Адамов А. Инспектор Лосев (1985)

Злым ветром

Часть 1 «ГАСТРОЛЕР»

Глава 1 САМАЯ БАНАЛЬНАЯ ЗАВЯЗКА

Случилось это восемнадцатого сентября, под вечер. Неожиданно вызывает меня Кузьмич. Я, признаться, на это никак не рассчитывал и все дела на сегодня уже закруглил. Мы со Светкой собрались вечером на концерт, югославский ансамбль какой-то приехал. Она с ума сходит по этим ансамблям.

И вдруг на тебе. Часов в шесть звонок по внутреннему телефону. Кузьмич. «Лосев, зайди ко мне». Я уже по тону его догадался: задание, не иначе.

Прихожу. «Такое дело, — говорит. — Кража в гостинице». И называет, какая гостиница. «Там, — говорит, — из отделения работники уже есть. Будешь за старшего. Разберись как следует. — Потом мельком взглянул на меня и добавляет: — Ничего не поделаешь, Лосев. Театр отложи. Светлана свой человек, сознательный, работу нашу знает». Конечно, физиономия моя в этот момент восторга не выражала, а костюм я с утра новый надел и галстук соответствующий. Словом, догадаться нетрудно. Я, понятно, молчу. Возражать в таких случаях бесполезно. Про себя только думаю, что эту паршивую кражонку ребята из отделения и сами прекрасно размотают. Вовсе не обязательно, чтобы еще из отдела нашего приезжали. А тут в третий раз концерт летит. Меня он, конечно, не так уж и волнует. Но Светка… Что ж это за личная жизнь получается?

Тем не менее через двадцать минут я был уже в гостинице.

Действительно, из триста девятнадцатого номера на третьем этаже утянули все вещи. Номер «полулюкс», две комнаты. Ребята там уже работают. В одной комнате допрашивают горничную — молоденькая девчонка, зареванная, тушь с глаз течет. В другой комнате беседуют с пострадавшим. Солидный человек, инженер, из Киева. Невысокий, полный, седой венчик вокруг лысины, очки. Красный сидит, разгневанный. Понять его, конечно, можно. Унесли выходной костюм, новое пальто, какой-то необыкновенный транзистор, импортный. И вообще все унесли. В чемодане одни носовые платки остались. Словом, понятно. Человек в Москву приехал, все лучшее с собой взял. Ребята, конечно, каждую украденную вещь записывают.

«Где, — спрашиваю, — дежурная по этажу?» — «Сейчас, — говорят, — придет. Ищут ее». Ладно, думаю, займусь с ней сам. А пока слушаю горничную. Она ревет в три ручья. Пожалуй, ребята слишком официально, даже враждебно с ней говорят. Особенно Авдеенко. Здоровущий медведь, просто рыкает, а не говорит. Словно ему уже ясно, что эту кражу совершила она.

Не могу видеть, когда женщина плачет, не притворно, конечно, а искренне. Мне ее жалко. Даже когда плачет от раскаяния, от страха перед ответственностью, если совершила что-то незаконное, я стараюсь, чтобы она не плакала, а думала. Все должно быть справедливо, и она должна это понять. Как и всякий человек, впрочем, с кем мы имеем дело.

— Погодите, — говорю. — Ты, Авдеенко, спустись вниз, потолкуй со швейцаром, кто заходил, кого заметил. У него борода длинная, он плакать не будет. А ты, — говорю другому сотруднику, — садись вон за тот столик, будешь записывать.

Говорю я все это нарочито спокойно, властно, и девчонка перестает плакать. Глаза ее, подведенные, с черными потеками краски, смотрят на меня беспокойно и настороженно: что, мол, сулит ей этот длинный франтоватый парень, то есть я. Авдеенко, хмурясь, уходит. Яша Фролов пересаживается к столу. Я спрашиваю девушку:

— Вас как зовут?

— Волшина…

У нее еще дрожат губы.

— А зовут как?

— Катя…

— Ну вот, Катя, — говорю я таким довольным тоном, словно теперь, когда она сказала, как ее зовут, все будет в порядке и самое неприятное для нее позади.

И у нас начинается разговор. Честное слово, совсем неплохой разговор, нормальный. Катя успокаивается, сосредоточивается, хмурит свои тоненькие брови и начинает вспоминать. И не что она делала и где была, а кого видела в этом коридоре приблизительно с двух часов дня, когда гражданин Попийвода ушел из своего номера по делам, и до шести, когда вернулся и обнаружил кражу.

Катя вспоминает женщину с мужчиной, которые пришли к своему знакомому из Воронежа, проживающему в триста семнадцатом. Катя видела, как они туда зашли, а вот когда вышли, не видела. И я выразительно смотрю на Яшу Фролова, и тот начинает записывать. Потом Катя вспоминает еще одну женщину, та искала четыреста двадцать пятый номер, и Катя ей сказала, что это на четвертом этаже. А женщина почему-то пошла дальше по коридору, и Катя ее вернула. Я вижу, как Фролов продолжает записывать. А Катя довольно толково дает приметы женщины. Потом вспоминает какого-то невысокого щуплого мужчину с большим портфелем. И другого, усатого, в шляпе…

Когда в номер заходит дежурная по этажу, я уже спокойно могу оставить с Катей Яшу Фролова. А дежурная по этажу оказывается женщиной немолодой, со вкусом одетой, очень уверенной и спокойной. Конечно, она тоже взволнована происшедшим, но это выражается у нее только в особой сдержанности и строгости. Что ж, волноваться у вас есть все основания, мадам. Именно у вас больше, чем у кого-нибудь другого. Где же вы пропадали? Почему вас не могли найти? Вы, в свою очередь, что-то искали, не так ли? Я даже догадываюсь, что именно. Ведь я обратил внимание на дверь номера, когда вошел.

Мы садимся в сторонке, у столика. Я кладу перед собой бланк допроса, достаю шариковую ручку. Тут никаких подходов не требуется. Женщина деловая, и разговор будет прямой. Задаю стандартные, анкетные вопросы. Она спокойно отвечает. Руки со сцепленными пальцами лежат на столе, не дрогнут. И только на шее проступили красные пятна.

— Что ж, Маргарита Павловна, — говорю я. — Расскажите, как это все случилось.

Я сознательно не ставлю вопросы в лоб, хочу посмотреть, какую она займет позицию. А отсюда и какой у нее характер. Этому я научился у Кузьмича. И не скрываю, кстати. Ого, как он меня грел, когда я выскакивал раньше времени со своими вопросами! И ведь в учебниках и всяких других умнейших работах и инструкциях я все это читал, все понимал, соглашался, запоминал. А вот по-настоящему научил меня только Кузьмич. Вернее, приучил.

Маргарита Павловна, плотно поджав губы, некоторое время молчит, ни один мускул не дрогнет на худощавом лице. Потом медленно цедит, не поднимая на меня глаз:

— За персонал я ручаюсь. Это кто-то посторонний.

— А из ваших жильцов с этажа никто за это время не уходил, не выносил какие-нибудь свертки? — спрашиваю я на всякий случай, нутром чуя, что никто и ничего не выносил.

— Нет, никто, — твердо отвечает она, впервые подняв на меня глаза.

— Почему вы так уверены? Разве вы за это время никуда не отлучались? — спрашиваю я таким тоном, словно это для меня сейчас самое главное — убедиться, что жильцы этажа ничего не выносили.

Она чуть медлит с ответом. Соображает, что выгодней ответить. Да, да, не помогает мне, не говорит все, что думает, а ищет выгодный ответ. Я уже понял ее позицию и отчасти характер. Нехорошая позиция и характер тоже. Слава богу, что я не выскочил со своими вопросами в лоб. Хорош бы я был.

— Именно в это время, — наконец говорит она, — после обеда и до шести часов, я никуда не отлучалась.

Так. Смело вы ведете себя, мадам.

— А вообще, когда вы отлучаетесь, вас кто-нибудь заменяет там, у столика, при входе на этаж? — сосредоточенно, даже пытливо спрашиваю я.

Нет, лицо ее осталось таким же строгим, но глаза как бы смягчились. Она уловила, конечно, что я ухожу в сторону от главного, и обрадовалась.

— Конечно, — отвечает. — Вот утром, например, за меня осталась Катя. И в обед тоже.

Она мельком взглянула через открытую дверь в соседнюю комнату, где находилась девушка. Впрочем, она ее заметила сразу, когда вошла в номер. Заметила, как та спокойно беседовала со мной. Что ж, теперь можно поближе подступить к главному.

— Значит, вы полагаете, что кражу совершил посторонний человек, — говорю я. — Как же он, по-вашему, проник в номер?

Она пожимает плечами, сдержанно говорит:

— Как бы он ни проник, мы несем ответственность. Я это прекрасно понимаю.

— Нам этого мало, Маргарита Павловна, — вежливо возражаю я. — Нам надо понять, как он открыл номер.

— Откуда я могу знать, — устало отвечает она. — Для нас это уже значения не имеет.

— Маргарита Павловна, — говорю я, теряя терпение, — а не мог ли он открыть номер ключом? Это ведь самое простое.

— Откуда же у него может быть ключ? — Она снова безразлично пожимает плечами, давая понять, что мои заботы ей совершенно чужды.

— Тогда, выходит, отмычкой или чужим, подобранным ключом, — продолжаю я. — Что ж, мы вынем из двери замок и отправим на трассологическую экспертизу. Но стоит ли беспокоить людей, Маргарита Павловна?

— Вам виднее, — отвечает.

И ведь глазом не моргнет. Но тут у меня вдруг мелькает новая мысль. Значит, она никуда в эти часы не отлучалась? Прекрасно. Тогда как же она могла все проморгать? С ее-то опытом, с ее строгостью? А может, опыт у нее богаче, чем я думаю? И вор был, конечно, мужчина. Такие стареющие дамочки, случается…

Я извиняюсь и, подозвав одного из сотрудников, шепчу ему кое-что на ухо. Сотрудник уходит. А я снова возвращаюсь к допросу. Спешить сейчас не стоит, надо подождать, когда вернется Котов. Вдруг ему повезет.

— Да, — говорю, — вы правы: мне виднее. И мы еще вернемся к этой теме. А пока скажите, кого из посторонних вы видели за это время у себя на этаже?

Она снова медлит с ответом. Не вспоминает, а соображает, это я точно вижу. И еще вижу, что она начинает меня опасаться. Небось сначала решила: какой-то молодой пижон тут распоряжается и строит из себя Шерлока Холмса. А теперь опасается. С одной стороны, это мне приносит некоторое удовлетворение, конечно. Я даже испытываю легкое злорадство. Но в то же время я понимаю, что это усложняет работу. Было бы лучше, если бы она меня еще некоторое время за дурака считала. Для дела лучше. Выходит, я где-то допустил промах.

Вот Кузьмич наш тут безупречно точен, это я сколько раз наблюдал. Такое, знаете, простодушие в нем вдруг появляется, такая безобидная недалекость, что смех разбирает, как иной раз кое-кто на это клюет. И совсем неглупые люди попадаются. Начинают с Кузьмичом говорить эдак снисходительно, со скрытой насмешкой, покровительственно даже. И он, представьте, терпит, он не дрогнет. Словно и вовсе самолюбия человек лишен. Зато потом… Ведь они же следить за собой перестают, контроль притупляется. Элементарное дело, казалось бы. И умом, безусловно, это понимаешь. Особенно вот так, как я вам рассказываю. Но в тот момент человек мыслить абстрактно не способен, он стремится быстрее оценить данного, конкретного своего противника. Для него это важнейшее дело сейчас. И если этот противник работает так, как наш Кузьмич, нет вопроса и нет сомнения. Вот ведь штука какая. Все тут от таланта зависит. Я это слово не боюсь к Кузьмичу применить. Вы мне скажете, притворство это, обман, вот и все. А я скажу — хитрость, находчивость, мастерство. Чувствуете оттенки? И без этого оперативная работа вообще ноль.

Так вот, Кузьмич наш великий мастер, в частности, и на такие разговоры, как у меня сейчас. Уверяю вас, это очень трудно. Вот ведь какой-то промах я в этом разговоре допустил. Скорей всего самолюбие меня подвело. Выдержки не хватило. Что ж, еще один урок, еще одна зарубочка. А моя Маргарита Павловна между тем, собравшись с мыслями и про себя все, конечно, прикинув, начинает вспоминать, кого она из посторонних людей видела в эти часы на своем этаже.

Но вот наконец появляется Котов. Вид у него все такой же невозмутимый, и понять, удалось ему что-нибудь узнать или нет, невозможно. Что и требуется, конечно. Потому что Маргарита Павловна очень пытливо на него взглянула. Котов отзывает меня в сторону и торопливо докладывает. Я спокойно киваю ему в ответ и возвращаюсь на свое место. Но я чувствую на себе чужой, настороженный взгляд.

— Что ж, продолжим, — говорю я. — Когда вы сегодня пришли на работу, Маргарита Павловна?

— В семь часов, — отвечает.

— А куда вы отлучались в течение дня?

Она привычно пожимает плечами и по-прежнему не смотрит на меня.

— Обедать ходила. В дирекцию меня вызывали, в бельевую. Да мало ли куда…

— Понятно. А из гостиницы вы куда-нибудь выходили?

— Из гостиницы? Нет, никуда не выходила.

Мой вопрос ей явно не понравился, она что-то заподозрила в нем, хотя наверняка не поняла, для чего я его задал. Ну что ж, сейчас поймете, уважаемая Маргарита Павловна.

— Так. Значит, из гостиницы вы в течение дня не выходили, — говорю я. — Когда шли на работу, магазины были еще закрыты. Кто же вам подарил коробочку конфет, Маргарита Павловна, которая в столе у вас лежит рядом с ключами от номеров? В буфетах и ресторане гостиницы таких конфет сегодня не было, мы проверили.

И тут, просто на глазах, снова проступили на ее шее красные пятна, напряглись сцепленные пальцы. Но тонкое лицо с морщинками около глаз и в уголках рта не дрогнуло, словно окаменело. Она плотно сжимает губы, на секунду задумывается и говорит:

— Не помню. Кто-то из жильцов. Конфеты ведь совсем недорогие.

— Конечно, — охотно соглашаюсь я. — Дорого внимание. Но хотелось бы знать, кто его проявил. Мы опросим жильцов. — И, помедлив, спрашиваю: — Что тогда?

— Тогда… кто-то другой.

О, я прекрасно вижу, какая борьба идет в ней. Положение-то ведь глупейшее. Ясно, что она не может не помнить, кто подарил конфеты. Запирательство только ухудшает дело, усиливает подозрения. Но, с другой стороны, назвать того человека тоже радости мало, я же понимаю.

— Ладно, Маргарита Павловна, — говорю я. — Подумайте. Может быть, вспомните. А пока вернемся к этой злополучной двери. Точнее, к тому, как ее открыли. Ключ-то ведь торчит сейчас в замке, если не ошибаюсь?

— Да… — еле слышно отвечает она, не поднимая глаз.

Я прошу Котова принести ключ и показываю его Маргарите Павловне.

— Этот самый?

— Да…

Ей уже все ясно, я же вижу. И пора все рассказать как есть, пора кончить эту глупую игру. Но она молчит. И тогда последнюю точку ставлю я сам. Мне это уже надоело, и потом впереди еще много работы, главной работы.

— Почему на этом ключе нет бирки с номером комнаты, Маргарита Павловна?

Она молча пожимает плечами.

— А потому, — резко говорю я, — что это запасной ключ. Тот ключ у вас украли. Не сами же вы его отдали? Так, я полагаю?

— Никому я ключ не отдавала, — неожиданно твердо произносит она и поднимает на меня глаза.

— А конфеты? — спрашиваю. — Насчет конфет вы ничего не вспомнили?

— Нет, — тем же тоном отвечает она. — Кто-то положил и ушел. Не помню кто.

— Ну а кто мог украсть у вас ключ, вы не догадываетесь?

— Нет, не догадываюсь.

Она ничем не хочет помочь нам и, конечно, ничем не собирается ухудшить свое и без того плохое положение. Все это понятно.

Я заканчиваю протокол допроса, даю ей подписать каждую страницу и отпускаю.

Мы продолжаем работать. Допрашиваем вторую горничную, третью. Беседуем с жильцами на этаже. Возвращается Авдеенко. Он повидался с швейцаром, с лифтерами. Я уже не смотрю на часы. Часы напоминают мне то, что должно было состояться и не состоялось. И еще всякие грустные последствия этого. Так что лучше на них не смотреть, на часы. За окном уже черно. Поздно, конечно. Мы давно перешли работать в кабинет администратора. И вообще порядком уже вымотались.

Наконец я объявляю, что на сегодня хватит. Кажется, сделали все, что возможно, все сведения, какие возможно, добыты. Договариваемся, что завтра утром я приеду к ребятам, проанализируем все данные, наметим план. Это дело вести им. В общем, не бог весть какое дело.

Честное слово, я первый раз смотрю на часы, только когда сажусь в троллейбус. Что касается домашних, то мое возвращение в половине первого ночи их нисколько не удивит. Тем более мама знает, что я на концерт пошел. Ох уж мне этот концерт! Все-таки по отношению к Светке это хамство, честное слово. В третий раз ведь! В конце концов, почему она должна страдать из-за меня! Был бы у нее кто-нибудь другой, она бы уже на всех концертах перебывала. Но при мысли о «другом» мне становится не по себе. Нет, надо жениться на Светке, пока не поздно. И баста. Мы, правда, условились, что сделаем это перед Новым годом. Но так долго ждать опасно. За это время, знаете, всякое может случиться. Вот поженимся, и тогда все. Я буду спокоен. Спокоен? Он, видите, будет спокоен! Он не читает газет, он не знает, что у нас на сто браков сорок два развода. Вполне достаточно, чтобы включить мой случай. В один прекрасный день я умчусь в командировку, не успев попрощаться, как это не раз бывало. И Светка подумает: есть в конце концов у нее муж или нет? А я в это время буду сидеть вечером где-то в чужом городе один в гостинице…

Но тут мои мысли делают вдруг странный зигзаг. Один в гостинице вечером… Вот так, один, сейчас сидит бедный Тарас Семенович Попийвода, кем-то обкраденный, без единой вещи, и мало того, кем-то глубоко оскорбленный, униженный. И между прочим, от меня немало зависит, чтобы это исправить. К тому же зацепочка, совсем маленькая зацепочка, все-таки, как мне кажется, проглядывает…

Утром я прежде всего докладываю обо всем нашему Кузьмичу. Но про зацепочку пока молчу. Надо все это еще раз продумать.

— Ты долго не задерживайся там, — ворчит Кузьмич. — Пусть дело сами ведут. За тобой вон магазин еще. Помни. И Колька Бык тоже не унялся. Вокруг этой компании работать надо. Если они что сотворят, ты в ответе, так и знай. И потом, чего ты тянешь со справкой по автобазе?

Я бодро заявляю, что все будет в порядке.

Мой оптимизм приводит к тому, что Кузьмич окончательно заводится. Он звонит в отделение и предупреждает, что я не приеду и чтобы ребята работали сами, а дело будет у него на контроле. Все Кузьмича знают и возражать, естественно, не решаются. Я тоже.

Молча отправляюсь к себе и по дороге обдумываю, как быстрее закруглить эту проклятую справку о раскрытой краже на автобазе.

И еще я прикидываю, как бы все-таки в течение дня выкроить часок и заскочить к ребятам в отделение. Кузьмич, конечно, об этом догадался, когда я молча вышел из его кабинета, и проводил меня весьма подозрительным взглядом.

Если бы Кузьмич знал, что нас ждет по этому делу с гостиницей, он бы меня пулей послал в отделение.

Подземный толчок происходит вечером, когда мы с Игорем приползаем наконец к себе в отдел и устало покуриваем на нашем продавленном диване. Раздается звонок. Я машинально смотрю на часы. Маленькая стрелка приближается к шести. Звонит Кузьмич.

— Это ты? — спрашивает он. Голос у Кузьмича странный. — А ну быстренько ко мне, — приказывает он.

Игорь провожает меня сочувственным взглядом.

Когда я вхожу, Кузьмич стоит у окна, и его плечистая, грузная фигура в несколько, правда, старомодном костюме выглядит тем не менее весьма внушительно на фоне темнеющего, фиолетового неба. Он энергично потирает ладонью свой седоватый ежик на макушке, что безошибочно свидетельствует о её настроении, весьма как будто неважном. При звуке открываемой двери Кузьмич оборачивается и, хмурясь, отрывисто спрашивает:

— Был сегодня в том отделении?

— Не был, — с чистой совестью отвечаю я.

— Ну так вот. На их территории снова кража в гостинице, — сухо сообщает он. — В другой, конечно. Но, кажется, тем же способом. — Он называет гостиницу и прибавляет: — Отправляйся. Чтобы одна нога тут, другая там. Живо.

Секунду я, не двигаясь, соображаю, что к чему. Реакция у меня, вообще-то говоря, кажется, неплохая. Но на этот раз я все же не могу сразу переварить эту неожиданность. Потом довольно глупо спрашиваю:

— Опять, значит?

— Да, опять, — отвечает Кузьмич и не без сарказма, в свою очередь, спрашивает: — Надеюсь, сегодня ты в театр не собрался?

— Мне скоро вообще будет не с кем собираться, — сердито отвечаю я.

— Ну, ну, мы это как-нибудь поправим, — неожиданно смягчившись, обещает Кузьмич, как будто речь идет о незначительном недоразумении по службе.

— Буду весьма обязан, — не очень остроумно отвечаю я.

Что поделаешь, в такой момент не всякий на моем месте нашел бы что ответить поумнее.

— Ладно. Ты пока двигай, — примирительно говорит Кузьмич. — А то этот парень что-то уж слишком разошелся.

Тут я наконец понимаю, что главное чувство, которое мною сейчас владеет, это злость.

И вот я снова в гостинице. Авдеенко, Яша Фролов и другие ребята приехали сюда чуть раньше. Я уже по привычке — до чего же быстро, между прочим, вырабатываются эти привычки! — смотрю на дверь злополучного номера. Так и есть, она открыта запасным ключом. Кузьмич прав, почерк один и тот же. Даже номер такой же, как и вчера, «полулюкс». И тоже разгневанный и одновременно какой-то потерянный человек в нем. Тоже командированный. Он моложе и энергичнее Попийводы и весь кипит от негодования. Собственно, это совсем молодой бородатый парень, жилистый, загорелый. Буйная его бородища словно компенсирует недостаток волос на голове, там уже светится солидная лысина. Видимо, сообразив, что главный тут я, он смотрит на меня злыми глазами и угрожающим тоном говорит:

— Имейте в виду, урон, нанесенный этой кражей, денежному выражению не поддается. И пусть они, — он небрежно кивает на моих ребят, — ерундой не занимаются. Переписывают, понимаете, каждую украденную пуговицу. Да дьявол с ним, с барахлом! Украдены бесценные экспонаты, ясно вам?

— Не совсем, — осторожно отвечаю я.

— Совсем ясно не будет, не рассчитывайте. Но в первом приближении. Я, между прочим, палеонтолог. В последние годы Иртыш обнажил новые уникальные четвертичные отложения. И вот нами собран богатейший научный материал. Это, надеюсь, понятно? Так вот. Мне предстоит сделать первое сообщение о наших находках. И я прихватил с собой несколько образцов окаменелостей, самых ярких, самых сохранившихся… Ну, словом, древних ракушек, что ли. Внешне весьма даже забавных. Они были у меня в коробке такой, а крышка из стекла. И вот этот дикарь, этот… — он захлебнулся от ярости, — польстился, понимаете.

— В первом приближении, — говорю, — все понятно. Постараемся найти ваши окаменелости. Но чтобы вам была ясна наша работа, тоже, конечно, в первом приближении, имейте в виду: бывает так, что именно мелочь приводит нас к цели. Нам приходится самим все обнажать, никакой Иртыш нам тут не помощник.

Я не могу удержаться от иронии. Мне не нравится его пренебрежительный тон.

Но отчаяние этого парня так глубоко, что он ничего не замечает. Стиснув зубы, он стонет, как от сильной зубной боли, машет рукой и отходит к темному окну. И я тут же забываю о своей обиде, во мне снова вспыхивает злость. «Ну погоди же, — мысленно обращаюсь я к неведомому вору, — все тебе отольется, все».

Я оглядываюсь. Заплаканные, напуганные горничные тоже здесь. И дежурная по этажу. Но это уже совсем другой случай, чем вчера. Увидя меня, она почему-то обрадовалась. Просто засветилась вся.

— Вы здесь главный? — спрашивает.

— А в чем дело?

— Я хочу с вами поговорить без свидетелей.

— Пожалуйста, — отвечаю.

Мы переходим с ней в кабинет администратора на том же этаже. Красива она, между прочим, чертовски. Костюм облегает ее формы так, что я стараюсь глядеть ей только в глаза. Но и в глазах этих можно запросто утонуть. И улыбается она мне так, что я вспоминаю знаменитую новеллу, где герой все искал веревку от колокола, чтобы прогнать беса. Татьяна Ивановна, она просит называть ее Таня, умоляюще складывает на груди розовые ручки с длинными перламутровыми ногтями и говорит:

— Ради бога, спасите меня. Вы такой милый, такой интеллигентный. И вы все можете, я знаю… Я… я вам буду…

Она уже готова броситься мне на шею или что-то в этом роде. В общем, вся эта песня мне знакома. Расчет тут детски наивен и в то же время удивительно нахален. Вот такое сочетание. Всякое мне уже предлагали, почему-то полагая, что я непременно должен дрогнуть и послать ко всем чертям свои принципы, не говоря уже о служебном долге.

Я говорю с подчеркнутым дружелюбием:

— Татьяна Ивановна, давайте прежде всего разберемся в происшедшем. — И поскольку в общих чертах ситуация мне уже ясна, напрямик спрашиваю: — В котором примерно часу он появился, этот человек?

Она, слегка опешив, испуганно смотрит на меня, закусив нижнюю губку, и даже слезинки в уголках ее глаз как-то незаметно высыхают. Потом неуверенно говорит:

— Часа в три…

Я уже не даю ей опомниться:

— Коробочка шоколадных конфет?

— Изюм… в шоколаде.

— Большой портфель в руках, да?

— Да, красивый такой, черный…

— В коричневом плаще, в летней коричневой шляпе?

— Да…

— Комплименты вашей внешности, шутки. Человек он живой, остроумный, так ведь?

— Ах, надоели мне эти комплименты, — не очень искренне вздыхает она.

— Но он себя вел именно так? — уточняю я.

— Ну конечно. Все мужчины себя так ведут.

Разговор постепенно приобретает иной, нужный мне характер. Я ее незаметно втягиваю в такой разговор. Она уже кое-что забывает и кое-что вспоминает о себе. И прекрасно. Нельзя только сбиться с этого тона. Она легко может снова вспомнить, что забыла, и забыть, что вспомнила.

Однажды у меня был уже такой случай. Та женщина тоже попросила поговорить наедине. А потом разорвала на себе кофточку и еще что-то и объявила, что сейчас начнет кричать, если я не сделаю то, что она просит. И у меня будут большие неприятности, потому что я, мол, пытался использовать свое служебное положение. Это была уже почти истерика. Честно вам скажу, я тогда просто опешил. Как я затем нашелся, до сих пор не пойму. Никогда еще со мной такого не случалось. Я спокойно улыбнулся и сказал, чтобы она кричала погромче, потому что всем будет интересно на нее посмотреть. Впрочем, некоторым будет и противно, но смотреть будут. Я это так сказал, что она вдруг расплакалась, конечно от досады, от злости, но кричать, представьте себе, не стала.

Поэтому сейчас я очень внимательно слежу, чтобы такого сбоя не случилось, и деловито, требовательно говорю:

— Опишите его внешность. Подробнее только.

И она вспоминает внешность этого человека, одновременно наполняясь естественным негодованием против него и все больше забывая роль, которую она собиралась сыграть в разговоре со мной. Она еще не стыдится ее, нет, она просто ее забывает. Я же, в свою очередь, испытываю немалое облегчение от всего этого, а главное, убеждаюсь, что она описывает того же самого человека с портфелем, о котором не пожелала вспомнить вчера малосимпатичная Маргарита Павловна, но которого вспомнили и швейцар, и одна из горничных.

Так вот каков этот прохвост! Он просто стоит у меня перед глазами, невысокий, худощавый, изящно одетый, густые черные с проседью волосы зачесаны назад, брови почти сошлись на переносице, тонкий прямой нос, яркие губы и огромные выразительные глаза, перед которыми, как и перед его обволакивающими манерами, некоторые женщины просто не в силах устоять. Словом, я теперь вижу этого человека и знаю его метод. Это ужа немало, совсем немало.

Домой я возвращаюсь опять около часа ночи.

На следующий день я еду в отделение. Правда, Кузьмич меня не гонит, но и не очень возражает. Хотя видно и невооруженным глазом, что дело по краже из магазина, которое он с меня не снял, и подозрительные действия Кольки Быка, разобраться в которых тоже осталось за мной и Игорем, беспокоят Кузьмича куда больше, чем эти две кражи в гостиницах.

Тем не менее мы с ребятами добросовестно штудируем все добытые данные, обсуждаем возможные версии о том, кто мог быть этим неизвестным преступником и где его надо искать. Надо прямо сказать, что мы не очень-то серьезно относимся к этому делу и двигаемся вперед как бы на первой, ну, в крайнем случае, на второй передаче. И не только потому, что у каждого из нас это дело далеко не единственное и от всех остальных никто нас освобождать не собирается. Мы просто полагаем — это мнение разделяет, видимо, и начальство, — что кражи из гостиниц раскроем довольно быстро. Приемы тут известны, пути тоже, и хоть один из них должен дать результат. Никуда этот тип от нас не денется. Надо только раскачать и двинуть вперед громоздкую и мощную машину розыска.

Я возвращаюсь к себе в отдел часа в два, и мы с Игорем даже благополучно успеваем пообедать в соседней диетической столовой. А в конце дня я уезжаю в магазин, где произошла кража, чтобы еще раз осмотреть подсобное помещение. И вот тут-то…

Словом, звонит Игорь прямо в магазин и говорит таким ликующим голосом, что у меня замирает дух.

— Виталий, — спрашивает, — это ты?

— Я, — отвечаю.

— Ну поздравляю. От всей души.

Черт возьми, думаю, уж не присвоили ли мне наконец очередное звание? Ходили ведь такие слухи после того, как мы вернулись с Игорем из Окладинска, А что? Вполне вероятно.

— В чем дело-то? — спрашиваю как можно спокойнее.

Но Игоря не проведешь. Слышу, усмехается в трубку.

— Ты только не волнуйся, — говорит. — Кузьмич приказал тебя побыстрее найти.

— Это зачем же?

— Еще спрашиваешь? Ты посмотри, время-то уже около семи. Так что новая кража тебя ждет. Из гостиницы, конечно.

И называет гостиницу. Третью! Я, знаете, чуть со стула не упал, честное слово.

— Ты что, — спрашиваю я вдруг осипшим голосом, — разыгрываешь меня?

Но сам уже чувствую: все так и есть, нисколько он меня не разыгрывает. А Игорь уже деловито добавляет:

— Будь спокоен. Так что давай жми. Люди уже выехали.

И я все бросаю и жму. Даже такси хватаю от злости.

Конечно, все гостиницы в городе ребята предупредить еще не успели. Ведь решение было принято только сегодня утром, после второй кражи. И телефонограммой такое не сообщишь.

Но подряд «залепить» три такие дерзкие кражи! Это же, кроме всего прочего, просто вызов нам! Мне кажется, что, когда поймаю, я ему такую жизнь устрою, что чертям тошно станет.

Конечно, если бы меня кто-нибудь в этот момент спросил: «А что, собственно говоря, ты с ним сделаешь?» — я бы, остыв, ответил: «А ничего». Действительно, допрошу голубчика по всем трем кражам, вежливо допрошу, уличу, если станет отпираться, в данном случае уличать, Слана богу, есть чем. Следователь наш, конечно, подключится. Собственно, он уже в курсе дела, Саша Грачев. И в суд голубчика. Согласно закону. Вот и все.

Но сейчас меня никто ни о чем не спрашивает, и я даю волю своим чувствам, я киплю. Он у меня снова стоит перед глазами, этот тип, в своем коричневом плаще, коричневой шляпе, с черным большим портфелем в руке. Улыбается своими огромными наглыми глазами. Черные с проседью волосы зачесаны назад.

Я уже нисколько не сомневаюсь, что эту третью кражу совершил тоже он, этот тип. И тут я начинаю улавливать кое-какие просчеты в нашем плане, вернее, пробелы. Кое-что мы, пожалуй, не учли. Он же вон какой воспитанный и ловкач каких поискать.

Но вот и гостиница. В огромном шумном вестибюле меня уже поджидают. Это Володя Пономарев. Из другого отделения. Гостиница расположена на их территории. Поднимаемся на четвертый этаж. И я сразу узнаю знакомый «почерк». Первое, это запасной ключ в дверях номера. Второе… Впрочем, до второго даже не надо докапываться. Старшая горничная, пожилая полная женщина в белом переднике, на беду свою, заменившая в этот час дежурную по этажу, тяжко всхлипывая, рассказывает, и, видимо, не в первый раз, как этот тип появился на этаже, как обворожительно улыбался, сообщая, что ищет приятеля из Ростова, как совал ей коробочку с конфетами «для внуков», как она смущалась от всего этого и как буквально на минуту отошла от столика. Словом, все известно.

И еще плачет в номере красивая седая женщина, известная актриса из Ленинграда. «Тряпки» ей не жалко, хотя, судя по описи, это не такие уж дешевые тряпки, и даже кольцо с бриллиантами, и дорогую брошь тоже. Но вот кораллы, подарок покойного мужа, и ключ, старинный бронзовый ключ, сувенир великого города певцов, преподнесенный ей во время гастролей за рубежом!

И еще я вижу, как нервничают ребята. И при этом делают промахи. Тут надо следить внимательно. Надо собрать как можно больше фактов, подробностей, причем постараться осветить те же позиции, что и в первых двух эпизодах. Для удобства анализа. Например, поскольку известно время его появления тогда, надо установить время и сейчас. Кажется, он появляется в одни и те же часы. Или, допустим, коробочка конфет, которую он неизменно преподносит. Первый раз это была клюква в сахаре, потом изюм в шоколаде, теперь опять клюква в сахаре. Он явно покупает их где-то по дороге. Причем клюква в сахаре бывает далеко не во всех магазинах, я по опыту знаю, Светка обожает эти конфеты. Над этим тоже стоит подумать. Или еще интересная подробность: каждый раз он появляется чисто выбритым, свежим, отутюженным — это само по себе примечательно, но от него еще всегда пахнет одеколоном. Татьяна Ивановна в прошлый раз даже определила, что это «Русский лес». Сильно пахнет. Мужчины сейчас редко пользуются одеколоном, а уж в таком количестве тем более.

Теперь дальше. Что он рассказывает. В первый раз неизвестно: он говорил только с Маргаритой Павловной, а та не пожелала его «вспомнить». А вот Татьяне Ивановне он представился как научный работник, даже намекнул на особую секретность своих изысканий. Представляю, как у этой дурочки округлились глаза. Знал, мерзавец, что ей загнуть. А ведь анекдоты рассказывал пошлейшие. По одному этому можно было догадаться, какой он научный работник. Но Татьяне Ивановне это было, конечно, не под силу. В этот же раз он представился инженером из Ростова, ищет товарища, тот письмо от жены должен привезти. Очень он, видите ли, по жене скучает, по деткам. Даже сообщил, что у старшей дочки печень больная, и он с большим трудом здесь лекарство ей какое-то нашел, и вот с приятелем переслать хочет, поскольку сам в Москве задерживается. Трогательно так рассказывал, и Пелагея Васильевна, старшая горничная, от души ему посочувствовала. Фантазия, надо сказать, работает у него здорово. Наверняка тут же импровизирует, причем вдохновенно. Таким образом, и рассказы его, как видите, представляют определенный интерес.

