вернул нам осколок. Версия не хуже любой другой, что вертятся у тебя сейчас в голове.

— А какой вам резон возвращать меня домой? — в глубине души затеплилась надежда.

В конечном счете, я, действительно, видел Николая Петровича накануне всех этих событий. Но в моем романе он был без этой дурацкой козлиной бороды. Может быть, он такой же живой, как и я сам?

Кроме того, этот Петрович мне симпатичнее того, которого я нарисовал в книге.

А еще, когда у меня дико заболела голова, и я впал в забытье, переходящее в сон, ведь это именно Николай Петрович учил меня ходить по воде и вел на ту сторону, где ждала меня Лера.

— А, действительно. — гофмейстер смотрел на своего силовика с нескрываемым удивлением. — Я не узнаю тебя, Петрович. Зачем нам в реальности мальчишка, который угадал нашу подноготную? Он не маг, дотянуться до нас не может, но его пасквиль может натолкнуть на наш след ищеек. Зачем нам такой свидетель?

— Эх, ты, Великий Инквизитор. — Николай Петрович хрипло рассмеялся. — Где же твой нюх, опричник Господа? Одна половина твоей души — это мертвая собачья голова, а другая — помело, да только рыщешь ты не там.

— Так это ты? — Лев Григорьевич вскочил, опрокидывая стул, на котором сидел. — Это ты владелец щита, а вовсе не книга? Вот почему здесь ты не можешь быть молодым! А ведь я мог бы догадаться!

— Тебе ведь, Лев Григорьевич, только что прямо сказали, что в реальности я именно такой, как сейчас. — Николай Петрович налил себе стопку коньяка. — Тебе, носитель Великого Инквизитора, я показал то же, что и всем. Просто ты возомнил о себе невесть что. Гордыня, братец мой, тем и опасна, что делает слепыми и глухими. Вот Гера — он все понял, и кулаками по столу не стучит.

Бог мой, сумасшедший дом сошел с электронных страниц и стал моим миром за гранью бытия!

Я почувствовал толчок крови где-то в затылке.

Да, я понял, боль приходит, когда я теряю ощущение почвы под ногами, когда у меня возникает паническое желание убежать, спрятаться, укрыться от этого безумия.

Да, я всегда верил в некие мистические проявления иной формы бытия и сознания, но я никогда не хотел провалиться внутрь фантасмагорий, я подозревал, что они рождаются в головах сумасшедших гениев.

Теперь я создал мир, который сводит с ума. Речь не о читателях, а обо мне самом!

Вот почему Гоголь боялся, что его похоронят живым! Он придумал это, а потом сам ужаснулся своей фантазии!

Но все, что однажды было занесено на бумагу, непременно исполняется.

Когда, спустя столетие, Гоголя раскопали, чтобы перезахоронить, его тело было перевернутым в гробу, а обшивка изнутри была изодрана ногтями.

Видимо, Николай Васильевич от нехватки воздуха вышел из летаргического сна, но выбраться из могилы не смог. Подозреваю, что в эти мгновения предсмертного отчаяния он попал в эту мою комнату и пообщался со своими персонажами. Его простили и дали ему умереть.

Возможно, я сейчас, как Гоголь, тоже ворочаюсь в гробу и задыхаюсь в темноте и безумии. Но никто меня не раскопает!

Вампирская лихорадка, охватившая в последние годы страну, когда, после триумфального шествия фильмов «Ван Хельсинг», «Другой мир», и бума «Сумерек», каждый школьник считает, что вампиры насмерть бьются с вампасами, и с оборотнями, но при этом испытывают сентиментальные слезливые чувства к людям, — она все равно никого не приведет с лопатой на кладбище. Кроме, пожалуй, Леры.

Но Лера — не дура, она на эту чушь не клюнет, и не бросится осквернять могилы. А жаль, у меня был бы шанс глотнуть свежего воздуха и, возможно, это безумие, которое стягивает мое сознание в узел, рассеялось бы, точно туман.

Если я в гробу, то и головная боль имеет свое логическое объяснение. В темноте я ничего не вижу и воображаю все, что захочу. Воздух кончается, у меня началось кислородное голодание. Это ведь уже не первый такой припадок. А такого в реальности со мной никогда не было!

Возможно, когда воздуха не станет, все исчезнет: и я сам, и вся эта игра моего больного воображения. Я ведь здесь получил все, что желал, кроме любви.

Возможно, любовь — это наши поступки, и никакая магия не может ее призвать, ибо она сама — чудо, стоящее выше богов и смерти.

Наверное, я никогда не вернусь назад, в реальность, не увижу своей первой книги, не буду нянчить своего ребенка, не смогу ходить с Лерой по магазинам за подгузниками и детским питанием.

В конечном счете, что стоят все книги мира в сравнении с обычным счастьем родителей, наблюдающим, как их карапуз возится в песочнице?

Я погнался за миражом, уводящим меня от самого главного в жизни! И теперь уже слишком поздно. Ничего не исправить. Времени не осталось. Самому могилу не открыть!

Бог мой, вот сейчас, на самом краю пропасти, я вдруг понял, что не ценил простого человеческого счастья, всю жизнь гонялся за химерами, мечтая написать нечто похожее на правду. Да я и не жил вовсе, лишь наблюдал за тем, как живут другие, чтобы честно и правдиво отразить это на страницах своих романов.

Но вот я уже чувствую дыхание смерти: и что я могу вспомнить?

Ничего!

Я не могу точно утверждать, где я на самом деле: в волшебной пещере, охраняемой сидящим каменным богом, которая создает мне идеальные условия для творчества, или ворочаюсь в гробу, задыхаясь в своем последнем яростном сне…

Но если я все еще жив, то должен попытаться что-нибудь сделать!

Я не чувствую запаха свежевскопанной земли. Вдруг это от долгого одиночества ко мне стали являться безумные мысли?

А головная боль — от недосыпа.

И я не в гробу, а все еще в комнате желаний. Я ведь хотел пообщаться со своими персонажами, пожалуйста: кушать подано!

Мои герои явились и устроили здесь форменные разборки. А чего от них ожидать? Они еще и пальбу откроют, ноутбук угробят! Они непременно это сделают. Я их такими и задумал: подлецами до кончиков волос, гениями, вместившими в себя злодейство не как подлость, а как элемент игры. И я не имею права на них сетовать!

Головная боль ползла под черепом, точно нефтяное пятно по озеру. Еще немного — и я просто перестану соображать. Может быть, следующего такого приступа уже и не будет.

Я обхватил голову руками и понял, что единственное, о чем я действительно жалею, что здесь, в момент моей второй смерти, нет Леры.

Перед глазами полыхнуло алое зарево пожара. То ли это гипертонический криз, то ли просто кровь ударила в голову и это последнее — что я, вообще, увижу.

— Остановись! — сквозь наползающую багряную пелену забвения я слышал крик Николая Петровича. — Ты погубишь мальчишку!

— Что мне этот глупец? Он ведь серьез верит, что он нас придумал, мол, ему ангелы все надиктовали, будто все мы вышли из его головы, и исчезнем вместе с его смертью. Глупость и полное незнание закона… Даже если нас придумали, мы, отделившись от творца, дальше живем своей жизнью, и можем не просто пережить родителя, но даже занять его место.

Не мог так думать инквизитор. Это же ересь.

Но, даже если и сказал, то, по большому счету, это уже не важно.

Я ведь сейчас не писал свой самый лучший роман. Нет, сейчас два волшебника спорили о чем-то абстрактном, не имеющем отношения ни ко мне, ни к моему возвращению домой. Они были где-то здесь, рядом, и одновременно очень далеко, в другой галактике, в мире, которого еще нет. Меня отделяло от них огненное зарево, бушевавшее в моей голове.

Это всего лишь выдуманные персонажи. О чем бы они ни спорили, в них не может быть ничего такого, чего нет в моей душе.

Во вселенной ничего выдумать нельзя: все когда-то где-то с кем-то уже было. Собственно, само творчество — это не просто собирание пазлов с заранее обозначенным рисунком событий, это, скорее, конструктор из которого можно вылепить нечто замысловатое.

Но, если смотреть в корень всего, то увидим общий для всех людей и народов набор характеристик и параметров. Все сложится в единый сюжет, в котором бурлят: гордость и смирение, любовь и ненависть, нежность и ярость, мир и война.

Что бы чародеи за меня не решили, это ничего не изменит. Если пещера изначально втянула меня сюда именно для их оживления, то уже ничего не исправить.

Если я мечусь в горячке по простыням в своей квартире — то, тем более, нет смысла прислушиваться к бреду магов.

На мгновение где-то в районе солнечного сплетения образовалась пустота, я словно бы приподнялся над миром, повис, точно попал в зону невесомости. Но потом это ощущение исчезло.

Меня вдернули обратно в виртуальную квартиру. Я снова оказался за столом. Голова кружилась, к горлу подкатил ком тошноты. Я понял, что не контролирую свое обмякшее тело и падаю.

Я ударился.

Возможно, я попытался встать из-за стола, но оступился и упал. Может быть, я просто рухнул под стол, как валятся мертвецки пьяные мужики. Какая, собственно, разница?

Это был конец. Я понял, что мне уже не подняться. Мне никогда самому не порвать этой кровавой пелены, не выйти из этого кокона безумия, и никто мне не поможет. Боги будут глухи к моим стенаниям, потому что я не верил в них.

На пороге смерти у меня не осталось ничего, что можно взять с собой в долгую дорогу.

Мне оставили только чувства. Любовь к матери и к Лере. Это, наверное, все…

А еще я не ценил этого при жизни. Совершенно.

Вот почему мы понимаем важность и значение чего-либо только тогда, когда мы это безвозвратно теряем? Почему мы никогда не ценим то, что нам дается ежедневно, ежечасно в течение всей жизни?

Отчего, рано или поздно, но мы остаемся наедине с собой, и с ужасом понимаем, что пришли в этот мир одинокими странниками, чтобы так же, в гордом одиночестве его и покинуть. Перед лицом смерти все теряет значение: и доблесть, и подлость, и слава, и позор.

Страшно осознать себя бесконечно одиноким во всех мирах. И уже не спасает ощущение, что я с боем пробивался по этой жизни, что-то там кропал и мучился, любил и боролся.

Я боялся увидеть понимающие глаза богородицы. Мне казалось, что только она и может меня понять.

А потом я услышал, как с треском начало гулять пламя по ткани штор. Я ничего не видел, но все понимал.

Эти два скорпиона: Николай Петрович и Лев Григорьевич впились друг другу в глотки еще до того, как из меня вывалился кусок их проклятого щита.

Щит?

Да, меня тошнило, но не артефактами же!

Новая волна головной боли накрыла меня полностью.

Наверное, все происходило в горячечном бреду. У меня было такое ощущение, что сердце мое вдруг остановилось, словно его осторожно извлекли из тела.

И наступила странная, давящая на виски, тишина.

Что-то случилось. Нечто страшное и непоправимое.

Боли больше не было. Я боялся открыть глаза.

Похоже, у магов все получилось, они выдавили из меня то, что им было нужно, и плененная осколком душа окончательно покинула пределы и физического мира, и того чистилища, в котором я стал настоящим писателем.

Смерть — вот естественный итог моей графомании…

Но я дышу!

Я открыл один глаз, второй.

Я все еще нахожусь в своей квартире.

Маги пропали, словно были галлюцинацией.

И если я сейчас в реальности, непременно стоит сходить на прием к врачу.

Я поднялся на ноги.

Ни каких следов пожара в квартире не было. Но вот вещички разбросаны. Драка здесь все-таки была. Значит, не привиделось.

Я сел в кресло и задумался.

Не такое уж и великое это счастье — писать романы для людей, а потом вдруг увидеть своих персонажей во плоти.

Похоже, что я стал вовсе не писателем, а кем-то другим. Заклинателем книг, пожалуй.

Представить невозможно, что с нами случится, если каждый фильм, каждая книга, все рукописи обиженных на мир юнцов, оживут! Нас ждет не просто конец Света, а медленная, бесконечная агония.

Ладно, если герои станут являться только к писателям, убитые — к палачам. Но что будет, если выдуманные персонажи, а потом и умершие во все века люди, смогут оборвать эту симпатическую связь? Что если они, возглавляемые властолюбивыми черными колдунами и сумасшедшими гениями-ядерщиками, сумеют оборвать нити любви и ненависти и воплотиться не в форме каких-то там духов, а стать такими же, как и мы?

Что если все грядущие глобальные катастрофы не были предсказаны, а явились, как желание основной массы людей понести наказание?

А вдруг смещение земной коры, глобальное потепление и крах великих империй — это все творим мы сами и прямо сейчас?

Если я смог оживить около десятка людей, заставив их биться насмерть за такой же несуществующий, как и они сами, артефакт, то сотни религиозных фанатиков, ждущих Конец Света, могут уничтожить не только себя, но и всех нас в придачу.

Самое сильное оружие — это не человеческие души, а их мысли и эмоции.

Мировые кризисы и дефолты — все было предсказано, но именно сами люди захотели воплотить это в жизнь. Не обязательно все было подстраивать, достаточно выбрать момент, заразить юнцов нужными мыслями — и молодой оптимизм сам свернет горы. Они, эти студенты, даже не поймут, как своим страхом притянули ужас в свою же собственную жизнь.

И дело уже даже не в моем проклятом романе, и не в осколках щита, которые унесли с собой маги. Я еще даже не написал книгу, а из нее уже вышли персонажи и напали на меня, потому что для полного воплощения в реальности им нужен вовсе не алмазный щит, а именно частица моей души.

Может быть, для того и нужна была жертва Христа, чтобы вдохнуть жизнь в огромную когорту вновь созданных людей, потому что старые племена в тот момент погибали и исчезали?

И кто знает, зачем нужно второе пришествие Христа: не для того ли, чтобы дать человечеству то, что я только что вдохнул в своих персонажей: жизнь и надежду на чудо?

Вдруг я поймал на себе чей-то взгляд.

Ну, конечно же! В проеме кухонных дверей, скрестив руки на груди, стоял Николай Петрович. Волшебник, которого придумал я, но выглядевший не так, как его задумали. Меня почему-то раздражала его козлиная бородка и слегка вогнутые плечи, как у многих истинных интеллектуалов, живущих в реальности лишь наполовину.

— Значит: ты? — я уже обо всем догадался, и даже не стал подниматься.

— Властелин Преисподней, хозяин алмазного щита и враг Ра? — Николай Петрович усмехнулся. — Это ты хотел сказать?

— Ты ведь все равно меня убьешь. — я пожал плечами. — Осколки своего щита ты собрал. Можно сворачивать весь этот дешевый балаган. Меня интересует только одно: это все выдумал именно ты? Ты втянул меня в этот мир и заставил писать до изнеможения? А когда моя иммунная система ослабла — ты оглушил меня и извлек то, что тебе было нужно? Ты захватишь наш мир, но зачем? Не проще ли дождаться, пока люди сами перебьют друг друга? Ведь иначе ты станешь для них тем врагом, против которого они объединяться.