Все эти соображения я и выкладываю на следующее утро нашему Кузьмичу. Игорь на этом совещании тоже присутствует. И еще несколько сотрудников из отделений, которые с самого начала к этому делу подключились. Кузьмич слушает внимательно, хмурится и, надев очки, какие-то пометочки себе делает. А когда я кончаю, спрашивает:

— В какие же часы он появляется?

— От двух до трех часов дня, Федор Кузьмич, — отвечаю.

— Та-ак… костюм на нем всегда один и тот же?

— Один и тот же, коричневый, в полоску. Под тон к плащу и шляпе.

— Руки какие? На пальцах что есть?

— Руки?.. — Я задумываюсь. — Не спросили мы о руках, Федор Кузьмич.

— Спроси. У Татьяны той. Небось обратила внимание. Теперь насчет конфет. В магазинах вокруг гостиниц не спрашивали, были там такие конфеты или нет?

— Не спрашивали, Федор Кузьмич, — отвечаю я через силу.

— Надо спросить. Они точно скажут.

— И еще по главным трассам, которые к этим гостиницам ведут, — вставляет Игорь. — Метро, троллейбус.

Кузьмич кивает головой и начинает утюжить ладонью свою макушку. Недоволен, это ясно. Потом снова спрашивает:

— С швейцарами во всех трех гостиницах говорили?

— Так точно, — отвечаю, — во всех трех.

— Кто из них его заметил?

— Все трое заметили.

— Гм… Когда же они его заметили, когда он входил или когда выходил?

Я на минуту задумываюсь, потом отвечаю:

— Все трое, когда входил, а один — когда еще и выходил, во второй гостинице.

— Ну и как же он входил?

— Вполне уверенно, говорят, входил, свободно, как к себе домой. Никого ни о чем не спрашивал, прямо к лестнице шел.

— Тертый парень, — басит из своего угла Авдеенко.

Кузьмич на его замечание не реагирует и снова спрашивает:

— А когда выходил, как себя вел, как выглядел?

Я прекрасно помню свой разговор с тем швейцаром. Толстенный такой дядя с великолепной бородой. Глаза внимательные, острые, хоть и не видно их почти из-за лохматых бровей. Я его дотошно расспрашивал, меня самого очень интересовало, как этот тип выходил. Поэтому рассказываю я обстоятельно, есть тут что отметить.

— Спустился он по лестнице медленно, неторопливо, — говорю. — С самым беззаботным видом. «Как будто выспался и пообедал» — так мне швейцар сказал.

— Выходит, переиграл малость, — замечает Игорь.

— Пожалуй, — соглашаюсь я. — Однако не каждый это заметит.

— А почему, интересно, «пообедал»? Почему ему так показалось, швейцару? — спрашивает Кузьмич.

— Вот, вот, — подхватываю я. — Мне это тоже в голову пришло. Медленно, говорит, так спускался, тяжело. И даже вроде бы толще стал.

Всем присутствующим ясно, что это может означать, и никто уточнять не собирается.

— Ну что ж, — говорит Кузьмич. — С вопросами как будто все. Давайте теперь соображать. Дело оборачивается серьезно. Этого гуся надо поймать быстро. Для начала должен сообщить. Ты, Лосев, — он поворачивается ко мне, — будешь с сегодняшнего дня заниматься только этим делом. Понятно? Ну еще… — он секунду колебался, — насчет Быка придется с Откаленко контактировать, — и карандашом указывает на Игоря. — А магазин с тебя снимаем.

Что ж, придется, видимо, заняться этим делом вплотную. Я ни минуту не сомневаюсь, что мы того волка обложим и куда-нибудь он свою лапу да сунет. Для этого есть, знаете, вполне надежные средства.

Вот ему, к примеру, надо же продать краденые вещи. Как, спрашивается? Комиссионные магазины, скупки, рынки — это все мы перекроем, будьте спокойны. Из Москвы увезти? Еще того хуже. Чем меньше город, тем скорее он там погорит на сбыте краденого. Ведь мы ориентировки с подробным описанием вещей во все города разошлем, и там наши коллеги прекрасно знают, кто у них в городе этим делом может промышлять, к кому из Москвы «гости» приезжают. Что же ему остается? Ну, допустим, начать знакомым продавать. Но порядочный человек вещь с чужого плеча не купит, да еще, очевидно, краденую. А «непорядочный»… он тратиться не будет, он скорее сам украдет. Впрочем, есть, конечно, некие темные личности, которые, может быть, и купят. Но мы тоже кое-кого из них знаем и за ними приглядываем. Словом, мы закинем сеть с достаточно мелкими ячейками, можете не сомневаться.

Но сидеть на берегу и ждать мы, естественно, не будем. Мы начнем поиск и в другом направлении. Энергичный поиск, главный. Ведь у нас есть его приметы, хорошие, кстати, приметы, броские, и еще есть его «почерк». Что касается примет, то ведь где-то и кто-то все же должен его знать, правда? Не в безвоздушном пространстве человек живет. А где его знают, это приблизительно представить себе можно. Скажем, в каком-нибудь НИИ его вряд ли знают. На крупном заводе тоже. В школе или институте тем более. К тому же учтите время совершения преступлений. Среди дня, если помните. И обеденного перерыва тут не хватит. Нет, этот «деятель» табель по утрам не снимает. К тому же руки… Кузьмич не случайно о них спросил, умница он у нас все-таки. И я сразу после совещания к Татьяне Ивановне съездил. Поинтересовался. Она, конечно же, внимание на это обратила. Не те руки оказались. Чистые, розовые, без единой мозольки. И кольцо с камнем. Такое кольцо на мужской руке многое рассказать может. Словом, в храмах науки и техники этого «деятеля» искать бесполезно, там его не знают, там его нет и быть не может. Но есть в огромном городе и другие места, где он наверняка появляется. А как же? Он человек общительный, он и гульнуть наверняка любит. Вот где-то там и кто-то там знать его должен. А мы прикинем, где именно, нам это особого труда не составляет. Не первого же ловим.

Вот все эти, да и некоторые другие рычаги я и привожу в действие со своими ребятами. Должен вам признаться, что в тот день я ждал вечера с немалым напряжением. Черт его знает, не выкинет ли этот тип еще один номер. Все-таки вот уже три дня подряд я вечера провожу в гостиницах. И когда стрелка часов стала подползать к шести, я почувствовал, что начинаю нервничать. Появилось, знаете, такое ощущение, что уже пора куда-то мчаться, что уже что-то такое непременно случилось.

Ладно. Не буду вас томить. В тот вечер ровно ничего не случилось. Ни одна из гостиниц не подала сигнала «SOS». Я даже как-то удивился, знаете, когда вдруг взглянул на часы и обнаружил, что обычное для этого сигнала время, безусловно, прошло, а мне мчаться сломя голову некуда и вроде бы я даже никому не нужен.

Сам себе не веря, я предупреждаю дежурного, что ухожу, благо уже часов девять вечера. Дежурный, тоже уже настроенный всей этой кутерьмой с гостиницами на самый тревожный лад, на всякий случай осведомляется, где я в течение вечера буду находиться. Больше всего мне хочется находиться в одном доме на Кропоткинской улице, но ужасно неловко срываться с места при каждом телефонном звонке — к Светке, между прочим, подружки звонят непрерывно, по любому пустяку, я уже не раз обращал ее внимание на это — так вот, дергаться при каждом звонке, как вы понимаете, радости мало. А если придется срочно уматывать, это будет просто трагедия. Тем более что мне предстоит, как я понимаю, серьезный разговор насчет концертов в прошлом, настоящем и будущем. Словом, ехать сейчас в тот дом на Кропоткинской просто опасно для жизни, будущей, конечно. И потому я, вздохнув, называю дежурному свой собственный адрес, который он, кстати, знает и без меня. Но деликатно отмалчивается, делает для солидности какой-то росчерк на листке бумаги и провожает меня сочувственным взглядом.

Тем не менее, как я уже говорил, вечер прошел спокойно. Никто меня, как ни странно, не потревожил. Домашние мои, тоже уже привыкшие за эти дни к моим ночным возвращениям, поглядывают на меня весьма настороженно, но вопросы задавать опасаются, по-моему, из чистого суеверия. Мама почему-то затевает вдруг печь пирог, пока мы с отцом играем в шахматы. А когда мы садимся ужинать, отец с самым беззаботным видом предлагает выпить по рюмке водки. Я замечаю их приподнятое настроение и вполне его разделяю. Уверяю вас, не так часто взрослый холостой сын, да еще к тому же работающий в такой «фирме», как я, проводит целый вечер со своими родителями.

С утра мы продолжаем налаживать сложную машину розыска. Для этого приходится исписать гору бумаг, повидаться с уймой людей, причем самых разных. А вечером… представьте, снова ничего такого не происходит.

И так целую неделю.

Неужели этот тип испугался? Притаился, ушел на дно и где-то тихо пускает пузыри в болотной траве?

Проходит вторая неделя. Результатов пока нет. Поиск ничего не дает. Молчит и спецсвязь с другими городами.

Между прочим, молчит и Кузьмич. Но я-то знаю, что он беспокоится и ждет не меньше меня. И я ему через день докладываю о ходе дела. На третий или четвертый раз он мне говорит:

— Ну чего ты ко мне бегаешь? Я же тебя не вызываю Сиди себе спокойно и работай. Ищи и думай, понял?

Легко ему говорить, у него нервов нет.

И я, как мне приказано, «сижу и работаю», «ищу и думаю». И еще я жду, каждый день жду новой беды. И ничего с собой не могу поделать.

Проходит третья неделя.

Глава 2 СОВСЕМ НЕ БАНАЛЬНОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Все-таки предчувствие — великая вещь. Парапсихологи, я читал, давно бьются над научной основой этого странного явления, хотя объяснить его никому еще, кажется, не удалось. Но что само явление существует, в этом я лично убедился. Так вот, предчувствие меня не подвело. Реальность даже превзошла все мои худшие опасения. Но я начну по порядку, хотя самое главное произошло позже.

Итак, значит, шла к концу третья «тихая» неделя. Уже октябрь наступил.

Как вы знаете, у нас в Москве октябрь бывает очень разный. Бывает роскошный, действительно эдакое возвратившееся бабье лето. В парках и садах буйство красок, от пурпурно-красных кленов, ярко-желтой листвы берез до черно-зеленых елей, и переливов между этими красками множество. И над всем этим бледно-голубое, тихое, ласковое небо. И честное слово, в такие дни люди становятся лучше, спокойнее, даже как-то добрее. Вы не замечали?

Но бывает и совсем другой октябрь, разбойничий какой-то, враждебный. Все голо кругом, деревья серые, мокрые, без единого листика, давит холодное, свинцовое небо, сыплет мелкий, противный дождь, свистит ледяной ветер, гонит мокрую грязную листву. И вы ощущаете все время какое-то беспокойство, раздражение, которое не в силах подавить.

Вот такой октябрь и наступил. И на душе у меня невозможно муторно. «Повисли» до сих пор не раскрытые кражи из гостиниц. Светка сидит в своем музее, клещами ее оттуда не вытащишь, а вечерами пишет какие-то отчеты. Правда, дуться она на меня перестала. Как ни странно, помогла последняя кража из гостиницы. Когда я ей про ту актрису рассказывал, Светка чуть не плакала, и, мне кажется, я в ее глазах даже вырос. Более того, Светка начала требовать от меня раскрытия этих краж с такой горячностью, что наш Кузьмич по сравнению с ней стал казаться мне скромным агнцем. Светка мне просто житья не дает с этими кражами. Хорошо еще, что я маме этот случай не рассказал. А то бы и дома покоя не было, это уж точно. Вообще, женщины почему-то воспринимают такие истории слишком болезненно и одновременно чересчур воинственно — подай им немедленное возмездие, и все.

Так я и жил три «тихих» недели, в постоянной нервотрепке и со всякими недобрыми предчувствиями.

И вот кончилась третья неделя — бац! — кража в гостинице. На следующий день снова кража! На третий день еще! И опять тихо…

Первая из этих краж произошла во вторник. Психологически она была для меня самой тяжелой. Я почему-то про себя считал, что этот негодяй не осмелится больше на что-либо подобное. Хотя всякие неясные предчувствия меня и одолевали, как вы помните. Но оптимистическая моя натура все же не допускала такой дерзости с его стороны. Мои опасения сосредоточивались вокруг всяких сложностей с расследованием этого дела.

Три «тихих» недели размагнитили и работников гостиниц. Они успели забыть о нашем предупреждении, и уж тем более выветрились у них из памяти приметы того человека.

Я приезжаю в гостиницу как на место собственного преступления. Все там обычно. Ключ от номера, оказывается, украден, дежурной по этажу была преподнесена очередная коробка конфет. Это, между прочим, уже иная коробочка, не то что раньше.

Кстати, мы выполнили совет Кузьмича. Но ни в одном магазине вокруг тех, прежних, гостиниц коробочек с клюквой в сахаре не оказалось. Мы дотошно проверили и магазины вдоль всех основных транспортных магистралей, ведущих к этим гостиницам. И тоже ничего не нашли. Мы сделали даже еще больше. Мы побывали во всех райторгах, и нам сказали, что в указанные дни ни один магазин не торговал коробочками с клюквой в сахаре. Где этот тип их добывал, так и осталось невыясненным.

Ну а на этот раз он запасся какими-то заурядными шоколадными конфетами, которые имелись во всех магазинах города. Стоили они, кстати, значительно дороже. Разбогател, подлец!

Дежурная по этажу оказалась, между прочим, весьма симпатичной женщиной, молодой, изящной, приветливой и к тому же умницей и вполне откровенным человеком. Этот прохвост со своими конфетами не произвел на нее ровно никакого впечатления, кроме брезгливого недоверия. Конфеты она отвергла, комплименты тоже, и ничего бы у него не получилось, если бы не чистая случайность: в дежурной комнате горничная неожиданно опрокинула чайник с кипятком. Алла Васильевна кинулась к ней, вот тогда-то он и утянул ключ. И сразу ушел, даже не оставил конфеты.

Жившего в номере человека он обокрал, как всегда, дочиста. К несчастью, тот почему-то оставил в ящике стола билет и деньги на обратный путь, так что ему даже уехать в свой Челябинск было не на что. Хорошо еще, что помогло предприятие, куда этот человек приехал в командировку. Я специально звонил туда. Полдня, между прочим, потратил, пока уломал замдиректора. «А как мы эти деньги оформим? — спрашивает. — Товарищ не у нас работает». Понимаете, с одной стороны, вроде «товарищ», а с другой — «не у нас работает», А что человек в беду попал, на это у них пункта в инструкции нет. И что дома у него денег в данный момент нет, это тоже ни в каких инструкциях не предусмотрено. Я в таких случаях просто зверею. Словом, деньги нашлись.

Но я с этой историей провозился чуть не до вечера. А потом… помчался на новую кражу, в другую гостиницу. Вторая кража отличалась от предыдущей только тем, что ему не удалось довести дело до конца — помешала горничная. Ему пришлось удирать из номера раньше времени. И осуществил он это, надо сказать, ловко. И то, что в номере побывал вор, выяснилось только через полтора часа, когда пришел хозяин.

Я еще не знал, что нас ждет на третьей краже. Но у меня уже лопнуло терпение. И я решился на довольно рискованный эксперимент. Это было на следующий день после второй кражи.

В то утро меня вызывает к себе Кузьмич. Вид его ничего хорошего не сулит. Кузьмич сидит хмурый, как туча, и энергично потирает ладонью затылок. Как-то странно взглянув на меня, он спрашивает:

— Ну, уже знаешь?

Я ничего такого не знаю. Я только что пришел на работу, и наш секретарь отдела Галочка не успела мне вручить еще ни одной бумаги.

— Так. Не знаешь, выходит, — как будто даже удовлетворенно крякает Кузьмич, хотя я не успел еще ничего ответить. — Ну так вот. Вчера перед закрытием в комиссионный магазин, — он называет номер магазина и его адрес, — было сдано для продажи платье той артистки. Понял? Сдала какая-то женщина. По чужому паспорту, краденому. Дежурный в тот же вечер организовал проверку. Приметы той женщины имеются. В общем, на читай.

Он протягивает мне бумаги. Я их тут же, у его стола, проглядываю. Внимание мое привлекают приметы женщины. Мне начинает казаться, что я ее знаю. Но раньше времени мне говорить об этом Кузьмичу не хочется. Вдруг я ошибаюсь. Мало ли что мне может показаться. И я молчу.

Это была моя первая ошибка.

— Иди и думай, — говорит Кузьмич. — Бумаги возьми себе. Распишись только у Гали.

Другой начальник требует одного: бегайте, не ваше дело за столом сидеть, бумаги читать, ваше дело по городу бегать, все видеть, все знать. А вот Кузьмич нам внушает: «Ноги только волка кормят, а человека должна голова кормить. Семь раз подумай, один раз беги, понял?»

Возвращаюсь я, значит, к себе, еще раз внимательно перечитываю все бумаги, думаю и решаюсь на тот эксперимент. Дело в том, что есть у меня один знакомый. Мне его арестовывать пришлось. На очередном допросе он и говорит:

— Я, гражданин начальник, свой срок, конечно, отбуду, на сухаря не уйду. И в Москву вернусь. Поможете мне тогда новую жизнь начать, а?

— Что ж, — говорю, — помогу. Человек вы не потерянный. Но чтоб в колонии первым быть. Понятно?

— Чего ж тут не понять, — отвечает. — Не чурка. А вот помочь мне потом нелегко будет, гражданин начальник.

— Это почему же? — спрашиваю.

— Вам только и скажу, — вздыхает он.

Видимо, доверие я у него вызвал, даже, я бы сказал, симпатию. И не случайно. Это, знаете, всегда между людьми взаимно получается. Не замечали? Если уж нравится вам человек, то каким-то образом и вы ему тоже нравитесь. Обязательно. Я это давно заметил. Вот так и с этим парнем. Взгляд его мне понравился сперва. Не бегает, не ускользает, прямой взгляд.

— Так чем же тебе придется помочь? — снова спрашиваю я.

А он мне и говорит:

— От Варьки уйти. Вот чем. А то пропаду.

Я уже знал, что это жена его. Бабенка действительно такая, что поискать.

— Что ж, — спрашиваю, — сам уйти не можешь?

Другой бы, знаете, что-нибудь придумал, чтобы свое мужское самолюбие не уронить, А этот нет.

— Не могу, — говорит. — Из-за нее же, падали, сейчас сажусь, не из-за кого-нибудь. Вы только, гражданин начальник, к ней не цепляйтесь по этому делу. Как человека прошу.

Такой, знаете, откровенный разговор у нас получился с Пашкой этим. И вот ушел он отбывать свой срок. Написал мне из колонии через полгода. Все у него, мол, хорошо идет. Ну я его «победный рапорт», конечно, перепроверил. Иначе в нашем деле нельзя. Оказалось, все точно. Ответил я ему. Пошла переписка. Мне этот парень понравился, хоть и немало натворил. У меня и в самом деле надежда есть, что из него толк выйдет. И, думаю, не ошибаюсь.

И Варвару его я действительно «не цеплял». Поговорил только с ней серьезно, предупредил. Красивая, между прочим, деваха, высокая, статная, на смуглом лице черные брови вразлет, глаза горячие, дерзкие, а зубы, когда улыбается, просто не зубы, а жемчужины, одна к одной. Ослепительная у нее улыбка. Работает мотористкой на трикотажной фабрике. Я и там насчет нее кое-какие справки навел. И по месту жительства тоже. Но слово, данное Пашке, держу. И в письмах ему кое-что о ней сообщаю, конечно, такое, чтобы не волновать его. Потому что уйти он от нее не сможет, это мне ясно. Тут по-другому надо действовать. Это я ему тоже осторожно в письмах внушаю.

Короче говоря, вот об этой самой Варваре я и вспомнил, когда приметы той женщины прочел. Но сначала надо было проделать одну несложную операцию: показать фотографию Варвары в комиссионном магазине. Опознают они в ней ту женщину, которая платье сдала, или нет. Причем показал не одну ее фотографию, а нескольких женщин, приблизительно схожих между собой. Там двое эту женщину запомнили: приемщица и заместитель директора. Я их по очереди приглашаю в отдельный кабинет, с понятыми, все как полагается, и фотографии показываю. Приемщица сразу опознает Варвару.

Я, между прочим, заметил: женщины, как правило, наблюдательней мужчин в таких случаях. Мужчина лучше местность, дорогу запоминает, а женщина обстановку, людей. Чем это объяснить, не знаю, но факт, Особенно хорошо женщина запоминает женщину.

А заместитель директора, пожилой мужчина с брюшком и черными, навыкате глазами, эдакий, знаете, весельчак и выпивоха, долго перебирал фотографии — я там красоток подобрал что надо — и не очень уверенно, но все-таки тоже на Варвару указал, Так что сомнений у меня не осталось.

После этого я прямо к ней домой и поехал. А вдруг, думаю, застану. Раз она вчера вечером в магазин пришла, значит, в дневную смену работала. Так, может, сегодня в вечернюю идет?

Живет Варвара в одном из арбатских переулков, в старом многоквартирном доме, на первом этаже, и вход туда отдельный, из подворотни, очень, как видите, удобный вход. Кто-то еще задолго до Пашки сообразил отделить часть большой коммунальной квартиры и проделать отдельный вход. Поэтому кухонька там получилась не ахти какая и санузел тоже, но зато своя однокомнатная квартира, что ни говорите.

Приехал я туда часа в два. Сразу, конечно, к Варваре не пошел, понаблюдал некоторое время за ее окнами и подворотней. Дело в том, что занавески на окнах оказались задернутыми, вот что меня удивило. Если она была дома, то зачем бы ей при электрическом свете сидеть? А если ушла на работу, то утром, как встала, тоже естественно было бы занавески отдернуть. Словом, почему-то мне это все не понравилось. Подождал я еще немного и решил все-таки зайти.

Направился к подворотне. Темный такой тоннель, длинный, грязный, так что и нужную дверь-то не сразу увидишь. Звоню. Никто не открывает. Еще раз звоню, понастойчивей. И вот наконец слышу шаги, тяжелые шаги, мужские. Ладно, думаю, поглядим, что у Варвары за гость такой. Не только в книгах ведь бывают неслыханные удачи.

А человек между тем цепочкой погремел и спрашивает густым таким недовольным басом:

— Кого надо?

— Варю, — говорю, — надо.

— Варю?.. — Он чуть помедлил, но все-таки решился: — Ну давай, коли надо.

Открывается дверь. На пороге стоит здоровенный рыжий парень, без пиджака, галстук набок съехал. Глаза у парня чуть осоловелые, сразу видно, выпил. Эх, Варвара, Варвара…

Между тем парень, набычившись, стоит в дверях, смотрит подозрительно, даже враждебно. Что ж, конечно, не очень вовремя я пришел. Но отступать уже поздно, да и незачем.

— Так, — спрашиваю, — и будем стоять? Варя-то где?

Этот парень мне ни к чему. Я бы другого тут хотел встретить, если уж на то пошло. В этот момент появляется и Варвара. На ходу двумя руками поправляет свои роскошные черные волосы.

— Здесь я, — говорит. — Чего мне прятаться?

С вызовом говорит, дерзко и улыбается ослепительной своей улыбкой. Узнала меня, конечно.

— Что ж, — говорю, — в дом не приглашаете.

— Незваный гость… — смеется. — Ну да заходите, раз пришли.

Парень недовольно засопел, но посторонился и за мной дверь на все замки запирает. В комнате относительный порядок: успела, видно, все прибрать. На столе всякая закуска стоит, но ни бутылок, ни рюмок не видно. Тоже, конечно, прибрала. Горит свет, душно, накурено.

Варвара с виду нисколько не смущена, держится свободно и чуть насмешливо. Выдержке ее позавидовать можно, ведь догадывается, конечно, что не зря я пришел.

— Присаживайтесь, — говорит. — С чем пожаловали? Толик, — обращается она к парню, — подай гостю стул вон тот.

Толик нехотя выполняет ее приказ и сам тоже садится, стул жалобно скрипит под его тяжестью. Парень, между прочим, явно не Спиноза, соображает туго и в ситуации никак разобраться не может: тяжкая работа мысли явно отражается на его круглом обветренном лице. Ну что ж, соображай, милый, соображай, это иногда полезно.

Я прошу разрешения закурить, потом говорю:

— Вот был недалеко, зашел проведать. Как, думаю, живет наша Варя.

И тоже ей улыбаюсь.

— Хороша Маша, да не ваша, — хмуро басит Толик.

Он горит желанием выкинуть меня за дверь. Вполне понятно. Пришел какой-то пижонистый парень и ведет себя так, словно он сто лет Варвару знает. А знать Варвару и не крутить с ней — это у Толика в голове никак не укладывается. И потому он начинает ко мне задираться. Его, наверное, парни побаиваются, силища-то в нем бычья. Вот он и привык полагаться на нее. Тем более что ничем другим природа его, к сожалению, не одарила.

— А сам ты кто? — усмехаясь спрашивает он.

— Знакомый, — говорю.

И мы с Варварой обмениваемся понимающими улыбками. Это Толику уже совсем не нравится. Он угрожающе заявляет:

— Я, учти, и не таких, как ты, отваживал.

— Сиди уж, — обеспокоенно вмешивается Варвара. — Наговоришь тут на себя.

Но Толик понимает ее так, что она считает его пустым хвастуном, и решает показать свою мужскую твердость.

— Так что давай уматывай, пока цел, — говорит он.

Меня такой Оборот дела вполне устраивает. Ведь если дойдет до конфликта, то Варвара будет, конечно же, на моей стороне. Не дурочка она, чтобы из-за этого битюга со мной ссориться. Да и не очень-то она его высоко ставит, как я вижу. Ну а сделать он со мной вряд ли что сумеет.

— Зачем же мне уматывать? — простодушно удивляюсь я. — Кто первый пришел, тот пусть первый и уматывает.

— Ха! — довольно хлопает себя по коленям Толик.

Он, видимо, решил, что теперь все ясно и можно приступать к знакомой работе. И вдруг рявкает, наливаясь краской:

— А ну встань!

Толик встает сам и надвигается на меня. Намерения у него, видимо, самые решительные.

— Сиди, говорю, — напряженным тоном приказывает Варвара. Но уже поздно

— Толик вышел из повиновения, в нем уже взыграли инстинкты. Он заносит надо мной свой пудовый кулак. Физиономия у него зверская. Он в этот момент, кажется, убить может, а уж искалечить — это безусловно.

Но я довольно точно уклоняюсь вместе со стулом от его удара. Кулак Толика со всего размаха врезается В угол спинки, она трескается. А Толик воет от боли. Теперь он уже ничего не соображает, ярость бушует в нем.

— Остановись, дурень! — кричит Варвара, взвизгивая от страха.

Но Толик ничего не слышит и слепо кидается на меня. Для драки это, между прочим, самое худшее состояние. Он не успел подскочить ко мне, как я уже был на полу вместе со стулом, и, споткнувшись об него, Толик тоже летит на пол. На рассеченной щеке его выступает кровь. Он ошеломленно приподымается, рукавом растирает кровь, заметив ее, рычит и снова кидается на меня. Варвара визжит уже в голос.

Действительно, Толик, окончательно озверев, хватает со стола нож. И тогда бью Толика я, не поднимаясь с пола, ногой. Это, конечно, не смертельный, но жестокий удар, и я редко к нему прибегаю. Но сейчас не до шуток. Вскрикнув, Толик валится на пол. Я не спеша поднимаюсь.

Варвара приходит в себя и с отвращением кричит ему:

— Проваливай отсюда! Чтоб глаза мои тебя больше не видели!

И кидает ему пиджак. Толик наконец поднимается. Вид у него жалкий. Он с ненавистью смотрит на меня, но снова кинуться уже нет сил, да и страшно. А Варвара, окончательно осмелев, толкает его в спину, и Толик тяжело направляется к двери, волоча за собой по полу пиджак.

Эта победа меня не радует, мне лишь противно, так противно, что я на минуту забываю, зачем сюда пришел, и порываюсь тоже уйти. Возвращается Варвара. Она не смотрит в мою сторону и устало говорит:

— Вы уж извините. — Она вдруг улыбается: — А Толик ведь за милицией собрался бежать.

Я холодею. Только этого еще не хватало. Я на минуту представляю себе, как ляжет на стол Кузьмича рапорт о моей героической схватке, и мурашки бегут у меня по спине. Ведь я Кузьмичу ничего не сказал о своем визите, не получил от него санкции на это, а между тем ввязался в драку и чуть не искалечил человека. И никакое свидетельство Варвары тут не поможет. Я грубо нарушил служебную дисциплину.

— Ну и что, побежал? — спрашиваю я, с трудом сохраняя спокойствие.

— А я ему сказала, что вы сами из милиции, — смеется Варвара. — Ох и рожа у него стала, вы бы видели. — И раздраженно заключает: — А ну его! Думать о нем не хочу! Вы только… — она виновато смотрит на меня, — если можно… Паше не пишите. Я этого на порог больше не пущу.

— Ладно, — говорю, — условились.

А сам чувствую, как гора у меня сваливается с плеч. Нет, я, конечно, ничего не скрою от Кузьмича. Но одно дело доложить самому, а другое…

— Вот что, Варя, — уже совсем другим тоном, деловито и спокойно говорю я. — Скажите мне, чье платье вы вчера сдали на комиссию?

— Я?..

Для нее мой вопрос полнейшая неожиданность, и застает он ее врасплох. Она еще не успела прийти в себя, она совсем не готова вести такой опасный разговор и сейчас совершенно растеряна.

— Да, вы, — говорю. — Кто вам дал это платье? И откуда у вас чужой паспорт?

Варвара молчит, опустив глаза, и нервно теребит край скатерти.

— Где вы познакомились с этим человеком? — настойчиво спрашиваю я. — Рассказывайте, Варя. Сейчас самое лучшее для вас все рассказать.

— Нечего мне рассказывать, — наконец выдавливает она из себя. — Дура. Заработать хотела. Вот и все.

— Нет, не все. Кто этот человек?

— А я знаю? Встретились…

— Как встретились?

— Он за мной в метро увязался. Слово за слово. В кафе пригласил. Обходительный…

— Как его зовут?

— Михаил Семенович.

«Не иначе как наврал», — решаю я. Такой не назовет свое настоящее имя первой встречной.

— Опишите мне его, — говорю.

Варя начинает припоминать внешность своего нового знакомого. Да, это тот самый тип, все сходится.

— Где он живет? — спрашиваю я на всякий случай.

И Варя неожиданно сообщает:

— Тут, недалеко. На Плющихе.

— На Плющихе? — недоверчиво переспрашиваю я. — Это он вам сказал?

— Да нет. На такси меня вечером домой завез. А потом, я слышу, говорит водителю: «Теперь на Плющиху».

— Когда же он вам платье передал?

— Вчера.

— Сказал, чье платье?

— Сказал. Сестра прислала продать. Из другого города. Пятьдесят рублей обещал. И паспорт ее дал. «Чтоб, — говорит, — шуму потом не было».

Я понимаю, почему он так щедро решил с ней расплатиться. Ведь платье оценили всего в семьдесят рублей. Он затянуть ее хочет, привязать к себе. Расчет тут примитивный и точный. Понял, кто перед ним.

— Дура я, дура, — горестно произносит Варвара.

— Как же он деньги у вас получит? — спрашиваю.

— Обещал позвонить.

— Куда?

— На работу. Куда же еще?

— Ну вот что, Варя, — говорю я наконец. — Вам уже ясно, надеюсь, что он вор. Самый обыкновенный вор, хотя и обходительный. Платье это краденое. И вы пытались его сбыть.

— Что ж теперь будет, господи? — упавшим голосом спрашивает Варвара.

— А будет то, что мы с вашей помощью его задержим. Обязательно с вашей помощью, — подчеркиваю я — Потому что, если мы поймаем его сами, тогда… он, пожалуй, успеет еще немало бед причинить. И это тоже будет на вашей совести.

Я не хочу и не могу ей что-нибудь обещать за помощь. Не могу потому, что это не от меня зависит. Хотя преступление ее, конечно, невелико. Но решать тут должен наш Кузьмич А не хочу я ей ничего обещать потому, что нельзя, чтобы она подумала, что я ей какую-то лазейку предлагаю или, еще хуже, сделку. И я рассказываю про ту актрису. Даже еще подробнее, чем Светке. И вижу, как Варвара кусает губы.

Неожиданно она говорит:

— Ну что у меня за несчастливая жизнь такая? Почему я все в грязи да в грязи? Почему я отмыться не могу?

И тогда я ей говорю про Пашку, про те его слова о ней. Я их, конечно, неточно передаю, я их смягчаю, но смысл остается тот же.

— Вот почему он не пишет. Целый год, — тихо, словно про себя, говорит Варвара, задумчиво глядя куда-то в пространство. — Теперь понятно.

Она сидит у стола очень прямо, плотно сжав колени и бессильно уронив на них руки. Такой она мне нравится больше, чем веселой.

— Напишите ему сами, — говорю я. — Напишите все как есть.

— Не умею я так писать.

— Все равно. Как умеете. Он ведь вас любит. Я знаю.

— Любит он… Водку он жрать любит.

— То другой Пашка любил, — твердо говорю я. — А этот…

И я рассказываю ей все, что знаю о сегодняшнем Пашке, о том, как он вкалывает там, в колонии, как держит слово.

Варвара молчит. Теперь, пожалуй, ей можно дать подумать.

Я украдкой смотрю на часы. Мне пора. И я говорю:

— Давайте, Варя, условимся. Только твердо. Вот мой телефон, я вам его сюда запишу, — и вырываю листок из своей книжки. — Когда он вам позвонит и вы условитесь о встрече, скажете ему, что платье продано, мы его все равно уже конфисковали, вы сразу звоните мне. Если меня не застанете, позвоните по номеру дежурного, — я и его записываю на листке. — Дежурный будет в курсе дела.

Она молча кивает в ответ.

— Смотрите, Варя, — предупреждаю я, — не подведите меня. Я вам верю. А главное, не подведите себя, не подведите Пашу. Я ему тоже напишу. И мы оба будем на вас надеяться. Из грязи всегда можно выбраться, Варя. Надо только твердо решить.

— Что я, не понимаю…

— Вот и прекрасно.

Мы прощаемся. Я ее предупреждаю, чтобы она была осторожнее с этим типом. Хотя я еще не знаю, на что он способен. Это я узнаю чуть позже.

Когда я приезжаю к себе в отдел, меня встречает озабоченный дежурный.

— Где ты пропадаешь? — сердито спрашивает он. — Тут тебя обыскались. Федор Кузьмич уже выехал. И группа тоже.

У меня что-то обрывается в груди.

— Куда они выехали? — спрашиваю.

— Убийство. В гостинице.

— Убийство?! — не веря своим ушам, переспрашиваю я.

— Да, да. Твой сотворил. Забрался в номер, а тут… В общем, поезжай немедленно, — приказывает дежурный. — Я тебе сейчас машину дам.