— Вот именно, Герман! Мы в тебе не ошиблись. Человечеству нужен внешний враг: инопланетяне это или гоблины — все едино. Тяготение к убийству заложено во всех на уровне инстинкта. Но люди давно не охотятся. Чем стабильнее общество, чем дольше оно в состоянии мира, тем больше в нем появляется серийных, маниакальных и религиозных убийц. Но это не потому, что они дремали, а оттого, что убийства на войне — это доблесть, а не преступление. Переброска инопланетных чудовищ-оккупантов на Землю — лучший адреналин для правительств и обывателей.

Входная дверь скрипнула.

— Значит вы оба здесь? — я ехидно прищурился. — А мне казалось, что в живых должен остаться только один.

Из полумрака коридора вышел человек. Но это был не Великий Инквизитор.

— Глеб? А ты как здесь очутился?

Из-за плеча друга высунулась Лера.

Этого не может быть! Живые сюда не проникают! Лера не могла умереть!

Или это меня вернули обратно?

— А где щит? — я повернулся к Николаю Петровичу. — Где он?

— Какой такой щит? — старик явно потешался надо мной.

В глазах Глеба блеснула паника. Он думает, что я сошел с ума!

— Гера. — Лера оттолкнула растерявшего Глеба и пошла мне навстречу. — Все хорошо. Ты дома. Все кончилось. Это был неудачный научный эксперимент.

— Стой, где стоишь! — я отпрыгнул в сторону.

Лера остановилась.

Николай Петрович остался в прежней позе. В его глазах не было ни сочувствия, ни изумления. Он знал, что все так и будет. Он маг из моей книги. И он управляет мной, моими желаниями, моими снами. Он хуже дьявола. Он дает мне все: вдохновение, время и место для работы, он даже вернул мне друга и любимую девушку, но что он потребует взамен?

— Лера, отвечай: ты видишь этого старика?

Николай Петрович шутовски поклонился Лере.

— Конечно. Это Николай Петрович. Генерал-лейтенант какой-то военной спецслужбы или парапсихологической разведки.

— Ну да, кем же еще может быть магистр, руководитель силовых проектов Ордена? — я выдохнул это раньше, чем успел подумать, как именно прозвучат мои слова в реальности.

— Гера, они с Глебом раньше времени запустили компьютерную программу, ты попал в зону облучения. Не ты один. — Лера не двигалась с места. Слезы медленно ползли по ее щекам. — Они спасали тебя, вытягивали из того места, куда ты провалился.

— Сами калечим, сами и лечим. — я усмехнулся. — Знакомо. И старо, как мир.

— Гера, прекрати! — закричала Лера. — Это не тот Николай Петрович, которого ты выдумал! Этот — старше, черт тебя подери, у этого есть борода!

Стоп! Все смешалось в моей голове. Откуда Лера может знать о героях моего романа, если я написал его там, в волшебной пещере?

Значит, связь между этими мирами была, и я, в самом деле, переписывался с Лерой, и все было на самом деле?

— Ладно. — я подтянул к себе ноутбук. — Сейчас проверим.

Разбудив систему, я тупо уставился на абсолютно незнакомую программу с довольно замысловатым интерфейсом, разработанным явным любителем фэнтези. На кнопках пылали анимационные руны. И, в целом, это смахивало на расширенную установку параметров какой-нибудь последней игрушки.

Выходит, все — правда!

Они, действительно, разработали программу по перемещению людей в долину желаний. И каждый, попавший в те горы находит именно тот путь, который может привести его к счастью…

Я нашел пещеру, в которой был целый город, помогающий мне писать.

Иные уходили в винные погреба или в бесплатные увеселительные дома. Или становились во главе армий и выигрывали все сражения.

Принцип был ясен. Наша подкорка моделировала виртуальную реальность, в которой мы были счастливы, но не почивали на лаврах, а боролись за это счастье и непременно, в итоге, побеждали!

Одно оставалось не понятным: нас перемещали в глубины нашего же подсознания или в некую матрицу?

И как они умудрились втянуть нас в тот мир целиком, вместе с физическим телом? Или я валялся без сознания несколько дней? И что должен испытать человек, которого выдернули из персонального рая обратно, в этот мир страданий?

Думаю, если были другие подопытные, они все, непременно, хотели вернуться назад, не могли, и все кончалось: либо суицидом, либо сумасшествием. Думается, они не смогли бы протянуть в реальности и часа.

А я не сошел с ума только потому, что там, в пещере, меня наградили одной половиной счастья, оставив вторую здесь — на Земле. Это само существование Леры стало щитом от безумия.

Господи, да я же вернулся!

Я, действительно, вернулся!!!

Сколько лет мы с Лерой знакомы? Еще со школы. Кажется, целую вечность! И это страх потерять ее, вернул меня обратно, в реальность. Именно желание увидеть Леру вновь стало тем единственным катализатором, который запустил механизм этой чертовой компьютерной программы.

Я — единственный из всех, кто попал в поле облучения и не сошел с ума. Нет, на самом деле никакой я не особенный, и не было во мне никакого осколка магического щита, выполняющего еще и роль портала между мирами. Это был «глюк» программы.

И, скорее всего, в моем «ноуте» нет никакого романа. Этого я еще не проверял. Я боюсь увидеть написанный собой текст. Вернее, я опасаюсь даже не факта его существования в реальности, а того, что не смогу удержаться, сяду его дописывать.

А потом из книги выйдут в мой мир все эти инквизиторы и их магические гримуары!

А еще я боялся, что после того, как поставлю точку в своем безумном тексте, файл исчезнет, и вместо него возникнет тот самый пресловутый портал. Ведь я же выдавил из себя что-то, и это нечто осталось там, в пещере, внутри моей книги, в недрах того тома, который все ошибочно считали «Некрономиконом».

Может быть, это, вообще, была одна и та же книга: та, за которой все охотились, и то место, где я писал своего «Инквизитора»…

Мы с Лерой сидели в ресторане и смотрели друг на друга. Только я и она.

Пол часа назад, после душещипательной беседы с генерал-лейтенантом, после того, как мы с Лерой подписали бумаги о неразглашении, Николай Петрович оставил нас в покое.

Глеб уходил с той встречи последним. Он выдернул из «ноута» свою флешку, одел ее на грудь, точно это был талисман удачи. Он еще потоптался, словно выжидая, когда его призрачный шеф удалится. А потом он торопливо догнал нас уже на улице.

Глеб словно чувствовал передо мной вину. Он отвел глаза и пожал плечами:

— Знаешь, Гера, я просто работаю на них. Я даже не знал, что они запустили проект раньше времени. На твоем месте мог оказаться кто угодно.

И мы все прекрасно понимали, что меня теперь непременно увезут в специализированную клинику, навешают датчиков, и будут изучать, как кролика. Я — очень важная персона в их исследованиях.

ФСБ не даст меня выкрасть иностранным разведкам или просто убить. Но им нужно добровольное сотрудничество. Мы заключили молчаливый договор: сутки я отрываюсь в реальной жизни, восстанавливаю потраченные нервы, а потом меня увозят для опытов.

И они могут за мной даже не следить. Мне от них, все равно, не скрыться. Меня же не поставили в известность об особенностях и этой программы, и этого их магнитного излучения. Может быть, теперь я и сам излучаю какую-то особую частоту.

Николай Петрович прямо мне сказал, что попытка ударится в бега, кончится плачевно именно для меня, потому что я — лакомый кусочек и для лабораторий ЦРУ.

Мне обещали, что мои данные довольно быстро рассекретят и выбросят в Интернет, чтобы обезопасить мою дальнейшую судьбу, дабы ни у кого не было соблазна пристрелить меня, мол, не доставайся ты, Герка, никому! И потому мне, действительно, было лучше уехать как можно быстрее в их охраняемую палату.

Но я понимал, что они не сдержат обещания. Они ничего не рассекретят, и охота на меня будет продолжаться еще пару лет. Это в лучшем случае, в том самом, если я смогу заинтересовать секретные службы не просто как объект исследования, но и как неординарно мыслящая личность, как неплохой сотрудник, нужный их организации.

В противном случае после всех исследований, где-нибудь совершенно случайно закоротит систему, и по мне пройдется хороший электрический разряд. Или кирпич упадет на голову после того, как я покину их секретную базу.

Но я буду жить, пока во мне заинтересованы спецслужбы. Пока я им нужен, они будут идти на маленькие уступки.

Но вот потом вопрос жизни даже Леры, а не только моей собственной — под очень большим вопросом.

Я должен был стать одним из них не просто, чтобы спасти свою шкуру, но чтобы прикрыть Леру. И уже все равно, хочу я быть шпионом или нет — меня загнали в тупик. Этим решением я покупаю две жизни разом и остаюсь с Глебом в друзьях.

Они знают, что решение уже принято, потому меня так легко и оставили в покое.

Возможно, у Леры или у меня на одежде висит «маячок», может быть он даже внутри меня. И искать его не нужно для нашей же безопасности. Я не спросил об этом Петровича. Я не хотел знать ответов.

Так они и ушли. Призрачный старик и мой лучший друг.

Первые двадцать минут Лера ждала, что я кинусь проверять, осталась ли электронная копия романа, не стер ли файл Николай Петрович в целях государственной безопасности. Это было написано у нее на лице. А еще она слегка побаивалась, не чокнулся ли я. Она не была уверена, что ей вернули того самого Геру, которого она знала и любила.

Она даже не решалась коснуться моего плеча. Наверное, боялась, что я пропаду прямо у нее на глазах.

От меня все ждали самоотверженного поступка. Например, побега. Или хотя бы звонка Глебу.

Но вместо этого я вытащил деньги из заначки для покупки переносного жесткого диска — и вот мы в ресторане.

Официанта пока не было. Но это к лучшему. Мы вошли и сели. И теперь я просто смотрел на Леру и молчал. Я представлял себе, что должна была пережить Лера, когда утром обнаружилось, что я исчез, но при этом не выходил из квартиры.

Честно говоря, у нее было намного больше шансов сойти с ума.

Мне уже объяснили, что я отсутствовал, в общей сложности, часов пятнадцать. Но это не укладывалось в голове, потому что казалось, что в пещере я провел не менее двух суток.

Собственно, думать обо всех этих временных аномалиях совсем не хотелось. У нас впереди были вечер и ночь. И нужно было взять от них все, по полной программе. Потому что завтра может и не наступить.

Наконец, к нам подошла женщина средних лет очень миловидная и в таком же багряном фартуке, какими были скатерти на столах.

Лера изучила инструкцию и, нагнувшись ко мне через стол, прошептала:

— Но это же дорого.

— Не дороже жизни. — пожал я плечами.

Потом мы все так же молчали.

Я смотрел, как Лера ест, и чувствовал себя самым счастливым человеком. Я никогда об этом не задумывался: «Что значит эта девушка в моей судьбе?»

Раньше мне казалось, что сентиментальность — это неотъемлемое свойство женских любовных романов, в которых меняются декорации эпох да еще имена главных героев.

Вернувшись из глубин собственного сознания, я словно бы увидел мир заново, и он был другим, просто я этого не замечал. Мы всегда видим только то, что хотим.

Я словно бы заново увидел свой реальный мир, лишенный простых человеческих эмоций, ободранный, лишенный не только света, но даже и теней.

Оказалось, моей вселенной правили деньги и страх за жизнь. Чувственность как настоящая, так и фальшивая — она давно превратилась в хорошо раскрученный и продаваемый «бренд».

Истинная любовь — это то, чего стыдятся, что прячут глубоко в душе.

Я вдруг ясно осознал, что социальный рейтинг гораздо важнее для людей, чем сострадание, сочувствие, понимание, желание помочь ближнему.

Смешно сказать, но нашим парням в институте, легче сознаться в том, что они переспали со всеми своими знакомыми девчонками, чем в том, что они кого-то по-настоящему любят.

Они все друг друга обманывают, используют. А мы с Лерой выпали из какого-то другого отрезка времени. Мы пытаемся, пусть неуклюже, но заботится друг о друге.

Кажется, я все это время был глух и слеп. И мало чем отличался от остальных. Я бился с химерами собственного сознания, так и не написав ни одного рассказа, вместо того, чтобы сидеть с Лерой в забегаловках и поговорить о пустяках. О тех же вампасах, к примеру.

Просто вести беседу без всякой задней мысли, без желания затащить кого-то в койку или выставить себя в самом выгодном свете, бог мой, а это, оказывается — лучшее, что у меня было!

За эти пятнадцать часов, в течение которых писался роман, я стремительно повзрослел. Раньше я, конечно, знал, что никому нельзя доверять, а теперь словно попробовал на вкус жизнь во лжи, и понял, что высшая награда — знать, что не тебя не предадут!

Да, после всего, что случилось, я непременно помирюсь с Глебом, однако верить ему больше не смогу.

У меня остался единственный человек, которому я все еще не боюсь доверять. И это счастье. У других и этого нет!

Мир людей — это поиски кого-то в полном одиночестве и отчаянии. Кого-то, кто мог бы выслушать, не давая советов, не насмехаясь.

Мир людей — грызня одиночек. Это данность.

И предательство — норма выживания, иначе — сожрут с потрохами, скинув на самое дно социальной лестницы.

Но я не просто не понимаю этого, я еще это и не принимаю.

Я догадываюсь, почему меня втянуло в волшебную пещеру, где я смог написать роман и вернуло назад. Этому миру не хватает доброты. Меня вернули для того, чтобы хоть кому-то стало чуточку теплее и светлее.

Там, в пещере, я честно пытался что-то сделать, но я — всего лишь Гера — странник, идущий по Млечному Пути. Думаю, ничего у меня не получилось, и никому я там не помог.

Но, главное, я точно знаю, за кем я сюда пришел. За человеком, который едва ли не зеркально отражает меня самого, но при этом он вовсе не моя вторая половина. Именно за это я и полюбил.

Вселенная, вмещающая в себя десятки параллельных миров, для меня замкнулась на Лере.

Может быть, она — лучшее, что можно придумать в этой жизни. И если я когда-нибудь все-таки напишу настоящий роман, пусть даже тот, который держал меня на привязи в призрачном мире волшебной пещеры, то, высшей наградой будет не восторг публики. Главным будет то, понравится ли вся эта «писанина» единственному и главному читателю в моей жизни.

Мне казалось, я строю карьеру, но это была иллюзия, самообман. Я долго не решался на близость с девушкой, боясь тем самым все испортить, а оказалось, что это — все равно. И истинная любовь она не стоит над миром наших желаний, она просто есть, и все.

— Гера, давай уйдем. Мне здесь неуютно.

— А легко! — я подозвал официантку, которая возилась у стойки.

Мне показалось, что она наблюдала за нами и даже украдкой утирала слезу. Возможно, она думала о любовнике или о муже, и мы ей напоминали какую-то ее личную романтическую историю, или просто казались идеальной парой.

Я понял, почему Валерии здесь плохо. Она чувствовала зависть. А я стал каким-то толстокожим.

Расплатившись, мы выскочили из ресторана и отправились к ближайшему киоску.