Я мчусь в гостиницу. Машина несется так, словно мы гонимся за кем-то или кого-то можно еще спасти. Всю дорогу меня бьет озноб, и я курю сигарету за сигаретой. Неужели он пошел на убийство? Как это случилось? Других мыслей у меня сейчас нет.

Вот и гостиница. Взбегаю по лестнице. Пустой коридор. Сюда никого посторонних не пускают. На площадке стоит милиционер. Показываю удостоверение и бегу по коридору. У закрытой двери номера, это номер «люкс», тоже дежурит милиционер. Снова вытаскиваю удостоверение. В этот момент дверь открывается, и я сталкиваюсь с Игорем.

— Приехал, — озабоченно говорит он.

Игорь, как всегда, в черном костюме и в черной водолазке. Галстуков он не признает. Невысокий, плотный, с ежиком темных волос и чуть приплюснутым носом. Он всегда ироничен, но в отличие от меня скуп на слова.

Я захожу. Номер большой. Просторная передняя и целых три комнаты. Прямо передо мной гостиная, слева спальня, справа кабинет, все двери распахнуты настежь. Кузьмич в гостиной, я слышу его хрипловатый прокуренный бас. За круглым полированным столом сидит знакомый следователь из прокуратуры. Здесь же работают эксперты, фотограф. Сквозь открытую дверь в спальне я вижу нашего врача, Зинаиду Федоровну, она в белом халате, склонилась над одной из постелей. С ней рядом еще какая-то женщина, тоже в халате. Остро пахнет лекарством.

Я захожу в гостиную.

— Где ты был? — сухо спрашивает Кузьмич, обращаясь ко мне, и потирает ладонью свой затылок.

Я торопливо докладываю самое главное.

— Давай включайся, — говорит Кузьмич.

Через несколько минут вся картина происшествия мне уже известна.

А было так. Этот тип появился здесь, как всегда, около трех. Действовал он по обычной схеме: болтовня с дежурной по этажу, коробочка конфет, минутная отлучка, и ключ уже у него. От этого самого «люкса». Улучив момент, когда в коридоре никого не оказалось, он стал открывать дверь. Но замок почему-то не поддавался. И тут откуда ни возьмись появляется горничная. Видит, человек не может открыть дверь «своего» номера, подошла и сразу открыла. Подумала, новый жилец, еще не привык. Он как ни в чем не бывало поблагодарил и вошел. А через несколько минут горничная почему-то забеспокоилась. И решила этого жильца спросить, не ошибся ли он номером. Стучит. Тот ее впускает и… со всего размаха бьет чем-то тяжелым по голове. Она падает, теряет сознание. Он затаскивает ее под кровать, вытирает на полу кровь и исчезает.

Через час появляется настоящий жилец. Он страшно торопится, у него билет на самолет. Он так торопится, что даже, видимо, не замечает, пропало у него что-нибудь из вещей или нет. И дежурная по этажу наспех принимает у него номер. Оба ничего не подозревают. Жилец уезжает. И только через два часа, когда другая горничная начинает там прибирать, она обнаруживает под кроватью тело той женщины. Поднимается крик. Сбегаются люди. Вызывают милицию, «скорую помощь». Женщина оказалась жива. Она только потеряла много крови, у нее сотрясение мозга, и врачи боятся ее сразу перевозить. Но она уже пришла в сознание и успела даже кое-что рассказать. Если бы она ничего не рассказала, пришлось бы заняться и тем жильцом, разыскать его и допросить.

— Его все равно надо будет отыскать, — говорит Кузьмич. — Преступник наверняка что-то у него украл.

— Сам напишет, если украли, — усмехается Игорь.

— Из какого он города? — спрашивает Кузьмич.

— Из Пензы. Николов Иван Харитонович. Архитектор.

Кузьмич кивает Игорю.

— Дашь поручение в Пензу. Пусть допросят.

Он что-то обдумывает. Потом приглашает горничную, которая убирала номер.

— Жилец ваш, говорят, торопился?

— Билет у него был. На самолет опаздывал…

— Может, он чего оставил второпях-то?

— Вроде ничего такого… Вот бутылки…

Потом Кузьмич поворачивается ко мне и кивком отзывает в сторону.

— Пойди, — говорит, — к администратору, попробуй забронировать на завтра номер «люкс».

Я удивленно смотрю на него и постепенно начинаю соображать.

— Слушаюсь, Федор Кузьмич, — говорю с самым серьезным видом.

Я выхожу из номера, торопливо иду по длинному коридору и только на лестнице, устланной толстой красной дорожкой, спускаюсь медленно и солидно. Затем, все так же не спеша, пересекаю просторный вестибюль, где народу уже совсем немного, и подхожу к окошечку администратора. Здесь толпится человек десять приезжих, добиваясь места в гостинице. Вид у всех усталый и озабоченный. За окошечком миловидная и совершенно неприступная девушка. Я слышу, как она отвечает мужчине, стоящему передо мной:

— Мест нет, гражданин. И не будет. Обратитесь в другую гостиницу. Вот там список висит.

— Но меня направили сюда, — не сдается тот.

— Ничего не знаю. На вас заявки нет.

— Не может быть, чтобы…

— Может. Я ведь уже смотрела. Могу еще раз посмотреть.

Тон у нее терпеливо-спокойный. Человек растерянно отходит, и к окошечку нагибаюсь я.

— Добрый вечер, девушка.

— Добрый вечер, — выжидающе отвечает она, никак не реагируя на мою улыбку.

— Мне надо заказать номер «люкс» назавтра для товарища, — как ни в чем не бывало говорю я.

Девушка смотрит на меня словно на сумасшедшего.

— У вас есть заявка от вашей организации? — на всякий случай спрашивает она, видимо проверяя свое первое впечатление.

— Заявки нет, но… можем подать. А если как-нибудь иначе?

Она хмурится и отвечает довольно резко:

— Иначе нельзя.

— А другой номер?

— И другой тоже.

— Но мне-то нужен «люкс», — вздыхаю я. — Значит, только по заявке?

— Да. И с резолюцией нашего начальства.

— Ого! Так строго? Ну хотя бы… разрешите зайти к вам. — И я пальцем указываю свой путь через дверцу в перегородке.

— Сюда заходить нельзя, гражданин, — сухо отрезает девушка.

— Ничего, мне можно, — весело и загадочно отвечаю я и отхожу от окошечка.

Впрочем, она уже догадывается, что я не сумасшедший, еще раньше, чем я показываю ей свое удостоверение.

— Вы понимаете, — говорит она немного смущенно, — свободных «люксов» действительно нет, кроме… ну того.

Она раскрывает большую книгу с разграфленными страницами, достает сколотую пачку заявок на различных солидных бланках с подписями, печатями и косыми резолюциями в верхнем углу, еще какие-то бумаги и скромную тетрадочку. Мы все это вместе просматриваем. Вообще она очень славная девушка, как только начинает говорить не так официально и исчезает равнодушно-непреклонное выражение с ее хорошенького личика.

Все оказывается именно так, как она и говорила. Все «люксы» заняты, и в них живут только люди, на которых имеются заявки со всеми необходимыми печатями и резолюциями. Кроме… кроме гражданина Николова, на него никакой заявки не оказалось.

— Значит, было «окно», — говорит Надя.

Мы уже познакомились. Общая работа, как известно, сближает.

— Правда, он поселился не в мое дежурство, — добавляет она с заметным облегчением. — Надо спросить Веру Михайловну. Она заступает завтра утром.

Да, видимо, придется спросить. Тут, кажется, не обошлось без «барашка в бумажке».

На следующий день после происшествия в гостинице нас ждала новость. Дело в том, что еще до этой второй серии краж мы составили фоторобот этого опасного вора. Наша практика и экспериментальная психология подтверждают большую эффективность такого метода. К нему-то мы прибегли и на этот раз. Ведь у нас, как вы помните, было несколько человек, видевших того типа в трех первых гостиницах.

Надо вам сказать, что в конце этой кропотливой работы на фотографии появилось совсем незаурядное лицо, умное, выразительное и даже, я бы сказал, с обаянием. Просто досадно было думать, что такой человек оказался вором, наглым, вульгарным вором, и больше никем, что он мог поднять руку на другого человека, мог решиться на убийство. Ведь это чистая случайность, что женщина осталась жива. Внутренне, психологически он шел на убийство, и он был убийцей.

А с фотографии на нас смотрело совсем другое лицо. Эти зачесанные назад седоватые волосы, большие выразительные глаза, изящный нос и полные, красиво очерченные губы. Ломброзо, наверное, упал бы со стула, взглянув на эту фотографию и узнав, кому она принадлежит. Я еще по университету помню, по истории криминологии, о чем писал этот итальянский ученый. По его утверждению, вор, например, обладает стойкими и весьма конкретными внешними данными с явно дегенеративным уклоном.

Так вот, эту самую фотографию мы и разослали в различные города в дополнение к нашим ориентировкам и прочим сообщениям.

И машина наша снова сработала. В первый раз она «выдала» нам платье. Теперь же… Пришло служебное сообщение… Откуда бы вы думали? Из Пензы! На следующий день, как я сказал, после событий в той, последней гостинице. Один старый работник розыска из Пензы вспомнил этого негодяя. Он его арестовывал, оказывается, лет двадцать назад за квартирную кражу в этом городе. И не только вспомнил, но и поднял из архива его дело. И прислал нам по нему справку и все данные этого человека, даже его подлинную фотографию. А уж тут у нас специалисты мгновенно установили, что на присланной фотографии двадцатилетней давности изображен тот же человек, что и на нашем фотороботе.

Фамилия его оказалась Мушанский, Георгий Филиппович, год рождения тысяча девятьсот двадцать пятый. Впрочем, по поводу имени и фамилии мы не очень обольщались. При следующем аресте он мог назваться как угодно и, конечно, назвался, иначе слишком грязный след потянулся бы за ним.

Но от всех остальных данных деться ему было некуда. В том числе и особенно от отпечатков пальцев, которые нам тоже прислали из Пензы. Наши специалисты тут же составили формулу его папиллярных узоров и проверили по соответствующим учетам. Вскоре перед нами лежали сведения о всех преступлениях, совершенных этим человеком, за которые его в разное время судили. А кстати, и все другие фамилии, которые он себе каждый раз придумывал.

Судимостей оказалось пять и фамилий тоже.

Пестрая и грязная биография была у этого человека. В том, первом деле сохранились материалы о нем и его семье. В последующих делах семья исчезает. Придумывая себе новую фамилию, он придумывает и новую биографию. Так появился человек без прошлого, без жизненных корней, без близких. Человек — «перекати-поле».

Родился же он в небольшом городке недалеко от Киева. Мать работала бухгалтером на автобазе, и отец там же механиком. Это был, видимо, хороший, даже способный механик, и его там ценили. Он был и изобретателем, не крупным, конечно, но все же. Что-то улучшил в автомобильном моторе, что-то придумал для надежной работы карбюратора и еще для форсунки на дизеле. Но это был очень тщеславный и честолюбивый человек. Он стал добиваться признания, патентов, премий. И постепенно превратился в сутяжника и кляузника. Бывают люди, я сам таких знаю, которые не в состоянии здраво оценить масштаб своих способностей и заслуг. Наверное, тот механик принадлежал к их числу. В конце концов его уволили, и он поехал в Москву хлопотать, добиваться, воевать. А заодно он бросил семью, она ему мешала в его кипучей деятельности. В Москве он встретил другую женщину. С того времени след этого механика теряется. Парень остался без отца.

Сын вырос тоже честолюбивым. Спокойная трудовая жизнь матери его не устраивала, как и вообще жизнь в этом городке. Ему мерещились громкая слава и большие города. Он пошел в отца. И поступает в театральное училище в Киеве. Все бы еще ничего, если бы за четыре года учебы там он не попался на всяких неблаговидных поступках. То мелкая кража у товарища, то пьяный дебош в ресторане, то некрасивая история с какой-то девушкой, на которой он обещал жениться, потом еще с одной и еще. С грехом пополам он кончил училище, этот красавчик, и поступил в театр, почему-то пензенский. Вот там-то он и совершил свое первое крупное преступление — квартирную кражу у главного режиссера театра. На суде он уверял, что это была не кража, а месть, режиссер затирал его, не давал интересных, ведущих ролей. Сначала он грозил жалобами «наверх», потом убить кинжалом на глазах у всех и, наконец, выбрал третий «вариант»: ограбил квартиру режиссера, Выйдя из заключения, он поступил в другой областной театр. А вскоре новая квартирная кража, потом третья. И снова тот же якобы мотив — месть. И опять суд. Так он и жил, этот непризнанный «артист». Все время кочевал, то по тюрьмам и колониям, то по театрам и городам. И вот пять судимостей, шутка ли.

Я иногда думаю, как может человек так жить? Один, в вечной войне со всеми. Мне пришлось перевидать всяких людей: и случайно оступившихся, и заблудившихся, и совершенно озверевших. Такая уж работа. И я еще не встречал ни одного, даже самого опустившегося, самого отчаянного, который бы мне сказал, искренне, конечно: «Я доволен. Мне другого не надо». Я знаю, всем им плохо, какой бы бравадой, какой бы дерзостью они ни прикрывались. И все они творят зло. Поэтому мне хочется разобраться. Есть среди них и люди-амебы. В них разбираться неинтересно, они слишком примитивны. Захотел напиться — напился, отнять — отнял, захотел порезать — порезал, а может, и убил, дело какое. Все это для него «семечки», для амебы.

Но этот «артист» не амеба. Его аморальность не от серости, не от примитивности. У него должна быть своя «философия», я так полагаю. Все оправдывающая, все объясняющая и даже воспевающая. Это близко к «сверхчеловеку», наверное, которому все позволено.

Но добраться до этого типа совсем не просто.

— То, что мы о нем все знаем, — говорит Кузьмич, — этому пока грош цена в базарный день. У него уже новая фамилия, новый паспорт и биография. И в театрах он уже не играет. Он уже путь прошел немалый, вниз, конечно.

«Да, «сверхчеловеки» тоже проходят каждый свой путь вниз», — думаю я.

— …Вот раньше-то он на людей не кидался, — продолжает Кузьмич. — А сейчас кинулся. От вора к убийце путь его.

— Положение у него было безвыходное, — возражает Игорь. — Змея ведь кусается, если на нее наступишь.

— Тут другой случай, — Кузьмич качает головой и смотрит на меня. — Что, Варвара-то твоя не звонила?

— Нет, — отвечаю. — Рано. Только три дня прошло.

Мы сидим в его кабинете. Три часа дня. За окном сеет нудный холодный дождь. В комнате тоже холодно. Топить еще не начали. Чертов октябрь!

Сейчас начнется оперативное совещание. Важное совещание. Я уже догадываюсь, что у нашего Кузьмича созрел какой-то план.

Глава 3 РАЗНЫЕ ВЕРСИИ

Да, Кузьмич наш, конечно, кое-что подготовил. Но начинает он, как всегда, издалека.

— Давайте, милые мои, разберемся, — говорит он. — И подумаем. Последняя кража немного выбила нас из колеи, — добавляет Кузьмич. — Засуетились. Никуда это не годится. А почему засуетились? Да потому, что нет плана, нет твердых версий. Розыск по приметам и по вещам — это само собой. А мы только на него и положились. На первых порах это было понятно. Но сейчас… — Он сердито трет затылок. — Так что давайте думать, милые мои. Одними ногами в нашем деле не проживешь.

— Кое-что все-таки добыто, — с невозмутимым видом говорит Игорь. — То, что мы знаем Мушанского, не последнее дело, Федор Кузьмич. И встреча Лосева с этой Варварой тоже, при всех издержках даже.

Игорь усмехается. Я уже доложил Кузьмичу об инциденте с Толиком, и Игорь об этом тоже знает. Сейчас он на это и намекает.

Ох и попало же мне за тот инцидент! «Спровоцировал драку», — резюмировал Кузьмич. Но я вовсе не хотел никакой драки. Конечно, мне хотелось, чтобы Толик ушел, ну, может быть, поссорившись с Варварой. Вот и все. Мне же надо было с ней поговорить. «Глупости, — возразил Кузьмич. — Знал, с кем связываешься. Так он тебе просто и ушел бы, как же». Еще он заявил, что эта драка может нам аукнуться. И чуть не наложил взыскание. Я даже не понял, что меня спасло. А теперь вот еще Игорь на это намекает. Хотя в целом Игорь верно сказал, все-таки кое-что нами сделано. Но одно слово, которое произнес сейчас Кузьмич, меня насторожило. Это слово «версии».

— Версии у нас были, — говорю я.

— Это какие же? — спрашивает Кузьмич.

— Где его искать, — отвечаю. — Рестораны, кафе, всякие злачные места, где такой народ собирается. Потом скупщики краденого, компании некоторые.

— А еще? — допытывается Кузьмич. — Конкретнее.

У него явно что-то на уме. Я только не пойму, что именно. Хотя и чувствую, что задел то самое, о чем он думает.

— Что же еще? — спрашиваю. — Вот в кафе он как-то раз и появился с Варварой.

— И его почему-то не засекли, — насмешливо добавляет Кузьмич.

— Ну бывает, — я недовольно пожимаю плечами. — Однако не последний раз он туда, надеюсь, зашел.

— Словом, так, — решительно объявляет Кузьмич. — Главных версий тут две. Он москвич или он не москвич.

— Как же так «не москвич»? — удивленно спрашиваю я. — А Плющиха?

— Вот, вот. Плющиха — это первая версия, — подтверждает Кузьмич. — Не какие-нибудь там кафе или рестораны, а Плющиха. Уже кое-что поконкретнее. А мы это с вами, милые, упустили. Хотя зацепочки тут есть. Подумать только надо.

Да, действительно, если подумать, то версия «Плющиха» вполне основательна. И я об этом уже думал. Только руки до нее не дошли. Я просто утонул в старых делах Мушанского. Но время же в конце концов не упущено?

А Кузьмич между тем продолжает развивать свою мысль и смотрит при этом на меня, хотя в кабинете еще человек шесть.

— Надо прочесать весь район, — говорит он. — Связаться с участковыми инспекторами, они свой народ знают. А у нас приметы есть, фотографии, ну и все прочее. Это первое.

Я делаю пометки в блокноте. Совершенно машинально и только для очистки совести. Мне неловко. Кузьмич говорит прописные истины, которые я сам должен был если уж не осуществить, то хотя бы высказать. Вот я и делаю пометки в блокноте скорее всего от смущения.

— И еще по этой версии надо кое-что сделать, — продолжает он, поглядывая на меня, и досадливо вздыхает: — Надо бы попробовать того таксиста найти, который их вечером привез, Варвару и его. Хотя, конечно, прошло уже четыре дня.

— А вторая версия, Федор Кузьмич? — напоминает Игорь.

— Не забыл, будь спокоен, — отвечает Кузьмич. — Вторая версия вот какая. Три дня подряд кражи, затем три недели тихо. Потом опять три дня, и опять тихо. Странная периодичность, а? И притом розыск по Москве не дает никаких результатов. А уж они искали как надо. — Он кивает на меня и Авдеенко, тоже присутствующего на совещании.

— Гастролер, — негромко произносит Игорь.

— Вот, вот, — подтверждает Кузьмич. — Это и есть вторая версия. Но ее проверить надо.

«Гастролер» — это особый вид преступника. Он появляется в городе, чтобы только совершить преступление, и потом исчезает. А через некоторое время приезжает опять. Таких ловить, конечно, труднее, но здесь есть свои методы.

Мы подробно обсуждаем обе версии. Мы им дали уже оперативные шифры — «Плющиха» и «гастролер». Под конец Кузьмич распределяет обязанности. Но у меня все время такое ощущение, что он что-то недоговаривает. Мне достается «Плющиха». Версия «гастролер» отходит Игорю.

— Из Пензы ответа нет? — как бы между прочим спрашивает его Кузьмич.

— Нет еще, — рассеянно отвечает Игорь.

Он уже, конечно, обдумывает свою версию. Он весь поглощен ею. Но я почему-то настораживаюсь. Однако Кузьмич больше не возвращается к этому разговору.

Сразу после совещания я посылаю Авдеенко и Яшу Фролова на Плющиху, а сам еду к Варваре.

Она сегодня работает в утреннюю смену и к вечеру должна быть дома. Но будет ли, это еще вопрос. И не застану ли я у нее кого-нибудь, это тоже вопрос. А мне надо поговорить с ней наедине. И откладывать этот разговор нельзя, и так уже времени упустили немало. Но нарываться на новый конфликт с каким-нибудь Толиком у меня, как вы можете догадаться, желания тоже нет. Кроме того, меня беспокоит и сама Варвара. До конца положиться на нее я ведь тоже пока не могу. Мало что может прийти в эту взбалмошную голову.

Вот с такими смутными чувствами я к ней и еду. Знакомая подворотня встречает меня холодным сырым ветром, дующим с такой бешеной силой, словно это не старая темная подворотня, а аэродинамическая труба, а я та самая модель, которую надо испытать на лобовое сопротивление. Я плотнее запахиваю плащ и рукой держу шляпу, ее просто срывает с головы. Проливной дождь хлещет с самого утра. Мне дьявольски холодно, сыро и противно.

Прежде чем зайти в эту проклятую подворотню, я изучаю известные мне окна. Занавески задернуты, в комнате и кухне горит свет. Значит, Варвара дома. Только бы она оказалась одна, больше, кажется, мне ничего не надо. Я почти на ощупь нахожу дверь, обитую старым дерматином, и звоню. На этот раз дверь открывается без всяких проволочек и вопросов, и меня буквально вдувает в маленькую прихожую, где под самым потолком горит тусклая, без абажура, лампочка на изогнутом шнуре. Потолки здесь, как и во всех старых домах, очень высокие.

Передо мной стоит Варвара. Она в простеньком платье с короткими рукавами и переднике, волосы небрежно сколоты на затылке. В руках у нее полотенце. Ясно, занимается домашними делами. Варвара, глядя на меня, улыбается дружески и открыто, и это мне тоже нравится.

— Вы всегда прямо как снег на голову, — говорит она.

— Как дождь, — отвечаю я, снимая шляпу и стряхивая с нее воду.

Варвара забирает мой плащ.

— На кухню повешу, пусть посохнет. Чайку не выпьете?

— Выпью, — говорю. — С удовольствием даже.

Через некоторое время мы уже сидим за столом, и я, обжигаясь, пью крепкий, душистый чай. Ужасно я люблю, признаться, такой именно чай, свежий и крепкий, без лимона и сахара. Это у нас в доме так заведено. Причем заваривается он каждому прямо в стакане. Чай «по-лосевски», говорят друзья. Вот и тут я, к своему удивлению, получил такой чай.

— Ну как живете, Варя? — спрашиваю. — Паше-то написали?

Она опускает глаза и отрицательно мотает головой. Просто удивительно, до чего она бывает разная. Сейчас, например, это сама скромность и застенчивость. В черных живых глазах нет обычной дерзости и вызова, они задумчивые и даже грустные. И движения ее не порывистые, не энергичные, а какие-то плавные, мягкие. Сколько в ней женственности и природного изящества, передать нельзя.

— А я написал, — говорю.

— Спасибо вам, — тихо отвечает Варвара.

И я перевожу разговор на другую тему, тоже пока далекую от того дела, которое меня к ней привело.

— А на работе как? — спрашиваю.

Она пожимает плечами и бросает на меня быстрый взгляд.

— А что там может быть? Работаем.

— Все хорошо, значит?

Она поднимает голову и смотрит мне в глаза. И я вдруг ощущаю какую-то неловкость, какое-то странное напряжение, внезапно возникшее в этом совсем, казалось бы, безобидном разговоре.

— У вас там какие-нибудь неприятности, Варя? — мягко спрашиваю я.

— У меня все хорошо. Ну правда же. И… никого на порог больше не пускаю. Все. Отгуляла. Скоро… вот возьму и напишу Паше.

Она его любит. Я вижу. А ведь у них до драк доходило. Пашка пьянствовал и бил ее, а она, как говорят, «гуляла от него» вовсю. В поклонниках недостатка, как вы понимаете, не было. Я уверен, Пашка и запил от ревности, и безобразничать начал тоже. Он ее и любит и ненавидит, можете себе такое представить? Я могу. Но вот стряслась беда, исчез Пашка из ее жизни. Она вроде бы наконец-то вздохнула, начала жить как ей хочется, закружилась. Вот хотя бы этот Толик или Мушанский. Да и не они одни, конечно. Могла бы и забыть давно своего изверга Пашку. Но вот стоило только напомнить о нем, сказать, что другим, мол, он стал и любит ее, как что-то разом всколыхнулось, поднялось у нее в душе, что-то там вдруг произошло.

— Напишите, — говорю. — Обязательно напишите. А там, может быть, и поедете к нему.

— Это как же? — испуганно спрашивает Варвара.

— А так. Хорошо себя Паша зарекомендовал. Думаю, разрешат ему скоро до конца срока жить вольно на какой-нибудь стройке. Туда и семьи приезжают. А он слесарь такой, что поискать.

Варвара, опустив глаза, Молчит. Только на чистом ее лбу вдруг пролегла маленькая морщинка. Задумалась. Молчу и я, отхлебывая остывший чай. Потом прошу разрешения закурить и приступаю к другой теме.

— Варя, — говорю, — а вы не помните, этот My… Михаил Семенович что-нибудь о себе рассказывал в тот вечер, в кафе?

— Что?..

Она с трудом отрывается от своих мыслей.

— Ах, этот… — Она зло хмурится, устремив взгляд куда-то в пространство. — Известно, что говорил. Одинокий, мол. Ласки женской не видит. Подруги жизни у него нет. Ну чего вы все в таких случаях говорите, не знаете разве? — Но, взглянув на меня, вдруг смущается. — Я не про вас, конечно. Вы вроде не такой.

И мы смеемся. Этот смех помогает нам обоим скрыть смущение.

— В котором же часу он вас домой привез? — спрашиваю.

— Да не поздно. Часов в десять.

— А в каком кафе вы были, не помните?

— Помню, конечно. На Кутузовском проспекте, в начале, около тоннеля. Большое такое, в два этажа, стеклянное.

Я знаю это кафе, мы там были как-то со Светкой.

— А водителя такси, который вез вас домой, не запомнили?

— Водителя? — Она задумывается. — Нет, не помню. Молодой такой и еще… Ах да! — Она улыбается. — В очках. Представляете?

— Представляю.

Я тоже улыбаюсь. И не потому, что водитель этот был в очках, а просто невозможно не улыбаться, когда улыбается она.

— А никакого разговора по дороге не было? — снова спрашиваю я.

— Какой же разговор? Этот как сел рядом, руку мою сгреб и не дышит. Переживания показывает.

Варвара уже откровенно прыскает, закрывая ладошкой рот. Мне тоже становится смешно.

— А водитель? — спрашиваю.

— А что водитель? Его дело машину вести. Особенно если пассажир с женщиной. Вот только когда садились, он сказал, что далеко не повезет. Время у него кончается. И правда, у него под стеклом двадцать два ноль-ноль было написано, я заметила.

Вскоре мы прощаемся. Плащ мой, кстати, высох и шляпа тоже. Я снова выхожу под дождь. Ветер в подворотне зверем налетает на меня и чуть не срывает шляпу. Я еле успеваю подхватить ее. Дождь льет как из ведра, и холод совершенно собачий. Несмотря на это, настроение у меня отличное. Теперь того водителя найти, пожалуй, удастся. Меня только немного беспокоит выражение ее лица, когда я напоминаю о Мушанском. Боится она его звонка, определенно боится. Как бы тут осечки не получилось.

На следующее утро мы начинаем поиски водителя такси. Данные о нем у нас вполне обнадеживающие: новая черная «Волга», водитель — молодой парень в очках, работавший в тот день до двадцати двух ноль-ноль. Тем не менее, как вы сами понимаете, по телефону такие справки не наведешь. И мы разъезжаемся по таксомоторным паркам Москвы, все ребята моей группы, за исключением Авдеенко. Он пока один работает в районе Плющихи. Собственно говоря, конечно, не один, а вместе с участковыми инспекторами. И вообще к поиску подключено много людей.

Я тоже еду в один из парков. Связь между собой мы держим через дежурного. После «отработки» каждого парка, а их в Москве, как известно, восемнадцать, мы сообщаем ему результаты, чтобы не тратить лишнее время, если кто-нибудь из нас обнаружит наконец этого водителя.

Между прочим, здесь все зависит от добросовестности человека. Все строится на доверии к товарищу. Проконтролировать нашу работу часто просто невозможно. И у нас не прощают равнодушия и недобросовестности. Это, по нашим понятиям, так же опасно, как трусость, с той, правда, разницей, что трус выявляется быстрее, в первой же острой ситуации, и избавляемся мы от него тоже быстрее. Собственно говоря, трус и сам не очень-то долго у нас задерживается. С недобросовестными и равнодушными сложнее, они сами не уходят. А ведь такой человек может незаметно сорвать работу целого коллектива.

Вот как сейчас, например. Приехав в парк, можно спросить одного, другого человека и удовлетвориться их ответом. Но они-то, эти люди, занятые своими делами и заботами, могут отнестись к вашим вопросам не очень-то внимательно, могут что-то не вспомнить или просто сболтнуть второпях. Поэтому я приступаю к делу чрезвычайно осмотрительно и отнюдь не сразу задаю нужные вопросы. Мне сначала надо уяснить, с кем я говорю, что собой представляет этот человек, насколько ему можно доверять. А разговариваю я с самыми разными людьми: диспетчерами, механиками, работниками отдела кадров, слесарями, начальниками колонн, водителями. И тут своя диалектика. С одной стороны, нельзя торопиться, с другой — надо спешить. У меня еще три парка, и всю работу надо во что бы то ни стало закончить сегодня. Времени и так потеряно немало, и человеческая память, даже память таксиста, тоже имеет свои пределы.

В первом парке я не нахожу нужного мне человека. После этого я звоню дежурному и узнаю, что проверено уже четыре парка. И нигде пока не обнаружен тот самый водитель. Еду в следующий парк. Дождь льет с самого утра. Порывистый ветер налетает то с одной, то с другой стороны, находя самые уязвимые места, чтобы пробраться под одежду. Вспоминаю, что недавно прочел роман под названием «Что может быть лучше плохой погоды». Сейчас я этого оптимизма не разделяю.

В новом месте меня опять постигает неудача. Я снова звоню дежурному. Прошло полдня, уже проверено одиннадцать парков, и никаких результатов. Вот вам и надежные данные.

Я начинаю нервничать. Вдруг кто-нибудь из ребят промахнулся, недоглядел? Тогда все насмарку, вся наша работа впустую. И впереди нам уже ничего «не светит». Одновременно я понимаю, что такое настроение, как у меня, очень опасно в нашей работе. Поэтому надо взять себя в руки, черт побери. Но удается ли это всем моим ребятам? Ведь все они уже знают, что одиннадцать парков нам ничего не дали, и у всех возникают те же самые сомнения, что и у меня. А я, между прочим, отвечаю за всех, за всю эту работу.

Тем не менее в следующем парке я заставляю себя быть еще внимательнее, хотя предательская мысль, что это все напрасно, что кто-то другой может в любой момент зачеркнуть все мои старания, не покидает меня. И снова неудача. Третья! Я забываю об обеде и, стиснув зубы, обозленный, мчусь в следующий парк. День кончается. Дождь хлещет с прежней силой. Неужели мы так ничего и не добьемся?

По дороге звоню дежурному. Он сообщает, что обследовано уже пятнадцать парков. Никаких результатов. Это просто удивительно! Такие, казалось бы, великолепные данные — одни очки чего стоят! — и не найти человека. Может быть, Варвара ошиблась? Или этот парень уволился с работы? Все может быть.

— Погоди, — вдруг говорит дежурный. — Не вешай трубку. По моему второму звонит Фролов.

Что ж, я жду. Почти равнодушно. Я устал нервничать. Через минуту дежурный снова окликает меня:

— Ты слушаешь?.. Фролов нашел водителя. Запиши адрес и двигай туда. Они ждут.

Милый, дорогой работяга Яшка, самый скромный, самый незаметный из всех! От радости я становлюсь несправедливым. Ведь работяги все, ведь никто, выходит, не промахнулся. Я торопливо записываю адрес. В наступивших сумерках я с трудом различаю то, что пишу.

Вот и нужный мне парк. У ворот, несмотря на дождь, меня поджидает Фролов. Он, кажется, тоже промок насквозь, как и я. Ну и денек. Яша ведет меня через огромный, забитый машинами двор. В комнатушке начальника одной из колонн нас дожидается вихрастый паренек в очках и кожаной куртке на «молнии». Мне хочется его пощупать, настолько нереальной кажется эта удача.

— Капралов Эдуард, — с достоинством представляется он и чуть смущенно добавляет: — В общем, Эдик.

Мы знакомимся, и я приступаю к расспросам.

Да, он отлично помнит эту ездку. Уж больно красивая женщина села к нему с тем гражданином. Эдик всю дорогу поглядывал на нее в зеркало.

— Даже адресок запомнил, — смеется он. — Везет же некоторым.

— А его куда отвез, тоже запомнил? — спрашиваю я самым равнодушным тоном и тоже улыбаюсь.

С таким пареньком легко разговаривать.

— Ясное дело, запомнил, — охотно откликается Эдик. — Сначала поехали на Плющиху, он там позвонил кому-то по автомату, получил, видать, от ворот поворот и велел ехать в центр.

— Там и вышел? — настороженно перебиваю я.

— Да нет, — усмехается Эдик. — Поехали дальше, на Красносельскую. Там, у метро, и вышел наконец.

Действительно странный маршрут. Ничего пока понять невозможно.

Мы с Фроловым едем в отдел. Через дежурного я уже дал команду всей группе прекратить поиск и собраться там. В комнате нас собирается пять человек, вся моя группа. Приезжает и Авдеенко. Ребята насквозь промокли и голодные как звери. Решаем все вместе идти в соседнюю столовую и прежде всего как следует подзаправиться. Уже шесть часов вечера, и терпеть больше нет сил.

В столовой посетителей совсем мало, и процедура обеда не занимает много времени, хотя мы дружно уминаем все подряд, что еще осталось в меню: салаты, кильки, колбасу, совсем уже прохладный суп, какие-то железные ромштексы, компоты и кисели. Под общий смех Авдеенко в последний момент заказывает себе еще два ромштекса. Наконец тяжело поднимаемся из-за столика и, закурив, выходим на улицу. С удивлением обнаруживаем, что дождь прекратился. У всех благодушное настроение.

Но ненадолго. Мы возвращаемся к себе, и выясняется, что наша версия трещит по всем швам. «Плющиха» явно ничего не дает. Авдеенко убежден, что Мушанский там не проживает и в прилегающих переулках тоже. Тем не менее решаем завтра всей группой навалиться на эту проклятую Плющиху и обшарить там каждый дом. Версия должна быть отработана до конца. Почему-то он все-таки приехал на Плющиху.

Наконец я отпускаю ребят и иду к Кузьмичу рапортовать о нашей неудаче. Рапорт не самый приятный, как вы понимаете. Сейчас Игорь тоже у Кузьмича.

Первым докладываю я. Коротко, только факты и без всяких там «антимоний», как любит выражаться наш Кузьмич. В моем изложении поиск водителя такси выглядит предельно скучно и просто: объехали шестнадцать парков и нашли. Только и всего. Наши переживания, разочарования, промокшие плащи и тому подобное остаются неупомянутыми. Еще более уныло, даже прискорбно выглядят результаты. Пожалуй, может даже создаться впечатление, что мы вообще сегодня ничего не сделали.

Кстати, я в который уже раз убеждаюсь, что не умею «подать» проделанную нами работу в выгодном свете, ну просто не получается. Игорь по этому поводу утверждает, что из меня никогда не выйдет крупного руководителя. Я утешаюсь только тем, что не замечаю, чтобы он сам преуспевал по этой части.

Как ни странно, Кузьмич, пока я докладываю, одобрительно кивает и почему-то не утюжит свой затылок.

— Отсутствие результата иногда факт положительный, — изрекает он. — Но пока вам и этого не удалось достигнуть. Версия до конца не отработана. Так что извольте. План ваш на завтра я утверждаю. — И уже совсем другим тоном вдруг спрашивает: — Набегались, черти, небось, а?

Я не очень охотно подтверждаю, что набегались мы досыта. Я не вижу, чем тут можно гордиться, если никаких результатов от этого не получилось. Оптимистическая сентенция Кузьмича меня мало утешает.

Потом докладывает Игорь. Он отрабатывает версию «гастролер». Здесь надо пройти два этапа. Впрочем, как и в любой версии. Сначала необходимо убедиться, что Мушанский действительно «гастролер». И уже затем, если это подтвердится, разработать план его задержания. Учитывая, конечно, специфику именно этого рода преступлений.

Игорь сейчас на первом этапе. И предпринял вполне естественный шаг. Дело в том, что «гастролер» обычно совершает преступления не в одном городе. Одним городом он «сыт» не будет, да и опасно это, слишком для него опасно. Он потому и называется «гастролер», что кидается из города в город. Причем метод совершения преступления у него всегда один. Он к нему уже привык, у него уже опыт появился, сноровка, а то, что хорошо знакомо, кажется наиболее безопасным. В некотором смысле это, конечно, верно. Меньше шансов совершить оплошность, «сгореть» на пустяковой детали, которой не мог предвидеть. Все это Игорь учел, предпринимая свой первый шаг.

И вот вчера он передал по спецсвязи срочный запрос во все крупные города страны, в их управления внутренних дел, конечно: не совершались ли там в гостиницах кражи до восемнадцатого сентября, в промежуток между двадцать первым сентября и десятым октября и после четырнадцатого октября. Сегодня уже начали поступать первые ответы. Пока подобные кражи нигде не зарегистрированы.

— Ну что ж, поглядим, — говорит Кузьмич. — Это путь правильный. Что у тебя еще?

Еще Игорь со своей группой усилил наблюдение на вокзалах и аэропортах.

— Тоже правильно, — кивает Кузьмич и, между прочим, осведомляется: — Пенза ответила на наш запрос?

— Так точно, — подтверждает Игорь. — Установили они этого Николова Ивана Харитоновича.

— Допросили?

— В том-то и дело, что нет. Дома его не оказалось. Жена утверждает, что он еще в Москве.

— Гм…

Кузьмич наш задумчиво потирает затылок. Потом вдруг решительно снимает трубку и набирает какой-то номер. Тот оказывается занятым. Кузьмич достает из ящика стола незнакомую нам папку, вынимает оттуда лист чистой бумаги и, надев очки, снова звонит. На этот раз ему везет, и он рокочет в трубку:

— Справочная?.. Говорит майор милиции Цветков, из уголовного розыска. С кем я говорю?.. Так вот, товарищ Беликова, прошу вас дать мне одну справку. В котором часу тринадцатого этого месяца вылетели самолеты в Пензу?.. Так. Понятно, — он делает пометки на лежащем перед ним листке, плечом прижимая трубку. — И еще. В тот день, между семнадцатью и восемнадцатью часами, какие вообще вылетели самолеты, куда? — Он снова приготавливается записывать. — Так. Понятно.

После этого Кузьмич снимает очки и, откинувшись на спинку кресла, задумчиво смотрит на нас с Игорем. Наконец говорит, обращаясь к Игорю:

— Пензу отставить. У тебя сейчас другая задача. Пензой сам пока займусь.

Я удивленно смотрю на него. Это еще как понимать? Что он такого особенного мог узнать в этой справочной? Но Кузьмич не склонен давать какие-либо разъяснения. Хотя, конечно, прекрасно улавливает интерес, который возбудило у нас его странное решение. Мы воздерживаемся задавать вопросы. Это не положено. Во всяком случае, у нас в отделе. Однако мы хорошо запоминаем этот загадочный эпизод.

На следующий день мы «наваливаемся» на Плющиху всей группой. Что поделаешь, версию надо отрабатывать до конца, какой бы маловероятной она нам теперь ни казалась. Задача наша сейчас даже сложнее, чем была. Ведь мы собирались искать в районе Плющихи самого Мушанского, а теперь надо искать или его, или какую-то его «связь». Ведь не зря же в конце концов он назвал водителю Плющиху.

Если не Мушанский, то кто же там живет, к кому он чуть не кинулся в одиннадцатом часу вечера? К обычному знакомому просто так в такое время в гости не заявляются. Кто же это может быть? Женщина? Вряд ли. Он только что проводил домой очень красивую и притом одинокую женщину и даже не попытался у нее задержаться. Мало того, он с явной поспешностью распрощался с ней, даже не вышел проводить ее до двери в темной подворотне. А ведь он очень галантный, этот артист. Тогда кто же может жить на Плющихе? Сообщник? Такого у него не имеется, он совершает преступления один. Какой-нибудь близкий приятель, у которого он собрался было переночевать, но, позвонив, в последний момент раздумал? Вот это возможно. И такой приятель скорее всего праведной жизнью не отличается, иначе не вел бы дружбу с вором. Кто же еще может жить на Плющихе? Скупщик краденого, которому Мушанский сбывает свой «улов»? Тоже возможно. На последние два варианта мы и решаем ориентироваться. Не считая самого Мушанского, конечно.

Вместе с участковыми инспекторами мы обходим конторы домоуправлений, дворы, лестницы, красные уголки. Мы беседуем с самыми разными людьми и, конечно же, по-разному. С одними можно говорить откровенно и прямо, с другими следует хитрить и самому не попасться на хитрость, третьего надо убедить, четвертого заставить. И всех их надо еще найти, а предварительно что-то узнать о них самих. Словом, это трудная и изматывающая работа. К концу дня я физически ощущаю, как у меня гудят ноги. И голова тоже. А главное, никаких результатов у нас нет. Ребята разъезжаются по домам, а я тащусь с докладом к Кузьмичу. Я ведь руководитель, черт бы меня подрал.

Сразу замечаю, что Кузьмич чем-то доволен. Вообще это не так-то просто заметить, но я, слава богу, его уже изучил. Меня, естественно, разбирает любопытство, однако вопросы такого рода задавать начальству не положено. Я докладываю, еле ворочая языком от усталости, и доклад мой довольно унылый, и ударения в нем главным образом падают на приставку «не»: «не удалось», «не обнаружили» и так далее. Кузьмич молча сосредоточенно слушает, крутя в руках очки.

Заходит Игорь и подсаживается к столу. Игорь тоже чем-то весьма доволен, это мне угадать уже совсем не трудно, хотя мой друг и старается казаться абсолютно невозмутимым. Это старание я и улавливаю. И я невольно заканчиваю свой безрадостный доклад в оптимистическом духе. Мы, мол, еще там поработаем, мы надежды не теряем и какой-то «улов» нас там скорее всего ждет.

Кузьмич усмехается.

— Видал? — обращается он к Игорю. — Отставать не хочет.

— Здоровый дух соревнования, — снисходительно соглашается Игорь.

— Ну не будем его томить, — говорит Кузьмич.

И я узнаю интересную новость. К Игорю поступила новая серия ответов из разных городов. Среди них из Ленинграда и Харькова. В указанные промежутки времени там произошли точно такие же кражи в гостиницах, как в Москве. Две кражи в Ленинграде до восемнадцатого сентября и четыре в Харькове между двадцать первым сентября и десятым октября.

— Судя по графику, он сейчас в Ленинграде, — скупо усмехается Игорь.

— Ты погоди, — останавливает его Кузьмич. — Надо еще убедиться, что это он. Поезжай-ка в Ленинград. А Денисов пусть летит в Харьков. Изучите на месте дела, тогда поглядим. «График» его мне еще до конца не ясен. И тебе тоже.

Игорь хмурится, но вынужден согласиться.

Я, конечно, тоже согласен с Кузьмичом, но в глубине души все-таки убежден, что мы напали на след Мушанского. И я уверен, они оба тоже убеждены. Но это ничего не меняет. Все надо проверить и перепроверить. Это тоже закон нашей работы.

— И вы продолжайте в том же духе, — обращается ко мне Кузьмич. — Это важно в любом случае. Понял?

— Понял, Федор Кузьмич. Будем продолжать, — отвечаю я.

Но Кузьмич улавливает в моем тоне какие-то легкомысленные нотки, и это ему не нравится.

— Смотри, — предупреждает он, грозя мне очками.

Некоторое время мы еще обсуждаем что-то. Потом Кузьмич замечает, что я начинаю сонно хлопать глазами, и говорит:

— Ну на сегодня все. Поехали. Я сейчас машину вызову, — он смотрит на часы и качает головой: — М-да…

Первым мы завозим домой, конечно, его.

Я приезжаю уже в двенадцатом часу. Отца нет, он на каком-то официальном банкете. Мама разогревает мне ужин. И при этом деловито безапелляционным тоном объявляет мне, словно я у нее на приеме в поликлинике:

— Если так будет продолжаться, ты на этой работе долго не протянешь. Не забывай, у тебя слабые легкие.

Это у меня-то слабые легкие! Мама живет воспоминаниями двадцатилетней давности.

— И подозрение на ревматизм тоже было, — угрожающе добавляет она.

Подозрение! Уж я-то знаю, чего оно иной раз стоит. Тем более если не подтверждается. В те далекие годы мама находила у меня все болезни на свете. Но спорить с ней на этот счет бесполезно, и я молча поглощаю ужин, уставившись в газету.

— А при таком питании гарантирована язва, — добавляет мама. — Бескультурье какое-то. И что это за сон с полным желудком?

Ну тут уж она может не сомневаться. Я иду спать и беру с собой книгу. Но засыпаю на первой же странице. Чугунным сном, не успев погасить лампочку. Это делает уже мама.

Только на третий день работы «вокруг» Плющихи нам начинают попадаться всякие интересные личности. Кое-какие сведения мы сразу передаем в местное отделение милиции. Пусть займутся. Когда закидывается такая густая сеть, чего только в нее не попадает. Но вот нам самим этот улов по-прежнему ничего не дает.

И еще я не могу отделаться от мыслей по поводу странного маршрута Мушанского в тот вечер. Почему с Плющихи он поехал на Красносельскую? Не живет ли он там? При мысли, что придется прочесывать еще и этот район, меня бросает в дрожь. Адская это работа. Впрочем, нет. Он же «гастролер». Это почти доказано. Но только «почти». Кроме того, там тоже могут проживать его «связи». Нет, лучше пока об этом не думать. И заниматься Плющихой.

К концу дня мы нападаем еще на одну интересную личность.

Между прочим, я себя ловлю на том, что совершенно не думаю о загадочно исчезнувшем Николове. Это скорее всего какая-то защитная реакция, чтобы голова окончательно не пошла кругом. Ну и еще привычка сосредоточиваться на одном, конкретном деле, которое тебе поручено. У нас это особенно важно, потому что мы все время получаем массу интереснейших сведений, не имеющих прямого отношения к делу, которым занимаемся. Как с этим Николовым. Все, что его касается, очень интересно. Но тут мне пока ничего не поручено.

Так вот насчет той личности. Это старый мужской портной по фамилии Худыш, Семен Парфентьевич. Он работает в ателье и пользуется огромной популярностью. Шьет он и дома, и дерет с клиентов немилосердно. Нелегально шьет, но, кроме того, кажется, еще и… перешивает. А это уже значительно интереснее.

Живет Семен Парфентьевич с женой в отдельной квартире. Внешность у него английского лорда, по меньшей мере. Длинное холеное розовое лицо с орлиным носом, седые бачки, надменно поджатые губы и взгляд невозмутимо-высокомерный. Одет всегда с иголочки и вообще очень за собой следит. Он большой театрал. Жена, Элеонора Михайловна, лет на тридцать моложе его и нигде не работает. Учится в какой-то театральной студии. У нее новенький «Запорожец», и сама она очень эффектная дамочка, весьма, кстати, общительная.

Но все это было бы еще полбеды, если бы не круг их знакомых. Первичные данные о некоторых из них нас насторожили. И что самое интересное, среди них появляется человек, как будто похожий на Мушанского. Вообще-то говоря, среда эта для него весьма подходящая. То же несоответствие между формой и содержанием. Внешне все там выглядит вполне благопристойно, красиво, с эдакой тягой к искусству. А внутри все нечисто, все подозрительно.

Но для нас сейчас главное — это установить, появляется там Мушанский или нет. Приблизительные данные нас, как вы понимаете, не устраивают. Мы показываем его фотографию некоторым людям, одни вообще не узнают в нем того человека, другие не очень уверенно, но узнают. Словом, туман. Плохо еще, что мы не знаем, под какой фамилией сейчас живет Мушанский, как его сейчас зовут.

Интересно и то обстоятельство, что, видимо, никогда и никто из посторонних ночевать в квартире Худыша не остается. Хотя всякие компании часто засиживаются допоздна, и музыка там гремит вовсю.

Кроме того, наблюдение, проведенное за этой квартирой, уже в течение первых суток показало, что отнюдь не все посетители заходят туда спокойно, некоторые проделывают это весьма осторожно и даже с некоторой опаской. Причем, как правило, в таких случаях долго там не задерживаются и всегда что-то приносят с собой или что-то выносят. Обычно у подъезда их ожидает такси. Словом, объект этот весьма подозрителен, но вот следует ли нам задерживаться на нем, неизвестно. Все зависит от того, бывает ли там Мушанский. А как это установить, мы пока решить не можем.

Мы сидим уже часа два в прокуренной комнате участкового инспектора. И вдруг Авдеенко изрекает:

— А ведь Элеонора Михайловна, что ни говорите, дамочка соблазнительная.

— Ну и что? — лукаво спрашивает Яша Фомин.

— Как «что»? — отвечает Авдеенко и мечтательно смотрит куда-то в пространство. — С ней небось каждому охота познакомиться.

— И тебе тоже?

— А что? — Авдеенко подмигивает. — Я не живой человек, по-твоему?

— Ты медведь, притом косолапый, — решительно возражает Фомин. — Герой не ее романа. Вот, к примеру, Виталий, это да.

И все смотрят на меня. Я невольно усмехаюсь.

— Но она, кажется, не дура, — говорю.

— И ты тоже не дурак, — возражает Авдеенко.

Он уже, видимо, примирился с тем, что на роль первого любовника не тянет, и норовит всучить ее мне. Впрочем, идея кажется плодотворной. И все мы это сразу смекаем.

Фомин смотрит на часы и объявляет:

— Без четверти три. А в четыре кончаются занятия в этой самой студии.

Авдеенко уже загорелся своей идеей.

— Надо попробовать, — решительно объявляет он. — Как, Виталий, а?

И снова все смотрят на меня. В принципе тут возражать не приходится, конечно. Элеонора Михайловна, пожалуй, единственное звено, за которое мы сейчас можем потянуть. Хорошо бы все-таки посоветоваться с Кузьмичом. Правда, времени у меня в обрез. Да и по каждому поводу бегать к Кузьмичу тоже не годится. Но я вспоминаю свой первый визит к Варваре. Нет уж, одного урока мне вполне достаточно. Быстро произвожу в уме несложный подсчет. Через пятнадцать минут я у Кузьмича, полчаса на доклад и всякие уточнения, еще двадцать минут на дорогу до студии, и у меня еще остается в запасе минут десять. Подходит.

— Решено, — говорю. — Только получу благословение начальства. Один раз я уже обжегся на своей инициативе.

И хватаюсь за телефон. Авдеенко иронически пожимает плечами.

…Через час я уже прогуливаюсь возле дома, где расположена студия. Невдалеке стоит знакомый «Запорожец».

К счастью, не идет дождь. В промывы туч даже изредка проглядывает солнце. Улица шумная, суетная. Тут много разных магазинов, кафе, напротив новый кинотеатр, рядом большая парикмахерская, дальше ателье.

Я жду. Конкретного плана у меня нет, хотя идей предостаточно. Но главное в таких случаях — это вдохновение. На него я и рассчитываю. Прохожих становится все больше. Скоро конец рабочего дня. Прогуливаясь, я стараюсь не упустить из виду нужный мне подъезд. Интересно, почему она поставила свой «Запорожец» не возле него, а в стороне? Всегда она так ставит? Во всяком случае, сейчас мне это на руку. Мне не надо топтаться около самого подъезда.

Но вот оттуда начинают выходить люди. Занятия, видимо, кончились. Вскоре я замечаю Элеонору Михайловну. Она в легком фиолетовом пальтишке необычайно изящного покроя, пышную прическу прикрывает цветная яркая косынка, в руках большая красивая кожаная сумка.

Элеонора Михайловна, к сожалению, не одна. С ней еще какая-то сильно размалеванная девица и двое молодых людей артистического вида и притом весьма бойких. Это усложняет мою задачу. Вся компания направляется к «Запорожцу». Сейчас они уедут, и на этом все кончится. Хорошенькое дело, нечего сказать. Я решительно подхожу.

— Простите, пожалуйста, — говорю, — Элеонора Михайловна, можно вас на два слова? Семен Парфентьевич просил вам кое-что передать.

Она удивленно смотрит на меня, но взгляд ее тут же почему-то смягчается.

— Ну что ж, — коротко улыбается она и поворачивается к своим спутникам.

— Я на одну минуту вас оставлю.

Молодые люди бросают на меня не очень приветливые взгляды, но возражать не осмеливаются. Девушка же смотрит с нескрываемым любопытством. Мы отходим в сторону.

Итак, некоторое время выиграно, и созданы условия для дальнейших действий. Но все пока чрезвычайно зыбко, и нельзя сбиваться с темпа.

— Элеонора Михайловна, — говорю я проникновенно и с вполне искренней озабоченностью, — проститесь с вашими друзьями. Нам надо поговорить. Открылось одно очень серьезное обстоятельство. Даже, если хотите, таинственное.

Я смотрю на нее с восхищением и чуть-чуть с состраданием. Первое ей, очевидно, нравится, а второе также, очевидно, интригует и немножко беспокоит. У меня расчет на то, что она все время соприкасается со всякими секретными делами супруга, со всякими комбинациями, махинациями и прочими действиями такого рода. Все это ей уже привычно и, конечно, привлекательно. Ну и чисто женское любопытство тоже не последнее дело.

— А вы сами кто такой? — спрашивает она.

В тоне ее больше интереса, чем подозрения или опаски.

И я, придерживаясь уже взятой линии в разговоре с ней, отвечаю загадочно и с чувством:

— Я вам все расскажу. И даже… кое в чем признаюсь. Только не здесь.

— А где же? — она лукаво улыбается.

— Где? Да где угодно. Хотя бы… зайдем вон в то кафе. Лишь бы можно было спокойно поговорить. Я давно…

Тут я смущенно умолкаю.

— Вас действительно прислал Семен Парфентьевич? — спрашивает она, как видно, только для очистки совести.

— Да… отчасти…

— Ой, вы что-то хитрите, — она грозит мне пальчиком.

— И кажется, не очень удачно?

— Посмотрим.

Она решается. Ей, видимо, очень хочется знать, чем кончится эта встреча с таким напористым парнем, как я.

Мы возвращаемся к ее спутникам, и Элеонора Михайловна говорит:

— Оказывается, мне надо ехать. Лялечка, салютик! — И обращается к одному из молодых людей: — Вы меня простите, Владик. До следующего раза. Ладно?

Явно раздосадованный Владик вынужден подчиниться. Они прощаются.

— Куда же мы пойдем? — спрашивает Элеонора Михайловна. — Предупреждаю, у меня мало времени.

Предупреждение это чисто формальное и ровно ничего не означает.

— Да вот хотя бы, — я указываю на противоположную сторону улицы, где в первом этаже нового дома разместилось небольшое кафе.

Через несколько минут мы уже сидим за столиком. Перед нами дымятся чашечки с кофе, стоят узенькие рюмочки с коньяком и вазочка с двумя пирожными. Это я шикую.

Мы уже познакомились, и Элеонора Михайловна просит называть ее Элла. Я не возражаю, тем более что сам представился только по имени.

— Ну говорите, Виталий, — требовательно произносит Элеонора Михайловна, — какое еще обстоятельство открылось?

— Дело в том, — начинаю я, — что один ваш знакомый… Я не могу назвать вам его имя…

— Почему? — удивляется она.

— Как вам сказать… Во-первых, я обещал. Во вторых, это имя… Но вы его прекрасно знаете, так что…

— Ну, Виталик, — она обиженно надувает свои пухлые губки. — Как вам не стыдно? Назовите, я прошу.

Именно такой поворот в разговоре мне и нужен.

— Не могу, Эллочка. Не могу, — виновато говорю я. — Вот разве… показать вам его…

— То есть как это показать? — снова удивляется Элеонора Михайловна.

— А так, — я загадочно подмигиваю. — Назвать вам его я не могу. Но мне никто не запрещает показать вам его фотографию. Правда ведь?

Она так звонко смеется, что с соседних столиков на нас начинают поглядывать.

— Нет, вы положительно хитрец, Виталик.

Я скромно улыбаюсь.

— Ну давайте уж фотографию, — говорит Элеонора Михайловна, успокоившись.

При этом что-то меняется в ее взгляде, он становится цепким и даже каким-то колючим. Это мне не очень нравится. С некоторым беспокойством я достаю фотографию, не сразу, конечно, а после всяких поисков по карманам. Элеонора Михайловна быстрым движением выхватывает ее у меня из рук, секунду внимательно рассматривает, потом поднимает на меня строгий взгляд и подозрительно спрашивает:

— Откуда она у вас?

Я улыбаюсь самым безмятежным образом.

— Посмотрите на обороте, — говорю.

Она переворачивает фотографию и видит там размашистую надпись: «Помни меня, как я тебя, куда бы ни забросила коварная судьба». Далее следует подпись и дата.

Полчаса я провел у Кузьмича. Но и десяти минут хватило, чтобы по его указанию наш Юрий Анатольевич изобразил эту надпись «рукой» Мушанского.

Элеонора Михайловна вздыхает:

— Боже, как это на него похоже… — И вдруг хмурится. — Но… это не его подпись?..

— Вы посмотрите на дату, — советую я.

— При чем здесь дата?

— А при том, — многозначительно говорю я. — Неужели не догадываетесь?

Она секунду смотрит на меня непонимающими глазами, чуть-чуть даже приоткрыв хорошенький ротик. Потом сердито передергивает плечами.

— Понятия не имею.

Я наклоняюсь к ней и тихо говорю:

— В то время у него была другая фамилия. Вернее, сейчас у него другая фамилия. Вот видите, я все-таки проговорился.

Небольшая логическая перестановка проходит незамеченной. Элеоноре Михайловне сейчас не до логики, она явно озадачена неожиданным открытием. Я жду, когда она мне назовет новую фамилию Мушанского. Но самое главное уже позади, уже совершилось: она узнала его! Вот наконец компенсация за три дня адской работы «вокруг» Плющихи.

— Разве… — неуверенно произносит Элеонора Михайловна. — Разве Кротков — это не настоящая его фамилия?

— Сейчас настоящая, — с ударением говорю я и озабоченно спрашиваю: — Когда он был последний раз у вас?

— Кто? Жора?

Так к тому же он еще и Жора. Отлично.

— Да, он.

— Сейчас вспомню… — Она задумывается. — Ах-да! Противный такой. Представляете? Обещал мне устроить чудные кораллы. А вместо этого принес ключ, громадный идиотский ключ. Правда, заграничный. Но все равно!

Перед глазами у меня возникает седая женщина в номере гостиницы, и я будто снова слышу ее рыдания.

— Остальное меня не касается, — объявляет Элеонора Михайловна. — А впрочем… — Она вдруг настороженно смотрит на меня. — Вы что хотите, чтобы он вам носил, да? Не выйдет!

Мне противно разговаривать с ней. Но я заставляю себя улыбнуться.

— Что вы! Ни в коем случае.

Теперь надо как-то так повернуть разговор, чтобы она скрыла нашу встречу от мужа. Соответствующий опыт у нее имеется, я уверен.

— Эллочка, — говорю я как можно прочувствованней. — Я же еще не сказал вам самого главного.

— Что именно?

Она уже успокоилась и сейчас с прежним лукавством смотрит на меня. Она прекрасно уловила мой тон.

— Помните, я упомянул про новые обстоятельства?

— Конечно, помню.

— Так вот. Я вас наконец нашел. Это просто чудо.

— И долго вы меня искали?

Она чувствует себя уже в родной стихии. И совсем не прочь со мной пококетничать. Таинственный молодой незнакомец, к тому же недурен собой и, видимо, давно в нее влюблен. Это должно разжечь ее любопытство.

— Главное, сколько мне это стоило труда, если бы вы знали, — отвечаю я вполне искренне. — Я ужасно рад нашей встрече. А вы?

Это, конечно, глупый и бестактный вопрос. Но, во-первых, что взять с влюбленного, каким я ей, конечно, кажусь. Во-вторых, ее скорее удивишь отсутствием этих двух качеств.

— А я пока не знаю, — кокетливо отвечает Элеонора Михайловна и грозит мне пальчиком. — Виталик, вы слишком торопитесь.

— Мы должны еще встретиться.

— Если вы очень захотите.

— Завтра! — выпаливаю я нетерпеливо.

— Ах, какой вы, — она томно вздыхает. — Завтра я не могу.

Дальше разговор продолжается в том же духе.

Она все-таки глупа, хоть и хитра и готова на любое приключение, муженек ей нисколько тут не помеха. Поэтому я слежу за тем, чтобы наши отношения остались интригующе неясными.

— Откуда вы знаете Семена Парфентьевича? — спрашивает она немного погодя.

— Только по рассказу Жоры, — отвечаю я. — Но и он не должен знать о нашей встрече. Никто не должен, Эллочка. Хорошо?

— Боже, какая таинственность.

— Пока что-то знаем только мы, это наш козырь, — многозначительно говорю я. — Как только это узнают другие, козырь сразу переходит к ним. Зачем играть в поддавки?

— Это очень умно, Виталик, — соглашается Элеонора Михайловна. — И я в поддавки не играю. Ни с кем, — она хитро улыбается.

Потом объявляет, что ей пора домой.

Мы чокаемся рюмочками с коньяком, как бы скрепляя наш уговор, но выпить я ей не даю.

— Эллочка, я совсем забыл, что вы за рулем. Не надо лишних неприятностей.

Ей нравится такая забота, и вообще ей все, видимо, нравится в этом новом знакомстве. Что ж, не каждое приключение должно кончаться благополучно, уважаемая Элеонора Михайловна.

Между прочим, я с улыбкой спрашиваю ее:

— Что вы сделали с тем ключом, Эллочка?

— А! Повесила на стенку в столовой. Это не ключ от моего сердца, не надейтесь.

— Это совсем другой ключ, — соглашаюсь я. — Он скорее подойдет для Семена Парфентьевича.

И мы оба смеемся. Она, конечно, не понимает моего намека. А между тем это так здорово, что ключ висит в квартире Худыша. Вероятно, другие краденые вещи у него не задерживаются. Преподнося ключ, Мушанский, естественно, не указал источник его приобретения. Это ведь был не предмет сделки двух жуликов, это как-никак подарок даме. Какой просчет! Да, жулику опасно проявлять эдакую широту, ему все опасно, что делают честные люди.

Я провожаю Элеонору Михайловну до машины. Она многообещающе жмет мне руку, и прощальный взгляд ее должен обречь меня на самые безумные мечты. Положительно она решила вскружить мне голову. Теперь я окончательно спокоен, никто не узнает о нашей встрече. Такого рода секреты она хранить умеет отлично.

Итак, первое звено в загадочном маршруте Мушанского установлено. Все-таки версия «Плющиха» себя оправдала, и ее можно считать отработанной.

Уже седьмой час. Снова сыплет дождь, холодный, нудный. Прохожих на улице становится заметно меньше. До чего же мерзкая погода! Я возвращаюсь на Плющиху, рассказываю ребятам о результатах встречи, выслушиваю немалую порцию шутливых намеков в свой адрес на тему о превратностях любви и случайных знакомствах и отпускаю всех по домам. Авдеенко страшно горд своей идеей.

В последний момент вдруг звонит Кузьмич.

— Приезжай немедленно, — коротко приказывает он.

Тон при этом весьма подозрительный. Неужели что-то случилось? Я с беспокойством начинаю припоминать все свои возможные ошибки и оплошности. Ничего вспомнить, однако, не удается. И я лишь втайне надеюсь, что наши успехи авось компенсируют какие-то неведомые мне пока неприятности.

Ребята поглядывают на меня сочувственно. Мне не удается скрыть от них свое беспокойство. Ну и денек выдался.

Я торопливо прощаюсь и бегу к остановке троллейбуса. Дождь усиливается. Ноги у меня давно промокли. Зябко и холодно.

Представление о нашей работе у большинства людей складывается из прочитанных книг. И это, я вам скажу, довольно одностороннее представление. Там все выглядит ужасно интересно, даже захватывающе. События неизбежно сбиты в напряженный сюжет, и куда-то уходит вся будничная сторона нашей работы, ее как будто даже не существует. Я понимаю, о ней действительно скучно писать и скучно читать. В лучшем случае автор скажет: «Так шли дни» или: «Прошло пять дней напряженного поиска», потом бегло обрисует эти дни и с облегчением переходит к тому, что же в результате было найдено. А ведь нам эти пять дней надо прожить, от начала и до конца, все часы и минуты, вот в чем штука. И это я еще говорю о добросовестных книгах, а в других авторы такие героические приключения наворачивают, что диву просто даешься и не знаешь, из какого пальца они все это высосали. И о том, что я промочил ноги и начинаю довольно противно кашлять, они, конечно, не напишут.

Троллейбус наконец дотащился до нашей остановки. Я уже под проливным дождем шлепаю по лужам через улицу и, кивнув дежурному, поднимаюсь на второй этаж. В кабинете Кузьмича я застаю Игоря, только что приехавшего из Ленинграда, и двух ребят из его группы. Страшно накурено. Видно, они давно сидят. Меня почему-то мутит от табачного дыма. И здорово болит голова. Неужели я свалюсь? Только этого мне еще не хватает.

Кузьмич вертит в руках очки и затылок не потирает. Уже хорошо. Я снимаю мокрый плащ и усаживаюсь на свободный стул возле Игоря.

— Докладывай, — приказывает Кузьмич.

Откашлявшись, я докладываю. Кузьмич, видимо, доволен. И все-таки что-то было в его тоне, что меня насторожило. Значит, это касается не нас и не нашей версии. Может быть, что-то новое возникло у Игоря?

Когда я кончаю, Кузьмич поворачивается к нему.

— Видал? — спрашивает он. — Неплохо, а?

— Неплохо, — спокойно соглашается Игорь.

— Ну давайте теперь думать вместе, — говорит Кузьмич.

Оказывается, у Игоря тоже неплохие результаты, совсем не плохие. По обоим ленинградским эпизодам, а также по трем харьковским проходят приметы Мушанского. Игорь зачитал нам соответствующие места из привезенных протоколов допроса свидетелей. Да, все они видели Мушанского, тут спутать невозможно.

Итак, мы имеем дело с «гастролером». И ловить его можно, только когда он появляется в Москве. Ну а о своем прибытии он достаточно громко нам сообщает.

— По этой версии у нас есть предложение, — говорит Игорь.

— Давай, давай, — одобряет Кузьмич. — Тут есть над чем подумать, милые мои.

И мы составляем хитроумнейший план. У меня даже сама собой проходит голова. Меня захватили новые идеи и точный психологический расчет.

Да, мы составляем просто удивительный план. Я не знаю, кем надо быть, чтобы теперь уйти от нас.

Глава 4 ВОЛК, КАЖЕТСЯ, ЗАФЛАЖКОВАН

Если вы поглядите на Кузьмича со стороны, скажем в метро или в столовой, где мы обедаем, — обычный немолодой мужчина, высокий, чуть сутулый, в мешковатом старомодном костюме, ежик седеющих волос, простое, ничем не запоминающееся лицо. Вот только взгляд… Но его можно и не заметить. Взгляд у Кузьмича внимательный, вдумчивый какой-то. Когда он на тебя смотрит, возникает ощущение полного доверия к этому человеку, кажется, все ему можно в случае чего рассказать, все он поймет как надо. Это, конечно, избитые слова, но в данном случае точнее не скажешь. Вот такой взгляд. Но, повторяю, его можно и не заметить. И тогда впечатление от Кузьмича остается самое что ни на есть заурядное, просто никакого впечатления, я бы так сказал.

Но если вам придется с ним поработать, как мне, например, вот тогда вы поймете, что за человек перед вами. Совсем другой человек, чем вы себе представляли. Мне иногда даже хочется записать ход его рассуждений. Вот как сейчас, например, когда мы обсуждаем дело Мушанского.

Причем Кузьмич всегда начинает с вопросов, с загадок, так сказать, всегда вначале старается разбудить фантазию у других, заставить думать, искать, предлагать что-то. И он так при этом заинтересованно слушает, что мы неизменно втягиваемся в спор, совершенно невольно как-то. А уж потом Кузьмич начинает рассуждать сам, думать вслух. И тогда он раскрывается до конца, и тогда я начинаю им восхищаться и забываю про его старомодный костюм и про все остальное, над чем мы с Игорем иной раз между собой подтруниваем, и чувствую себя рядом с ним мальчишкой, честное слово.

Сейчас Кузьмич только начинает разговор, глуховато, неторопливо, даже как-то задумчиво:

— Итак, милые мои, у нас уже целых три места, где можно ждать появления этого артиста, когда он приедет в Москву. Целых три места. Согласны?

— Два, Федор Кузьмич, — не удержавшись, поправляю я.

— Ну давай. Какие, по-твоему, два?

— Первое у Вари.

— Так. У Вари, значит. Что ж, возможно. Как полагаешь?

Он смотрит на Игоря. Тот кивает.

— Возможно.

— Здесь дело не только в деньгах, — снова вмешиваюсь я. — И не только в том, чтобы сделать ее сообщницей, сбытчицей краденого. Она еще красивая, просто очень красивая. И он наверняка ею увлекся.

Игорь скептически усмехается.

— Не встречал он красивых, этот артист…

— Ты бы на нее посмотрел, — запальчиво возражаю я.

И тут уже начинают улыбаться все. Даже Кузьмич.

— Ладно, — говорит он. — Поверим тебе. Значит, Варя — первое место, где можно его ждать.

— Лосев в этом толк знает, — вставляет Игорь.

— Ладно, говорю, — с нажимом повторяет Кузьмич и обращается ко мне: — Давай второе место.

— Второе — это Худыш, — говорю я не без гордости.

Ведь оба места — наше открытие. И я действительно горжусь, хотя изо всех сил стараюсь этого не показывать.

— Так, — спокойно соглашается Кузьмич. — Значит, Худыш. Согласен.

— Это будет понадежнее, — замечает один из оперативников Игоря. — Худыш ему нужен для дела.

— Вернее, после дела, — поправляет другой оперативник. — Сначала кража, потом Худыш. Он сбытчик.

— Не обязательно, — вступает в спор Игорь. — У них всякие дела. И всякие расчеты.

— И еще общество, — добавляю я. — Мушанский любит общество. Именно такое, кстати. Чтобы блистать. Поэтому он может появиться там в любое время.