И, как на первом курсе, мы купили четыре банки джин-тоника, отправляясь просто бродить по улицам.

— Так ты помнишь? — Лера открыла банку и сделала первый глоток. — Я думала, ты обо всем позабыл.

— Ты о том вечере? — засмеялся я. — Как же, такое забудешь! У меня тогда в кармане осталась лишь десятка, а запасная банка с тоником лежала в пакете. Но в банке той оказалась дырка, и я остался без спиртного.

— Точно. — засмеялась Лера. — Мы тогда впервые взялись за руки.

Я покраснел:

— Вот только не надо думать, что у нас чувствуют что-то одни женщины, а у мужиков всегда одна проблема: с кем бы ночь провести.

— Сердишься? — Лера взъерошила мои волосы. — Ну, значит приходишь в себя. Слушай, а, может, махнем на Чертово колесо?

— Нет! — я даже испугался. — Лучше как-нибудь без всей этой чертовщины.

— Прости, я не подумала.

— Да это ты прости. Можно и на колесо. Это всего лишь аттракцион. Меня просто заносит.

— Да я уже передумала. Мы не все деньги оставили в ресторане?

— Я прибыл сюда с тремя экю, и вызвал бы на дуэль всякого, кто посмел бы сказать, что я не могу купить город. — я раскланялся перед Лерой.

Прохожие шарахнулись от нас.

— Понятно. — Лера присела передо мной, изображая реверанс. — Сударь, а не будете ли вы так любезны, не угостите ли даму мороженым?

— Фи, да кто же тоник мороженым заедает? Где ваш вкус, мадмуазель?

— Спасибо, что не миледи. Надоело следовать правилам приличия, да и скучно это: опять трескать селедку второй свежести.

— Ах, вот вы, значит как? Попрекаете, сударыня, ладно! Отныне я стану молчаливой галлюцинацией… Галлюцинацией с мотором: ужасной, но симпатичной!

— Иди уже, галлюцинация, за мороженым!

— Вот она: доля истинного мужчины: считать копейки в очереди за батоном и кефиром, ибо остальное все уже потрачено на удовольствия для прекрасных дам!

— А ты как думал: меня теперь придется всю жизнь завоевывать, и то, что я тебя познакомила с родителями, еще вовсе не означает, что я сказала «да».

— Но вы и не сказали «нет», и это «пфекфасно».

— Бог мой! Я-то, может быть, и королева, но ты, Гера до Бэкингема не дотягиваешь.

— Зато у меня нет конкурента в лице толстого и глупого короля!

— Я бы так смело заявлениями-то не расшвыривалась.

— Значит так?

— За мороженым, сударь, за мороженым!

Через минуту я упал перед Лерой на колени, протягивая ей эскимо:

— Не соблаговолит ли сеньора принять сие маленькое подношение в знак глубокого уважения и почтения.

— Опустились до мелкого подкупа, сударь? Ай-яй-яй! Дарить нужно от чистого сердца и бриллианты, чтобы подчеркнуть ими мою красоту.

— Виноват, исправлюсь. Там есть водка «Рубин». Рубины они чего-нибудь у тебя подчеркивают?

— Я состою из одних достоинств, а вот кое-кто до сих пор запомнить не может, что «Дитям — мороженое, а даме — цветы!»

— Ну, и пожалуйста, сам съем.

— И этот человек претендует на мою руку и сердце? Зачем мне ребенок? Мне нужен муж, который в трудное время подставит, так сказать, плечо.

— И чтобы радости и горести — пополам?

— Ну вот, соображаешь, когда захочешь.

— Тогда мне не остается ничего другого. — я откусил кусок мороженого, и протянул остальное Лере. — Начинаем делить все поровну.

Лера запрокинула голову и захохотала.

Последняя неловкость и натянутость между нами пропали. Да, мы были прежними. Почти…

Я посмотрел на Леру, но мысли неожиданно вернулись к прошлому.

Теперь я внезапно понял, что Николай Петрович вовсе не генерал-лейтенант, а маг, оживший благодаря моим опусам. И, на самом деле, я все-таки умер той ночью, но бог сжалился надо мной и позволил мне в царстве Харона не присоединиться к прочим мертвецам, а написать роман, о котором я так грезил. Но вернул меня в реальность Петрович и именно потому, что меня все равно убьют. Временные потоки и события не изменятся, а я смогу попрощаться с Лерой.

И, на самом деле, уже не важно, соглашусь ли я работать на военную разведку или откажусь — в любом случае из секретных лабораторий я не выйду. Никогда.

Я вернулся единственно ради этого последнего вечера. Попытка побега ничего не даст.

Это, на самом деле, не страшно, осознавать, что все в твоей жизни происходит в последний раз. Просто душа не хочет этого принимать — и все…

Смеркалось. Мы сидели с Лерой на берегу реки и смотрели, как в воде отражались первые звезды.

Целый вечер вдвоем. Последний.

Я старался ничего не ляпнуть, не испортить маленький праздник.

И когда мы вернулись ко мне домой, задернули шторы, и упали в объятия друг друга, меня не оставляло ощущение, что я настоящий в это время сижу где-то в пещере и стыдливо отворачиваюсь.

Наверное, так и сходят с ума.

Сначала чувствуют раздвоение тела, потом — души, и в итоге — происходит вполне реальное расслоение личности. И приходит шизофрения обыкновенная. Просто, я продержался дольше всех остальных, попавших в зону действия этой проклятой программы.

Что ж, это был единственный поступок в сложившейся ситуации, воистину достойный мужчины — за ночь сойти с ума.

Спецслужбы оставили бы Леру под наблюдением на тот случай, если лет через двадцать я вдруг вернусь в сознание. Меня поместили бы дурдом, где я вел бы существование овоща, а во снах писал бы свои гениальные романы. В реальности мои закорючки годами бы пытались расшифровать и психиатры, и майоры.

Пожертвовать собой, своим разумом, чтобы оградить Леру? А если это не поможет, хватит ли потом у меня мозгов, чтобы покончить жизнь самоубийством?

Лера прижалась ко мне и уснула.

Бедняжка, она так намучилась за это время!

Я смотрел на Лерины локоны, которые во мраке казались похожими на волны засыпающего безбрежного океана, и думал, что, может быть, истинное счастье и есть осознание того, что ты — не одинок.

Утром за мной придут. Обмануть спецслужбы и «закосить» вряд ли удастся. Выброситься из окна — и оставить Леру одну, без тени надежды? И этим поступком самому подписать Лере приговор? Нет, лучше уйти с солдатами.

Может быть, мою смерть спецслужбам удастся скрыть от родных и от Леры. А там случится какой-нибудь переворот местного значения: свергнут очередного «царька», раскрутят родственников этого мэра или губернатора, и начнутся громкие судебные дела о коррупции. Время пройдет, дело замнут, Леру пощадят. Глеб похлопочет, все-таки, друг.

Уйти в лабораторию, подписать бумаги — а что мне еще остается?

Лера спала. Наивная, похоже, она поверила Петровичу.

Собственно, я бы сам ему поверил, если бы не написал свой роман. Я был таким же, как и Лера сейчас, но до того, как провалился в волшебную пещеру. Теперь я изменился, и не важно: подействовало ли на меня облучение программы, или я настолько вжился в придуманные образы, что разучился верить в бескорыстное добро.

Господи, а ведь меня вернули в реальность, чтобы я не просто попрощался, но и закончил все свои дела. Впереди — целая ночь. Я должен дописать роман. Непременно!

Вот если поубивать их всех, этих чертовых волшебников и инквизиторов, сжечь их в своей книге прямо в главном офисе — поможет ли это в реальности? Испепелит ли фантазия Петровича? Наверное, нет.

В глубине души я понимаю, что мой магистр и генерал-лейтенант — это совершенно разные люди. Ведь инквизитора здесь нет. Нет и тех ищеек, что работали на Орден. Может быть, они никогда не проникнут в этот лаз, потому что бог создает его для писателей, для сказочников, вроде меня, а не для убийц, мечтающих о мировом господстве!

Значит, остается лишь дописать окончание — причем — любое. Оно не сбудется. Зато от меня останется томик, чтобы кому-то скоротать с ним пару вечеров.

И пусть я умру, но мое имя появится на обложке самой настоящей книги. Это будет означать, что, не победив, я не проиграл.

Завтра меня уведут. Там мне, наверняка, разрешат писать. Но…

Но книга была написана в этой комнате, пусть и в ином времени, и потому здесь же я хочу ее и завершить.

А Лера пусть спит. Ведь чем больше я смотрю на нее, тем слабее становлюсь. Я и так уже растерял все свое мужество. Еще немного, и я сойду с ума оттого, что мне оставили право выбора!

Человеку проще жить в жестких рамках, когда любое решение и ответственность за результат всегда лежит на начальнике, боге, да на ком угодно!

Самое тяжелое в жизни — это именно принятие решений.

Лера или роман?

В пещере не было этого выбора. А в жизни он появился. Причем он возник именно сейчас, когда нужно дописать последнюю главу или побыть со спящей Лерой. Почему нельзя получить все сразу?

Не сам ли я себя загоняю в угол, чтобы пострадать там, где это, в принципе, не возможно? Какие могут метания, какой роман, если утром меня заберут навсегда?

Я осторожно приподнял Лерину руку, аккуратно выскользнул из женских объятий и ушел курить на кухню.

Господи, все повторяется! Время и события ходят по кругу!

Конечно, все это уже было. Я также курил и ждал, пока вскипит чайник, чтобы… Чтобы провалиться в иное измерение.

А теперь я словно исполняю обряд возвращения.

А ведь если я снова исчезну: Леру не тронут. Все прекрасно понимают, что я непременно вернусь во второй раз, и именно за ней. И чем дольше я буду в иной реальности писать свои романы, тем дольше проживет здесь Лера.

Однако, второго шанса попасть в пустыню и в пещеру мне не дадут. Это ведь был неудачный эксперимент! Программу снова не запустят, тем более, что, и на этот раз, втянет не меня одного, а еще десяток невинных жертв. Ведь это только я адаптировался, привык к творчеству там, за чертой жизни, лишь я стал литератором-наркоманом, а остальных доза свободы свела с ума.

Конечно, возвращение туда — лучше жизни в сумасшедшем доме.

Но кого еще втянет в эту чертову воронку?

А, может, никакого эксперимента не было? И Петрович — это просто черный маг очень высокой ступени посвящения? И все эти компьютерные программы на флешке Глеба — это настоящее «разводилово для лохов, продвинутых на новейших технологиях»?

В этом есть свой резон: поверить в компьютерную программу, пусть самую невообразимую, намного легче, чем в магию. Нам показывают фантик, оболочку программы, которой не существует, и мы, как существа знаковые, принимаем условия этой игры.

В волшебство невозможно поверить, но секретные исследования военных — это наша данность.

Но что тогда они ищут? Их интересует мозг или, все-таки, повышение иммунитета и выносливости бойца? Или им, на самом деле, тоже нужен алмазный щит?

Впрочем, я ведь его выдумал… Или нет?

Раз Николай Петрович и там, и тут, значит он посланец того, кто боролся с Ра, значит он маг, мечтающий перехитрить вообще всех богов, вот только зачем? Какова его конечная цель: власть над миром, или он хочет над всеми посмеяться?

Налив себе кофе, я вдруг испугался, что снова провалюсь в пещеру и, трусливо загасив сигарету, сбежал вместе с кружкой в комнату.

Нет, я не готов вернуться туда прямо сейчас!

Ведь там остались драться за кусок щита Великий Инквизитор и руководитель военных проектов Ордена. Я вернулся сюда, домой, вывалившись прямо из магического всполоха.

И я догадываюсь, кто победил в той схватке.

Петрович, наверняка, получил свой артефакт. Раз он здесь заметает следы, якобы контролирует исследование моего мозга, и, похоже, планирует мою скорую нелепую смерть, то какие могут быть сомнения?

Хотя, если щит у него, то, возможно, больше нет никакой пещеры.

Одно не понятно: зачем Петрович отправился следом за мной, вместо того, чтобы руководить переброской интервентов в наш мир? Видимо, все не так просто.

Может быть, моему старичку щит совсем и не достался?

Великий Инквизитор тоже не лыком шит.

Тогда мне можно вернуться назад, но только для того, чтобы тут же попасть в лапы другого безумца.

Правда, возможен вариант, что моя волшебная комната осталась неприкосновенной, и щит соединился в единый артефакт, и находится он у Петровича, но не работает. Ну, например, потому что из меня не вышла какая-нибудь микроскопическая частица алмаза. Тогда меня не оставят в покое, но и не убьют. Если это так, то все становится на свои места.

Конечно, Петрович заинтересован в моей жизни, и он приложил все усилия, чтобы я не сошел с ума при переброске в иную реальность. Вдруг что случится с алмазной пылинкой, что застряла у меня где-нибудь в легких или в спинном мозге?

С другой стороны: быть может, полное отторжение артефакта от человеческой души, возможно, не просто в процессе творения, а именно при рождении готового, завершенного художественного произведения.

А вдруг осколок из меня выйти полностью может только в тот момент, когда я поставлю последнюю точку и завоплю: «Ай, да Герман! Ай, да сукин сын!»

Тогда мне еще и помогать станут.

Я глотнул кофе, и понял, что забыл положить сахар. Впервые. Оказывается, кофе горький, как сама жизнь. И свою судьбу мы подслащиваем иллюзией любви.

Я посмотрел на Леру, она спала.

Я подсел к ноутбуку. Открыть его было боязно. Уйти с ним на кухню — еще страшнее.

Что будет, если я начну писать в реальности?

А вдруг я снова застопорюсь на второй строчке?

А вдруг мой талант — это данность только иной реальности? И, на самом деле, я просто неудачник, выбравший не свое ремесло?

Вырвется ли кто-то живой из электронного файла, точно джин из кувшина, или я увижу только буквы? И есть ли он, вообще, этот пресловутый роман?

Я коснулся крышки ноутбука, и в душе вдруг затеплилась слабая надежда.

Последним на компьютере работал Глеб, он же вытащил и флешку с программой, он, а не Николай Петрович.

И, хотя старик — его босс, Глеб мог оставить мне какую-нибудь усеченную версию для того, чтобы я смог этой ночью улизнуть прямо у военных под носом! Конечно, его за это по головке не погладят, но ведь это — Глеб, мой старинный друг, а не злодей из моего же романа.

Я открыл «ноут». Через «Пуск» пробежал по установленным программам: ничего.

Меня постигло легкое разочарование. Возможно, Глеб у них там уже лейтенантские погоны примеряет, и ему такой поступок не к лицу. А жаль.

Я отставил кружку с горьким кофе, открыл свои документы и обнаружил в папке с рассказами странный файл «Wert 7.3. Magic Utilities portable. Setup.еxe».

Значит, я был прав! Глеб умудрился оставить лазейку. Интересно, а нельзя ли нам вместе с Лерой нырнуть в тот мир?

Втяну ли я еще кого-то?

Запустить?

Нет, я не могу это решать один, без Леры.

Но и будить Леру не хотелось.