— Он прежде всего деловой человек, — не сдается оперативник. — И хитер. Ради общества он рисковать не будет. Знает ведь, что его ищут.

— Вот это верно, — вдруг говорит Кузьмич. — Это он знает. Запомните, милые мои. — И обращается ко мне: — С этой самой… Как ее?..

— Элеонорой Михайловной? — помогаю я.

— Да. С ней надо еще встретиться. Ты не условился?

— Появлюсь, — загадочно обещаю я.

Кузьмич усмехается. Он догадывается, какой стиль установился у меня с нею.

— Везет этому Лосеву, — качает головой Игорь и подмигивает.

— Трудись, — назидательно говорю я. — Авось тоже повезет.

— Значит, так, — подводит итог Кузьмич. — Квартира этого портного — тоже место, где может появиться Мушанский. Согласны?

Все, конечно, соглашаются.

— И наблюдать за этим местом надо неотрывно, — продолжает Кузьмич. — А не ждать новой кражи. Он там может появиться в любой момент, как приедет.

С этим тоже сейчас никто не спорит.

Кузьмич поглядывает в мою сторону.

— Итак, это второе место. Но есть еще и третье. Его только надо найти.

Теперь он почему-то смотрит на Игоря. И мы все, насторожившись, тоже невольно смотрим на него. Игорь недоуменно пожимает плечами. Потом хмурится. Ему, конечно, неприятно. Он, как и мы, не понимает, что имеет в виду Кузьмич и почему он смотрит именно на него.

— Давайте думать, — предлагает Кузьмич и, отложив очки, неторопливо закуривает. — И рассуждать.

— Значит, установлено, что этот самый Мушанский — «гастролер», — говорит Кузьмич. — И появляется он в Москве только на три-четыре дня. Спрашивается: где этого гуся можно задержать скорее всего? Конечно, там, где он остановился, где он ночует. Так ведь? Вот и давайте-ка над этим подумаем. В гостинице он не остановится, это ясно. Он туда только на кражу пойдет. Где же еще?

— У знакомых, — не очень уверенно предполагаю я.

— К каким это знакомым можно с краденым прийти? — Кузьмич прищуривается.

— Мало ли к каким…

— Я думаю, — вступает в разговор Игорь, — у него в Москве главным образом деловые знакомства. Вроде Худыша. Там он не остановится.

— А может, женщина? — предполагает один из оперативников.

— Тут надо учесть вот что, — Кузьмич качает головой. — Он же знает, что в Москве его ищут. И в Москве ему появляться опасно. Он только для краж сюда приезжает. Остановиться в какой-нибудь квартире означает неминуемо привлечь к себе чье-то внимание.

— Есть такие квартиры, — замечаю я, — в которых…

Все прекрасно понимают, что я имею в виду. И Игорь решительно возражает:

— Нет. Там он не остановится… Другого полета птица Вряд ли наутро он выползет оттуда такой чистенький и свеженький, каким он потом появляется в гостинице.

— Так, так, — кивает Кузьмич. — А три или четыре ночи он все-таки где-то проводит в Москве. Причем, — он поднимает палец, — именно в культурном месте. Они правы. — И он указывает на Игоря и оперативника.

— Все-таки, я думаю, у женщины, — упрямо повторяет первый из оперативников. — Артист. Умеет заливать. Умеет ухаживать. Не всякая устоит. И повод для ночевки вполне безопасный, — он улыбается.

Но я с этим не соглашаюсь, и, по-моему, другие тоже. Кузьмич прав. Мушанский знает, что его всюду ищут, четыре дня подряд ночевать на частной квартире он не будет.

— Красносельская, — напоминаю я. — Почему он вышел из такси именно там? В одиннадцать часов вечера. Он ведь куда-то ночевать отправился, не иначе.

— Правильно, — поддерживает меня Кузьмич. — Вот тут уже становится теплее. Как в той детской игре.

— М-да, — задумчиво соглашается Игорь. — Что же там имеется, в районе Красносельской?..

Мы начинаем вспоминать.

— Жилой массив, — говорит наконец один из оперативников. — Больше ничего. Если не считать магазинов, кино, учреждений, мастерских и так далее.

— И рядом вокзалы, — добавляет Игорь.

— Он мимо них проехал на такси, — возражает кто-то.

Игорь качает головой.

— Это как раз не имеет значения.

— Из Москвы он в ту ночь уехать тоже не мог, — вмешиваюсь я. — Он еще два дня совершал кражи здесь. И ночевать на вокзале он, конечно, тоже не собирался. Не для него это.

— Стоп, — неожиданно произносит Кузьмич. — Где можно ночевать на вокзале?

— В зале ожидания, — говорю я. — На скамьях. Только там не выспишься. И костюм помнешь. Четыре ночи подряд — исключено.

— А еще где? — настаивает Кузьмич.

В тоне его уже нет задумчивости, в нем какое-то напряженное ожидание, словно Кузьмич в чем-то важном экзаменует нас, словно сам он уже о чем-то догадывается.

— Где еще? — переспрашивает Игорь и, усмехнувшись, начинает перечислять: — В комнате матери и ребенка, в медпункте, в комнате милиции, наконец…

Тут уже смеемся мы все. А я даже закашливаюсь.

— А еще? — продолжает допытываться Кузьмич.

— В комнате для транзитных пассажиров, — отдышавшись, вдруг выпаливаю я.

Кузьмич многозначительно поднимает палец.

— О! — произносит он. — Это уже кое-что. Ну а кого же туда пускают, интересно?

Этого никто из нас точно не знает, и Кузьмич берется за телефон. Он звонит в комнату милиции первого попавшегося вокзала, правила везде одинаковы, и наводит справку.

Выясняет он следующее. Чтобы остановиться в комнате для транзитных пассажиров, надо предъявить паспорт и билет, который бы свидетельствовал, что пассажир едет через Москву и должен здесь произвести пересадку. Билет этот регистрируется дежурной. Проживать в комнате для транзитных пассажиров можно в течение трех суток.

— Вот и все, — заключает Кузьмич. — Очень даже просто и удобно. К тому же вполне культурно. — И, усмехнувшись, добавляет: — А если еще коробочка конфет или что-нибудь в этом роде, то и четвертые сутки прихватить можно.

— И паспорт не обязательно будет предъявлять, — добавляю я.

— Пустяки, — возражает Игорь. — У него и краденый паспорт может быть припасен. Главное — билет.

Словом, возникает интересная версия. Мы ей даем оперативный шифр «вокзал».

Все оживляются. И тут наш Кузьмич начинает рассуждать, как бы думать вслух, и мы умолкаем.

Кузьмич не поучает, не разъясняет, не цитирует авторитеты, он не пытается проникнуть в природу явлений и вскрыть их корни. И уж конечно, он не обобщает и не выводит никаких законов. Просто он размышляет над конкретной задачей, очень непростой задачей, которая нас больше всею заботит.

— Тут надо кое-что учесть, милые мои, — говорит Кузьмич и указывает на сидящего рядом со мной оперативника. — Вот ты сказал: «Он знает, что его ищут». Это многое определяет в его поведении, артиста нашего. Это значит, что нервы у него натянуты до предела и покоя у него нет ни днем, ни ночью. Он ведь каждую минуту отовсюду ждет опасности, ждет нападения. И в каждом человеке, с которым сталкивается, подозревает прежде всего врага. Вот такая у него сейчас жизнь. Такое состояние. Как у затравленного волка. И в этом состоянии даже самый опытный преступник допускает ошибки, просчеты. Обязательно допускает. Незаметно для себя. И нам надо их учесть. А сначала надо найти. Это первое. И еще одно нельзя упустить. Я уже об этом говорил. Он звереть начинает. Он уже пошел на убийство. Это сдают нервы. Раньше небось, если бы зашла горничная, он нашелся бы и такое ей загнул, что она бы и в другой номер ему сама дверь открыла. А вот сейчас нервы сдали, он ничего придумать не смог и пошел на убийство. И тут, знаете, как с хищником. Почуял кровь! Перешагнул внутри себя через что-то. Опасное дело. Теперь он, чего доброго, и заранее может убийство запланировать. Теперь можно от него этого ждать. Вот, милые мои, кого мы перед собой имеем.

Кузьмич оглядывает нас, вздыхает и закуривает новую сигарету. Потом продолжает:

— Так вот насчет его ошибок. Возьмем пока версию «вокзал». Значит, появляется он в Москве. В третий раз, обратите внимание. И к вечеру отправляется на ночевку. Куда? На какой вокзал? Учтите его состояние, его нервы, его страхи и всякие опасения. И я вам точно говорю: где бы, в каком бы районе он к вечеру ни оказался, ночевать он потянется на тот самый вокзал, где ночевал в свой первый и во второй приезд. Почему? Да потому, что там все для него прошло благополучно. Там он уже все знает: планировку здания, расположение милицейских постов, саму эту комнату для транзитных пассажиров, дежурную там, знает все лестницы, все входы и выходы. А любой другой вокзал для него неизвестность. И это в его состоянии всегда означает опасность, которой надо избежать. Ведь неизвестно, в какую обстановку он там попадет, с каким персоналом там столкнется. Вдруг кто-то узнает его там, вдруг задержат. Ведь ищут его всюду, он же знает, это у него гвоздем в голове сидит. И чувство самосохранения погонит его на тот самый, уже знакомый ему вокзал, который именно поэтому кажется безопаснее других. Вот какая штука. И там дежурная в третий раз запишет в тетрадочку его фамилию и его билет. В третий раз, учтите. Хотя на какую фамилию будет у него паспорт, мы не знаем…

Тут я снова, не сдержавшись, начинаю кашлять. Кузьмич, покосившись на меня, выжидает, пока я успокоюсь. И еще с тревогой поглядывает на меня Игорь. Чего это он, в самом деле, кашля не слышал, что ли? Умирать я не собираюсь и болеть тоже.

Когда приступ кашля наконец проходит, Кузьмич продолжает все так же неторопливо:

— Теперь насчет билета. Мушанский ведь действительно в Москве проездом. И у него должен быть билет Харьков — Ленинград или наоборот. Зачем ему брать билет до Москвы, а здесь снова покупать? Вот этот билет он и может предъявить дежурной. Может, но скорей всего не предъявит. Он побоится обнаружить подлинный свой маршрут. Побоится. Он сейчас всего боится. Мало ли что? Но предъявить какой-то билет ему все-таки надо. Что тут делать? Единственный выход, это где-то по пути купить другой билет, допустим Орел — Бологое, и его предъявить в Москве. А потом, когда поедет из Ленинграда, купить уже билет Бологое — Орел. Вот и все. И тут есть один интересный, по-моему, момент. Снова учтем его нервы и его опасения. Если уж он решится выскочить в Орле за билетом, а потом в Бологом, то в следующий раз он выскочит снова там. Только там. Он уже будет считать эти вокзалы для себя безопасными. Ведь в первый раз все там сошло благополучно. А в других городах неизвестно, как все сойдет. Про нервы его не забудьте и про мысль, что ищут его всюду. Она ему спать не дает. Страшная эта жизнь, я вам скажу.

Кузьмич снова вздыхает и на секунду задумывается. Мы тоже молчим. Я борюсь с подступающим кашлем.

— Так вот, — заключает Кузьмич. — Теперь понимаете, что нам надо искать по этой версии? — И сам же отвечает: — Повторность билетов на одном и том же вокзале. И в определенные, нам уже известные дни. Вот что. И еще. Этот артист может появиться, в любой момент. У него график свой. И к этому надо быть готовым.

Он умолкает и смотрит на часы. Половина одиннадцатого. Я просто не заметил, как пролетело время.

— Все, — объявляет Кузьмич. — Здорово засиделись, однако.

Мы встаем, с шумом отодвигая стулья.

— Лосев, — сурово обращается ко мне Кузьмич, — завтра на работу не являйся. Дома побудь. Пусть там Елена Георгиевна меры примет. Мне больные сотрудники не нужны. Тут и здоровые еле справляются.

— Что вы, Федор Кузьмич, — пытаюсь протестовать я. — Чего мне дома делать? Я совершенно…

— Ладно, ладно. Сказал — значит, все.

— А вдруг завтра…

— Ничего. Как-нибудь и без тебя справимся.

— Федор Кузьмич, да я за одну ночь поправлюсь. Вот увидите.

— И видеть не желаю.

Он совершенно непреклонен. А я при мысли, что именно завтра этот артист может появиться в Москве и операция пройдет без меня, готов выть от злости. Столько сил вложить в это дело и в самый важный момент выйти из игры!

Но чувства мои, конечно, сложнее и глубже, чем эти доводы, которые я сам себе сейчас сгоряча привожу. Особенность нашей работы заключается еще и в том, что она не просто увлекательна. Увлекательных занятий много. Но распутывание преступления, особенно сложного и опасного, включает в себя столько чувств и переживаний, как никакая другая работа. Тут я убежден. Вас ведет вперед не только, даже не столько сама тайна преступления, но возмущенное чувство справедливости. Кара должна настигнуть преступника непременно, во что бы то ни стало, справедливая и суровая кара закона. Нельзя прощать такое. Эта, казалось бы, прописная истина становится вашей верой, вашим убеждением, вашим прямым и святым долгом, вашей совестью. И хотя я понимаю, что и без меня все свершится как надо, я не могу оставаться в стороне, это выше моих сил, слишком много горьких впечатлений связано у меня с этим делом, слишком много переживаний.

И тогда я прибегаю к последнему средству.

— Федор Кузьмич, — говорю, — вы сами предупредили, что сейчас Мушанский особенно опасен. Ведь так?

— Ну предупредил. И что?

— Так вот. Я должен немедленно повидать Варю. Завтра же. Ее надо подготовить. Он же ей должен позвонить. Или еще хуже. Он может неожиданно к ней явиться. Что тогда?

— М-да… — Кузьмич задумывается.

— Разрешите мне…

— Не разрешаю, — резко говорит Кузьмич. — К ней поедет… Ну вот хотя бы Откаленко.

— Но ведь…

К нашему разговору уже давно прислушиваются Игорь и оба его оперативника.

Игорь усмехается и поучительно говорит:

— Ревность — плохое чувство, Лосев. До добра не доводит. Кстати, проверю твой вкус.

И впервые, кажется, я не нахожу достойного ответа.

Кузьмич прихватывает меня с собой в машину. Всю дорогу я угрюмо молчу. Дома мама сует мне градусник. Ничего особенного, тридцать семь и шесть. Тоже мне температура! Тем не менее я раньше обычного укладываюсь спать, предварительно проглотив под маминым наблюдением лошадиную дозу всяких снадобий. А вдобавок, уже тайком от нее и с благословения отца, который при этом опасливо поглядывает на дверь, полстакана коньяка. На него у меня главные надежды, между прочим.

Утром я просыпаюсь с абсолютно свежей головой и холодным как лед лбом. Градусник показывает температуру даже ниже нормальной. Папа тихо посмеивается и, когда мы остаемся одни, заговорщически понизив голос, произносит:

— Кажется, мы с тобой вчера переборщили. Ты не находишь?

В половине десятого я хватаюсь за телефон и бодро докладываю:

— Федор Кузьмич, я здоров. Разрешите явиться. Абсолютно здоров, честное слово. Можете спросить у моих.

Несколько мгновений Кузьмич подозрительно молчит и… разрешает.

В этот день, однако, ничего не происходит. Мы работаем в районе Красносельской. Метод уже вам известен, как и вся муторность и сложность этого дела: процедить, словно через сито, десятки домов, тысячи квартир и их жильцов. Никому такой работы не пожелаю. Я уверен, что если описать каждый наш шаг, каждую встречу и всех людей, с которыми мы беседуем и о которых собираем сведения, то читать это будет невозможно, умрешь с тоски. А каково же нам?

И конечно, ничего интересного за весь этот день не попадается. Нас не покидает ощущение, что мы работаем впустую. С другой стороны, мы уже имеем целых три точки, где Мушанский непременно появится, как только приедет в Москву. Мало нам их, что ли? Волк, можно сказать, зафлажкован уже, остается только ждать. Казалось бы, зачем нам эта новая изнурительная работа? И все-таки мы ее делаем, причем с максимальной добросовестностью. Ибо каждую, даже самую слабую версию надо отработать, чтобы затем со спокойной совестью отбросить. Таков еще один закон нашей работы. Никакой романтики он ей, как вы понимаете, не прибавляет. Даже наоборот. Но это непреложный закон.

А вечером мне предстоит новый визит к Варваре.

Ее надо предупредить, надо научить, как действовать, если позвонит Мушанский или неожиданно заявится к ней домой. Как действовать, чтобы не вызвать у него подозрений и вовремя дать знать нам. Вот только сумеет ли она перехитрить его? Ведь если он вдруг почует опасность, он может решиться на все, на любую крайность. Мы уже это знаем. Тут риск немалый. Вправе ли я вообще идти на него?

Это сложный вопрос, и он довольно часто встает перед нами. Дело в том, что нам помогает много людей, честных, хороших, смелых. Охотно в большинстве случаев помогают, по зову совести, так сказать, и своего гражданского долга. Но иногда оказывается, что помощь эта сопряжена с риском, с опасностью. Как тогда быть? Конечно, все, что только возможно здесь, мы берем на себя и в первую очередь рискуем сами. Это в порядке вещей, это наш прямой служебный долг. Но бывают случаи, когда никто, кроме одного какого-то человека, нашего добровольного помощника, сделать в данной опасной ситуации ничего не может. Вот как сейчас. Ведь Варвару никто из нас заменить не в состоянии. И я объясняю ей эту ситуацию, доказывая всю важность предстоящего дела, по существу, заставляю Варвару идти на немалый риск. Вправе ли я это делать? «Вправе, — говорит в таких случаях Кузьмич. — Но при одном условии: ты обязан все предусмотреть и гарантировать, что все окончится для этого человека благополучно». Легко сказать! А попробуйте-ка все предусмотреть. Разве это возможно? И какая страшная ответственность ложится при этом на наши плечи! Но дело не только в ответственности. Я просто боюсь за Варвару. И сам себе не прощу, если что-нибудь случится.

Я день и ночь ломаю себе голову над этой проблемой. Она не дает мне уснуть. Я советуюсь с Кузьмичом, советуюсь с Игорем, советуюсь с каждым опытным человеком у нас, который хоть что-то в состоянии мне подсказать. Я стараюсь предусмотреть все варианты встречи Варвары с этим артистом и разработать ее поведение в каждом отдельном случае.

Проще всего, конечно, если Мушанский позвонит ей и они условятся о встрече. А если он без предупреждения заявится к ней домой или будет поджидать ее возле дома, как быть тогда? Кое-что мы уже придумали, конечно. Остальное надо додумать вместе с ней.

Весь день я нетерпеливо поглядываю на часы. Сегодня Варвара работает в дневную смену, значит, домой она вернется часов в шесть. Конечно, она может зайти в магазин или куда-то еще. Но уж в восемь она будет дома, наверное. Только бы застать ее одну, как в прошлый раз. Ведь откладывать встречу нельзя. Но тут меня вдруг осеняет, что Варвара может ведь пойти в кино, в гости, и тогда… Черт возьми! Не встретить ли мне ее у ворот фабрики? Это тоже рискованно. По многим причинам. Нет уж, придется ехать к ней домой. И ждать хотя бы до ночи.

Около семи часов я отпускаю ребят, предварительно доложив Кузьмичу о безрезультатности сегодняшнего нашего поиска. Одновременно получаю у него разрешение ехать в Варваре.

Я приезжаю несколько раньше, чем собирался. В окнах нет света, и на звонок никто не откликается. Очевидно, Варвара еще не вернулась с работы. Что ж, придется подождать.

Холодно, но, к счастью, дождя нет. Из подворотни дует со страшной силой. Это просто удивительно. Ведь на улице ветра почти нет. Плохо, что я привязан к этой проклятой подворотне. Но уже совсем темно, улица плохо освещена, и я могу пропустить Варвару, если отойду слишком далеко, тем более что прохожих сейчас довольно много. Такое время: кто с работы, кто в гости, кто куда, в общем.

Чтобы не болтаться все время на улице, приходится заходить в подворотню. Но когда пройдешь до конца этот длинный темный тоннель и войдешь во двор, то оттуда уже ничего не видно, кто бы ни зашел в подворотню. Безобразие, там нет даже лампочки. Что стоит вкрутить? Надо будет сообщить местному участковому инспектору. Куда он-то смотрит?

Но пока я во двор выйти не решаюсь и вынужден прогуливаться по подворотне. Хорошо еще, что я догадался надеть пальто вместо плаща и меня не очень продувает.

Так проходит целый час. Варвары все нет. А уже половина девятого. Но я терпелив. Я стал вообще чертовски терпелив. Это при моем-то беспокойном характере! Нам часто приходится ждать, просто ждать. Это, кстати говоря, тоже искусство. Сколько раз прежде меня подводило нетерпение!

Я брожу по подворотне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Потом выхожу на улицу, совершаю короткий маршрут между двумя подъездами и снова ныряю в подворотню.

Уже десять часов вечера. Я брожу здесь чуть не три часа. А Варвары все нет. Может быть, она осталась ночевать у каких-нибудь знакомых? Или уехала из Москвы? У нее мать и сестра в Горьком, брат в Серпухове. Вдруг кто-нибудь из них заболел, и Варвара уехала туда? Я не видел ее пять дней. Мало ли что могло случиться за это время? Но она должна была меня предупредить. Хотя, если случается беда, можно обо всем забыть.

Терзаемый сомнениями и всякими догадками и предположениями, порой совсем уже нелепыми, я продолжаю патрулировать ненавистную подворотню. Я уже здорово продрог, и что-то подозрительно начало першить в горле, и я с трудом сдерживаю кашель.

За это время через подворотню прошло всего несколько человек. Они разминулись со мной, даже не заметив постороннего человека в двух шагах от себя. И я бы их не заметил, если бы глаза не привыкли к этой кромешной тьме. Ну и место. Здесь можно сотворить что угодно. Надо обязательно осветить эту подворотню, черт бы ее побрал.

Сколько же мне тут еще ходить, интересно? Если бы можно было хоть на минуту присесть. Ноги просто отказываются служить. Ведь целый день в беготне. И еще хочется есть. И здорово холодно. Я про себя решаю, что до двенадцати я все-таки продежурю здесь, и конец. Больше просто нет сил. И кстати, нет смысла. Ночью Мушанский, я надеюсь, не явится. А утром… Утром явлюсь я. Ничего не поделаешь.

В который уже раз я прохожу по подворотне до двора и поворачиваю назад, в чернильную воющую глубину тоннеля. Впереди постепенно начинает тускло сереть выход на улицу. В доме на противоположной ее стороне в большинстве окон уже погас свет. Изредка в сером проеме мелькают черные силуэты машин. Звуков я не слышу, все тонет в свисте ветра.

Я медленно двигаюсь к серому пятну впереди. Сейчас я выйду на улицу.

И вдруг… на сером пятне у входа в тоннель возникает женский силуэт. Я узнаю ее сразу. Варвара! У меня даже забилось сердце, как у влюбленного, честное слово. Я ускоряю шаг и встречаю Варвару уже у самой двери.

— Варя!

Она в испуге отшатывается от меня.

— Кто это?..

— Это я, Виталий. Жду вас.

— Какой еще… Виталий?..

— Неужели забыли меня?

— Отстань!.. Говорю, отстань!.. Кричать буду?..

— Варя, да вы что…

Она порывается выбежать на улицу и вдруг, пошатнувшись, прислоняется к стене.

— А-а-а!.. — хрипло кричит она.

Я хватаю ее за руку.

— Варя, перестаньте!

И тут я неожиданно все понимаю. Варвара пьяна, совершенно пьяна и еле держится на ногах.

Внезапно она обмякает и равнодушно бормочет:

— А, все равно… все равно… идем ко мне… холодно здесь…

И пытается открыть свою сумочку, чтобы достать ключ.

Ну и положение. И оставить ее так тоже нельзя. Она даже ключ не может найти. Варвара со злостью встряхивает сумку, и все содержимое вываливается на землю.

— А, все равно… — Варвара машет рукой и снова тяжело приваливается к стене. — Ты… меня… согрей…

Я начинаю злиться. Как теперь собрать все, как найти ключ в этой кромешной тьме? Ветер такой, что невозможно даже зажечь зажигалку.

Я опускаюсь на колени и начинаю шарить вслепую по грязному, выщербленному асфальту. Пальцы мои натыкаются на пудреницу, потом на тюбик с губной помадой, попадается носовой платок, монеты, еще что-то… Ключа нет. И я продолжаю шарить руками по асфальту. Варвара безучастно стоит, привалившись спиной к стене, и молчит.

Наконец я нащупываю ключ. С трудом открываю дверь, с еще большим трудом завожу Варвару в переднюю, одной рукой придерживая ее, другой зажигаю свет, потом провожу Варвару в комнату и опускаю на диван.

Ну и видик у нее! Вся в грязи, волосы растрепаны, длинная царапина через всю щеку, на пальто оборваны пуговицы. Видимо, где-то по дороге она уже падала. Мутный взгляд блуждает по комнате, останавливается на мне. Она меня явно не узнает, но пытается улыбаться. Лучше бы мне не видеть этой жалкой, бессмысленной улыбки. И это Варвара, красавица! Пьяный всегда отвратителен, но пьяная женщина, по-моему, отвратительна вдвойне. Кто же ее так напоил, где она была?

Ладно, все это я узнаю завтра. Пусть пока проспится. До кровати авось доберется сама. Мне противно лишний раз притронуться к ней. И еще мне горько, мне так горько и обидно за нее, передать не могу.

Я уже собираюсь уходить, когда Варвара, что-то забормотав, начинает валиться с дивана на пол. Я укладываю ее. Потом, не гася свет, ухожу.

Настроение у меня отвратительное. Как она могла так поступить? После всего, что она мне обещала. И как после этого можно ей верить, на нее надеяться? И мне, и… Пашке, в конце концов.

Утром я, предупредив Игоря (Кузьмича вызвали куда-то «наверх»), прямо из дому еду к Варваре. Еду с таким смутным, противоречивым чувством, что разобраться даже самому трудно.

При свете дня «моя» подворотня выглядит нисколько не привлекательней. Кстати, я обнаруживай там место, где мы ночью стояли с Варварой, и внимательно его осматриваю. В трещинах асфальта нахожу несколько закатившихся туда монет, поднимаю еще две заколки для волос и какую-то скомканную квитанцию, кажется, из химчистки.

Потом подхожу к двери и звоню. Никто не открывает. Звоню еще раз, подольше. Наконец, слышу какую-то возню за дверью и голос Варвары:

— Кто там?

Голос звонкий, спокойный, вполне обычный.

— Виталий, — отвечаю.

— А-а, сейчас, сейчас!

Дверь открывается, и Варвара впускает меня.

Она в халатике, еще не причесана, лицо бледное, помятое, круги под глазами. Да, вид неважный, и царапина на щеке красоты тоже не прибавляет. Но держится Варвара свободно и дружелюбно, ничего, конечно, не помня о вчерашней нашей встрече.

— С утра пораньше? — улыбается она. — Чего вам приспичило?

— Надо, Варя, поговорить. Боялся, что потом уйдете куда-нибудь.

— Ну ладно. Чай со мной пить будете?

— Буду.

— Тогда заходите в комнату и обождите. Я сейчас только на стол соберу.

Прохожу в комнату и остаюсь один. Слышно, как Варвара суетится на кухне. Я выкладываю на стол найденные в подворотне монеты, заколки и квитанцию. Последнюю я невольно проглядываю.

Удивительно все-таки заполняются у нас такие квитанции. Эти торопливые иероглифы разобрать, по-моему, ни один человек не в состоянии. Навсегда и от всех останется тайной, за что получено пять рублей и сорок семь копеек. Между прочим, это даже не вся квитанция, а лишь часть ее, неровно оторванная как-то наискось. Странно. Зачем рвать квитанцию, ведь по ней предстоит получить сданную вещь?

Я почти машинально переворачиваю этот клочок бумаги и замечаю две неровные строчки, написанные шариковой ручкой: «Вечером приходи обязательно, а то узнаешь».

Вот в чем дело! А ведь ночью Варвара была в таком состоянии, что наверняка кто-то довез или довел ее до дому. Конечно, тот самый человек. И я его не увидел. Какая досада! Какой промах. Мне надо было стоять у входа в подворотню. Именно там. А я… Но теперь поздно себя казнить. Теперь надо попытаться хоть что-то узнать. И прежде всего, кто этот человек? Я аккуратно прячу обрывок квитанции в свою записную книжку и закуриваю впервые, кажется, без разрешения хозяйки.

Из кухни кричит Варвара:

— Виталий, идите! Все готово!

И вот мы сидим с ней и пьем чай. Нет, Варвара держится совсем не так свободно, как мне это показалось вначале. Она явно чем-то смущена и испугана. Собственно, понятно чем — вчерашним свиданием.

— Вы плохо выглядите, — говорю я напрямик.

— Спала плохо, — неохотно отвечает она.

Некоторое время мы молчим. Потом я спрашиваю:

— Вы ничего не хотите мне рассказать?

Она бросает на меня настороженный взгляд.

— С чего это вы взяли?

— Да так. Показалось.

— Нечего мне рассказывать, — отрезает она.

— Жаль…

И тут Варвара неожиданно взрывается:

— Чего вам надо?! Чего вы вынюхиваете?.. Ну чего?

Она резко отодвигает от себя чашку и со злостью смотрит на меня, недопитый чай выплескивается на клеенку. Я медлю с ответом.

А Варвара вдруг опускает глаза и говорит тихо:

— Простите…

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, я все-таки вам скажу, чего я хочу и чего вынюхиваю. Я хочу, чтобы вы видели во мне друга, это прежде всего. Я хочу вам помочь. А уж потом, если вы захотите, то поможете мне. Это уж как захотите. А вынюхиваю…

— Да я не так сказала, — досадливо, даже раздраженно перебивает Варвара, не решаясь поднять на меня глаза. — Ну чего к словам привязываетесь?

— Дело не в словах. Так вот, вынюхиваю я того человека, который…

Но тут она вдруг поднимает голову, и я вижу в ее глазах слезы, и губы у нее дрожат, она вся дрожит, я это просто физически чувствую.

— Что с вами, Варя? — спрашиваю я.

Она, не отвечая, секунду смотрит на меня и вдруг, уронив голову на руки, плачет, громко и тяжело всхлипывая. Я пытаюсь ее успокоить, провожу рукой по ее спутанным волосам. Но Варвара резко отстраняется и, вскочив, убегает из кухни. Я остаюсь один.

Вот так история! Кто же довел ее до такого состояния? Уж не Мушанский ли? Неужели этот тип появился в Москве и опередил меня? Я встаю и направляюсь в комнату.

Варвара лежит на кровати, зарывшись лицом в подушку, и плачет. Я останавливаюсь в дверях.

Она улавливает мои шаги и затихает.

— Варя, — говорю я строго, — так нельзя. Успокойтесь, и давайте поговорим.

Собственное спокойствие дается мне, однако, нелегко. У меня тоже нервы на пределе.

Варвара молчит, уткнувшись в подушку.

— Варя, вы меня слышите? — все так же строго спрашиваю я.

И тут она вдруг резко приподымается. Лицо ее залито слезами, волосы растрепаны. Она спускает ноги с кровати, халат при этом задирается, и видно розовое трикотажное белье. Но Варвара всего этого не замечает. Она сейчас смотрит только на меня, смотрит почти с ненавистью. И молчит. Как будто подбирает самые злые слова, чтобы кинуть в меня.

— С кем вы вчера были? — спрашиваю я. — Кто вас напоил?

— А-а, шпионите, значит? — криво усмехается она, откидывая со лба волосы. — За мной шпионите?

— Отвечайте, Варя.

— Не отвечу!.. — кричит она, подавшись вперед, словно готовая соскочить с кровати и кинуться на меня. — Не заставите!.. Понятно вам?! Он меня убьет!.. Убьет!.. Убьет!.. Он сказал!.. Убьет!..

Мне кажется, у нее начинается истерика. И тут мои нервы тоже не выдерживают.

— Тихо! — кричу я. — Тихо!..

Это для нее так неожиданно, что она мгновенно замолкает и, пораженная, смотрит на меня. Я тоже молчу. Мой окрик для меня самого неожидан.

Потом Варвара уже тихо, с каким-то непоколебимым убеждением произносит:

— Он и правда убьет. Я знаю.

От этого тона я сразу прихожу в себя.

— Кто?

Я уже догадываюсь, кто это, я почти уверен в своей догадке. Но мне надо, чтобы Варвара подтвердила ее.

— Он, — упрямо повторяет Варвара.

— Значит, надо схватить его как можно раньше, — подчеркнуто спокойно говорю я. — И мы это сделаем.

— Ну и делайте!.. — Она снова начинает волноваться. — А я не буду!.. Слышите?!. Не буду!..

— Как он вам передал записку?

Варвара настораживается:

— Какую еще записку?

— Вот эту самую.

Я достаю клочок квитанции и издали показываю ей.

— Ах, эту, — она досадливо машет рукой. — В обед подошел к фабрике. Вызвал меня. Сунул в руку и пошел себе как ни в чем не бывало. Будто и не узнал.

Мне сейчас некогда выяснять детали: как вызвал, через кого, почему на квитанции написал. Неважно даже, где они встретились и он ли довез ее домой. Важно другое. И я торопливо спрашиваю:

— Когда вы теперь должны встретиться с… Михаилом Семеновичем?

— Почем я знаю? — зло отвечает Варвара. — По мне бы, провалился он. Все бы вы провалились.

По щекам у нее снова катятся слезы, и она, как ребенок, втягивает их ртом.

— Боюсь… Так боюсь… Ой, господи!..

Она опять зарывается лицом в подушку.

Мне становится не по себе.

— Варя, — говорю я. — Ну почему вы не хотите избавиться от него?

— Это я-то не хочу? — Она поднимает голову и с упреком смотрит на меня.

— Да я бы полжизни отдала, только…

— Полжизни не требуется, — как можно спокойнее говорю я.

И действительно начинаю довольно спокойно соображать, как поступить дальше.

Варвара утихла на своей постели. А я по-прежнему стою в дверях, подпирая плечом косяк. Очень хочется курить, но я почему-то не решаюсь вытащить сигареты.

— Вот что, Варя, — наконец говорю я и смотрю на часы. — Сейчас половина одиннадцатого. Вам на работу к четырем, так? Я вас прошу, до двенадцати никуда из дома не выходите. И на звонки в дверь не открывайте. Я сейчас уеду и скоро вернусь. Позвоню три раза: два коротких и один длинный звонок. И тогда мы все решим. Согласны? Я вас очень прошу, Варя.

— Ладно… Идите уж… — глухо отвечает она, не отрывая лица от подушки.

Я мчусь к себе в отдел. Я везу важнейшее сообщение: появился Мушанский. Надо принимать меры, срочные меры. Надо действовать.

По дороге, в метро, а потом в троллейбусе, я пытаюсь составить план дальнейших действий. Но мысли прыгают с одного на другое, и я никак не могу сосредоточиться. Я представляю себе, какое впечатление произведет моя новость на Кузьмича, на Игоря, на всех. И еще меня бьет лихорадка по поводу того, что я оставил Варвару одну. Мало ли что может случиться за эти полтора часа. И я невольно начинаю думать, что может случиться с Варварой. Словом, в голове полнейший сумбур. Не говоря уже о том, что я то и дело смотрю на часы и считаю потерянные минуты. Это просто немыслимо, сколько времени занимает езда по Москве! Троллейбус тащится как похоронные дроги, каждую минуту вдобавок замирая перед светофором. А тут еще остановки. Не успеет троллейбус разогнаться, как ему уже надо тормозить. Кроме того, я начинаю опасаться, что не застану на месте Кузьмича. И придется ждать, потому что без него ничего не решишь.

Подгоняемый всеми этими сомнениями и страхами, я бегу от остановки троллейбуса. Кто-то меня окликает по дороге, но я только отмахиваюсь. Пулей проскакиваю мимо дежурной комнаты и устремляюсь к лестнице, ведущей на второй этаж. Из дежурки мне что-то кричат вдогонку. Запыхавшись, я влетаю к себе в комнату. Игоря на месте, конечно, нет. Я сбрасываю пальто на диван и бегу в конец коридора, где находится кабинет Кузьмича.

На полпути я сталкиваюсь с Игорем, хватаю его за рукав пиджака.

— Слушай, — говорю, — ты знаешь, Мушанский в Москве.

— Знаю, — деловито отвечает Игорь.

— Знаешь?! Откуда ты знаешь?

— А ты откуда?

— Я от Варвары. Она вчера с ним встречалась. А ты?

— Ого! — Игорь даже присвистнул. — Интересно. И куда ты летишь?

Я торопливо объясняю ситуацию и под конец спрашиваю:

— Кузьмич на месте?

И уже забываю, что не допытался у Игоря, откуда у него сведения о Мушанском. Вообще это на меня непохоже. Но сейчас я очень тороплюсь.

— Кузьмич на месте, — отвечает Игорь.

И идет за мной. Я врываюсь в кабинет первым. Кузьмич недовольно смотрит на меня поверх очков, потом коротко приказывает, кивнув на стул перед собой:

— Сядь. И успокойся.

Мог бы, между прочим, и поинтересоваться, почему я так спешу. Иногда он своим спокойствием возмущает меня. Игорь уже без всякого приглашения усаживается напротив. Он тоже демонстрирует спокойствие.

— Ну что у тебя? — спрашивает Кузьмич, снимая очки, и откидывается на спинку кресла, приготавливаясь слушать.

— Кое-какие новости, — небрежно говорю я.

— А именно?

— Появился Мушанский.

Но тут я вспоминаю про Варвару и дальнейшее выпаливаю уже без остановки. Тем более что мое сообщение особого впечатления на Кузьмича не производит. Под конец я, взглянув на часы, нетерпеливо спрашиваю:

— Что будем делать, Федор Кузьмич? — И тут же спохватываюсь: — Ах да! Откуда вы знаете о появлении Мушанского?

И узнаю весьма интересную новость. Оказывается, этого типа сегодня утром видели в одной из гостиниц, его опознала дежурная по этажу — с фотографией Мушанского мы успели уже всех познакомить, кого надо, — и так разволновалась, что тот, все, очевидно, сообразив, немедленно скрылся. Дежурная даже не успела ничего предпринять.

— Впервые он нарушает свое собственное правило — появляться в гостинице среди дня, — говорит Кузьмич. — Что-то с ним происходит. Это, пожалуй, не единственное правило, которое он теперь нарушит. Значит, так, — он придвигает к себе какие-то бумаги и списки. — За квартирой Худыша наблюдение ведется. Остается Варвара и вокзалы…

Кузьмич минуту что-то соображает, вертя в руках очки, потом надевает их и проглядывает лежащие перед ним бумаги. Наконец объявляет:

— Вот что. Бери машину — и к Варваре. Условься с ней об одном: если Мушанский позвонит или, как вчера, передаст записку, она немедленно сообщает нам. Телефоны у нее есть. И все. Понял?

— Как «все»?! — не выдерживаю я. — А если он…

— То возьмем его немедленно, — спокойно и веско произносит Кузьмич. — За ее квартирой и за ней самой наблюдать теперь будем неотступно. Только ей об этом знать не обязательно, имей в виду. И конечно, не тебе это делать. Ты… — Он смотрит поверх очков на Игоря и спрашивает: — Все группы разъехались?

— Пять, — коротко отвечает Игорь, взглянув на часы. — Тридцать минут назад.

— Так. Дашь ему группу, — Кузьмич кивает в мою сторону. — И укажешь вокзал, — потом смотрит на меня. — У Варвары долго не задерживайся. Ребята тебя в машине обождут. Все. Отправляйтесь.

Через минуту мы уже мчимся по улицам города. Мы — это Валя Денисов, Петя Шухмин и я. Не считая водителя, конечно. Я опять за старшего. Просто головокружительную карьеру делаю… Петя Шухмин не перестает надо мной подтрунивать по этому поводу.

Он вообще весельчак и, что называется, рубаха-парень. Всюду ему рады, и везде у него друзья-приятели, в самых неожиданных местах. Круглое румяное лицо его всегда улыбается, лукавые глаза просто лучатся приязнью ко всем. На бычьей его шее не сходится ни один воротничок, поэтому галстук чаще всего лежит у него в кармане и повязывается только в экстренных случаях и то кое-как. Кашне он тоже не носит. Ему всегда жарко, даже зимой.

Сейчас Петя развалился на заднем сиденье и, покуривая, отпускает шуточки в мой адрес. Сидящий рядом с ним Валя Денисов помалкивает. Мне тоже не до шуток. Уже первый час, я опаздываю, и Варвара может, чего доброго, уйти.

Но вот наконец мы и приехали. Я указываю водителю знакомую подворотню, и машина замирает невдалеке от нее, на противоположной стороне улицы.

Надо сказать, что с погодой нам сегодня везет. Небо очистилось от туч, среди облаков то и дело проглядывает солнце, и «моя» подворотня просвечивается чуть ли не насквозь, даже видна дверь в квартиру Варвары. Это счастливое обстоятельство позволяет мне заметить возле двери какого-то человека. Рука его протянута к звонку, она к нему прямо-таки прилипла. Человек, видимо, нажимает на звонок безостановочно. В этом человеке я узнаю Толика. Он продолжает упрямо звонить. Наверное, увидел Варвару через окно и требует свидания.

Толика надо немедленно убрать подальше. Но мне самому встречаться с ним не с руки. Я оглядываюсь на ребят и после секундного колебания прошу это сделать Валю. Тот, кивнув, выскальзывает из машины.

Валя Денисов удивительно мягкий, вежливый, на первый взгляд даже какой-то застенчивый, с тихим голосом и задумчивым взглядом больших черных глаз, с длинными, как у девушки, ресницами. Валя строен, всегда тщательно одет, хотя отстает от моды обычно на один сезон. Галстук, например, он все еще завязывает малюсеньким узелком, как я его ни уговариваю, что сейчас это уже устарело. И брюки у него все еще узкие, хотя пора бы их уже чуть-чуть расклешить. Но Валя упрям и советов такого рода не слушает. Зато пунктуален он удивительно, и положиться на него можно в любом деле. Сейчас, например, я уверен, что Толик будет удален незаметно и мгновенно, без лишних разговоров и объяснений, что наверняка бы случилось, если бы пошел Петя.

Я вижу, как Валя входит в подворотню, останавливается и манит к себе Толика. Тот, чем-то, видимо, заинтересованный, подходит к нему. Они оба выходят на улицу и около угла ближайшего дома прощаются. Дальше Толик идет уже один и вскоре исчезает из виду, а Валя как ни в чем не бывало возвращается к нам. Вся операция заняла у него не более пяти минут.

— Чего ты ему такое сказал, а? — с любопытством спрашивает Петя Шухмин.

— Какое слово?

Валя, улыбнувшись, пожимает плечами. Дальнейшего их разговора я не слышу, так как тороплюсь к Варваре.

На условный звонок она открывает мгновенно, взволнованная и раскрасневшаяся.

— Это вы его, черта, спровадили? — спрашивает. — Замучил, проклятый. Полчаса звонил.

— Все в порядке, — отвечаю. — Больше звонить не будет.

Варвара недоверчиво качает головой.

— Будьте спокойны, — веско говорю я.

И сообщаю, как ей следует поступить, если позвонит Мушанский или снова передаст записку.

— А если сам явится? — с тревогой спрашивает Варвара.

— Этого не будет, — отвечаю я.

И такая убежденность звучит в моем голосе, что Варвара окончательно успокаивается.

— Ну вы и даете, — говорит она, вздыхая, и уже другим тоном спрашивает:

— Чаю хотите?

Я отказываюсь, и мы прощаемся. Напоследок я говорю:

— Все будет хорошо, Варя. Вот увидите. И все теперь зависит только от вас. Так что телефон мой не потеряйте.

Она кивает мне, и глаза у нее сейчас прежние, живые, задорные, и, кажется, можно было бы и забыть, что произошло ночью. Но я почему-то забыть это не могу.

Когда я возвращаюсь к машине, то наметанным глазом замечаю, что квартира Варвары уже взята под наблюдение.

А мы тем временем мчимся на вокзал. По дороге уточняем детали предстоящей работы. Суть ее ребятам уже известна. Это обеспечил Игорь. Он и возглавляет всю операцию «вокзал».

Наконец наша машина выезжает на обширную, полную суеты и движений площадь, огибает расположенные в центре ее небольшой сквер, желтый от опавшей листвы, с памятником посередине, и стоянку такси, где уже толпятся пассажиры. Завернув за угол старинного вокзального здания, мы останавливаемся возле отдела милиции.

В комнате дежурного нас уже поджидают, и дальше мы отправляемся в сопровождении одного из сотрудников отдела. Миновав людные перроны, мы проходим через обширный зал ожидания, потом через круглый вестибюль с многочисленными киосками и, лавируй в толпе, пробираемся к боковой лестнице.

Я себе на минуту представляю, как на всех вокзалах Москвы сейчас появляются наши оперативные группы. Каждый из сотрудников в такой момент собран, насторожен и, конечно же, взволнован. И еще каждый из нас ждет удачи, мечтает о ней. А удача-то всего одна, и кому она достанется, неизвестно. Я вспоминаю, как мы недавно искали водителя такси — Эдика. Тогда удача досталась Яше Фролову. Кому же она достанется сегодня? Впрочем, может быть, и никому. Может быть, версия «вокзал» окажется бесплодной.

Мы поднимаемся по крутой, но довольно широкой лестнице. Комнаты отдыха для транзитных пассажиров находятся на третьем этаже. Там, прямо на лестничной площадке, у окошечка в стеклянной перегородке сидит дежурная, симпатичная пожилая тетя в белом халате. Мы представляемся. Дежурная, обеспокоенная и заинтригованная одновременно, поспешно задергивает занавески на окошечке и впускает нас к себе за перегородку.

Для начала я прошу ее рассказать, как она регистрирует своих постояльцев. Система оказывается несложной и весьма удобной для такого опытного проходимца, как Мушанский. Но одновременно эта же система позволяет и нам легко его выловить, если, конечно, он в известные нам дни ночевал на этом вокзале.

— Все понятно, — говорю я дежурной. — Давайте теперь посмотрим. Вот, к примеру, можете вы сказать, кто остановился у вас ну, допустим, восемнадцатого сентября?

Дежурная поспешно хватается за толстую регистрационную книгу и начинает листать страницы. Тут имеются данные о каждом постояльце. Но фамилия, имя и отчество, как и год рождения, нас мало интересуют, они взяты из паспорта, и Мушанский наверняка подсунет чужой, скорей всего краденый паспорт. А вот откуда и куда гражданин следует, а также дата его появления в Москве — это другое дело. Это взято из билета, который должен предъявить Мушанский.

Дежурная наконец обнаруживает нужные записи и указывает нам страницу с длинным перечнем фамилий. Женские мы, естественно, пропускаем, а вот мужские проглядываем внимательно. Нас интересуют пункты на магистрали Ленинград-Харьков. Кузьмич полагал, что это могут быть Орел и Бологое. Но нет, они не значатся в тетради, как, впрочем, и Ленинград с Харьковом. Зато… мы сразу настораживаемся… Некий гражданин Холодов Сергей Петрович следовал из Любани в Белгород. Это та самая трасса.

Мы незаметно переглядываемся, и я как можно равнодушнее спрашиваю у дежурной:

— А вот как определить, сколько дней прожил у вас ну, к примеру, вот этот гражданин?

— Этот? — переспрашивает дежурная. — Сейчас, сейчас. Все у нас отмечено, как положено.

Она берется за другую тетрадь, где отмечаются продления и потому вписываются лишь фамилии постояльцев, дата и номер первоначальной квитанции.

— Вот, пожалуйста, — не скрывая торжества, говорит дежурная и пальцем проводит под нужной нам строчкой в тетради.

И мы убеждаемся, что означенный гражданин Холодов прожил здесь ровно три дня.

От этого открытия я ощущаю легкий озноб, что-то похожее на охотничий азарт охватывает меня. Черт возьми, неужели… Я чувствую, как за моей спиной возбужденно сопит Петя Шухмин. Валя стоит рядом, но на тонком строгом его лице отражается полнейшее спокойствие.

— А теперь, — продолжаю я, как мне кажется, тоже весьма спокойно, — давайте посмотрим, кто останавливался у вас ну, допустим… — и делаю вид, что называю первое пришедшее мне в голову число, — допустим, одиннадцатого октября.

Это начало второй серии краж, совершенных Мушанским. Краж этих тоже три, следовательно…

— Пожалуйста. Вот они туг все как есть, — говорит дежурная и победоносно смотрит на нас, словно мы хотели, но не смогли уличить ее в чем-то.

Внимательно изучаем новую страницу регистрационной книги.

— Вон! — вдруг выпаливает из-за моего плеча Петя Шухмин.

Мы с Валей, однако, и бровью не ведем, и устыдившийся Петя смущенно бормочет:

— Вон и с ребенком гражданина пустили. Да еще на одну кровать. Разве это порядок?

Дежурная начинает пространно и запальчиво объяснять что-то, а мы трое не можем оторвать глаз от одной из строчек в раскрытой перед нами книге. Там указано, что некий гражданин Клячко Олег Иванович приехал в этот день из Белгорода, направляясь в Любань.

По второй книге мы тут же выясняем, что этот самый Клячко провел в Москве тоже ровно три дня.

Итак, сначала Любань-Белгород, потом Белгород-Любань… Стоп, стоп! Только не нервничать и но спешить.

Я делаю над собой усилие и, добродушно улыбаясь, говорю дежурной:

— Здорово у вас поставлен учет. И вообще все организовано как надо. Давайте напоследок посмотрим, кто сегодня живет у вас.

Дежурная явно польщена высокой оценкой. Мы с ней как бы меняемся ролями, теперь уже спокойна она, а нервничаем мы. Еще бы не нервничать! Между тем дежурная раскрывает последнюю заполненную страницу в своей книге. Мы пробегаем ее глазами и… ничего не находим.

— Та-ак, — разочарованно произносит навалившийся на меня сзади Петя Шухмин.

Я молчу и пытаюсь собраться с мыслями. Валя невозмутимо закуривает, словно задача наша выполнена и больше нам тут делать нечего, и с ленцой в голосе предлагает:

— Давайте уж заодно посмотрим, кто вчера здесь остановился.

О черт! Ну конечно же. Сегодня Мушанский мог только продлить еще на сутки. А приехал-то он вчера!

Дежурная устала от нас, и новая задержка начинает ее сердить. Она явно не замечает всех наших переживаний и Петиных срывов.

— Смотрите, коли желаете, — ворчит она и переворачивает страницу.

И мы сразу, почти одновременно, находим глазами нужную строчку. Вот! Уже знакомый нам гражданин Холодов проездом из Любани в Белгород снова остановился в Москве.

А из второй книги выясняется, что он сегодня утром продлил свое пребывание здесь еще на одни сутки. У этой самой дежурной, вот что удачно.

Теперь остается последняя, решающая проверка.

— Мамаша, — говорю я, — а какой из себя вот этот гражданин, не помните?

— И указываю пальцем на первую попавшуюся фамилию.

Потом я называю ей другую фамилию, третью, четвертую, некоторых она запомнила, других нет. Наконец, я указываю на фамилию Холодова. Теперь дежурная уже и вовсе не представляет, кем же мы в конце концов интересуемся.

Холодова она запомнила, ведь он совсем недавно говорил с ней. И она дает нам в точности приметы… Мушанского!

Все. Теперь уже окончательно. Теперь круг замкнулся.

Мушанский попался. Позвонит он сегодня Варваре или нет, появится ли на квартире Худыша, теперь не имеет значения. Ночевать он придет сюда, непременно придет. Ведь он только что оплатил эту ночевку. Тут он и будет задержан. Не нами, конечно. Нам здесь оставаться нельзя, нас знает дежурная и невзначай может кому-нибудь проговориться.

Лишь для вида я и Петя Шухмин обходим с ней комнаты, где останавливаются транзитные пассажиры, светлые, чистые комнаты, в большинстве случаев в это время пустые, с аккуратно застеленными кроватями. Комнат много, больше двадцати, каждая на пять-десять человек. Мы несколько задерживаемся в той, где ночует сейчас Мушанский, и внимательно оглядываем издали его постель. Но она ничем не отличается от других.

Валя Денисов ушел звонить.

Наконец мы кончаем осмотр и выходим в круглый уютный зал, в который первоначально попадает каждый пассажир, проходя с площадки лестницы, мимо дежурной, в комнату, где он должен ночевать. В этом зале мы видим за одним из столиков возле телевизора Игоря и еще одного нашего сотрудника, играющих в шахматы. Возле них стоят чемоданы. Ни дать ни взять приезжие, ожидающие, когда освободится место для отдыха. Теперь мы можем уходить.

Все, гражданин Мушанский, песенка ваша на этот раз спета.

Я возвращаюсь в отдел, ребята мои тоже.

Состояние у меня такое, что ни за одно дело я взяться не могу. Все валится из рук. Наконец-то я увижу этого негодяя, своими глазами увижу. Больше месяца я охочусь за ним. Он совершил шесть краж и чуть не убил человека. Это по одной только Москве. Шутка ли!

Под вечер меня вызывает Кузьмич и приказывает отправляться домой.

— Без тебя управимся. Отдыхай, — ворчливо говорит он. — Долечивайся. Светлане, кстати, позвони. Небось неделю не звонил.

— Почему не звонил? — обиженно возражаю я. — Чуть не каждый день звоню. А уехать я сейчас не могу, Федор Кузьмич, как хотите.

— Это еще почему?

— Не могу. Я должен увидеть этого типа. Я о нашей встрече месяц уже мечтаю. Во сне ее вижу.

— Вот и давай в последний раз во сне ее погляди, — усмехается Кузьмич.

— А завтра наяву увидишь.

— Не могу я уехать! — в отчаянии восклицаю я. — Убейте, не могу.

Кузьмич пожимает плечами. Сам он, между прочим, тоже, видимо, не собирается уезжать.

А я не знаю, куда себя деть. Даже читать ничего не могу. Позорно проигрываю две партии в шахматы подряд Пете Шухмину, которому ни разу еще не проигрывал. Потом я проигрываю Вале Денисову. Ну этот хоть первокатегорник, ему проиграть не стыдно, хотя в другое время мы бы еще потягались с ним. Два раза звоню Светке, отрывая ее от работы. Она готовится к какому-то докладу, но терпелива со мной как ангел.

— Ну давай серьезную партию, — предлагает мне Валя.

Я только машу рукой. Около двенадцати часов ночи мы наконец разъезжаемся по домам.

А утром я узнаю потрясающую новость: Мушанский ночевать не явился! И вообще ни в одном месте, где его ждали, он за эти сутки не появился. Ушел, подлец. Из рук прямо ушел. Вы представляете?

Глава 5 КУЗЬМИЧ РАСКРЫВАЕТ КАРТЫ

Мы сидим в кабинете у Кузьмича, и он досадливо говорит:

— Что-то его здорово испугало, милые мои. Скорей всего последний случай в гостинице. Понял, что в Москве ему появляться опасно. Если уж та дежурная его узнала, значит, и в любой другой гостинице может случиться то же самое.

— По-вашему, удрал из Москвы? — спрашивает Игорь.

Он сегодня особенно хмур и сдержан. Я безошибочно определяю, что утром Игорь опять поссорился со своей Алкой. Ему, между прочим, нелегко с ней приходится, хотя Алла его по-своему любит. Она внешне напоминает мне чем-то Варвару. Тоже статная, белозубая, черноглазая, и на нее тоже заглядываются. Но строга Алка до невозможности и отшивает от себя в два счета. У нее и взгляд такой суровый, что не всякий рискнет к ней подступиться. Игорь женат на ней уже четыре года. Он мне как-то признался, что подкупила она его именно своей неприступностью. «Люблю бороться с трудностями», — смеялся он. Ну вот и доборолся. Алка всем хороша, но женой оперативника она быть не создана. Во-первых, она дико ревнива. Игорь ее собственность, и ни с кем она делить его не намерена, даже с работой. Вот, например, эту ночь Игорь, как известно, провел на вокзале. Но рассказать Алке, где ему пришлось быть, он не может. И она, уж конечно, надулась, она ревнует его к кому-то и ничего поделать с собой не может, да, впрочем, и не намерена. Срывается по пустякам и треплет всем нервы. Я как-то попытался провести с ней воспитательную работу. Куда там! Ничего не поняла и ни с чем не согласилась. «Я тоже человек, — заявила. — Знала бы его работу, замуж не пошла».

Это просто счастье, что Светка совсем другая. Мне даже иногда обидно, до того она меня не ревнует. И когда Алка ей что-нибудь такое говорит и жалуется на Игоря, она только смеется. Светка удивительно легкий человек, и за это я ее еще больше люблю. И ревную. Игорю в этом смысле хорошо. Алка у него кремень, кроме того, она ужасно застенчива. А Светка общительная невозможно. У нас был как-то вечер, так она успела перезнакомиться со всем отделом. Даже Кузьмич пошел с ней танцевать. Все были прямо потрясены. А Алка забилась в угол и, краснея, всем отказывала, кроме меня, конечно.

Да, сегодня утром Игорю, видимо, здорово досталось. Вот он и злится. И сегодня он, конечно, плохой работник. Мало того, что ночь не спал. Теперь предстоит их мирить. А то они неделю разговаривать не будут. Игорь тоже упрямый. Специалист по таким делам у нас Светка. Надо будет ей срочно позвонить.

— Скорей всего он из Москвы мотанул, — говорит кто-то из собравшихся, кажется, Петя Шухмин.

— И теперь уже не скоро здесь появится, — добавляет Денисов.

Положение действительно сложное. Неужели Мушанский сорвался и уехал? Неужели он мог так перепугаться?

— Все-таки наблюдение за всеми тремя объектами, где мы его ждали, надо продолжать, — хмурясь, говорит Игорь. — Еще дня два-три хотя бы.

— Кроме того, — добавляю я, — он так просто не отцепится от Варвары. Последней встречей он должен быть доволен, подлец.

— Так и сделаем, — заключает Кузьмич после минутного раздумья, во время которого усиленно трет ладонью затылок. — И еще вот что, — он смотрит на Игоря. — Надо проверить все вокзалы, вдруг он в последний момент переметнулся. Нервы-то ходуном ходят. Он теперь может не одно свое правило нарушить. — И повторяет: — Значит, вокзалы. Это первое. Теперь второе, — Кузьмич переводит взгляд на меня. — Я тебе уже, Лосев, говорил. Надо срочно увидеться с этой Элеонорой.

— Помню, — отвечаю я. — Сегодня появлюсь.

— Смотри, а то она тебя забудет, — подмигивает Петя Шухмин.

— Это исключено, — самоуверенно возражаю я. — И вообще прошло всего два дня.

Совещание у Кузьмича заканчивается.

Игорь еще задерживается, а я тороплюсь к себе. И пока нет Игоря, звоню Светке.

— Привет, — говорю, — это я.

— Ну что? — посмеиваясь, спрашивает Светка. — У тебя опять что-то стряслось и вечер отменяется?

Как же я забыл! Сообщение о том, что исчез Мушанский, выбило меня совершенно из колеи. Ведь мы же со Светкой должны идти сегодня на концерт! Всего на несколько дней в Москву приехал Райкин!

— Что ты! — говорю. — Кое-что, правда, стряслось. Но концерт не отменяется. И билеты я достану.

— Ой! — смеется Светка. — Какие сдвиги. Какой прогресс. Витик, ты просто растешь на глазах. И хорошо, что ты позвонил. Есть предложение. Возьми, если можешь, четыре билета, — просит Светка, и в тоне ее слышится какая-то озабоченность. — Ты знаешь, мне сейчас звонила Алла. У них опять…

В этот момент в комнату входит Игорь. Он бросает на меня хмурый взгляд и начинает рыться в сейфе.

— Принято, — говорю я Светке. — Это и мое предложение.

— Ой, какой ты у меня умница, — смеется Светка. — Ну, значит, до вечера. Целую.

И она бросает трубку.

— Судя по твоей счастливой роже, ты говорил со Светкой, — мрачно констатирует Игорь.

— Не отпираюсь, — говорю я. — И тут вот какое предложение: сегодня мы все идем на Райкина.

— Кто идет, а кто нет, — отрезает Игорь.

— Правильно. Ты, например, в жизни не достанешь билетов. Скажи спасибо, что у тебя такой друг.

— Дешево покупаешь, — усмехается Игорь. — Попробуй сначала Алку уломать. К ней, брат, сегодня лучше не подступай.

Игорь безнадежно машет рукой.

— Все улажено, — отвечаю я и жестом фокусника указываю на телефон.

— Света? — догадывается Игорь и впервые за это утро улыбается.

— Именно.

— Ты такой жены недостоин, — объявляет Игорь. — И за что тебе такое счастье, не понимаю.

— Вырастешь, поймешь. Пока что ты меня еще недооцениваешь. Вот попробуй достань билеты на Райкина. А я достану. За одно это меня любая девушка полюбит.

— Вот, вот. Охмурить, это ты можешь. Варвару небось тоже охмурил. Не говоря уже об Элеоноре.

У Игоря явно улучшилось настроение. Он уже даже острит.

— Кстати, — добавляет он, — у тебя с Элеонорой свидание сегодня. Не забудь.

— Будь спокоен, — отвечаю. — Я прежде всего джентльмен.

Мы расстаемся, условившись о встрече.

До свидания с Элеонорой Михайловной у меня еще остается часа два, и я начинаю решать проблему билетов. Это не так просто, как вы знаете. Это даже жутко трудно, особенно в день спектакля. Но мы решаем задачи и потруднее. Надо только проявить смекалку и кое-что вспомнить.

В результате я сначала еду к одному своему приятелю в райотдел, на территории которого расположен театр, где сегодня дает концерт Райкин. У этого приятеля весьма хорошие отношения с администратором театра. Вскоре у меня оказываются искомые билеты. Администратор клянется, что отрывает их от собственного сердца.

И вот я мчусь на знакомую улицу, где находится та самая студия. Поспеваю я вовремя. Но у подъезда почему-то не обнаруживаю желтого «Запорожца». Как это понимать, интересно.

Тем временем из студии начинают выходить люди. Занятия окончены. Я замечаю и обоих красавчиков, с которыми два дня назад разлучил Элеонору Михайловну. На этот раз молодые люди идут одни. Элеоноры Михайловны с ними нет, ее подружки тоже. Я стараюсь не попасться им на глаза. Это ни к чему, они меня наверняка тоже запомнили.

Люди все идут и идут мимо меня, парни, девушки, весело и беззаботно болтают, перекликаются, обсуждают какие-то свои дела. Вот и последние уже выходят из подъезда. Элеоноры Михайловны среди них нет. Что же теперь делать?

Я забыл вам сказать, что еще утром, перед отъездом из отдела, связался через дежурного с группой, наблюдающей за квартирой Худыша. Мне сообщили, что Элеонора Михайловна в положенное время уехала на своем «Запорожце».

Значит, вместо занятий она куда-то отправилась. И наверное, не одна, а скорее всего с той самой размалеванной своей подружкой. Кстати, и она сегодня не была на занятиях.

Между прочим, как же зовут ту подружку? Ведь Элеонора Михайловна, помнится, ее называла при мне… Лена? Нет… Лера?.. Ляля! Ну конечно, Ляля! Это уже кое-что.

Пока я все это соображаю, из подъезда студии выходят две девушки. Они оживленно болтают о чем-то и смеются.

Я решительно направляюсь к ним. Что-то надо предпринимать. Что именно, я еще не решил. Но, как говаривал еще Наполеон, главное, это ввязаться в сражение, а там разберемся.

Я подхожу и смущенно спрашиваю:

— Девушки, извините меня, вы Лялю случайно не видели?

— Лялю?..

Они с откровенным любопытством смотрят на меня.

— Лялю Пирогову? — уточняет одна из них.

Я не знаю Лялиной фамилии, поэтому прикидываюсь удивленным.

— Неужели вы ее не знаете? — спрашиваю. — Такая худенькая, черненькая, у нее еще браслет на руке и губы такие яркие. А подруга…

— Господи, зачем так длинно, — смеется девушка. — Сказали бы — Пирогова, и все. Ее не было сегодня на занятиях.

— Неужели заболела? — огорченно спрашиваю я.

— Нет, нет, — вмешивается вторая девушка. — Я вчера вечером говорила с ней.

— Какая досада, — говорю я. — Мы условились встретиться. Я… даже билеты на Райкина достал на сегодня.

Для убедительности я показываю им два билета.

Девушки всплескивают руками. А та, которая вчера вечером говорила с Лялей, неожиданно спрашивает:

— Так это вас познакомила с ней Элла? Вчера.

— Элла?.. Вчера?..

Я не сразу соображаю, что речь идет об Элеоноре Михайловне, и позорно теряюсь на миг, не зная, что ответить. Девушки дружно приходят мне на помощь. Мое непритворное смущение вызывает у них сочувствие. И кроме того, они не могут допустить, чтобы пропал билет «на Райкина».

— Так позвоните же ей, — говорит одна из них. — Немедленно позвоните. Вот и все.

— В том-то и дело, что я забыл ее телефон.

— Я вам сейчас скажу, — она торопливо достает из сумочки записную книжку. — Пишите.

И диктует номер телефона. Я записываю.

Из ближайшего автомата я звоню Ляле. Откликается звонкий девичий голос.

— Будьте добры, Лялю.

— Это я. Кто говорит?

— Извините, пожалуйста. Это говорит знакомый Эллы. Мне очень надо ее повидать. Случайно она не у вас?

— Представьте, только что уехала. У нее примерка у…

— Кумрайтиса?

— Да. Откуда вы знаете?

— Она мне как-то о нем говорила. А вам не трудно сказать его адрес?

— Конечно.

Прижимая трубку плечом, я неловко записываю на клочке бумаги адрес этого модного портного. Потом выскакиваю из будки телефона-автомата и хватаю первое встречное такси.

И вот я уже прогуливаюсь около высокого, потемневшего от времени дома с лепными украшениями на подъезде и выбитой тут же на стене фигурой молотобойца, под которой красуется тоже выбитая на камне надпись: «Владыкой мира будет труд». Старый дом, когда-то называвшийся «доходным», который революция отметила своей печатью. Дом стоит в одном из переулков недалеко от улицы Кирова.

Время от времени я поглядываю на желтый «Запорожец», стоящий возле подъезда. Когда я, еще из окошка такси, увидел этот «Запорожец», у меня отлегло от сердца. И теперь я спокойно прогуливаюсь, предвкушая изумление Элеоноры Михайловны, и одновременно соображаю, как повести с ней разговор. Дело нешуточное. Мы сейчас уже разыскиваем не только ловкого гостиничного вора, но и убийцу, первая жертва которого лишь случайно осталась в живых. И кто знает, что он может придумать завтра.

Изредка я поглядываю на часы. Время еще есть. До начала концерта три с лишним часа. Можно не торопиться.

Интересно, с кем Элеонора Михайловна вчера познакомила Лялю? Но самое главное, где Мушанский? Неужели он так и не встретился со своим другом Семеном Парфентьевичем? А если…

Но тут мои мысли мгновенно обрываются. Из подъезда выпархивает Элеонора Михайловна уже в новом элегантном пальто с меховым воротником и высокой модной меховой шапке, из-под которой выбиваются бронзовые локоны. В руках у нее большой сверток. Я иду к ней навстречу. Элеонора Михайловна на миг останавливается, всматривается в меня, и на лице ее появляется обворожительная улыбка.

Она бросается ко мне и протягивает свободную руку.

— Виталик! Как это понимать? Откуда вы взялись? Я просто потрясена.

Что поделаешь, надо снова играть ту же идиотскую роль.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — самодовольно говорю я. — Это еще не самый трудный случай.

— Нет, нет, это поразительно! — не может успокоиться Элеонора Михайловна. — Вы волшебник. И вообще за этим что-то есть.

Она лукаво смотрит на меня и грозит пальчиком.

— Есть, — охотно подтверждаю я. — Еще как есть, — и, в свою очередь, спрашиваю: — Разве Жора вам ничего не говорил?

Элеонора Михайловна внезапно меняется в лице и, запинаясь, говорит:

— Он такой странный… Он кошмарно изменился…

Теперь уже волнуюсь и я, хотя изо всех сил стараюсь не показать этого. Как можно беззаботней я спрашиваю:

— Почему это вам так кажется?

— Ах, Виталик, вы его давно видели?

— Не очень…

— А я только вчера.

Ого! Значит, она его вчера видела. И с прежней беззаботностью я задаю новый вопрос:

— Надеюсь, весело провели время?

Элеонора Михайловна неожиданно хватает меня за руку и испуганно шепчет:

— Виталик, он вчера… я сама видела у него… я просто вся похолодела… я совершенно случайно… видела у него… пистолет!

— Что-о?..

Очевидно, я тоже меняюсь в лице, потому что Элеонора Михайловна вдруг резко отшатывается от меня и пристально смотрит мне в глаза.

— Вы не знали? Но вы…

— Где он провел эту ночь? — резко спрашиваю я.

Я не в силах больше притворяться. Меня больше не хватает и на эту игру. И тут я невольно гублю все дело.

У Элеоноры Михайловны внезапно закрадывается подозрение. Недаром она все время имеет дело с секретами мужа, со всякими незаконными и рискованными комбинациями. И она ледяным тоном говорит мне:

— Все это очень странно. Вы его друг и вы… О, я что-то не поняла в нашей встрече, кажется.

— Сейчас поймете. Но сначала ответьте на мой вопрос.

Да, я сорвался. И теперь уже ничего не поделаешь. Мне так и придется доложить Кузьмичу. И он…

— Это не ваше дело, — говорит между тем Элеонора Михайловна. — Это его дело, где он провел ночь, — и насмешливо добавляет: — Во всяком случае, не со мной, будьте уверены.

И тут вдруг меня осеняет одна догадка. Так вот оно в чем дело! Черт возьми, это надо использовать, надо спасать все, что еще можно спасти. Я не имею права сейчас себя расшифровывать, Мушанский еще на свободе, опасный, вооруженный преступник, сейчас он еще опаснее, чем раньше.

Я лихорадочно ищу выход из труднейшей ситуации, в которой оказался по собственной же вине. Наконец говорю:

— Дело в том, что Жора меня крупно подвел. Он должен был вчера вечером прийти на встречу и не пришел.

— Где же вы должны были встретиться, в каком месте, интересно, — Элеонора Михайловна пристально и недоверчиво смотрит мне в глаза, словно заранее зная то место и только проверяя меня.

Я пожимаю плечами.

— Простите, но это уже наше дело. Знать вам это совсем ни к чему, мне кажется.

— А все-таки? — настаивает она.

Теперь уже пристально смотрю на нее я и цежу сквозь зубы:

— Не у Ляли, конечно. А совсем в другом месте.