Я почесал нос и дважды кликнул файл.

Появилась заставка с изображением двуглавого орла, держащего в лапах раскрытую книгу и посох.

Я нажал «пробел». Выскочила панель с паролем.

Вот и картина Репина «Приплыли». Неужели Глеб об этом не подумал? Я свернул окна программы и вернулся в то место, где обнаружил «подарок».

Ну, конечно же, вот он родимый, ключ, открывающий все двери: «readme.htm»! В файле были пароль и код. Я скопировал их и вставил в нужные окна.

Появилось соглашение не раскрывать государственных тайн наноразработок и психических изучений человеческого организма.

Я вдруг засмеялся, громко, от души, запрокинув голову. Мне казалось в тот момент, что вместе с неконтролируемым истеричным смехом уходил и мой страх. Ощущение непреходящего ужаса всех последних событий туманным облаком сползало с шеи и плеч, оно улетало, проходя через голову, срываясь с губ.

Лера проснулась и кинулась ко мне:

— Гера, ты чего?!

Увидев соглашение Глеба на мониторе, Лера прижалась ко мне:

— Ты хочешь от них сбежать? А ты не думал, что оставили это не от чистого сердца, а по распоряжению начальства? Может быть, им нужно знать, сколько раз, к примеру, твоя психика может вынести путешествия туда и обратно?

— Лера — это мой шанс избежать отдыха в их бесплатной клинике!

— А бесплатный сыр у нас только в мышеловке. Что ж, не ты один такой умный!

— И что ты предлагаешь?

— Не пользоваться больше этой программой. Мы не знаем, что это такое, и как оно действует на наш разум. Да, мы попадаем в волны электромагнитного облучения, но за этой фразой можно спрятать что угодно. — Лера чихнула. — Что-то я ничего не припомню из курса физики о том, как именно магнитные волны могут возмущать поля времени и пространства, втягивая внутрь себя людей целиком! Нужно жить, бороться, писать книги и умирать в своей реальности, а не шляться по параллельным мирам в поисках лучшей доли. Возможно, от тебя именно этого и ждут: побега. Они ведь не плохие психологи. Что ты делал внутри чужого мира? То же самое, что и здесь: плыл по течению и кропал свои фантастические истории. Разве не так? Я больше чем уверена, что ты не вел подкоп, не искал край того света, чтобы заглянуть в каньон: не блеснут ли во мраке черепашьи лапы. От тебя, Гера, никто, кроме меня, не ждет героических поступков. Вернуться туда, где у тебя все получается — это не подвиг, в фантик каких благородных слов все это не заворачивай. Один раз в жизни можно принять бой! И не ради меня, а именно ради себя!

Я молчал. Лера говорила мне то, в чем я не смел признаться самому себе даже в мыслях:

— Но ведь шансы равны нулю.

— Это все отговорки, Гера, и ты прекрасно это знаешь. Мне кажется, тебе нужно, в первую очередь, доказать самому себе, что это ты сам смог написать роман, а все эти программы — они лишь пробудили мозг от спячки. Ведь, на самом деле, никто ничего тебе не диктовал. А я больше чем уверена, что в глубине души ты не ценишь самого себя, и считаешь, что все уникальное и гениальное просто не может придти в твою голову. Но ты уже почти написал не плохой роман. И знаешь, что в этой формулировке важно? Ты думаешь: «Не плохой, то есть: и не хороший». А я думаю: «Блестящий!» Нет никаких бестелесных гениев, которые так вьются вокруг амбициозных мальчиков, помогая добиться признания. И муз не существует.

— Как сказать. — вяло отшутился я.

— Гранд мерси за комплимент, но неужели ты до сих пор не понял, что у бога нет рук, кроме наших? Неужели тебе никто и никогда этого не говорил?

— В последнее время только это и слышу! Но я, правда, не знаю, как устроен настоящий Орден. Я не понимаю всей этой громоздкой иерархии. Все эти Великие Командоры Восточного предела, Гофмейстеры Западного Окна, Магистериумы и Магистраты — я сам не вижу между ними разницы, возможно, я путаю титулы и понятия, как же всему этому поверит читатель?

— Зачем тебе знать, когда можно просто верить в себя?

Я помотал головой:

— Одной веры не достаточно. Если кто-то диктует мне текст, то это он виноват в явных ошибках и нелепицах.

— Вот именно, Гера! Прими на себя груз ответственности за все, что делаешь. Почему ты безропотно разрешил другим решать все за тебя? Отчего ты веришь профессорам, которые с видом пыжащихся индюков разглагольствуют, скажем, о тайнах каких-нибудь печатей Соломона и их трансформации в сознании Кроуля? Ты уверен, что все они что-то знали, а не развлекали публику? Мистификация — это основа не только Европейской истории, это — фундамент самого человеческого существа. Почему воровство — смертный грех, а ложь — нет? Ведь искусство, которым мы так гордимся, — оно все выдумано от начала до конца, и, следовательно, стоит на лжи. Но без сказок и фантазий наша жизнь была бы нестерпимо скучной.

— Но ведь читатели полезут в энциклопедии, в справочники. Они попытаются выяснить, модель какого именно Ордена описана в романе, не состоял ли я сам в тайных обществах, не был ли мой дедушка масоном, не охотились ли на меня приверженцы оккультных группировок?… Знаешь, сколько странных типов поверит мне, еще и играть станут в то, о чем прочитали? — я чихнул. — Потом они откроют охоту на меня, как на посвященного высокого уровня, который разболтал всему миру секретную информацию, скажем, о существовании в нашем мире разных Лож, которые управляют политиками, точно марионетками. Некоторые энтузиасты не просто поверят в существование книги, которая вовсе не является «Некрономиконом», а лишь маскируется под нее, они кинутся ее искать. Они перевернут весь Интернет и непременно выкопают свидетельства очевидцев, что я держал подобную вещь в руках.

— Гера, очнись! Это — реальность. Ты слишком хорошо думаешь о людях, примерно так же, как о самом себе. Но никто не кинется ничего проверять, даже если твоя книга разойдется баснословными тиражами. В лучшем случае появится три-четыре пародии на тебя и столько же серьезных продолжений о том, как твой мифический алмазный щит снова раскололи, и запустили его в космос; но нашлись отважные чародеи, которые проникли на борт корабля, лучше всего американского, и отправились сражаться с Чужими. Ты этого испугался?

Я даже улыбнулся: «А ведь Лера права. Что-то меня совсем заклинило. Книга не издана и даже не написана, а я думаю о том, как ее встретят потенциальные читатели».

— Вот скажи, Гера, ты сам хотя бы раз лез в словари и справочники после того, как смотрел очередной фильм про Индиану Джонса? То-то и оно! Что бы ты ни говорил, но никто не поверит, что ты написал правду, и уж тем более, сам участвовал в мистических событиях. Ты же не сообщил о своем исчезновении, ведь нет?

— А чем тут хвастать-то? — я поежился. — И зачем? Мы с тобой, Лера, все-таки на бумаге о неразглашении свои автографы оставили. Думаешь, я настолько сумасшедший, что ради эфемерной литературной славы стану разоблачать секретные опыты ФСБ?

— А разве нет? — Лера окинула меня насмешливым взглядом. — И чтобы все понять тебе нужно еще раз попасть в тот зачарованный мир. Думаешь, я этого не понимаю? Ведь вернуться оттуда ты хочешь уже состоявшимся писателем. Правда, не факт, что спецслужбы оставят нас в покое, но убивать известного писателя, дважды пересекавшего грань реальности и не сошедшего с ума — это не просто глупо, но еще и расточительно. Именно так думают все правительственные агенты. Только они не осознают, что оттуда, в принципе, не возвращаются.

— Да понял я тебя, понял.

— У тебя есть ночь. Одна ночь, чтобы дописать роман здесь, в реальности до того, как за тобой придут. Знаешь, после всего, что произошло, я верю, что если ты сделаешь это, то высшие силы переместят нас в параллельный поток времени, в котором все будет так же, как сейчас с одним маленьким исключением: Николай Петрович не заберет с собой в небытие твою книгу, он оставит ее в обмен на ту алмазную пылинку, которая все еще в тебе, Гера. И он же сделает так, что программа «Мозгописец» просто исчезнет, а люди, создававшие обкатывающие ее, изучающие ее влияние на психику подопытных — они все забудут. И тогда ты станешь самым известным фантастом.

— В нашем городе. — хмыкнул я.

— А вот это не важно, потому что никаких секретных разработок тогда просто не будет существовать.

— Тогда они появятся в другом месте, а я окажусь в роли прорицателя и провидца.

— Но зато тебя никуда не увезут.

— Блажен, кто верует. — проворчал я.

В безумной гипотезе Леры было здравое зерно. Все это вполне могло произойти в любом типичном фантастическом романе. Но в реальности — увольте!

С другой стороны, а разве возможны исчезновения человеческих тел при загрузке какой-то компьютерной программы?

Но ведь именно так развивались последние события, которые втянули меня в свое жерло! Вот что я, в конечном счете, теряю?

Не рваться обратно, а дописать книгу здесь и сейчас, тем самым доказав самому себе, что этот роман — он полностью мой, и никто никогда его не задумывал раньше. Оставить текст Лере. И — будь, что будет.

«Ноут», конечно, изымут, но флешка останется. Сколько времени понадобится, чтобы роман издали? Полгода, год, три? За это время меня давно разберут на атомы и по частям продадут в разные НИИ.

Нет, это меня не спасет. Но из секретных лабораторий, что бы я там не написал — в наш мир ничто не просочиться. Заканчивать текст нужно именно сейчас!

— Я уже думала, что ты просто не уложишься по времени. — сказала Лера. — Об этом догадываются и разработчики программы. Они убеждены, что это невозможно. Хочешь, я тебе помогу?

— Как?

— Кофе буду носить, подсказывать что-нибудь незначительное. Я ведь не претендую на твои лавры, я просто тебя люблю, и хочу, чтобы в эту нашу последнюю ночь ты был счастлив, вне зависимости оттого, что ждет нас утром.

— На двоих одно дыхание? — усмехнулся я. — Похоже, ты предлагаешь именно это: взлететь над миром на опаленных крыльях. Даже не так: прыгнуть в пропасть, а крылья замедлят падение, создав иллюзию парения и полета. Может быть, мы даже не разобьемся, зато оба окунемся в черные волны истинного вдохновения. До этого я как-то не думал, что это значит: разделить судьбу, стать единым целым. Это круто, но мы оба понимаем, что такой полет в страну фантазий окажется последним, что будет в нашей жизни. Ты, Лера, к этому готова? Ведь это я бредил литературой, а не ты.

— А я бредила тобой. Мы — квиты.

— А этот, твой ухажер, что таскает тебе веники, ты его жалеешь, да?

— Гера, ты теряешь наше время!

— Ты не ответила.

— Господи, какой ты ребенок! Я ведь только вчера познакомила тебя с родителями, и сейчас я именно с тобой, какие тебе еще нужны ответы?

Я помялся:

— До какого места ты дочитала?

— До столкновения Великого Инквизитора и Николая Петровича внутри книги, вернее, до битвы их у нас в квартире.

Я отметил про себя это «у нас». Возможно, шанс остаться вместе с Лерой в реальности, пусть один из тысячи, но все-таки есть!

Мы сидели друг против друга, точно пантеры перед прыжком: я и постаревший Николай Петрович. Мне даже казалось, что это совсем не он, а кто-то другой, просто хорошо осведомленный о наших делах. Всегда ведь, в любом деле, находится не только Иудушка, но и тот, кто делает «заказ», кто рвется к безграничной власти, кто метит на твое место. Собственно, Николай Петрович перехитрил всех в Ордене.

Все считали теневым «серым кардиналом» Павла Александровича, с которым был готов вступить в схватку менее удачливый Даниил Иванович. А Николай Петрович просто делал свою работу и был незаметным. Вот его-то никто не мог заподозрить в организации военного переворота. Он был одним из тех, кто призвал меня в Орден, кто способствовал вселению в меня души Великого Инквизитора.

Но, выходит, он заранее спланировал свою собственную игру. Облапошить целый Орден, состоящий далеко не из последних магов планеты, заставить нас гоняться друг за другом, чтобы в итоге мы сами, собственными усилиями, принесли ему готовый алмазный щит — это достойно восхищения!

Только почему же он и дальше играет со мной, как кошка с мышью? Он получил, что хотел, но не бросил меня умирать у раскрытого фолианта. Почему?

Может быть, это книга обыграла Петровича, втянув нас внутрь, где мы все стали равны по силе?

И зачем здесь этот мальчик, думающий, что его воображение вдохнуло в нас жизнь? Кто этот неудавшийся писатель: еще один маг, прикидывающийся невинной овечкой? Или он — автор книги, о которой я думал, что она — «Некрономикон»?

Вдруг это именно она играла со всеми нами, в итоге, разрушив планы каждого из нас? Но как она втянула на свои страницы еще и своего собственного творца? И творца ли, не очередную ли ширму, созданную для отвода глаз?

Возможно, меня убили, а происходящее — лишь начало пути снисхождения по кругам ада.

Как бы там ни было, но во мне сейчас нет ни щита, ни души Великого Инквизитора. Я просто Левушка, каким был до этого безумного вихря событий длиною в двадцать два дня.

Взлет на самую вершину власти прямиком из опалы — это пьянит. Я ведь даже хотел развязать мировую войну. И это был именно я, а не какая-то там вселившаяся в меня душа. За свои поступки и мысли нужно отвечать, в первую очередь, перед собой.

Я оказался не таким уж и принципиальным борцом со злом, как, наверное, каждый из нас. Ведь изначально, в Свердловске, я хотел вступить в битву с Темными Ложами, с их боевыми группировками. Я верил, что меня не сломает ссылка, что рано или поздно Москва одумается, и меня снова позовут к Никите Аркадьевичу. Но Морозов умер.

По всему выходит, что темная сторона души одержала верх в моей битве с самим собой. Меня прельстили властью. Двадцать два дня опьянения, жизни в тумане, и — вот итог. Меня все предали, заманили внутрь книги, лишили магической власти. Я все потерял. И ведь догадывался, что взлет непременно кончится падением.

Погибший Костя стоял у меня перед глазами. Душа Великого Инквизитора использует наши тела для достижения своих целей. А я, как последний дурак, «купился» на ее внушения, что мы с ней — это две половинки расколотой души, которые соединились. И почему этот миф Платона всегда пленяет?

В дьявольской игре проклятой книги со всеми, не может быть победителя человека!

Николай Петрович еще не понял, что он — такая же проходная пешка в нескончаемой партии. Когда он соберет свой проклятый щит, его так же выманят из реальности, чтобы его душа потом вернулась к мертвому телу. Конец для всех один. Смерть все уравнивает.

У нас остаются только честь и достоинство. И, может быть, маленький луч любви, согревающий в последние минуты.

И ведь я никогда не думал, что мы расстанемся с Аллой именно так, после моего триумфального возвращения в Москву, после невиданного карьерного взлета! Наш разрыв был болезнен, но у меня нашлось утешение — я рвался к вершине такой власти, которой обладали лишь сгинувшие короли.