Краска бросается ей в лицо. Элеонора Михайловна нервно теребит бечевку на своем пакете.

— Так вы знаете? — спрашивает она, опуская глаза. — Чего же вы спрашиваете?

А ко мне тем временем возвращается спокойствие. И я опять способен соображать. Наконец-то. Итак, одержана первая маленькая победа, попробуем развить успех.

— Это всего лишь предположение, — я снова пожимаю плечами. — Но, судя по всему, Жора сказал вам, где мы должны были встретиться?

— Да, сказал. Теперь скажите вы.

У нее еще остались подозрения. Их надо немедленно рассеять. Но неужели у Мушанского действительно была назначена встреча? Невероятно. Но так или иначе я должен ей что-то сказать.

— Ладно уж, — неохотно говорю я. — Видно, Жора вам здорово доверяет. Хотя это на него и непохоже.

Вполне возможно, что она берет меня «на пушку» и Мушанский ей ничего не сказал. Тогда я буду выглядеть в ее глазах доверчивым простаком. Но это в конце концов не беда.

— Да, он мне доверяет, — с некоторой даже гордостью произносит Элеонора Михайловна. — И я хочу, чтобы вы мне тоже доверяли. Слышите?

Ага, кое-какие сдвиги все-таки происходят. Ну что ж. Пойдем дальше.

— На вокзале, — понизив голос, говорю я. — На одном вокзале.

Фу-у! Лед в ее глазах наконец-то растаял. Она улыбается и кивает головой.

— Вы его сегодня увидите? — деловито осведомляюсь я.

— Не знаю, — отвечает она уже спокойно и, кажется, вполне искренне. — Утром он ушел от Ляли и обещал ей звонить. — Потом со знакомой мне плутовской улыбкой добавляет: — Она ему, между прочим, понравилась. Даже очень.

Я в ответ улыбаюсь тоже весьма игриво.

— И конечно, что-нибудь оставил на память? — спрашиваю. — Я же знаю его широкую натуру.

— Оставил, оставил, — смеется Элеонора Михайловна. — Вы даже не догадаетесь что! Жора колоссальный оригинал.

— Ну все-таки, — допытываюсь я.

— Представьте, весьма миленькую шкатулку и в ней какие-то странные раковины. Все вместе выглядит очень эффектно.

От этих ее слов у меня возникает легкое сердцебиение. Я тут же вспоминаю бородатого парня, палеонтолога. Ну вот, дорогой товарищ, теперь ты, надеюсь, поймешь нашу работу, в первом приближении конечно, и, может быть, у тебя даже появится уважение к ней.

— А, ладно, — я небрежно машу рукой. — Самое главное, это то, что я увидел вас.

— Ненадолго, — кокетливо отвечает Элеонора Михайловна, поправляя бечевку на пакете. — Я очень спешу. Семен Парфентьевич, наверное, уже сердится. Он не любит, когда я опаздываю. А вы всегда так неожиданно появляетесь.

Теперь мы улыбаемся уже оба, прекрасно понимая друг друга. И я снисходительно соглашаюсь:

— Хорошо. Я потерплю до завтра.

— Да, да, до завтра.

И мы расстаемся.

Она садится в свой «Запорожец», и тот, урча, трогается с места. Элеонора Михайловна приветливо машет мне рукой. Я, улыбаясь, отвечаю. Потом смотрю на часы.

Время у меня еще есть. Я могу вернуться в отдел, предупредить Игоря, что билеты уже у меня. И еще успею заскочить домой переодеться и побриться.

Что ни говорите, концерт Райкина — это праздник. А к празднику надо готовиться.

Райкин выдающийся актер. Мне, например, он напоминает Чаплина. Сквозь его смех я так часто слышу слезы, сквозь юмор проступает злая сатира. Вы помните его монолог пьяницы в музее? Помните это торжество воинствующего невежества и хамства, над которым покатываешься от смеха, но и выть хочется. «В греческом зале, в греческом зале…» У меня в ушах не утихает интонация Райкина, когда он злобно, издевательски произносит эти слова устами своего пьяного героя, передразнивающего старую хранительницу музея. И я невольно сжимаю кулаки, я не могу это спокойно слушать.

Мне рассказывали таксисты один удивительный эпизод. Однажды диспетчеру поступил вызов из Переделкина. Это такое место километров в двадцати от Москвы, где расположен писательский поселок и Дом творчества писателей, они там работают. Так вот, поступил оттуда вызов на такси поздно вечером, к тому же в проливной дождь. Диспетчер, понятно, отвечает, что за город он машины не высылает, да и не согласится ни один таксист ехать в такое время. И вдруг ему говорят, что машина нужна Райкину. Вы знаете, что тут поднялось? Все водители, которые только были в этот момент у диспетчерского пункта, заявили, что они едут. Увидеть Райкина!

И каждый раз, когда мне предстоит идти на концерт этого артиста, я иду как на праздник. Поэтому, когда я приезжаю к нам в отдел и с гордостью объявляю Игорю, что достал обещанные билеты, то в первый момент даже не замечаю, как странно посмотрел он на меня и каким странным голосом сказал:

— Тебя вызывает Кузьмич. Немедленно.

Но уже через миг ко мне возвращаются все мои заботы и тревоги. Я с беспокойством спрашиваю:

— В чем дело, ты не знаешь?

— Звонила Варвара.

— Что-о?!.

— Ну да. Мушанский назначил ей встречу.

— Здорово!

— Ничего здорового. Она отказывается идти.

— И не надо. Только бы знать, куда он придет. Мы и сами его встретим.

— Не на дурака напали. В общем, идем. Кузьмич тебя ждет.

Мы выходим в коридор.

Кузьмич действительно меня ждет и утюжит ладонью затылок, а это, как вы знаете, кое о чем свидетельствует.

— Где ты пропадаешь? — спрашивает.

Я докладываю о встрече с Элеонорой Михайловной.

— Неплохо, — чуть смягчаясь, говорит Кузьмич. — Лихо ты ее разыскал. Смекалка у тебя все-таки есть. Значит, он ночевал у той барышни? Так, так…

— Теперь у него пистолет, Федор Кузьмич, — напоминаю я.

— М-да… — задумчиво кивает Кузьмич. — И вообще он сильно изменился, как говорит эта Элеонора. Даже она его, видимо, побаивается теперь.

Игорь молча усмехается, а я вставляю:

— Что изменился, это мы и сами заметили.

— М-да… — Снова задумывается Кузьмич, потом неожиданно спрашивает: — На какой, ты говоришь, машине она ездит?

— «Запорожец», — отвечаю, не очень, однако, понимая, зачем это Кузьмичу понадобилось. — Желтый. Точнее, горчичный. Серии МОФ. — И называю номер машины.

Я все время сдерживаюсь, чтобы не спросить о звонке Варвары. Но вот Кузьмич и сам вспоминает о нем.

— Звонила твоя Варвара, — говорит он. — Мушанский ей свидание назначил. Но она идти отказывается. А без нее мы не обойдемся.

— Почему же не обойдемся, Федор Кузьмич? — запальчиво спрашиваю я. — Мы же его приметы знаем. Пусть только покажется.

— То-то и оно, что без нее он не покажется. На улице Горького свидание назначил, у «Березки». Народу там тьма. Если он ее не увидит, он не подойдет, вот и все. А увидеть он ее может откуда хочешь. Тут уж мы не уследим.

— Когда он ей встречу назначил? — спрашиваю я.

— Сегодня. В семь вечера. В это время у «Березки» светло как днем.

Мы с Игорем переглядываемся. Плакал наш концерт. Я еще со Светкой как-нибудь объяснюсь по этому поводу, а вот он с Алкой навряд ли.

— Варвара еще на работе, — продолжает Кузьмич. — До шести. Надо тебе с ней поговорить. Его вон она и слушать не захотела, — он кивает на Игоря.

— А что она Мушанскому сказала?

— Что не может прийти, что брат к ней приехал.

— А он?

— «Придешь, — говорит, — я буду ждать». И трубку повесил.

— Наглец, — коротко произносит Игорь.

— А что тебе Варвара сказала? — спрашиваю я его. — Почему она идти не хочет?

— Она мне целую истерику по телефону закатила. Кипит злостью на него и боится, конечно, тоже.

Я смотрю на часы. Начало шестого. Я еще успею застать Варвару на фабрике.

— Постараюсь уговорить, — не очень уверенно обещаю я. — Сейчас поеду. Машину взять можно, Федор Кузьмич?

— Бери. Только сперва на случай, если она придет на свидание, составим все-таки примерный план.

Операция по задержанию опасного преступника всегда дело непростое, как вы понимаете. Сейчас же она осложняется еще тем, что, во-первых, Мушанский оказался вооружен и, конечно, пустит оружие в ход в любой момент. Психологически он уже готов к этому. К тому же он обозлен, напуган. И тут жертвами могут оказаться не только наши сотрудники, им, как говорится, сам бог велел рисковать, но и случайные люди, прохожие, и этого уже ни в коем случае допустить нельзя. Вторая сложность как раз и заключается в том, что операцию придется проводить на улице, в центре города, в часы, когда там больше всего народу. А в такой сутолоке и скрыться легче, это тоже следовало учесть.

Словом, над этим «небольшим планом» мы дружно мудрим целых полчаса, пока я не вынужден уехать. Кузьмич вместе с Игорем и Валей Денисовым остаются мудрить дальше. Я, таким образом, знаю план лишь в самых общих чертах.

К воротам фабрики я примчался минут за пять до окончания смены. Шофера я прошу завезти на обратном пути Светке два билета на концерт и пишу ей короткую записку, после чего направляюсь к проходной.

По моему удостоверению меня, конечно, пропускают мгновенно, даже с некоторым почтением, смешанным с любопытством и чуть-чуть с испугом. Я уже к этому привык. Наша «фирма» неизменно вызывает у людей такой «букет» эмоций.

Очутившись в большом, слабо освещенном и безлюдном дворе, я оглядываюсь. По сторонам тянутся длинные двухэтажные корпуса фабрики. Из широких окон льется во двор яркий неоновый свет. Дальше темнеют глухие, без окон, одноэтажные строения. Над дверьми одиноко горят охранные красные лампочки. Это, наверное, склады.

Во дворе людей почти не видно, смена еще не закончилась. Только изредка кто-то пробегает из цеха в цех, накинув на плечи пальто. Я останавливаю какую-то женщину и спрашиваю, как пройти в швейный цех. Она машет мне рукой, указывая путь, и бежит дальше. Ей холодно, она и спешит.

А я направляюсь к одному из корпусов. Мне надо увидеть Варвару. Но своим удостоверением я пользоваться сейчас не хочу. Это может Варваре повредить. Почему вдруг ею интересуется уголовный розыск? Лучше всего подождать, пока кончится смена.

И я терпеливо прохаживаюсь по двору возле двери, ведущей в швейный цех. Вечный мой враг, ветер, ледяной, порывистый, и тут не оставляет меня в покое, налетает из темноты, лезет под пальто. Но сейчас я не замечаю ветра. Я думаю о Варваре. Через несколько минут она появится. Что я ей скажу? Как ее уговорить пойти на встречу с Мушанским? Тем более что я и сам прекрасно понимаю, как ей противно и страшно. Нет, ее надо не уговаривать, не упрашивать, ей надо доказать необходимость этой встречи. Ей противен и страшен Мушанский? Но что это в сравнении с тем горем, с той бедой, которые он принес другим людям и еще принесет, если останется на свободе? Словом, в Варваре надо разбудить в принципе те же чувства, которые движут и нами. Ей противно и страшно? А нам? Нам, думаете, не противно, а иной раз не страшно?

От всех этих высоких мыслей меня отрывают пронзительные, слышные даже во дворе звонки. Смена окончена.

И вскоре двор наполняется людьми. Это главным образом женщины. Пожилые, усталые и молчаливые, с сумками в руках — по дороге домой они еще настоятся в очередях, и совсем юные, беззаботно щебечущие… Мелькают лица в квадрате яркого света возле двери и тут же исчезают в сгустившейся темноте двора.

Я напряженно всматриваюсь, боясь пропустить Варвару. Сам я стою в тени, меня никто не замечает. Но вот появляется и Варвара. Она идет одна, лицо у нее хмурое и встревоженное.

— Варя, — негромко окликаю я.

Она стремительно оглядывается, в глазах у нее испуг. Я делаю приветственный жест рукой. Варвара подходит и тут только узнает меня.

— А-а, пожаловали, — враждебно говорит она. — Уговаривать будете? Все равно не пойду. Что б он провалился, дьявол.

И огромные глаза ее при этом так сверкают, что я даже в темноте вижу, сколько в них ярости. Она, наверное, еще казнит себя за тот случай.

— Варя, — говорю я как можно спокойнее, — никто вас не может заставить, и уговаривать я вас тоже не буду. Пойдемте. Я только вам кое-что расскажу по дороге.

— Знаю я ваши рассказы, — сердито отвечает Варвара.

Но тем не менее слушать она не отказывается.

Мы выходим через проходную на улицу.

Я начинаю ей рассказывать о Мушанском, как он обокрал одного, другого, третьего человека, как он обокрал ту седую актрису и как она одиноко плакала у себя в номере. Наконец, как он чуть не убил горничную. Я даже рассказываю, как мы ждали его на вокзале и как он ускользнул от нас. Я все ей рассказываю, причем с такой искренней злостью и досадой, что Варвара, у которой своей злости хоть отбавляй, наконец бросает мне:

— Вам бы только его поймать, а я для вас копейка разменная.

— Эх, — говорю я, вздохнув, — ничего-то вы не поняли.

Некоторое время мы идем молча. Потом Варвара вдруг говорит, словно отвечая на какие-то свои мысли:

— Все поняла, не дурочка.

И снова мы молчим. Я с беспокойством жду, что она еще скажет. Мне самому ей больше сказать нечего. И украдкой смотрю на часы. Половина седьмого.

— «Приходи», говорит, — зло бормочет Варвара. — «Братец твой обождет», видишь ли. Втюрился, зараза. А мне он нужен, как…

— Варя, — неожиданно говорю я. — Хотите я буду вашим братом, и мы пойдем вместе? Вы нас познакомите.

Она останавливается и поднимает на меня глаза.

— Братом? — переспрашивает она и прыскает от смеха. — Да вы что?

— А что? — говорю я и выпячиваю грудь. — Чем я не брат?

— Нет, вы все-таки того, — уже задорно говорит она и крутит пальцем возле виска.

Я вижу, что моя идея ей, однако, все больше нравится.

— Значит, мы с вами, во-первых, переходим на «ты», — торжественно объявляю я. — Во-вторых, как меня зовут, скажите?

— Олег, — она снова прыскает. — Только вы очень уж длинный.

— Ну не беда, — говорю я. — Поехали. Вы… ты согласна?

И невольно улыбаюсь. Бесшабашная, рисковая ее натура наконец берет верх над всеми страхами и колебаниями. И она улыбается мне в ответ.

— Что ж поделаешь. Поехали… Олежка.

Но предварительно я заскакиваю в первый попавшийся телефон-автомат и докладываю все Кузьмичу. Тот, нисколько, по-видимому, не удивившись изменению ситуации, коротко говорит:

— Поезжайте. Наши уже там. Брать будут по твоему сигналу, раз такое дело. Учти. Сейчас им по рации все передадут.

— Кто возглавляет группу?

— Откаленко.

Я вешаю трубку. Порядок. Если Игорь, то я спокоен. Я привык и люблю работать с ним. А психологическая совместимость в нашей работе вообще и особенно в такого рода операциях далеко не последнее дело.

У нас с Варварой остается минут пятнадцать. Если сразу поймать такси, то мы успеваем. Но его нет. Мимо проносятся машины. Неожиданно под ветровым стеклом одной из них мелькнул зеленый фонарик. Я кидаюсь было к ней, но машина и не Думает останавливаться. Через минуту проехала еще одна машина такси, тоже свободная, и тоже не останавливается, как ни машу я ей рукой.

Но тут перед нами неожиданно возникает черная «Волга». Я машинально отмечаю: серия МОК. Служебная. Парень, видимо, решил подработать. Мы садимся.

Машина проносится по улице, потом по другой, по третьей, вылетает в центр, и, обогнув Манежную площадь и гостиницу «Москва», мы оказываемся на улице Горького. Недалеко от магазина «Березка» я прошу остановиться.

Широкий тротуар полон прохожих. На мостовой возле него выстроились машины, много машин, свободных мест между ними почти нет. Но нашей я не вижу, как, впрочем, не вижу и ребят из группы Игоря. Хотя они здесь, я уверен, и нас они уже засекли. Только так, кстати, у нас и можно работать: верить в товарища и заслужить, чтобы верили тебе.

Я стою спиной к витрине и лицом к улице. Так надо. Я должен увидеть Мушанского раньше, чем он увидит Варвару. Проходит минут десять напряженного ожидания, и вдруг…

Вот из таких «вдруг» тоже складывается наша работа. Это еще одна ее специфика. Потому что просто немыслимо все предусмотреть.

Так происходит и сейчас.

Я вижу, как к «Березке» медленно подъезжает горчичного цвета «Запорожец». Элеонора Михайловна сидит за рулем. Спутника ее мне видно плохо, но я ни на минуту не сомневаюсь, что это Мушанский. Как же я влип!

«Запорожец» останавливается, потом чуть разворачивается и задом подается к тротуару, протискиваясь между двумя соседними машинами. Я еще надеюсь, что выйдет один Мушанский. Но не тут-то было. Выходят оба. Все. Горю. И что самое главное, здесь его брать невозможно. Правая рука его в кармане. Там пистолет. И он будет стрелять мгновенно, прямо через пальто.

Теперь я узнаю Мушанского. Он точно такой, каким мы его и представляли. И я бы узнал его из тысячи других. Невысокий, стройный, смуглолицый, сросшиеся черные брови, огромные глаза, коричневая шляпа, модное пальто. Вот он какой, этот артист.

Не отходя от машины, он оглядывается, придерживая Элеонору Михайловну за локоть. Он ищет Варвару. Сейчас он ее увидит. И меня тоже.

Я отворачиваюсь к витрине и торопливо говорю Варваре:

— Он приехал. С ним женщина, которая меня знает. Она привезла его на своей машине. Я на минуту отойду. Ты скажи, что должна дождаться брата. И как только она уедет, я появлюсь.

От волнения я уже без всяких затруднений говорю Варваре «ты».

— Иди, — коротко отвечает она. — Буду ждать.

Я делаю шаг в сторону и исчезаю в толпе прохожих. Уже невидимый с того места, где находятся Мушанский и Элеонора Михайловна, я наблюдаю за ними.

Варвара продолжает созерцать роскошную витрину «Березки». Рядом с ней останавливаются две женщины, одна из них очень полная, в очках, потом какой-то мужчина. Я вижу, как Мушанский нетерпеливо и настороженно шарит глазами по лицам прохожих. Правая рука по-прежнему в кармане. Неужели он будет стрелять?

Но вот Мушанский увидел наконец Варвару и, что-то сказав Элеоноре Михайловне, решительно направляется к витрине «Березки». Элеонора следует за ним, немного встревоженная, немного озадаченная. Ясно, что у Мушанского тоже есть план. Сейчас столкнутся два плана. Пока что инициатива у него в руках, и мы должны будем перестраиваться на ходу.

Я тоже незаметно приближаюсь к витрине. От Варвары меня теперь отделяет лишь полная женщина в очках, и я молю бога, чтобы она подольше рассматривала выставленные в витрине безделушки. За этой женщиной я чувствую себя в полной безопасности и, чуть наклонившись вперед, к витрине, отлично слышу, что говорит Варвара.

— …не могу, — говорит она Мушанскому. — Сначала я должна брата дождаться… — И неожиданно добавляет: — Ключ ему отдать.

Мушанский беззаботным тоном спрашивает:

— Так он у вас остановился?

— Два дня только и прожил, — с усмешкой отвечает Варвара. — А сегодня к товарищу решил перейти.

Только я понимаю, как нелегко дается ей эта усмешка. Но какой же она молодец с этим ключом! Она оставляет ему надежду, она привязывает его к себе и, значит, ко мне.

— Когда же он придет? — недовольно спрашивает Мушанский, поглядывая на часы.

— Михаил Семенович, нам надо торопиться, — неожиданно вмешивается в разговор Элеонора Михайловна, называя Мушанского именем, под которым он представился Варваре.

— Знаю, — раздраженно отвечает тот и вдруг спохватывается: — Да, я вас не познакомил. Ну это Варя. А это Нина, жена моего хорошего друга. Она подвезет нас сейчас куда надо. Правда, Ниночка?

— Если Варин брат не очень задержится. Ты же знаешь…

Эх, если бы этим братом был не я, а кто-то другой. Он мог бы уже подойти, и мы все наконец убрались бы отсюда. Любое место для задержания лучше, чем это. Но сейчас уже ничего не поделаешь.

В этот момент кто-то останавливается рядом со мной, и я слышу тихий шепот у самого уха:

— Что случилось?

Это Игорь.

Я так же тихо, не поворачивая головы, коротко обрисовываю сложившуюся ситуацию.

Мы научились удивительно здорово разговаривать друг с другом таким способом. Со стороны невозможно даже представить, что люди ведут какой-то разговор, что они вообще знают друг друга. У нас совершенно равнодушные лица, мы смотрим в разные стороны, и губы наши почти не шевелятся.

— …Так что придется подождать, — со вздохом заканчиваю я.

Игорь некоторое время молчит, что-то, видимо, соображая про себя. Потом неожиданно говорит:

— Ждать не будем.

И излагает мне свой план.

Мы быстро обо всем уславливаемся, понимая друг друга с полуслова, и я могу остаться на месте, благо полная женщина в очках буквально прилипла к витрине, и послушать, что произойдет дальше. Моя роль кончилась.

Игорь между тем исчезает в толпе и через несколько минут уже с другой стороны неуверенно подходит к Варваре. Та смотрит на него с удивлением. Мушанский мгновенно настораживается, и я почти физически ощущаю, как правая рука его вцепляется в пистолет. Во взгляде Элеоноры Михайловны, по-моему, больше любопытства, чем испуга.

— Простите, — смущенно говорит Игорь. — Не вы сестра Олега? Он прийти к вам должен был.

— Я, — отвечает Варвара и невольно спрашивает: — А что случилось?

Тревога на ее лице появляется, как мне кажется, с некоторым опозданием. К счастью, Мушанскому сейчас не до нее, он в упор смотрит на Игоря.

— Да ничего такого, — мнется Игорь. — Вы вроде ключ должны были отдать ему?

— Ну должна была, а дальше что? — спрашивает Варвара.

Настороженность и беспокойство ее вполне естественны и подозрений у Мушанского вызвать не могут.

— Так вот он меня за ключом прислал.

— Еще чего! — сердито отвечает Варвара. — Сам-то он где?

Я чувствую, что она уже вошла в роль, ее задиристый, бесшабашный нрав уже дает себя знать.

Игорь совсем уже смущенно сообщает:

— Дело такое. Выпил он маленько лишнего в одной стекляшке. Мы там чуток посидели. Ну и вот… извиняюсь, уходить теперь ему оттуда… Ну как бы сказать, тяжело. Ключ вот требует…

Я чувствую, как сдерживается Варвара, чтобы не расхохотаться, как она умеет. Но голос ее звучит гневно:

— Я ему дам ключ! Я еще матери напишу. И… жене, — добавляет она для большей убедительности. — Свалился тут на мою голову!

— Ну это уж совсем не надо, — огорчается Игорь. — Он же ценный парень. Ну такой случай. С кем не бывает, а? — И он смотрит на Мушанского, словно ища его поддержки.

Тот пожимает плечами.

— Я его враз к себе увезу, — приободряется Игорь. — Мне только из стекляшки его вытащить. Если бы, конечно, вы помогли…

— Ну как же я могу помочь? — растерянно говорит Варвара и тоже смотрит на Мушанского.

Тот все чаще оглядывается по сторонам. Задерживаться здесь, в центре, ему опасно, это он понимает, и нервы у него натянуты до предела.

— Где находится эта ваша стекляшка? — раздраженно спрашивает он, по-прежнему не вынимая правую руку из кармана, она словно приросла у него там.

— Да совсем близко… совсем… просто рядом, — суетится Игорь и вдруг оборачивается к Элеоноре Михайловне. — И вы небось знаете. Ну точно знаете.

И тут меня прямо-таки сражает одна деталь во всей этой сцене. Элеонора Михайловна неожиданно морщится и с отвращением говорит:

— Вы, я вижу, тоже порядком глотнули.

Это Игорь-то! Минуту назад трезвый как стеклышко. От неожиданности я чуть не бодаю головой витрину «Березки».

— Так где эта самая стекляшка? — нетерпеливо повторяет свой вопрос Мушанский.

— Да тут… — сбивчиво продолжает Игорь. — Рядом. У Сандунов.

— Это где такое? — Мушанский поворачивается к Элеоноре.

— Сандуновские бани. Действительно недалеко.

— Ладно, — решает Мушанский и снова незаметно оглядывается. — Подъедем туда, выволочем этого братца, и вы его на такси везете к себе, договорились? — обращается он к Игорю.

Тот, взмахнув рукой, прижимает ее к груди.

— Точно, точно, — захлебываясь, говорит он. — Вещички его заберем, и айда.

А я краем глаза замечаю, как после этого взмаха рукой из длинного ряда машин у тротуара неожиданно выползает знакомая «Волга» и, набирая скорость, уходит в сторону площади Пушкина.

Между тем Варвара, Игорь, Мушанский и Элеонора Михайловна направляются к стоящему невдалеке «Запорожцу».

Кто-то трогает меня за плечо.

— Пошли, — шепчет Валя Денисов. — У нас тут еще машина.

Когда мы садимся, я, не удержавшись, спрашиваю:

— Где Откаленко успел хлебнуть?

Валя в ответ беззвучно смеется, а Петя Шухмин самодовольно поясняет:

— У меня тут рядом в ресторане приятель администратором работает. В момент все сообразил. Игорь рот ополоснул, и порядок.

Где только у этого Петьки нет приятелей! Просто фантастика какая-то.

Мы медленно движемся в потоке машин, не выпуская из вида желтый «Запорожец». На площади Пушкина мы поворачиваем и спускаемся вдоль бульвара до Трубной, там огибаем сквер, и вот уже перед нами полутемный, круто карабкающийся вверх узкий переулок.

До этого места Мушанский никоим образом не мог нас заметить среди других машин. Здесь же, в переулке, следовать за «Запорожцем» опасно. Мы останавливаемся перед поворотом в переулок. Впереди тускло светятся прозрачные стены какого-то закусочного павильона. Возле него темнеет машина. «Запорожец» медленно приближается к ней. Мы с Валей бежим вверх по переулку, оставив Петю Шухмина на углу. Он должен держать зрительную связь с нами и с оставленной за углом машиной.

Я вижу, как «Запорожец» тормозит возле закусочной. Нам остается до него метров сорок. Вот вылезает Варвара, за ней Игорь… и все. Мушанский остается в машине.

Все осложняется. Его, видимо, оттуда не выманишь. И оттуда он может открыть стрельбу. И попытаться удрать на машине он тоже может. Ведь Элеонора Михайловна осталась за рулем.

Мы на бегу переглядываемся с Валей.

— Плохо, — говорю я.

Он кивает в ответ.

Мы видим, как Игорь нагибается к опущенному стеклу машины. Наверное, он просит Мушанского помочь вывести подгулявшего братца из закусочной. Но тот отказывается, безусловно отказывается, и Игорь оборачивается к Варваре. Он явно тянет время и соображает, как поступить. В соседней машине наши, но им нельзя показываться, нельзя в такой невыгодной ситуации броситься к «Запорожцу». Мушанский немедленно откроет стрельбу.

Игорь совершил ошибку. Ему следовало там же, в машине, навалиться на правую руку Мушанского, не дать ему выстрелить. И тут же подскочили бы ребята. Но Игорь, вероятно, боялся. Не за себя, конечно. Он боялся за женщин. Случайный выстрел, и кто знает, что бы он принес… Но теперь уже поздно думать об этом. Сейчас дорога каждая секунда.

Мы с Валей уже совсем близко.

И тут я решаюсь. Я знаю, все внимание Мушанского сейчас сосредоточено на Игоре и Варваре. Я подхожу с другой стороны, где за рулем сидит Элеонора Михайловна. Остановившись в двух шагах от машины и чуть-чуть сзади, так, что Мушанский меня не может увидеть, приветственно машу рукой. Элеонора Михайловна сразу замечает меня, открывает свою дверцу и торопливо выбирается из машины. В волнении она даже хватает меня за руку.

— Виталик! Опять чудо? Но это просто счастье, что вы тут. Мы попали в дурацкую историю. Жора просто взбешен.

— Разве он здесь? — удивленно спрашиваю я.

— Ну да. Он в машине. Идите к нему.

Я отстраняю ее и, не задумываясь, кидаюсь через открытую дверцу в темное, пахнущее кожей нутро машины.

Все происходит так стремительно и неожиданно, что Мушанский не успевает даже повернуть голову. Я перелетаю через спинку переднего сиденья и наваливаюсь на него. Левая рука Мушанского оказывается подмятой, а правую я хватаю и успеваю вывернуть так, что теперь он может стрелять только в самого себя.

Мушанский оказывается совсем не таким хлипким, он пытается скинуть меня, и я чувствую, что одной рукой не удержу его. Но в машине уже оказывается Игорь. Теперь легче. Моя рука проникает в карман Мушанского, я почти автоматически нащупываю нужное место на его запястье, и судорожно сжатые пальцы его слабеют. Я перехватываю пистолет. Снаружи кричит что-то Элеонора Михайловна.

Мушанский оглушен всем случившимся и не сразу приходит в себя. Его не очень любезно выволакивают на тротуар. Он изо всех сил сопротивляется, не в состоянии, видимо, сообразить, что все это уже бесполезно. На разъяренном его лице сверкают глаза, он рычит, отбивается, пробует даже кусаться. Его с трудом удерживают двое наших ребят. Рядом стоит и рыдает Элеонора Михайловна.

Снизу подползает вторая наша машина.

Игорь уже успевает связаться по радио с Кузьмичом и докладывает о завершении операции. Получен приказ доставить в отдел не только Мушанского, но и Элеонору Михайловну, Варя тоже едет с нами. Она притихла и выглядит испуганной.

Кузьмич сообщает, что дал приказ об аресте Худыша и обыске в его квартире. Это осуществит группа наблюдения. У них уже с утра на руках ордер прокурора. Осторожный Семен Парфентьевич, наверное, и сам не подозревает, сколько краденых вещей осело у него в доме. Ведь подарки супруге он за таковые не считает, и знаменитый ключ по-прежнему висит на стене.

Я сажусь в машину, куда заталкивают Мушанского. Очутившись на заднем сиденье между Петей Шухминым и еще одним сотрудником, он затихает. Петя в таких случаях всегда производит должное впечатление на задержанных.

Игорь с Варей садятся во вторую машину. Элеонора Михайловна оказывается в своей, впервые, наверное, совершая на ней путь в качестве пассажира. Она совершенно ошеломлена всем случившимся и почему-то беспрерывно спрашивает у всех: «Где Виталик?»

Итак, мы свою часть дела выполнили. Мы нашли и задержали Мушанского, обнаружили его связи, собрали и закрепили первые улики. Теперь дело за следователем. А там и суд.

Я удовлетворенно вздыхаю, прислушиваясь к тишине за моей спиной, и даже начинаю понемногу задумываться над всякими текущими делами. Все вполне естественно. Ведь не мог же я себе представить в тот момент, что раскроется на первом же допросе Мушанского.

Машины одна за другой въезжают во двор. Первым мы выводим Мушанского, поднимаемся с ним на второй этаж и оставляем в моей комнате в обществе Пети Шухмина и еще одного сотрудника.

В соседнюю комнату очень вежливо просят пройти Элеонору Михайловну. Она уже пришла в себя, кокетливо поглядывает на сотрудников, даже пытается шутить. Меня она демонстративно не замечает. Главным объектом ее внимания становится Валя Денисов. Он кажется Элеоноре Михайловне наиболее доступным для ее чар. Она бросает на него выразительные взгляды, томно вздыхает и всем видом своим дает понять, как несправедливо с ней обошлись и как она будет признательна за сочувствие и помощь. Валя стоически выдерживает натиск. Он даже соглашается побыть с Элеонорой Михайловной, пока мы с Игорем идем на доклад к Кузьмичу.

Тот встречает нас спокойно, даже как-то буднично.

— Ну молодцы, — говорит он. — Мушанского допросим завтра утром. Элеонору эту самую можно сейчас. Но кто-нибудь другой, не вы. И пусть себе домой отправляется. Как только закончат там обыск и привезут муженька. Этот гусь у нас останется. Санкция на его арест получена.

— А Варя? — спрашиваю я.

— Варю отвези домой. Спасибо от всех нас скажи. Пригласим ее, когда потребуется.

— Мне что делать, Федор Кузьмич? — спрашивает Игорь.

— Тебе? — Кузьмич чуть заметно усмехается. — Отправляйся-ка домой. Что-то водочкой от тебя попахивает. Как бы твоя Алла чего не подумала.

И только сейчас мы с Игорем вспоминаем про концерт, на который мы уже, правда, опоздали. Взгляды наши на секунду встречаются, и мы почти одновременно встаем.

— Разрешите идти? — спрашивает Игорь.

— Давайте.

Но Кузьмич сказал мне «отвези», поэтому я отваживаюсь попросить машину, она нам с Игорем очень пригодится сейчас.

— Бери, — разрешает Кузьмич.

Все складывается как нельзя лучше. Мы завозим Варвару домой, усталую, довольную, страшно гордую ролью, которая выпала ей во всей этой операции. Мы по очереди крепко жмем ей на прощанье руку и мчимся в театр.

Там уже заканчивается первое отделение концерта. В зал нас не пускают, и мы отправляемся в буфет. Берем по бутылке пива и гору бутербродов. Голодны мы оба зверски. Но тут я соображаю, что сейчас начнется антракт, и предусмотрительно беру еще бутылку фруктовой воды и пирожные. Игорь вполне одобряет эту акцию и, в свою очередь, покупает еще плитку шоколада. Он озабочен встречей с Аллой после утреннего конфликта. Его опоздание на концерт еще больше усугубляет ситуацию. Я его прекрасно понимаю.

— Можешь быть спокоен, — говорю я ему. — С ней все-таки как-никак Светка.

В ответ Игорь только пожимает плечами.

Мы успеваем съесть лишь по два бутерброда, как начинается антракт. Из зала валит народ, наиболее нетерпеливые уже бегут к буфету, и там мгновенно возникает очередь. Игорь остается за столиком, а меня делегирует встречать дам. Это, кстати, непростая задача — найти их в такой толпе.

Но вот наконец я их замечаю в кружащем по фойе бесконечном людском хороводе. Точнее, я вижу только светлую, чуть растрепанную голову Светки и рядом высоко взбитую, отливающую бронзой аккуратную прическу Аллы.

Я пробираюсь к ним.

Они весело о чем-то беседуют. Собственно, говорит Светка, а Алла, по-моему, только улыбается, статная, белозубая, с черными живыми глазами на смуглом лице. Красавица, да и только. А вот Светку я не могу описать, это что-то такое дорогое и близкое, что я не подберу слов.

Светка первая замечает меня.

— Витик! — радостно кричит она, притягивает меня за шею к себе и целует в щеку.

Я несколько смущенно принимаю ее поцелуй. Светка ужасно непосредственная, но все получается у нее так просто и мило, что ее ни в чем нельзя упрекнуть. И мне, признаться, очень приятны и ее радость при виде меня, и ее поцелуй.