Алла — девушка-мечта. Я ведь даже не понимал, чего лишаюсь. Я отказался от обычных человеческих чувств. И ради чего? Ради химеры, во имя пустого звука, ради того, чтобы меня провели по кругу и вернули умирать туда, где и соблазнили?

Свердловск, Екатеринбург — это город палач, он возвращает к себе всех, кто хоть раз был в нем, так же, как и Москва, как Питер… Наверное, это свойство всех крупных городов, эгрегоры которых разрастаются до астральных живых тварей.

Меня кидали, словно мячик, а Алла могла разбудить меня, открыть мне глаза на происходящее. Она им всем мешала, и, слава богу, что Орден просто отдалил ее от меня, а не убил. Я наивно полагал, что Алла думала, будто я изменился, продался идее власти, выпустил лявру, которая меня же и проглотила. Мне казалось, что я вижу всех насквозь. А тем временем мной самим правила гордыня.

И только сейчас я неожиданно понял, что Алла ушла именно потому, что она любила не Великого Инквизитора, который полностью владел мной, а Левушку, стремящегося облегчить жизнь людей, идеалиста и мага, но вовсе не диктатора, вершителя судеб. Она не бросила меня, как ненужную вещь, она дала мне время все обдумать и принять решение.

Почему мы всегда все понимаем и ценим только тогда, когда ничего уже нельзя вернуть и исправить?

Впрочем, я точно знал, что вернись все обратно, я не смог бы отказаться от искушения пройти весь этот путь до своей Голгофы. Понимая, что совершаю ошибку, я бы непременно ее повторил. Не назло и не вопреки, а потому что иначе нельзя.

И я стану настоящим героем только в том случае, если смогу улизнуть отсюда, вернуться в Москву и начать с Аллой все с начала. Как ни крути, а бороться с тьмой во всех ее проявлениях — дело бессмысленное, особенно — если на алтарь этой войны придется положить любовь.

Я твердо знал, что если мне дадут здесь и сейчас убить Николая Петровича, то найдется новый посланник, собирающий алмазный щит. Это не прекратится никогда!

Бесконечное кружение не закончится вторжением иных форм сознания и уничтожением на земле человеческой культуры. Щит будет находить все новых и новых космических кочевников, потому что для него — это просто развлечение смотреть, как мы режем друг другу глотки.

Но тем люди и отличаются, что, кроме рационального рассудка у нас еще есть алогичная вера. И нигде, ни в одном из миров нет ничего случайного! Нас ведут незнакомыми тропами, чтобы однажды внезапно свести всех в одном месте и каждого заставить сделать выбор, согласно его совести.

Мальчишка, пишущий какой-то там роман, в любом случае, останется жить. Книги любят писателей, но боятся магов.

Возможно, битва и смерть здесь — это единственный шанс не возвращаться в реальность и не видеть своего изуродованного тела, валяющегося у алтаря с открытой книгой.

Да, я все решил. Я все уже знал, как только увидел этого оборотня Петровича. Эка невидаль: изменить внешность! Мастер иллюзий — это можно сказать о каждом из нас. И, потом, никакой он не Николай Петрович. Он, вообще, не человек. Он тот, кто боролся с Ра, кто жив до сих пор. И это вовсе не дьявол.

Бороться с темными силами — мой святой долг. К этому призвала меня церковь и вера. И то, что я оступился, замарался мраком — еще ничего не значит.

Абсолютно невинные души мало стоят. Ценятся только те, которые убивали, предавали, совершали злодейства, но, в итоге, искренне раскаялись. Сила их чувств — это наивысшая амплитуда маятника человеческих эмоций, и именно она питает жизнью всех остальных…

Сейчас мы просто сидели втроем, пили коньяк и говорили. Но слова не имели значения. Нужно было просто уловить удачный миг и ударить по магистру всей своей оставшейся силой. И если Петровича не победить, то хотя бы шкурку ему подпортить, прежде, чем окончательно исчезнуть в небытие!

— Мы же разумные люди. — Николай Петрович отчаянно потер переносицу. Но я и без жестов понимал, что он врет. Более того, он демонстративно тер свой нос, он этим показывал свое презрение к психоанализу, он смеялся надо мной. — Мы сможем договориться.

— Ничего подобного. — я не сдержался и стукнул кулаком по столу. — В каждом из нас была одна треть всей магической мощи, и каждый получил почти все, о чем желал. Ради полноты власти и силы, каждый из нас способен на убийство. Более того, мы не сможем отказаться от простого желания прикоснуться к чуду. Мы обречены. И, самое мерзкое, во всем этом, что, объединившись, мы могли бы править миром, но этого никогда не произойдет!

Мальчишка встрял в разговор, плеснув себе еще коньяку. Он пространно трепался про свой осколок, и про свой талант. Но я видел лишь страх в его глазах.

— А ведь ты знаешь все ответы. — Николай Петрович отвлекся на мальчишку, но и с меня он не спускал взгляда. Это было хорошо, что ему приходится работать на два фронта, у меня возрастают шансы на внезапный удар. — Пока Данька бесится сейчас у нашей книги, пока Пашка чешет затылок, только у тебя одного, Герман, есть власть над изменчивой реальностью. Но если ты прекратишь работать, у тебя отнимут твой дар и отдадут его тому, кто окажется рядом. Ты пойми, что выдавить из тебя щит может любой человек, даже не маг. Сейчас ты еще жив, и у тебя есть шанс вернуться к своей Лере. И этот осколок щита — это твой пропускной билет в реальность. Оставь его нам и забирай роман.

— С чего это я должен верить двум прохвостам, которых сам же выдумал? — парень был молодец, он отлично оттягивал на себя внимание.

— Не лги себе, Герман. Ты прекрасно помнишь о нашей первой встрече в реальности. Выходит, не мог ты меня здесь придумать. Ведь иначе получается, что и я, с таким же успехом, мог призвать тебя, чтобы ты написал для нас роман и вернул нам свой осколок. Версия не хуже любой другой, что вертятся сейчас у тебя в голове.

— А какой резон вам возвращать меня?

— А, действительно? — я тоже вступил в эту словесную игру. — Я не узнаю тебя, Петрович. Зачем нам в реальности мальчишка, который угадал нашу подноготную? Он не маг, дотянуться до нас не может, но его пасквиль натолкнет на наш след ищеек. Зачем нам такой свидетель?

— Эх, ты, Великий Инквизитор. — Николай Петрович хрипло рассмеялся. — Где же твой нюх, опричник Господа? Одна половина твоей души — это мертвая собачья голова, а другая — помело, да только рыщешь и метешь ты вечно не там.

— Так это ты? — последние сомнения покинули меня, я вскочил, опрокидывая стул, на котором сидел. — Это ты владелец щита, именно ты, а вовсе не книга? Вот почему здесь ты не можешь быть молодым! А ведь я мог бы и догадаться!

— Остановись! Ты погубишь мальчишку! — закричал Петрович.

Парень попытался вскочить из-за стола, но оступился и упал, ударившись головой о столешницу. Наверное, удар был сильным, потому-то парень рухнул под стол, как валятся мертвецки пьяные мужики. И это было хорошо. Бог правильно скинул этого фантазера нам под ноги. Все, что не делается — к лучшему!

Я выдохнул имя воинства небесного, кидаясь двумя словами, точно сгустком собственной души. Но я промазал. Петрович успел уклониться. Пламя с треском начало гулять по ткани штор.

— Что, тяжело колдовать без души Великого Инквизитора? А ты не думал, каково было тому мальчику, Косте, когда он умирал у тебя на глазах?

— Сволочь! — я выдохнул имя бога уже на санскрите, но и это мне не помогло, более того, навстречу мне прилетел огромный черный шар.

Черное облако, которое выдохнул в мою сторону Петрович, вдруг приняло образ гигантской драконьей головы с костяными наростами вокруг глаз и с иглистым гребнем, идущим от переносицы к шее.

Бог мой, я никогда не видел подобной боевой магии в действии!

Этот призрачный зверь открыл пасть и проглотил мой светящийся шар. Потом облако-дракон отвратительно рыгнуло, точно было живым существом. Я содрогнулся и отступил назад.

Это я был инквизитором, магом, создающим иллюзии из флюидов своей души и из праны, вязкого вещества, разлитого в пространстве. И я уже понял, что мой соперник выдохнул вовсе не магическое облако, а самого настоящего дракона. Неуязвимого и неуничтожимого.

Может быть, Петрович, на самом-то деле, и был этим драконом, зверем, сражавшимся с Ра, вернувшимся из ада, чтобы отомстить всем солнечным богам за столетия муки и унижения?

Конечно, кто же еще может владеть алмазным щитом, кому еще он так нужен? И кто так искусно умеет лгать, когда искренне начинаешь верить словам, хотя душой понимаешь, что тебя обманывают?

Инквизиции не победить Зверя, хотя бы потому, что Зверь сам давно победил инквизицию! Пытки и сожжение людей на кострах — это ли не шаг в темноту?

Только теперь я окончательно понял, зачем меня втянули в книгу за мгновение до магической атаки в реальности. Тот, кто выдавал себя за Николая Петровича, не мог лишиться зрителя, способного по достоинству оценить красоту его игры!

Конечно, Петровичу жаль меня убивать, ведь я могу поведать миру о его таланте. Наверное, для этого здесь и мальчишка. Но он — начинающий писатель, он просто не поймет плетения магического бисера, не оценит игру слов, хотя бы потому, что не знает мертвых языков и древних ритуалов. Для него наша схватка — это лишь летающее пламя и гортанные крики. А для нас с Петровичем — это танец на канате с завязанными глазами.

Мы не просто деремся, не стремимся убить друг друга, мы играем, ибо равны по силе и знаниям. И мы нужны друг другу для того, чтобы испытывать катарсис души именно от подобных столкновений.

Возможно, именно поэтому мы никогда не сможем убить друг друга. Ведь сразить Петровича — это все равно, что разбить вазу династии Мин, которую до этого кропотливо искал лет тридцать.

Уничтожить Петровича здесь и сейчас — это примерно то же, что вырвать часть своей души — не черной и не белой, а именно своей, которой ты втайне восхищаешься, вырвать — и раздавить, точно жука-скарабея.

Дракон открыл пасть и дохнул на меня фиолетовой струей пламени.

Я был готов к этому. Я рванул с шеи защитный амулет, кинул его вперед. Он сверкнул магическим девизом, закрутился вокруг своей оси, сливая буквы и черты пантакля в серебристое нескончаемое мельтешение. Мой амулет пролетел сквозь пламя, прямо в драконью пасть.

В тот же миг я почувствовал жар, и волной теплового удара меня швырнуло и размазало по стене.

Теряя сознание, я понимал, что дракон поперхнулся, что Петрович сейчас должен сломаться пополам и харкать кровью, выталкивая из горла мой амулет. От такого подарка маги не умирают, но это дает мне маленькое преимущество. Танец смерти должен быть не только изящным, но и выверенным с математической точностью!

Бабах!

Прошло, наверное, пару секунд, но я уже поднимался на ноги, сплевывая сгусток черной, запекшейся крови. У другой стены, с мутными от боли глазами, покачивался Петрович:

— А ты ничего еще, интересен. Жаль тебя убивать.

— Не говори «гоп»!

Николай Петрович покрутил в руках искореженный в драконьем пламени амулет:

— Ты не совсем понимаешь, что происходит. Мы внутри книги, и это вовсе не «Некрономикон»! Хочешь знать, где мы?

— Я хочу раздавить Орден, сжечь его, как осиное гнездо.

— Уничтожить то, чего нет, нельзя. Ты так ничего и не понял. Орден — это иллюзия книги. Фантомы окружают тебя наравне с реальными людьми, но выяснить, кто из них кто, ты можешь лишь в одном случае: убив каждого в отдельности. Правда, весело? Мне до такого не додуматься в одиночку-то. Стереть память живым сотрудникам Ордена и даже настоящим магам можно, только зачем? Так даже интереснее. В общем, самую трудную работу эта книга делает сама. И, кстати, именно поэтому найденный тобой гримуар называется вовсе не «Некрономикон», а — «Безвыходное пособие для демиурга».

Я захохотал. Похоже, у Петровича приключилось сотрясение мозга. Надо же так придумать: «Безвыходное пособие… для демиурга». Учебник для творца, открыв который юный бог дочитает до конца, потому что никакая сила не сможет его заставить захлопнуть эту чертову книгу.

И вдруг я понял, что это не у Петровича, а у меня где-то перемкнуло и я не вижу того, что творится под носом.

Книга — она, действительно, управляет всеми. Мы — маги, творцы, демиурги маленьких вселенных. И этот мальчишка, Герман — он творец даже в большей степени, нежели мы. Но и он угодил в сети «Безвыходного пособия». А ведь не маг, просто пацан, студент.

Мы внутри книги, той самой, которую я считал «Некрономиконом». Она написана давно, просто решила слегка поразмяться, повеселиться. И если мы здесь, то в реальности этот парень, наверное, под капельницей. Или пропал без вести.

У этого мальчишки, Германа, если я убью Петровича, шанса вернуться — уже не будет. Книга подловила меня!

Теперь, точно, не победить!

Меня охватила ярость.

Во мне поднялась ненависть к этому миру, состоящему из одних лишь подлецов и заговорщиков, плетущих интриги так же ловко, как пауки. Я хотел разрушить этот безумный книжный мир, сжечь вместе с собой, навсегда, чтобы никто и никогда больше не попался в эту ловушку! Но слова Петровича «Ты погубишь мальчишку!» вдруг приобрели иной, изнаночный смысл.

Я ведь инквизитор, а Герман — заигравшийся ребенок. Я не могу казнить ни себя, ни Николая Петровича, ни писателя. Я — честный инквизитор, в том и загвоздка. Нас привыкли считать сумасшедшими маньяками, лупящими себя цепями. Но на самом деле — мы не взрослеющие дети. Почти все.

Из глубины моего естества поднялась горечь. Я ощущал ее привкус на языке, она проникала в каждую мою клеточку, она становилась мной.

Я вдруг забыл все заклятия, и мудрость покинула меня. Я потерял контроль над чувствами. Мысли вдруг остановились и замерли.

Петрович смотрел на меня с ужасом. Он не стал выдыхать дракона, он сам стал им. Мгновенно. Он был вполне живым и осязаемым зверем.

— Твою мать! — выдохнуло чудовище и сделало шаг вперед.

Я понимал, что Николай Петрович единственный, кто сможет вывести мальчишку в реальность, потому что он — демон, собирающий осколки щита. А смерть «Безвыходного пособия» не просто закупорила бы Петровича, она его похоронила бы в себе вместе со мной и Германом. И это было единственным решением проблемы.

Этот старик не зря носил козлиную бородку, он специально выбрал себе именно такую внешность, чтобы уже одним своим видом смеяться над чувствами ортодоксальных, то бишь недалеких христиан. Петрович — это и есть сарказм, насмешка над всеми ценностями, ради которых я бился со злом.

В любом случае, кто бы ни победил — в итоге тьма восторжествует!

Или Петрович спасет талантливого мальчишку, или я погублю всех — но добра здесь, в принципе, быть не может. Единственный вариант остановить безумие — побег от принятия решения, то есть самоубийство. Еще можно признать свое поражение и сдаться.

Но ярость клокотала в каждой частице моего существа. Меня вели к этой встрече, готовили поражениями и взлетами. На моей совести уже висит гибель мальчишки, Кости, носителя души Великого Инквизитора.

И теперь космические силы, играющие со мной в азартные игры, решили посмотреть, как я уничтожу другого мальчишку, пишущего роман об этой проклятой душе! Им интересен тот ураган чувств, который сломает меня уже навсегда.

Все, кто касался Великого Инквизитора, меняли свою суть и, в конечном счете, погибали.

Германа темная тень души Великого Инквизитора коснулась лишь в отражении меня да и то в его собственной ненаписанной книге, он не заражен ее маниями, он просто пытается честно делать свое дело, так же, как и я.

Но обряд экзорцизма здесь неуместен.

Герман — это маленький демиург, создающий мрачную, готическую версию нашей реальной действительности, он заражен немецким романтическим идеализмом настолько, насколько это возможно. Вероятно, он потомок поволжских немцев. И если это так, если немецкий романтизм у парня в крови, то он непременно когда-нибудь создаст уникальную сказку, и я сейчас могу убить гения, который продолжит лучшие мистические литературные традиции…

Конечно, я не знаю наверняка, что там написал мальчишка, и талантлив ли он вообще. Возможно, он — подставное лицо, наделенное в равной степени амбициями и безграмотностью. Но это не важно.

Герман считает, что выдумал нас с Петровичем, он запутался в своих фантазиях настолько, что не отдает себе отчет в том, что всех живых людей выдумал совсем другой писатель — бог.

Главное в этой ситуации: я не имею права не убить Петровича и эту проклятую книгу! Но, похоже, Герман сросся с текстом настолько, что не сможет дальше жить без «Безвыходного пособия». Действительно — безвыходного.

Ярость начала трясти меня.

Черная, древняя магия предков, когда у всех был один язык, меняющий реальность, овладела мной полностью.

Я оторвался от пола и завис в воздухе. Я чувствовал, как черные брызги космической энергии, не праны, а совершенно иного вещества, летели из меня во все стороны ошметками, прожигая стены до черных дыр, сквозь которые сюда вползал мрак не только преисподней, но и ужас открытого космоса.

Ударили мы одновременно. Мир превратился в огненную стену. Боль лишь подхлестнула меня. Я превратился в страстное желание сокрушить врага, в чистое чувство слепой и безрассудной ненависти.

Я забыл в тот миг о человеческой магии. Кресты, амулеты, заговоры, волшебные палочки и посохи, живые гримуары — все это здесь и сейчас оказалось детским лепетом, возней малышни в песочнице. Я вдруг понял, что магия не снаружи, а внутри. Я — и есть магия!

Я ударил не отделяющимся от меня огненным шаром, не иллюзией, не частью своей души, я ударил собой. И это было настолько непривычно, что сначала я даже не понял, что же произошло.

Удар, второй, третий. Я лупил вперед самим собой, стремительно уменьшаясь в размерах. Я не видел, куда падали черные, пылающие и смердящие ошметки моей ненависти, но с каждым выбросом я чувствовал слабость и тошноту.

После пятого своего удара я ощутил полную пустоту. Ничто больше не держало меня в воздухе, и я рухнул на пол.

Я не потерял сознания, отнюдь, я смог самостоятельно подняться на ноги и оглядеться. Квартира превратилась в сито. Стены, пол, потолок — все было в гигантских дырах.

Сквозь проломы внутрь квартиры глядела абсолютная тьма, страшная, пугающая и безжизненная. Она вползала мерцающим газом, она хотела быть невидимой, она желала захватить сознание и управлять всеми, точно марионетками. Я понял, что он нанес этому чертовому «Пособию» пусть не смертельный, но ощутимый урон.

Петрович валялся на полу без признаков жизни, но приблизиться к нему я не решился, понимал, что он еще жив и, наверняка, припас для меня пару сюрпризов вроде отравленных стилетов в рукаве.

Я должен спасти мальчишку, вынести его из этого ада, вернее, выкинуть его в реальность, а потом проследить, чтобы все здесь выгорело дотла.

Пошатываясь, я подошел к Герману. Пусть хоть у него все будет нормально. Я свой выбор сделал. И я ни о чем не жалею. Это даже хорошо, что мы с Аллой расстались — так умирать будет легче. И уже не важно, где и как именно: здесь, в книге, или в реальности под посохами заговорщиков.

Я поднял Германа на руки. И что дальше? Нужно выйти в дверь? И куда я попаду: прямиком в тот ад, из которого шагнул в этот мир?

А если за дверью — лестничная площадка и целый придуманный мир, что я буду делать?

А если выхода отсюда не существует, и только Петрович знает секретный код и место расположения волшебной двери, что тогда? Ведь чтобы найти лаз и протиснуть в него парнишку мне может понадобиться целая жизнь!

Но и оставить живым Петровича, чтобы он собрал щит и привел с собой армию иных — этого я тоже не мог допустить!

А еще я подумал, если парнишка считает меня вымышленным персонажем, плодом своего воображения, то он будет думать, будто его спас книжный герой, шагнувший со страниц книги. Наверное, он будет даже мне благодарен. Лишь бы магия этой книги не ухватилась за мальчишку, не выскользнула бы отсюда скользким угрем и не вселилась бы в другие написанные им романы.

А что если я спасаю именно душу фолианта, которая прикинулась мальчишкой, и хохочет сейчас надо мной? И это совсем не Герман?

Что ж, в этом была частица здравого смысла. Одного парня я уже погубил. Спасу ли я другого мальчишку? — скучающему сотни лет дряхлому разуму, пожалуй, будет забавно на это посмотреть.

Но вдруг вся эта игра — лишь забава древней и злобной книги, что тогда?

«Портрет Дориана Грея» — блестящая игра воображения, но Оскар Уайльд тоже не с потолка взял идею симпатической связи между человеком и его изображением.

Если выколоть глаза на фотографии, тот, кто на снимке, почувствует, что запорошило его зрение. Если порвать и сжечь фотографию врага, он непременно заболеет.

Но исцеление приходит в считанные дни, если, только, уничтожая поврежденное изображение, прочитать заговор и совершить определенные манипуляции с тонкими энергиями. Как инквизитор я прекрасно знаю, как именно действуют эти обряды.

Собственно, в «Дориане Грее» гротескно описано как снимают болезни и переводят их на камни и деревья. Но человек — это не просто разумная обезьяна, нет, это — синтетически, искусственно выведенный тип жизни, сошедший с ума от своего одиночества в органичном мире земной природы.

Людям мало избавиться от болезней и шрамов, отдав их камням, нет, они хотят, чтобы от их болезней непременно страдали другие! Люди часто находят злобное удовольствие в наблюдении за мукой.

Зрелища, когда гладиаторы убивают друг друга, заставляют людей в порыве экстаза вскакивать с мест. Бои без правил, бокс, гонки на машинах — любой вид спорта, связанный с риском смерти, заставляет сотни сердец биться в едином ритме. Даже добрые люди вдруг сжимают зубы и кулаки, точно это они сами вдруг оказались на ринге. Эта симпатическая магия существовала всегда.

Может быть, кто-то давным-давно переселил свою душу в книгу, как Грей — в портрет. Это возможно. Правда, старения при этом не избежать.

И еще — если Грей смог умереть, как только портрет лишился жизни, то в реальности, книга, в которой обитала темная часть человеческой души, никому не позволит отнять у нее бытие. Она непременно перехитрит того, кто вдохнул в нее жизнь. Она взбунтуется так же, как и сам человек постоянно пытается вырваться из-под опеки бога.

«Безвыходное пособие» — звучит так же оптимистично, как и «Некрономикон».

Возможно, живыми когда-то были все священные книги: Веды, Скрижали, Библия, Коран. И так до бесконечности. Но эти книги рождались со своей собственной душой, а не вмещали в себя души чужие! А что это — быть кем-то другим, я хорошо знаю. Никто, кроме меня, не может понять каково это — оказаться под контролем чей-то души.

Великий Инквизитор парализовал все мои собственные мысли и чувства, он переиначил их и направил в нужное ему русло. Я свято верил, что нашел свою вторую, лучшую половину. А на деле меня использовали, как очередной носитель.

И если я спасаю душу книги, то этим я их разлучаю: Германа и «Безвыходное пособие», я освобождаю их обоих от проклятия друг другом!

Я пнул ногой входную дверь.

О, нет! Я ведь догадывался, что выхода отсюда нет. Передо мной, действительно, была лестничная площадка. Мы не внутри книги, мы — в замкнутой системе, которая визуально будет расширяться до бесконечности, создавая вокруг нас антураж, используя зрительные образы прямо из нашей же памяти!

«Портрет Дориана Грея» — надо же, как меня разобрало! Возможно, это от сильного удара об пол. Это не сказки, а мир, сотканный по всем магическим правилам. И правит здесь не только книга, но и ее временный союзник.

Как ни крути, а Петрович сильный, достойный соперник! Он не человек, может быть, никогда им и не был. И он нас не отпустит. Я понял это за секунду до того, как сзади раздался голос:

— Далеко собрался, Лев Григорьевич?

Что ж, я догадывался, что рано или поздно получу удар в спину. Такая уж у меня работа.

Развернуться и ответить я не успел. На руках у меня был мальчишка. Не мог же я его бросить. Хотя, если честно, это меня, все равно бы, не спасло.

Грустно осознавать, что я так и погибну законченным идеалистом. Врагов всегда нужно добивать, никто еще в моей жизни не исправился и не свернул со скользкой тропинки на торную трассу добродетели.

Огонь обжег мне затылок. Ударная магическая волна сшибла меня с ног. Я разжал пальцы, и Герман с грохотом выкатился на лестничную площадку.

Я понимал, что сейчас последует «Поцелуй смерти». Петрович пробьет мне затылок если не пси-энергией, так старым утюгом.

Но просто убить того, кто носил в себе душу Великого Инквизитора — этого для людей мало, им непременно нужно надругаться над гибнущим, чтобы показать свое превосходство. И Петрович — не исключение из правил. Отрезанная голова главы Ордена, к примеру, будет очень весомым аргументом при встрече с Даниилом Ивановичем.

Собственно, в эти считанные мгновения мои мысли ускорились, и время стало другим. Возможно, так происходит со всеми, за несколько секунд до смерти.

Герман тем временем откатился к соседним дверям и… вдруг провалился сквозь цемент, оставив после себя дымящуюся черную дыру, повторяющую контуры его тела.

А я, глядя на это чудо, вдруг понял, что смерть без борьбы — это вовсе не позор, а изначальное принятие своего поражения. Умирать нужно глядя врагу в глаза, с ухмылкой на губах, чтобы он потом помнил тебя весь остаток своей гнусной жизни, чтобы являться потом к нему в полнолуние в тягучих кошмарных снах, чтобы смертью своей доказать свою силу и свою победу.

Я подвернул руку под себя, тело качнулось, меня по инерции развернуло лицом к Петровичу.

Я был прав. Николай Петрович не хотел убивать меня магической молнией, отнюдь. Возможно, его грело само ощущение, что моя смерть будет глупой и тривиальной, никак не связанной с миром волшебства.

Руководитель военных проектов держал в руках обычный кухонный нож. Он собирался зарезать меня, точно свинью на Рождество. А потом, вернув мое тело в реальность, он собирался провести в милицейской сводке мою гибель как пьяное бытовое убийство. Водку в глотку можно налить и позже.

Эх, Петрович!

Не так ли погиб и Никита Аркадьевич, мой предшественник? Увидел Морозов предательство со стороны своих силовых структур, да поздно было …

Николай Петрович падал на меня с диким криком, точно первобытный абориген. Глаза его пылали яростью. Таким Петровича я никогда еще не видел. Эмоции захлестнули его.

У меня не было шанса. Я понимал это. Но перед смертью мне вдруг дико захотелось посмеяться в последний раз.

— Петрович. — я выкинул руку вперед.

Но шар из пальцев не вылетел. Не успел. Вместо этого я ощутил дикую боль. Враг всадил мне нож в ладонь, однако, усилием воли я смог не просто сдержать падение на себя тела противника, но даже отвел раненую руку в сторону.

Смертельный бросок не удался.

— Старость — не радость. — выговорил я, старался не закричать от боли и прилагаемых усилий.

— Молодость — не жизнь. — усмехнулся Петрович.

И тут же что-то тонкое и холодное проникло мне под ребра.

Это была ядовитая сталь стилета. В этом я не сомневался.

И в тот же миг меня пробил озноб. Мое тело содрогнулось в неконтролируемых спазмах. Я отшвырнул Петровича, но рефлекторно, неосознанно. Я тянулся к кинжалу в животе, но меня трясло, выворачивало наизнанку. Руки и ноги отказывались подчиняться. Я чувствовал адскую боль и испытывал ужас от бессилия что либо предпринять.

Во рту появился привкус меди.

Я попытался выкрикнуть имя бога, но лишь прикусил язык, отчего тот мгновенно распух и перестал поворачиваться.

Петрович поднялся на ноги. Я слышал шелест его одежды. Я чувствовал, ощущал всем своим естеством, как магистр брезгливо отступил от меня, точно от прокаженного. Я даже знал, что он смотрит на меня с неким сожалением, словно надеялся не просто договориться со мной, но и склонить к работе на себя. Возможно, у него было что-то такое, от чего я бы не смог отказаться.

Тело мое леденело изнутри. Я ощущал, как останавливается работа внутренних органов, как холод окутывает и поглощает меня.

Рефлексия ослабевала, теперь я уже и не бился. Я не мог пошевелиться вообще. Я уже не ощущал мир, не чувствовал запахов, только видел.

Конечно, меня все еще подергивало, словно из тела выходили блуждающие статические токи, оставшиеся после удара мощным разрядом. Что за этим последует, было ясно без слов.

— Великий Инквизитор. — Николай Петрович презрительно скорчил мину. — Как это ни печально, но чем выше мы поднимается по социальной лестнице, тем меньше остается в мозгу серого вещества. У правителя мира останется одна извилина, возможно, прямая, как у тебя, Лев Григорьевич.

И Петрович склонился надо мной, чтобы вытащить свой бесценный стилет, сослуживший ему, похоже, не одну службу.

Я вспомнил Аллу. Она обычно подписывалась «АллаХ», в смысле: Алла Харитонова, так она в студенческие годы веселила всю кафедру, оставляя именно такой автограф на контрольных работах. Что ж, умереть с именем любимой на устах — это достойно мужчины.

— АллаХ. — я едва смог произнести это имя распухшим языком.

— Бар? — Петрович явно не смог сдержать удивления. — Вот уж не ожидал.

Я улыбнулся. Он думает, что я — мусульманин. Что ж, моя жизнь стоила того, чтобы вот так умереть. Но шутка не закончена. Я закрыл глаза и содрогнулся, точно по моему телу прошла конвульсия. Ждать пришлось не долго.

— Охренеть! — сказал Петрович. — Мусульманин во главе христианского Ордена. Как это я раньше об этом не догадался? Старею…

И моего тела коснулись пальцы.

Конечно, Петрович не мог не проверить: умер я или нет. И потом, нельзя же оставлять магические артефакты, которые вполне могли обнаружиться в моих карманах. Петрович клюнул на мою уловку. Он, как я и ожидал, склонился надо мной, сжимая в руке проклятый стилет. Иначе и быть не могло. У меня остался единственный шанс утащить злодея с собой в небытие.

Я открыл глаза и ударил врага рукой, из которой все еще торчал кухонный нож. Боль от этого была нестерпимой, но и Петровичу досталось изрядно.

Пока враг прикрывал окровавленное лицо, здоровой рукой я вцепился в кулак магистра, сжимающий ядовитый стилет, потянул врага на себя. Петрович пошатнулся, стал падать.

В последнее мгновение мне удалось вывернуть руку врага так, что острие лезвия повернулось от меня в сторону противника. Удача мне улыбнулась.

Хрясь. Сталь вошла Петровичу между ребер.

Вот теперь мы в равном положении.

Я смог еще раз произнести имя своей девушки, имя, написанное в этой книге молоком между строк. Моя смерть нагреет бумагу и моя поздно проснувшаяся любовь проступит в «Безвыходном пособии» лучиком надежды для тех демиургов, которые будут ее читать после меня:

— Алла… АллаХ….

Рассвет мы с Лерой встречали, взявшись за руки.

Мой безумный роман был дописан. Перебив всех своих главных героев, я мог отныне многозначительно бросить на презентации, что «в общем, все умерли». Это льстило. Хотя, конечно, я прекрасно понимал, что не будет никаких контрактов, тиражей, встреч с ехидными читателями.

Зато останется живая Лера и никому не известная графоманская рукопись.

Впервые в жизни я что-то довел до конца. Удивлял сам этот факт.

В своей книге я оставил, как мне казалось, открытым финал. Мол, чародеи не до конца умерли, типа, книгу-то не сожгли, и туда можно будет вернуться за вдохновением. Я позволил себе эту маленькую хитрость просто ради удовольствия. Понимал, что эта уловка не сработает. Обратно меня не пустят. Я выбрал весь свой лимит чудес.

Я получил от жизни все.

Кто мне мешает мечтать, я — молодой автор будущего бестселлера, который разойдется по всему миру, по которому снимут кино?

И прямо сейчас я стою рядом с любимой девушкой и смотрю, как за окном румянится заря.

Вот оно — время счастья, его нужно впитать каждой своей клеточкой, ведь все это никогда больше не повториться.

Счастье — это то, для чего человек был создан.

И вовсе не обязательно было продираться к этому рассвету через муки и страхи, сквозь козни и хитросплетения своих же собственных героев!

Да, можно было спокойно учиться, собирать материал о современной магии, писать наброски, создавать реалии, продумывать сюжет. На это ушло бы лет пять, а то и больше.

Правда, я бы превратился в располневшего очкарика, сыплющего умными терминами, но при этом, в глубине души, глубоко несчастного. И, в итоге, я бы написал-таки скучную книгу, возможно, ее даже издали бы. Но тогда я бы никогда не познал того, что чудо реально, что оно физически возможно! Я бы поумнел, но никогда не поверил бы в волшебство, шагающее по тонкой грани научных изысканий и безумия.

А так я создал настоящую книгу за несколько дней.

Собственно этот факт достоин того, чтобы его занесли в «Книгу рекордов Гиннеса».

Я оценил и черное облако вдохновения, и понял, насколько же я люблю жизнь, мир, Леру. А ведь мог так и состариться, не понимая, что каждый миг жизни — вот это и есть истинное чудо!

Написать томик — не так уж и сложно, но вот общаться со своими героями, понимать их, даже, в прямом смысле этого слова, — мешаться у них под ногами — это дорогого стоит.

Я же знал, я был уверен, что непременно выпью со своими персонажами — и это желание, как и все остальные, — исполнилось. Я сидел за одним столом с сильнейшими магами, которые приходили в мир моей фантазии прямо из реальности.

Я не герой, я никого не спас, но разве это имеет значение? Это ведь и не входило в мои планы.

Я получил от жизни все!

Мы стояли с Лерой у окна и ждали.

Настоящий Николай Петрович должен был появиться с минуту на минуту. Я лелеял надежду, что за сотрудничество с властями меня не расстреляют в сыром подвале, и, может быть, даже отпустят, года через три. Ведь все же вокруг — люди, а не звери какие-то. Ведь я не виноват, что попал в поле их облучения.

Конечно, я не верил в это, но был убежден, что если попытаюсь сбежать, то меня убьют на месте, а заодно и Леру — как лишнего свидетеля. Именно страх за жизнь любимой удерживал меня в этой комнате.

Я думал, что побег с Лерой тоже не принесет счастья. У нас ведь есть родители. У человека всегда есть слабое звено. Лучше не злить спецслужбы, по крайней мере, пока.

Внезапно мой телефон запел частушку, скачанную давно, но выставленную на звонок почему-то лишь накануне этих событий:

— Мило… — Лера еще не слышала моего нового звонка. — Да ты, поди, не Герман вовсе, а волк, который сбежал из «Десятого королевства», и прихватил с собой поющее кольцо, чтобы сделать мне предложение, да про подарок-то и забыл.

— Все так и было. — я достал телефон из кармана.

Естественно, высвечиваемый номер был мне незнаком.

Петрович все-таки был генерал-лейтенантом, у него, наверняка есть пара «мобильников» и куча «симок». Секретным службам иначе нельзя. Только почему он не позвонил с домофона? Там-то, точно, никто бы не подслушал.

С другой стороны: телефоны важных людей всегда на «прослушке». И по распечаткам звонков можно, кстати, отчитываться перед начальством. Все-таки, документ, вещь неоспоримая.

Я сжал Лерины пальцы и принял вызов.

— Гера, ты это… Ты только не волнуйся… — это был Глеб. — Нам нужно встретиться.

— За мной должны придти. — напомнил я другу.

— Я ведь в той же конторе штаны протираю. Забыл что ли? Давай, только не у тебя дома. Как-то мне там неуютно. Я знаю, что ты с Лерой. Она не помешает, наоборот. Я буду рад вас видеть обоих. Жду прямо сейчас в Интернет-кафе, ну в том, что возле вашего дома.

— Да что случилось?

— Не телефонный разговор, и касается он вас обоих.

Нас разъединили.

— Кто это был? — спросила Лера, заглядывая мне в глаза. — Глеб? Он подготовил нам побег? А его самого за это к стенке не поставят?

— Да, это был Глеб.

— Назначил встречу? — догадалась Лера. — Я бы на твоем месте тоже глубоко задумалась. В секретных организациях все врут друг другу, все друг друга подсиживают. Но это именно Глеб вытаскивал тебя из небытия, а Николай Петрович ничего существенного для твоего спасения не сделал, он лишь осуществлял общее руководство. Я даже сначала думала, что Петрович — нематериален. Хотя, с другой стороны, когда мент позорный на меня накинулся, именно фантом Николая Петровича появился из ниоткуда и помог мне.

— Какой мент? — удивился я.

— Ну, — Лера покраснела, — я ведь тоже не сидела, сложа руки. Я была в одном из магических салонов, а вместо мага ко мне пришел маньяк. Но ты не волнуйся, он ничего не успел.

— Ладно. Не время для разборок. Поговорим об этом позже, если сможем… Слушай, Лера, Глеб понимает, что одного ты меня никуда не отпустишь. Он приглашает обоих в кафе. Давай сходим. Ну что мы теряем? Спецслужбы нас все рано найдут, но вдруг мы узнаем нечто важное, от чего будет зависеть наша дальнейшая судьба?

— Я прекрасно понимаю, что Глеб может вести двойную игру. Может быть, он хочет продать нас английской разведке, к примеру. Но вы ведь с ним друзья. Нельзя жить и никому не верить. Пойдем, послушаем, что скажет Глеб.

— Сбрось маме «эсемеску», что мы с тобой в «Интернет-кафе», ну так, для подстраховки. — сказал я.

— Знаешь, Герка, раньше мы были лучше, моложе и наивнее. И это было хорошо.

— Наверное, ты права. — но свой телефон я в карман все-таки сунул. — Пойдем и послушаем этого великого конспиратора и комбинатора.

Кафе было недалеко от дома. Оно было пустым: ну кто попрется в такую рань кофе пить? Один Глеб сидел за столиком у окна, и пялился в открытый ноутбук. Он делал вид, что читал с экрана, хотя, с первого взгляда, еще с улицы, я сразу понял, что друг нервничает.

Когда мы вошли, я отметил заспанное и сильно помятое лицо официанта, он явно не рассчитывал начать свой трудовой день с первой минуты открытия, и наше появление отразилось на его лице гримасой недовольства. Однако он сдержался, а, увидев, что мы направляемся к Глебу, даже облегченно вздохнул.

Мы подсели к другу.

Я ожидал вопроса: «Хвоста нет?», но вместо этого Глеб предложил нам выпить. На столе стояло пиво в высоких пузатеньких бокалах:

— Не желаете для заряда бодрости?

Я пожал плечами и ополовинил бокал: какая теперь разница?

Лера осторожно пригубила и вопросительно посмотрела на Глеба.

— Ах да, чуть не забыл, типа, «вдруг вино отравлено»! — хлопнул себя по лбу друг. Он отпил, но, похоже, не чувствовал привкуса солода, потому что ничто не отразилось на его лице. — Не бойся, Лера, я друзей не предаю.

— Я и не боюсь. — Лера хмыкнула. — Фигуру берегу.

— Ну да. — кивнул головой Глеб. — А у меня для вас две новости: одна дерьмовая, другая чертовски хороша. С чего начать?

— Как всегда. — я допил остатки пива и зевнул. — Давай: через тернии — к звездам.

— Ну что ж, никто тебя, Гера, за язык не тянул. Мой шеф, генерал-лейтенант Николай Петрович сегодня ночью скоропостижно скончался.

Я никак не ожидал подобного разворота событий. Мы с Лерой переглянулись. Мы-то знали, что в моем романе Петрович погиб от рук Великого Инквизитора Льва Григорьевича. Я сам это придумал, для драматизма. Я мог представить, что моя писанина как-то исподволь влияет на реальность, но что мой роман буквально меняет историю — от этого стало не по себе.

— Как он погиб? — спросила за меня Лера.

— А вот это весьма занимательно. — Глеб развернул к нам свой «ноут».

— Что это? — я с содроганием посмотрел на застывшую на «паузе» картинку портативного DVD- плеера.

— Запись скрытой камеры, разумеется. — Глеб даже удивился моей наивности. — Кнопочку-то нажми.

— Да, в самом деле, чего это я? — пробормотал я, покрываясь холодной испариной. — Поди, нам, смертным, такое и смотреть нельзя?

— Конечно, но ты попробуй, вдруг тебе понравится. Ты ведь писатель…

Я нажал кнопку.

— Здравствуй, Коля. — на экране появился белобородый опрятный старик в новом костюмчике. — Присесть не позволишь?

— Ты? — Николай Петрович вжался в стул и опустил руку под стол, но незнакомец лишь покачал головой и вытащил из кармана: то ли пульт от машины, то ли «тревожную кнопку»:

— Неужели, Коля, ты думал, что я оставлю тебе преимущество? Можешь выбросить свою игрушку. В ней изъята батарейка. Вот так: скромно и со вкусом. Правда, смешно: магистр, чародей не смог вызвать помощь из-за того, что электричество кончилось.

— Но как? Ты же умер. Я ведь сам был на твоих на похоронах! — Петрович отшвырнул бесполезный брелок с тревожной кнопкой.

— Коля, не смеши меня. Остановить дыхание я пока еще в состоянии. Парализующий укол и пара верных дозорных первого ранга — вот и весь фокус.

В дверях показался еще один человек, сжимающий в руках светящийся кинжал:

— Игорь Столяров. — представился он. — Уполномоченный по вопросам кадров.

Николай Петрович мотнул вошедшему головой:

— Это ведь ты остановил Мишеля?

Мужчина промолчал.

Раздался звон битого стекла.

Петрович нервно оглянулся.

В окно на канате влетела рыжеволосая девушка.

— Таня? И ты с ними?

— Вот собственно, и все… — сказал старичок. — Если честно, не ожидал, что ты не просто примешь человеческий образ, но еще и подселишься в тело старика. Я больше на Даньку грешил. И ведь после моей смерти не ты, а Павел Александрович занял верховный пост, временно, конечно, пока вы вместе не призвали Великого Инквизитора. Знаешь, я чуть было не обнаружил себя раньше, если бы Таня не сообщила мне о находке книги.

— Чего ты тянешь, Морозов?

— Так ведь в твоем кабинете всюду камеры, пусть твои подчиненные узнают, какой ты был сволочью, Коля… Объясни мне, зачем ты приказал запустить незавершенную компьютерную программу? Ты знал, что человек, который тебе нужен в этом радиусе, что он выживет и не сойдет с ума, но как же остальные, которых ты убил, а Коля? А что, если бы произошло смещение Домов, и угол вероятности ушел бы вправо или влево, ведь тогда ты бы просто свел с ума весь город, не так ли?

— Вот только не надо разводить слезливую сентиментальность. — Николай Петрович встал из-за стола и выпрямился. — Вы пришли, чтобы убить меня, а не судить. Я, между прочим, все еще государственный служащий и звезд меня еще не лишали. А вот вы трое — не имеете воинских званий, и потому — это будет просто банальное убийство принципиального офицера, вставшего вам костью в горле. Вы пришли устранить даже не конкурента, а гражданина, выполняющего долг перед Родиной. Пусть и это запишут камеры.

Игорь шевельнулся, словно готовясь к броску, но старик Морозов остановил его, подняв вверх правую ладонь.

— Этот человек работал не только на ФСБ, на тайный Орден, но и лично на себя, надеясь не просто найти древнюю книгу, но и воспользоваться ей для достижения личной власти над миром. Разработка теории о некоем разбитом алмазном щите — это лишь прикрытие, легенда, под которую выбивались деньги из госбюджета. На деле Николай Петрович искал книгу-замок и человека-ключ. И он нашел то и другое. Это был вовсе не эксперимент. Посвященные адепты нашего уровня знают, что каждая великая волшебная книга может менять реальность, но для этого она должна слиться сознанием с одним из живущих людей. Именно поэтому мы уничтожили не только все материалы по этому делу, но и саму книгу.

— Лжец. — засмеялся Петрович. — Книга — это я.

— Вот именно. — кивнул головой Морозов. — Книга — это ты, но только ее плоть, а есть еще душа, и разум. Три осколка щита — это ты здорово придумал!

Николай Петрович взвизгнул, точно дикий кабан и метнулся к окну, отшвыривая девушку с пути, точно былинку.

Морозов вскинул руки и из его пальцев метнулись фиолетовые молнии. Они ударили Петровичу в спину. Генерал-лейтенант вздрогнул, его начало трясти, точно через него пропустили электрический заряд.

В этот момент Столяров подпрыгнул к парализованному Петровичу и всадил ему свой сияющий кинжал в солнечное сплетение.

Раздался взрыв.

Я почувствовал резкую боль в области сердца. Наверное, я побледнел, потому что Лера нажала «Паузу» и кинулась ко мне:

— Что с тобой, Гера?

Боль отпустила. Я убрал руку от груди:

— Да так, бандитская пуля ноет к непогоде.

— Идиот! — Лера стукнула меня сумочкой по голове.

— Не думаю, что от побоев люди умнеют. — сказал я подруге.

— Слушай, Глеб, ты достал хорошее кино. Продай его в Голливуд. — я попытался сменить тему разговора, уводя ее от своего здоровья. — Так все снято с пафосом и надрывом, аж плакать хочется!

— Веселишься? — проскрипел Глеб. — А теперь я хочу тебя спросить. Ты писал роман и про нашего Петровича. Его там убили?

— В общем, да. Но не эти трое, а Великий Инквизитор.

— Это само собой. — хмыкнул Глеб. — С ним еще хоббиты были на посылках.

— Да я серьезно. Лера видела. Я писал это ночью.

— А говорят, что перед смертью — не надышишься. Тебе, везунчик, похоже, удалось удивить бога. — Глеб закрыл крышку «ноута». — А вот и хорошая новость. Нет Петровича, не существует и проекта. Дело погребли под грифом «Секретно». Я не знаю, что ты там ночью написал, но ордера на твой арест у нас больше нет. И исследований нет, и начальства, курирующего разработку секретной компьютерной программы — тоже нет.

— Ты еще скажи, что все память потеряли. — усмехнулся я.

— А ведь почти угадал! Мы дали подписку о неразглашении. Нас в отделе было тринадцать человек во главе с Петровичем. Утром пришел приказ из Москвы: нас всех повысили, представили к правительственным наградам, и даже переводят в столицу.

— Рад за тебя. — я пожал плечами. — И как теперь к тебе обращаться: Ваше Благородие?

— Нет, Гера. Хуже: я теперь — Мое Преосвященство. — вздохнул друг и снова пригубил бокал.

— Ну, если Твое да еще и Преосвященство, то тогда — конечно. Вот падаю в ноги: Глеб, они ведь украли нашу прелесть! Противные, гадкие хоббиты с хоботами!

— И слава богу. — кивнул головой Глеб. — Все враги в огненной пучине Мордора позорного, а мы — живы. И, знаешь, этот Морозов, ну, тот что руководил казнью Петровича, тот еще фрукт! На него даже дело не заводят. Более того, это по его распоряжению сворачивают исследования и заметают следы. Скажи, Гера, только честно, что ты там такое написал, что они самого Петровича убрали? И кто на самом деле Морозов Никита Аркадьевич?

— А ты так и не понял? — я встал из-за стола. — Это гофмейстер Ордена, человек, который якобы умер накануне этих событий. Его смерть и вселение во Льва Григорьевича души Великого Инквизитора произошли почти одновременно.

— Я думал, ты не станешь мне байки травить. — укоризненно покачал головой Глеб. — А еще друг называешься!

Во всех дверях кафе одновременно появились спецназовцы с оружием наперевес:

— Всем сохранять спокойствие! Поднимите руки и оставайтесь на местах.

Мы подчинились.

Лицо официанта из заспанного мгновенно преобразилось в перепуганное.

Официанта, охранника и бармена увели в подсобное помещение, видимо, чтобы поговорить с нами без лишних ушей.

Через минуту вошел тот самый Морозов, который убил Петровича. Он посмотрел каждому из нас в глаза, разрешил сесть, открыл «ноутбук», полистал в обе стороны запись веб-камеры и скривился:

— Дешевая подделка. Монтаж топорный. Даже мусор на заднем плане полностью зачистить не смогли. Вот значит, что смотрит нынешняя молодежь. А мы так надеялись, что вам понравится «Черная Молния» или «Приключения Шерлока Холмса». Так нет же, вы все пытаетесь раскрыть настоящие тайны. В общем, все мы были такими тридцать, а то и все сорок лет тому назад.

Морозов захлопнул «ноут», и вернулся к нам:

— А ты, стало быть, знаменитый человек-ключ? — посмотрел на меня старик. — Что ж, книги больше нет. Но я не могу не удержаться и не предложить играть на своей стороне. Подумай, Герман. Ты хотел литературной славы — ты получишь ее, благо, талант у тебя есть. Мы увезем тебя вместе с Валерией в Москву, купим вам квартиру. И пиши себе на здоровье. Мы даже найдем тебе литературного агента. Что скажешь?

— А что взамен? — красные лучи прицелов замерли на каждом из нас. Пальцы на спусковых крючках сильно меня нервировали. Я чувствовал, что потею, но никак не мог взять себя в руки.

— Ты ведь понимаешь, что мы можем найти и другие книги. Но вот попасть внутрь текста, понять, что они несут в наш мир — это под силу только тебе. Ты будешь нашими глазами и ушами, сталкером, если хочешь. Раньше мало кто задумывался о том, что книги думают и чувствуют, как люди. Магические фолианты сжигали на кострах, даже не пытаясь понять, что же таится под обложкой. Ты, Герман, не просто провалился в гримуар, ты стал его частью, тебе позволили вернуться и не сойти с ума. И это была величайшая книга! Я думаю, теперь перед тобой откроются все двери, на тебе отныне стоит несмываемая печать избранничества. — И уже обращаясь к спецназу. — Да уберите вы стволы. Видите, ребята напуганы.

— Но вы убили Петровича. — возразил я. — И книгу уничтожили.

— Художественный фильм, смонтированный на компьютере, доказательством не является. — пожал плечами Морозов. — Да, Николай Петрович погиб, но он был не человек, так что я об этом не сожалею. И, потом, ведь это он организовал покушение на меня и выставил это дело как кончину от сердечного приступа. Одного он не учел: я давно был готов к подобному повороту событий. Я и Левушку выслал в Свердловск, потому что думал, что это ему запудрили мозги, и это он готовит покушение, а он был чертовски талантлив и самолюбив. Я наделся, что Левушка поостынет, а удар пришел оттуда, откуда его никто не ждал. Я успел предупредить Таню — и ушел в тень, наблюдая, что же будет дальше, как именно поведут себя Павел Александрович и Даниил Иванович. Согласен, не красиво, но я ведь сразу догадался, что имею дело вовсе не с человеком, а с сущностью, вырвавшейся из гримуара. Петрович хотел открыть книгу таким образом, чтобы он мог вызывать из нее только тех, в ком нуждался в данный момент. Он почти стал текстом, но управлять книжными эмоциями и чувствами — так и не научился.

Спецназовцы, опустив автоматы, стояли подле нас. Выражения их лиц скрывали маски. Думаю, они были бесстрастны и отрешены.

— Ну так что? — лицо Никиты Аркадьевича было жестким и даже ледяным.

— А если я скажу «нет», Лера будет жить?

Морозов расхохотался:

— А ты смешнее, чем я думал. Но, в общем, ты прав. Обычно все спецслужбы мира уничтожают все, даже косвенные, улики и непременно всех свидетелей, но я — глава Ордена. Я не боюсь пересудов в подъездах, более того: я обращаю слухи и сплетни себе во благо. Страхи и рассказы об инопланетянах и летающих тарелочках — это такое же психическое оружие, как и психотропный газ: они выводят из состояния равновесия, и застревают в мозгах на десятилетия. Живой человек, рассказывающий шепотом о колдовском могуществе Морозова мне несомненно интереснее, нежели мертвый. Я не сторонник убийств.

— А как же Петрович?

— Гера, ты ведь не все досмотрел. — подал голос Глеб и виновато опустил глаза. — Я тебе даже сказать еще ничего не успел, как налетели эти орлы. Ждал, пока ты оклемаешься от первого шока.

— Вот в чем дело. — Морозов потер подбородок. — Что ж, Глеб, продолжи свое шоу.

— Но спецназ… Это, вроде, как бы, не для их глаз. — Глеб сжался в комок от страха.

— Вообще-то, я милиции не доверяю. Зарплата у них маленькая, работа тяжелая. У нас есть свои, специально обученные, дозорные, набранные из ребят, бывших в горячих точках. Так что это не ОМОН. Но если вам так будет легче, пожалуйста. — и Никита Аркадьевич щелкнул пальцами, показывая силовикам на выход.

Через минуту мы остались одни в пустом кафе.

— Ну что, Глеб, заводи свою шарманку-шарлатанку. — приказал Морозов.

Глеб испуганно облизал пересохшие губы, пролистал в плеере эпизод со взрывом, нажал кнопку «воспроизвести».

В рассеявшихся клубах пыли было видно, как Николай Петрович с кинжалом в груди встал, поднял Столярова за горло одной рукой и откинул врага, точно тот был мячиком. Столяров ударился затылком, и сполз по стене.

Потом Петрович, как ни в чем не бывало, выдернул из своей груди потускневший клинок и криво усмехнулся:

— И этим, Морозов, ты собирался меня остановить? Я ждал от тебя большего!

— Знаешь, Петрович, я оценил красоту твоей игры, я хотел парализовать тебя и вернуть туда, откуда ты пришел, но не смог. Что ж, придется выпустить тяжелую артиллерию.

Петрович засмеялся, сделал жест, напоминающий выброс лассо, и поднявшаяся было Таня с грохотом вылетела в разбитое окно:

— Стареешь, друг. Твоя артиллерия отдыхает. Что ж, в этом есть и положительный аспект: второй раз тебя убивать уже не придется. Сам сдохнешь от позора.

Я посмотрел на гофмейстера, на Глеба, но лица их были непроницаемы.

Петрович на экране выкинул руки вперед одновременно с Морозовым. Синие и алые лучи ударили из ладоней и подушечек пальцев. Взрывной волной соперников одновременно отбросило в разные стороны.

— Одно ты забыл, Петрович. — прохрипел, поднимаясь, гофмейстер. — Твой ключ, этот мальчишка, Герман, он ведь вправе менять твою реальность.

— Он не подкупен! — Петрович вытер кровь с разбитой губы и вскочил на ноги. — Не продается вдохновенье. А рукопись уже продана.

— Как бы ни так. — в кабинете Петровича появился еще один человек.

Он не вошел через дверь и не запрыгнул через окно, он отделился от стены. Это было так неожиданно, что в первое мгновение я его не узнал.

Это был Лев Григорьевич, придуманный мной Великий Инквизитор. Он был самым молодым в этом трио волшебников.

— Вот мы и собрались вместе.

Петрович побледнел. Губы его затряслись:

— Стойте!

Но Великий Инквизитор уже шагнул навстречу Петровичу, обнажая свой светящийся кинжал.

Мелькнуло в воздухе и магическое лезвие предателя.

Они ударили одновременно: Лев Григорьевич и Николай Петрович. Оба кинжалами в сердце. И на этот раз чудес больше не было.

С минуту волшебники стояли, обнявшись, а потом пошатнулись и упали на стол, сметая бумаги и часы.

Несколько секунд камера снимала безжизненные тела. А я почему-то смотрел на разбитый циферблат, на стрелки, которые упорно продолжали двигаться, напоминая, что жизнь на этом не заканчивается.

— Общее сходство есть. — выдавила Лера. — Только в книге Великий Инквизитор спасал Геру.

— Больше этот фокус у вас не пройдет. — сказал Никита Аркадьевич, поднимаясь со стула. — Я имею в виду, что с живыми неугодными людьми так разделаться не удастся.

— Да как вы смеете?! — я не захотел, молча, глотать обиду.

— Я все смею. — Морозов хохотнул. — Не смотря ни на что, Герман, ты ведь написал конец романа так, что нам остались одни только трупы. Ведь верно? У тебя не было выбора? Согласен. Ты надеялся убийством защитить того, кого любишь. Я не осуждаю. Просто надеюсь, что ты не войдешь во вкус.

Неужели все маги такие мерзкие и подлые? Психологи хреновы!

— Это только мое дело, какие романы я буду писать. — фыркнул я.

— Пожалуй, ты прав. Следующие твои истории без волшебной пещеры никогда не оживут. Можешь сочинять все, что заблагорассудиться. — Морозов поднялся, придвинул за собой стул к столику. — Но если мы найдем еще одну живую книгу, то ведь можно будет ее переписать для блага и процветания страны, к примеру. Мы ведь не предлагаем тебе, Герман, свои сюжеты. Но мы верим, что ты не пропустишь в наш мир зло. А вот другие люди-ключи могут поступить иначе.

— Потому что они старше и опытнее? — угрюмо обронил я.

— Потому что «идеалист» в нашей стране — слово ругательное и выступает синонимом понятию «дурак». И нас таких, борющихся за идеи, любящих людей, а не деньги — с каждым годом становится все меньше.

— Я не могу. — сказал я. — Я не могу согласиться. Там, внутри того мира я писал, купаясь в волнах вдохновения, но все было мне навеяно. Я попытался сам сочинить концовку, и вот что из этого получилось…

— Ты остановил череду убийств. Ведь «Безвыходное пособие для демиурга» — не просто шло по трупам, оно развлекалось, создавая прецедент для убийств, ему нравилось смотреть, как рушится психика людей, как их ломает жажда наживы и алчность власти. Кроме того, ты спас Леру. Так что дело об исследовании по перемещению гражданских лиц из реального мира в область подсознательного закрыто. Ничего не было, Герман.

Я вопросительно посмотрел на Морозова. Тот усмехнулся:

— О, ты непременно станешь знаменитостью, если опубликуешь свой опус, а мы тебе еще и поможем раскрутиться. Ты ведь человек, шепотом говорящий о моем могуществе. Ты мне нужен.

Я лишь недоверчиво покачал головой.

Гофмейстер отсалютовал:

— Оставайтесь. Честь имею. Но мы всегда ждем тебя, Герман. Наше предложение остается в силе. — и уже обращаясь к моему другу, Никита Аркадьевич добавил. — А ты, Глеб, зайди сегодня ко мне в кабинет Петровича. Раскрытие государственной тайны — вещь малоприятная, но я умею ценить дружеские чувства. Верные люди нужны всем.

И Морозов ушел.

Как по мановению волшебной палочки за ним испарились и спецназовцы. Они мгновенно погрузились в три машины и стартовали на огромной скорости.

Стуча зубами, из подсобки высунулись охранник, официант и бармен.

Мы тут же встали и вышли прочь.

— Что тебе будет, Глеб? — спросил я.

— Ты же слышал: внесут выговор с занесением в личное дело, а потом предложат вступить в Орден. Знаешь, это даже круче, чем я мог мечтать. Я, грешным делом, думал, что компьютерные технологии поглотили истинную магию, и скрытые человеческие возможности начали атрофироваться. А оказалось, что каждому человеку в этом мире дан шанс на счастье, нужно только идти вперед и не сдаваться…