— А ты чего меня не целуешь? — спрашиваю Аллу.

— А чем ты это заслужил? — улыбается она.

— Может, я твоего Игоря сегодня спас?

— Как так «спас»? — Улыбка мгновенно исчезает с ее лица, и в черных глазах уже тревога.

Мне становится стыдно. С нашими женами так шутить нельзя, это слишком жестоко.

— Ну, ну, — говорю я. — Все как раз наоборот. Спас меня он от взбучки. Кое-что я не сумел предвидеть. В общем, пустяки.

— А где же он, твой спаситель? — спрашивает Светка.

— Пошли, — говорю. — Он там, в буфете. Мы приготовились к встрече на должном уровне.

И мы направляемся в буфет.

При виде горы бутербродов на нашем столе Светка в ужасе всплескивает руками.

— Боже мой! Вы собираетесь просидеть здесь весь концерт?

— Не беспокойся, — говорю я. — Это все нам сейчас на один зуб.

Неожиданно Игорь вытаскивает из-под столика бутылку сухого вина и невозмутимо разливает его по стаканам.

Я смотрю на него с восхищением. Светка радостно хлопает в ладоши. И даже Алла улыбается. Но тут я прихожу в себя и беру инициативу в свои руки.

— Дамы и господа, — говорю я торжественно, — прошу поднять ваши бокалы. У нас сегодня маленький праздник, признаюсь вам. Мы наконец задержали одного весьма опасного человека, и больше он никому не принесет беды. Так что мы герои сегодня, мы молодцы, что бы там начальство ни говорило.

— За героев, которых мы любим, — объявляет Светка и смеется.

Алла смотрит на своего Игоря, и тот хмуро отводит глаза.

— Красиво научился говорить, — бормочет он.

После вина мы с Игорем уже без всяких церемоний накидываемся на бутерброды. Светка и Алла деликатно откусывают свои пирожные и сочувственно поглядывают на нас. К концу антракта с бутербродами покончено. Мы направляемся в зал.

И вот Райкин. Изящный, седой, обаятельный Райкин. Мы со Светкой то хохочем как сумасшедшие, то затихаем от горько вдруг защемившей какой-то струнки в душе. И с нами вместе хохочет и затихает весь огромный зал.

Райкин меняет маски, Райкин перевоплощается. Мужчины и женщины, старые и молодые! Типы! Типы проходят перед нами. Одним мы дружески улыбаемся, над другими смеемся, третьих… третьих мы ненавидим!

Концерт кончается.

Мы выходим из театра и по дороге наперебой вспоминаем то одну сценку, то другую, то какую-то реплику, то интонацию или жест артиста.

— Здорово, что мы пошли, — говорит Игорь.

— Виталию спасибо, — добавляет Алла. — И Свете.

О, она вдвойне довольна, стоит только посмотреть на ее физиономию. И я подмигиваю Светке. Она, конечно, тоже все понимает.

Мы прощаемся. Чета Откаленко должна здесь погрузиться в троллейбус. А мы со Светкой идем пешком. Идем и идем по бесконечным улицам, взявшись за руки. Нам хорошо, лучше всех!

И когда я прощаюсь со Светкой, обнимаю и целую ее на площадке, возле двери ее квартиры, у меня вдруг срывается:

— Светка, декабрь — это слишком долго, понимаешь?

Она молча кивает головой и утыкается мне в грудь.

Утром в кабинет к Кузьмичу вводят Мушанского.

Первый допрос. Мы с Игорем присутствуем на нем тоже.

Да, он здорово полинял за ночь, этот артист. Черные с проседью волосы зачесаны небрежно, большие выразительные глаза сейчас смотрят тускло и настороженно, рот плотно сжат, и губ не видно. На его щеках и подбородке проступила седоватая щетина. Костюм измят. Но держится Мушанский пока что спокойно, даже чуть презрительно.

— Садитесь, — тоже очень спокойно говорит Кузьмич. — Кроме протокола, — предупреждает он, — запись ведет магнитофон.

— Техническая революция, — усмехается Мушанский. — И у вас тоже, оказывается. Поздравляю.

И он отвешивает шутовской поклон.

— А паясничать не советую, — предупреждает Кузьмич. — И для начала назовите вашу фамилию, имя.

— Кротков Георгий…

Но Кузьмич обрывает его:

— Не надо. Не надо называть все семь фамилий. Достаточно будет только одной, первой.

Тон у Кузьмича буднично-спокойный, без тени раздражения, он скорее дает совет, чем приказывает. Мушанский несколько мгновений пристально, не мигая, смотрит на него, потом отрывисто спрашивает:

— А все семь вас не интересуют?

— Нет, — отвечает Кузьмич. — Надо, чтобы на этот раз вас судили под настоящей фамилией. В последний раз, я надеюсь.

— Это почему же в последний? — настораживается Мушанский.

— Так я надеюсь.

— Почему вы так надеетесь?! — срывается на крик Мушанский. — Почему, я вас спрашиваю?!

О, как расшатались у него нервы, как он боится этого нового суда, где он будет фигурировать не только как вор, но, может быть, и как убийца! Кузьмич, однако, и бровью не ведет.

— Спрашивать буду я, — спокойно произносит он. — Только я. А вы будете отвечать. Причем правду. Вранье не пройдет, предупреждаю. Итак, ваша настоящая фамилия?

— Ну извольте, Мушанский! Георгий Филиппович!

— Вот это другое дело, — невозмутимо соглашается Кузьмич. — Пойдем дальше. Где и когда родились, где учились?

Мушанский продолжает говорить правду. Это приносит ему даже некоторое облегчение. Исчезает напряженность, он перекидывает ногу на ногу, просит закурить.

— Так, значит, артистом стали, — констатирует Кузьмич. — И первая кража у вас была где, у кого?

— В Пензе, — небрежно отвечает Мушанский, изящно потягивая сигарету. — У главного режиссера театра. Редкая скотина был, я вам доложу. И бездарен к тому же чудо-овищно! Это, между нами говоря, в большинстве театров так. Бездари, карьеристы прут вверх. А настоящий, подлинный талант, он всегда беззащитен. Его топчут, мнут, — он театрально вздыхает и проводит рукой по лбу. — Я это не мог вынести. Я их всех презирал, ненавидел. И страдал. О, как я страдал! Если кто-нибудь когда-нибудь на свете…

Голос его окреп, завибрировал, глаза вдохновенно заблестели. Мушанский все больше входит в роль страдальца и непризнанного гения. Но Кузьмич довольно бесцеремонно обрывает его.

— Это все потом, — он решительно прихлопывает ладонью по столу. — Насчет страданий. Займемся пока вашими преступлениями. И не старыми, а последними. Кстати, раньше вы между очередными арестами все-таки работали в театрах, а потом перестали. Это почему так, а?

— Я убедился в людской зависти и злобе, — с пафосом отвечает Мушанский.

— О, если бы хоть где-нибудь меня оценили. Хоть где-нибудь. Но нет! И мой талант погибал в отчаянной, неравной борьбе. Вам это не понять. Вам не понять душу артиста! Вы…

— Ну почему же не понять, — спокойно возражает Кузьмич. — Нам всякие души приходится понимать. Поймем и вашу.

Интересно, неужели Мушанский искренне считает, что кто-то погубил его выдающийся талант, или это зависть, обычная зависть человека, сознающего свою бездарность? В жизни встречаются, как вы знаете, оба варианта. Но есть и третий. Разглагольствования о загубленном таланте нужны только для прикрытия, а о чужой, притом всеобщей безнравственности — для оправдания своей. Мелкой, пакостной душонке без этого невозможно существовать.

— Ладно, — говорит между тем Кузьмич. — Хватит насчет театра и таланта. Теперь вопрос по другой линии. Раньше вы занимались квартирными кражами, так?

— Допустим, — снисходительно соглашается Мушанский.

— Почему вы теперь занялись кражами в гостиницах?

— Я?.. — очень естественно удивляется Мушанский. — Вы меня с кем-то путаете.

— Может быть, с Жорой Кротковым? — усмехается Кузьмич. — Супруги Худыш уверены, что вы Кротков.

— Неостроумно, — сухо отрезает Мушанский.

У него заметно портится настроение.

— А разве остроумно отрицать то, что мы уже знаем? — спрашивает Кузьмич. — Вы должны были бы это сразу понять.

— Ничего я не желаю понимать, — с вызовом отвечает Мушанский. — Повторяю, вы меня с кем-то путаете.

— Нет, мы вас ни с кем не путаем, — Кузьмич качает головой. — Вас опознают работники всех московских гостиниц, где вы побывали. А потом мы отвезем вас в Ленинград и Харьков. Там вас тоже опознают, будьте уверены. У вас очень запоминающаяся внешность. И преступления тоже. Особенно последнее.

Я замечаю, как у Мушанского начинают нервно подергиваться уголки рта.

— Да-а, — невозмутимо продолжает Кузьмич. — Последний раз вы пошли на убийство. А потом у вас появился и пистолет.

— Толпа! — со злостью кричит Мушанский. — Толпа может довести личность до крайних мер самозащиты. И тогда личность берется за оружие! Понятно вам это?!

— Ну если каждая личность будет браться за оружие, — говорит Кузьмич, — что получится?

— Я говорю не о каждой личности, — Мушанский презрительно пожимает плечами. — Я говорю о личности с большой буквы.

— Большая буква начинает слово, которое требует уважения, — говорит Кузьмич спокойно. — Имя каждого человека пишется с большой буквы. Но можно лишиться уважения и остаться только с большой буквы.

— Чьего уважения, разрешите узнать? — иронически осведомляется Мушанский.

— Людей. Больше ждать уважение не от кого.

Мушанский пожимает плечами, всем видом своим демонстрируя глубочайшее презрение.

— Ладно, — говорит Кузьмич, — хватит кривляться. Пока что вы вор, Мушанский. Самый обыкновенный вор. И это слово никогда еще не писалось с большой буквы… как и слово «убийца».

— Я не убийца!.. — кричит Мушанский и стучит кулаком по столу.

— Мы еще дойдем до этого эпизода. А пока что вы признаете шесть краж по Москве?

Мушанский резко поправляет:

— Пять!

— Какие же пять вы признаете? — спокойно осведомляется Кузьмич.

Мушанский торопливо перечисляет первые пять краж. Это он «берет на себя». Деться тут некуда, он понимает. Но почему он «не берет» шестую? Конечно, там еще и попытка убийства. Но ведь деться от нее тоже некуда.

Все это, видимо, понимает и Кузьмич.

— А шестая? — спрашивает он.

— Шестой не было, — решительно заявляет Мушанский.

И тут я вспоминаю исчезнувшего жильца того «люкса». Вспоминаю, что мы так и не знаем, что взял в этом «люксе» Мушанский. И вменить ему ту кражу пока невозможно. Но откуда это может знать Мушанский?

— Вы были в той, шестой гостинице, — говорит Кузьмич. — Вас там видели и запомнили. Хорошо запомнили. Вы там впервые решились на убийство.

— Это не убийство!.. Я не хотел убивать!.. — снова кричит Мушанский, и в больших черных глазах его мелькает страх. — Это просто… самозащита, если угодно!.. Я не хотел! Не хотел, понятно вам?!

— Ладно, — говорит Кузьмич. — Всем этим займется следователь. Мне вы скажите только вот что: какие вещи вы взяли в шестой гостинице, в том самом «люксе», где вы напали на женщину? Вы же понимаете, что это вам ничем дополнительно не грозит. Кражей больше, кражей меньше. У вас и так их хватает. К тому же вы уже все равно признались, что в номере-то были. Ведь были?

— Был… — выдавливает из себя Мушанский.

— Что же вы там взяли?

— Ничего не взял.

К моему удивлению, он неожиданно приободряется.

— Ну, ну, — говорит Кузьмич, — я же вам сказал…

— Я превосходнейшим образом понял, что вы мне сказали.

Мушанский разваливается на стуле и просит еще одну сигарету.

Он снова принимается разыгрывать какую-то очередную роль. Момент ему кажется самым подходящим. Еще бы! Мы чего-то не знаем, а вот он знает, и, если ему заблагорассудится, он скажет. А не захочет, так и не скажет. И мы ничего тут поделать не можем.

Кузьмич остается, однако, невозмутимо спокоен.

— Почему же вы говорите неправду? — спрашивает он.

— Я говорю чистейшую правду, — отчеканивает Мушанский таким тоном, будто он никогда еще в жизни не лгал, и ему оскорбительны подозрения.

— Значит, испугались того, что случилось, и, ничего не взяв, поспешили удрать, так, что ли? — снова спрашивает Кузьмич.

— Я? Испугался?

Мушанский дает понять, что ему наносят новое оскорбление. Отвратительно это фиглярство, и я удивляюсь, почему Кузьмич не поставит его на место.

— Тогда почему же вы ничего не взяли? — с непонятным мне терпением продолжает спрашивать Кузьмич.

Что ему надо? Почему он все время кружит вокруг этой кражи? Оставил бы все это следователю, тот наверняка и сам докопается. По лицу Игоря я вижу, что и он не может понять этой настойчивости.

— Почему не взял? — небрежно переспрашивает Мушанский и аккуратно стряхивает пепел сигареты. — Жалкие тряпки, больше ничего не оказалось у этого господина.

Он брезгливо морщится.

— А деньги?

— Денег не было, — отрезает Мушанский и вдруг хлопает себя по лбу: — Ах, нет! Пардон. Запамятовал. Две вещички я там все же прихватил. Две весьма миленькие кофточки.

— И?..

— И скинул Эллочке. — Мушанский снисходительно усмехается.

— Заграничные? — продолжает допытываться Кузьмич.

— Представьте себе, наши.

Неожиданно Кузьмич заканчивает допрос.

— Все, — объявляет он. — Сегодня вы познакомитесь со следователем, который будет вести ваше дело.

— Простите, — учтиво спрашивает Мушанский, — а что с уважаемым Семеном Парфентьевичем?

— Малоуважаемый Семен Парфентьевич арестован, — усмехается Кузьмич. — У него в квартире найдены краденые вещи. Вами, кстати, украденные.

Затем он вызывает конвой, и Мушанского уводят.

После этого Кузьмич некоторое время молчит, утюжа ладонью затылок. Потом закуривает. Он теперь редко курит и как-то опасливо, неохотно.

— Ну так вот, милые мои, — говорит Кузьмич. — Теперь я вам должен кое-что сообщить. Самое время, пожалуй. Вы гражданина Николова помните?

— А как же! — чуть не хором отвечаем мы с Игорем.

Еще бы нам его не помнить. Подозрительно торопливый его отлет в Пензу. А главное, загадочный поступок нашего Кузьмича после звонка в справочную аэропорта, когда он нам объявил, что займется всем этим сам. Как же такое забыть?

Кузьмич, конечно, тоже убежден, что мы прекрасно запомнили этого гражданина Николова, но на всякий случай уточняет:

— Это у него в номере Мушанский ничего не нашел, кроме двух кофточек. Так вот. Во-первых, интересно будет на них взглянуть. Вчера, при обыске у Худыша, мы не знали, что они краденые. Надо это поправить, — он смотрит на Игоря. — Ты, что ли, съездишь? Хотя нет, — перебивает он сам себя. — Тебе неудобно. Ты с Элеонорой встречался… по-другому.

Мы, конечно, с Кузьмичом согласны. Ни мне, ни Игорю ехать с обыском туда нельзя.

— Поедет Денисов, — решает Кузьмич, тут же вызывает по телефону Валю, а нам говорит: — Вы обождите. Разговор будет.

— И еще пусть поедет к Ляле, — напоминаю я. — У нее шкатулка с редчайшими ископаемыми. Помните, с той кражи в гостинице?

Кузьмич кивает в ответ.

Через минуту в кабинет входит Валя Денисов. Он получает от Кузьмича подробную инструкцию, затем тот звонит прокурору, договаривается с ним об ордере на повторный обыск, после чего Валя уходит.

Кузьмич оборачивается к нам и продолжает прерванный разговор.

— Так вот насчет этого самого Николова. Первое. Он, как вы помните, заявил, что спешит на самолет. И даже билетом махал. И еще вы, наверное, помните, я об этом наводил кое-какие справки, — он поворачивается, вынимает из стоящего рядом сейфа уже знакомую нам папку и достает из нее лист с своими пометками, затем надевает очки и продолжает: — Справку мне дали такую. В нужное нам время, вернее, этому Николову время, самолет на Пензу не вылетал, и вообще только семь самолетов в тот час вылетало из Москвы. Кроме загран— и спецрейсов. Я попросил проверить списки пассажиров на этих семи самолетах. Николова там не оказалось. Так что опаздывать ему было некуда. И махал он там, в гостинице, каким-то другим билетом. Отсюда вывод: он просто спешил убраться из гостиницы, скрыться. Почему? Пока неизвестно. Но все это, однако, подозрительно.

— Он мог купить билет на чужую фамилию, — вставляет Игорь. — И предъявить чужой паспорт.

— Мог, конечно, — соглашается Кузьмич. — Но это уже совсем подозрительно. Верно?

Мы молча киваем в ответ и с интересом ждем, что он скажет дальше. Конечно, все здесь подозрительно. Даже очень.

— Теперь второе, — продолжает Кузьмич. — Самое главное. Чего вы не знаете. Юрий Анатольевич, наш эксперт, нашел в номере у Николова записку. Я вам ее не показывал, чтобы вы до поры голову себе ею не забивали. И не отвлекались. Вот она, — Кузьмич достает из папки мятый клочок бумаги и бережно разглаживает его. — Тут написаны какие-то числа, большие, тысячи, десятки тысяч, даже вон сотни. Ясно, что это не Мушанский обронил. Да и не его рукой это написано. Юрий Анатольевич проверил. Образец почерка Мушанского в делах уже имелся. Значит, это Николов писал. Что за цифры, понять трудно. К тому же он тут с ними все четыре действия арифметики проделывает. Что-то складывает, что-то делит и так далее. Но вот что интересно. Не одной рукой тут все написано. Это Юрий Анатольевич тоже установил. Кто-то Николову эти цифры исправлял, зачеркивал, а другие вписывал. Или, конечно, наоборот: кто-то их писал, а исправлял Николов. Выходит, вдвоем сидели, трудились, спорили. Деловой какой-то спор у них был, конкретный, на цифрах. К тому же все они написаны торопливо, небрежно. Отсюда можно предположить, что они оба в споре их писали, что-то друг другу доказывая, что-то тут же подсчитывали. И не для памяти, не для будущего. Иначе Николов эту записку спрятал бы. А тут договорились: и записка вроде бы уже не нужна стала. Может, тут же и выпили на радостях, кто их знает. Короче говоря, очень меня эта бумажка заинтересовала. Вот взгляните-ка.

Кузьмич протягивает нам записку. Мы внимательно ее рассматриваем. Да, весьма подозрительная записка. Особенно после всего того, что сказал о ней Кузьмич.

— И еще вот что, — продолжает между тем Кузьмич. — Я тоже говорил с дежурной по этажу в той гостинице. По ее словам, Николов вернулся в тот вечер в гостиницу спокойный, поздоровался и ничего не сказал об отъезде. Зашел к себе, а минут через десять вдруг объявил, что ему надо срочно уезжать. Он очень спешил и нервничал. Так что дежурная, не найдя горничной, сама очень бегло, как она говорит, осмотрела номер. Так он ее торопил. Какой отсюда напрашивается вывод? Скорей всего он решил удрать из гостиницы, когда обнаружил кражу. Именно кражу, а не убийство. Ведь он сначала сам искал горничную. А потом он не просто удрал, он скрылся. А это что, в свою очередь, может означать? Поначалу я решил: украли у него что-то важное, что его испугало. Только Мушанский мог нам сказать, что он в этом номере украл. И вот теперь оказывается, всего две кофточки. Так стоило из-за этого такую панику пороть?

— А если он все-таки обнаружил убийство? — спрашиваю я.

— Так ведь это не было убийством, — возражает Кузьмич. — Он мог обнаружить раненую женщину. В таком случае помочь должен был, тревогу поднять. А он убежал и скрылся.

— Ничего себе картинка обрисовывается, — озабоченно произносит Игорь.

— Картина темная, — отвечает Кузьмич. — Чует моя душа, этот Николов — птица поопаснее Мушанского. И надо срочно за это дело приниматься, милые мои.

Конец первой части.

Часть 2 КВАДРАТ СЛОЖНОСТИ

Глава 1 ТЕМНОТА, В КОТОРОЙ, ОДНАКО, КОЕ-ЧТО ПРОСТУПАЕТ

Итак, после ареста Мушанского, этого неудавшегося артиста и вполне сформировавшегося убийцы, всплыла новая фигура — исчезнувший жилец последнего «люкса», куда забрался Мушанский, по фамилии Николов. Он живет в Пензе, но там до сих пор не появился. Судя по всему, это темная личность. Если быть точным, то на такой вывод нас наталкивают следующие обстоятельства: его поспешный отъезд из гостиницы, как только он обнаружил кражу у себя в номере; явная ложь с билетом на самолет, ибо, во-первых, ни один самолет в этот день не увез на своем борту Ивана Харитоновича Николова, во-вторых, если Николов улетел по подложному паспорту или вообще не улетел, а уехал, допустим, поездом, то это тоже не менее подозрительно, наконец, обнаруженная в его номере странная записка с цифрами.

Однако найти нам его надо прежде всего для того, чтобы доказать шестую кражу Мушанского. И Кузьмич поручает это мне. Я доволен. Мне и самому очень интересно знать, кто же такой на самом деле этот Иван Харитонович Николов, или, как выражается один мой приятель, «в какой области лежат его жизненные интересы».

В этом смысле Пенза ничего интересного нам не сообщила и ограничилась формальной справкой. Значит, иных материалов у них нет. А это, в свою очередь, означает, что гражданин Николов или очень хитро маскирует свою темную деятельность, подлинную «область своих интересов», или она лежит вне Пензы, или, наконец, ее вообще нет и все это чепуха и случайные совпадения.

Итак, Пенза нам пока что ничего не дала.

Но есть и второе место, где можно почерпнуть кое-какие сведения о таинственном гражданине Николове. Это гостиница, где он жил. Хотя прошло уже две недели, как он оттуда исчез, но есть люди там, которые его помнят. В частности, некий Виктор Сбокий, жилец соседнего номера. Это обаятельный парень, тренер одной известной футбольной команды класса «Б». У команды неприятности, и он тут утрясает дела в комитете. Вот он-то мне кое-что интересное и подкидывает о бывшем жильце соседнего номера.

— Знаешь, — говорит, — с ума сойти, какая к нему однажды девушка пришла. Имени, к сожалению, не знаю. Но хороша… — мечтательно добавляет он. — Вот все, что я тебе могу сказать.

Мы сидим уже полчаса. За окном непроглядная темень. Виктор протягивает мне рюмку коньяка, но я, поблагодарив, отвожу его руку. Служба!

— Понимаешь, какое дело, — говорю. — Мне этот Николов нужен, собственно говоря, по одной только причине. Он уехал, не успев заявить о краже. И мы даже не знаем, какие вещи у него пропали. А без этого, сам понимаешь, найти вора трудно.

— Что ж, вы не знаете, где он живет, в каком городе? — с интересом спрашивает Виктор. — Ведь он паспорт сдал, регистрационный листок заполнил.

— Это все известно. В Пензе он живет. Но до сих пор туда не приехал. А нам надо как можно быстрее все выяснить. Ты не знаешь, куда он собирался из Москвы ехать?

Виктор задумывается, и на минуту взгляд его становится отсутствующим. Потом он пожимает плечами.

— Кто его знает. Он при мне в разные города звонил.

— А куда, не помнишь?

— Ну в Ростов звонил, в Одессу. Еще куда-то. Один город назвал, я даже и не слыхал никогда о таком. Хотя мы на выездах во многих городах играли.

— Никуда не обещал заглянуть?

— Не помню. Хотя… — Виктор усмехается. — В Одессу его, кажется, звали.

— А здесь у него кто бывал, не помнишь? Ну кроме той девочки, конечно.

— Да разные бывали. Но при мне никто не сидел. И ни с кем он меня не знакомил. Один раз я, правда, застал у него одного, тот уже уходил. Толстый такой, пиджак еле сходится и брючки короткие, болтаются. Потеха. Расстроен он чем-то был.

— Как зовут, не помнишь?

— Как-то Иван Харитонович его называл. Постой-ка… Григорий… а дальше… Семенович, кажется. Не помню точно. Они уже прощались. Этот толстяк все канючил: «Только не погуби…» Противно слушать было. А еще одного я в коридоре встретил. Днем…

Виктор уже настроился на воспоминания. Ему, кажется, даже доставляет удовольствие, когда его так внимательно слушают.

— …И чего его так все боятся, интересно знать, — продолжает Виктор, машинально закуривая новую сигарету. — Этот, второй, худенький такой, с портфелем, увидел, что я из соседнего номера выхожу, подходит и так, знаешь, вежливенько, робко спрашивает: «Не скажете, сосед ваш, Иван Харитонович, дома?» Я говорю: «А вы постучите. Может, и дома». — «Пробовал, — говорит. — Не отзывается. Думаю, вдруг да отдыхает? Тогда и беспокоить неудобно… Придется попозже зайти». Я ему говорю: «Он обычно вечерами дома». — «А как бы его днем застать, не подскажете? Вечером я никак не могу». — «А днем, — говорю, — его не бывает». В общем, культурненько так поговорили.

Меня этот разговор настораживает. Человек в коридоре почему-то запоминается мне, и мысли невольно начинают вращаться вокруг него. И в самом деле, странно он вел себя. Почему он только днем может прийти? Почему даже позвонить не может вечером? И почему он у соседа спрашивает, почему не у дежурной по этажу? Она же точно знает, дома Николов или нет.

И я решаю, что пора проститься с Виктором и кое-что еще предпринять. Я выхожу в коридор и смотрю на часы. Уже шесть часов вечера. Значит, просидел я у Виктора часа два, не меньше. Однако не зря просидел, нет, не зря.

Теперь следует побеседовать с дежурной по этажу. Но предварительно я захожу в кабинет заместителя директора гостиницы и прошу разрешения воспользоваться его телефоном. Он знает, откуда я, и, сделав широкий приглашающий жест, деликатно выходит. Я звоню Вале Денисову, он мой помощник в этом новом деле. Я даю Вале задание и договариваюсь о встрече через два часа.

Затем я снова поднимаюсь на третий этаж и отыскиваю дежурную по этажу в небольшом уютном холле с мягкой мебелью и неизменным телевизором. За столиком возле лифта немолодая полная женщина в очках и белоснежном хрустящем халате что-то записывает в тетрадь. Мы здороваемся как старые знакомые. Она меня, конечно, помнит, я же ее тем более. В ответ на мои расспросы Екатерина Осиповна задумывается, снимает очки, и тогда только я вижу, какое у нее немолодое, усталое лицо.

— Всякие к нему ходили, — говорит она. — Разве упомнишь? Вот однажды пришел человек — этого я запомнила, — солидный такой, румяный, пальто, знаете, расстегнуто, пиджак тоже, жарко ему было, что ли. А уж веселый, любезный, разговорчивый, «у прямо куда там. Очень он мне понравился поначалу. Даже проводила его до «люкса».

Екатерина Осиповна неожиданно вздыхает.

— Потом, — говорит, — что там у них случилось, не знаю, только вышел он оттуда ну, прямо скажу, на себя не похожий. Белый как мел и ноги еле передвигает, а рукой все, знаете, сердце под пальто трет. До моего стола добрел, в кресло плюхнулся и говорит: «У вас капелек сердечных не найдется? А то у моего друга нет». Уж как до дома дошел, не знаю даже. Дня два он у меня из головы не выходил.

Она скорбно качает головой и снова вздыхает.

— К нему однажды приходила девушка, — говорю я. — Совсем молоденькая, красивая, с длинными волосами. Вы не видели?

— Девушка? — переспрашивает Екатерина Осиповна. — Нет, не помню.

— И вот еще что. Как-то днем его разыскивал один человек, — продолжаю я вспоминать свой разговор с Виктором. — Спрашивал…

Но тут у меня внезапно мелькает новая мысль, такая неожиданная и странная, что я невольно умолкаю, боясь ее упустить и в то же время не находя ей места в ряду уже известных, установленных фактов.

Воспользовавшись паузой, Екатерина Осиповна интересуется:

— А суд-то когда будет над этим злыднем, который в «люкс» залез?

— Не скоро, — рассеянно отвечаю я. — Он много куда залезал, разобраться еще надо.

И, торопливо простившись, я чуть не бегом возвращаюсь в номер, где живет Виктор. К счастью, он никуда не успел уйти. Виктор, конечно, удивлен моим внезапным возвращением и даже слегка встревожен.

— Ты можешь узнать того человека, — с места в карьер спрашиваю я, — которого днем в коридоре встретил? Ну который еще Николова тревожить не хотел.

— Пожалуй, смогу, — неуверенно отвечает Виктор.

Неужели это был Мушанский?! Но тогда… тогда напрашивается тысяча вопросов. Нет, лучше пока об этом не думать. Уславливаюсь с Виктором, когда он завтра придет к нам в отдел.

Я тороплюсь к себе в отдел, где меня ждет Валя Денисов. По дороге обдумываю добытые за день сведения. Их немало. Они довольно определенно, хотя и не совсем четко, характеризуют Николова. Фигура эта становится все более интересной. Но вот относительно того, куда он делся, никаких данных пока нет. Может быть, Валя что-нибудь откопал?

Когда я спешу, мне всегда кажется, что троллейбус тащится немыслимо медленно. Меня в проходе стиснули так — часы «пик» все-таки! — что и держаться за перекладину под потолком необходимости нет, при самом резком торможении падать просто некуда. Тоже своеобразное удобство. Ростом бог меня не обидел, и потому поверх всех голов я наблюдаю за кабиной водителя и за пассажирами, выходящими на очередной остановке.

Совсем неожиданно я вдруг вижу далеко впереди Игоря. Неожиданно потому, что, по моим сведениям, он должен быть сейчас совсем в другом конце города. Еще более странно то, что рядом с ним я замечаю довольно симпатичное и смутно мне знакомое личико одной девушки, которую никакие служебные обязанности не могут свести с Игорем, хотя она в некотором смысле и наша коллега. Они молчат и даже смотрят в разные стороны, словно чужие. Гм… Мне хорошо виден профиль моего друга. Он невозмутимо спокоен. Впрочем, я достаточно изучил его лицо и в профиль, и анфас. Нет, Игорь не спокоен, он хмур, насторожен и в то же время чем-то доволен. Странное состояние.

Мне очень хочется пробраться вперед, я даже делаю незаметное движение, чтобы осуществить это намерение. Но бесполезно, я зажат намертво. А слишком суетиться, толкать людей и привлекать к себе общее внимание, в сущности, повода нет. Постепенно и неуклонно поток людей и так приблизит меня к Игорю, выходить-то нам на одной остановке.

Но вскоре я вижу, как Игорь и его спутница — безусловно спутница, хоть они по-прежнему ведут себя как незнакомые люди — неожиданно начинают пробираться к выходу задолго до остановки, которая нужна мне. Ну что ж. Увидимся с Игорем завтра, и тогда я все узнаю, конечно.

Неожиданная встреча эта на время отвлекает меня от моих мыслей. Но вот наконец и моя остановка.

Валя на месте, как всегда, аккуратен, изящен и серьезен. Он что-то внимательно читает за моим столом. При моем появлении Валя поднимает голову, и теперь видны его огромные голубые глаза. Взгляд их, однако, строг и суховат, он сразу меняет представление о Валином характере Я знаю, втайне Валя недоволен своей чуть женственной, хрупкой внешностью. Отсюда его неистовое увлечение самбо и плаванием, отсюда и его первые разряды в этих видах. Однако внешний облик его от этого нисколько не изменился, он стал лишь еще больше обманчив, и, конечно, никто не поверит, что Валя иногда одерживает победу даже над Петей Шухминым, чемпионом по самбо московского «Динамо». Но истинное увлечение Вали — это шахматы, и здесь тоже у него первый разряд. Когда он все успевает, для меня остается загадкой. Правда, семьи у него нет, и потом, как я заметил, Валя мало читает.

— Тебе звонила Светлана, — сдержанно сообщает он.

Петя Шухмин при этом уж обязательно бы подмигнул и отпустил какую-нибудь шуточку в своем духе. Валя же серьезен и деликатен, он себе ничего лишнего в таком случае никогда не позволит.

Я невольно смотрю на часы. Всего лишь восемь.

— Ну что у тебя? — спрашиваю я Валю. — Какая добыча?

Он протягивает мне бумагу, которую так внимательно изучал перед моим приходом.

Валя жуткий педант и аккуратист. И это иногда приносит немалую пользу, хотя многих раздражает и смешит, например Петю Шухмина. Последнее, впрочем, неудивительно. Петя даже галстук не может завязать аккуратно в тех редких и торжественных случаях, когда он вообще вытаскивает его из кармана.

На этот раз Валя составил целую таблицу.

— Вот смотри, — говорит он. — Здесь города, с которыми этот тип разговаривал, это продолжительность разговора в минутах, это номера телефонов, которые он там вызывал, дальше дни и часы, когда происходил разговор. А вот это пустая пока графа, сюда я тебе завтра впишу фамилии лиц, с которыми он говорил во всех городах.

Ну не молодец Валя? Иметь такого помощника одно удовольствие. И если мне нельзя в этом деле работать с Игорем, то лучше Вали никого не придумаешь. У него по сравнению с Игорем есть только один недостаток, ему не хватает инициативы, фантазии, не хватает идей и еще умения заставить фантазировать других. Валя исполнитель, идеальный исполнитель. Получив конкретное задание, он проявит дьявольскую находчивость и дотошность, чтобы его выполнить, но дать задание другому, продумать или, вернее, придумать всю операцию целиком или какой-то новый путь в розыске он, пожалуй, не сможет. Словом, Валя не стратег, он тактик, притом отличный тактик.

Мы начинаем изучать с ним таблицу междугородных телефонных разговоров Николова. За одиннадцать дней, которые он прожил в гостинице, Николов разговаривал с пятью городами. Тут и названные мне Виктором Одесса и Ростов, а также Ленинград, Куйбышев и неведомый Виктору да и мне тоже городок со странным названием Пунеж. Указав на него, Валя говорит:

— Районный центр.

— Очень важно знать, с кем он там говорил, — замечаю я.

— Сделал запрос. Завтра будем знать.

Со всеми городами, кроме Одессы, разговор продолжался три минуты, с Одессой — семь. За счет разговорчивости одесситов, что ли? А вот с Пунежем разговор занял у Николова всего полторы минуты. Рядом с этой цифрой в таблице стоит буква «с».

— Срочный, — коротко поясняет Валя.

Гм… Это уже интересно. Хотя срочность можно объяснить и самой простой причиной: скажем, в этот день Николов торопился по другим делам, а разговор с Пунежем состоялся в два часа дня, или, допустим, вообще сложно было получить с этим городком обыкновенный разговор. И в то же время это означает, что разговор Николову был очень нужен, даже самый краткий.

Я рассказываю Вале о своих подозрениях в отношении Мушанского. Завтра мы покажем его Виктору. А пока что надо сделать еще одно дело, надо срочно запросить все пять городов, не остановился ли в какой-либо из их гостиниц гражданин Николов Иван Харитонович и нет ли его у тех лиц, с которыми он вел переговоры из Москвы. Жаль, что Валя этого сразу не сделал, но и я, давая ему задание, тоже не подумал о таких важных вещах.

Все обсудив, мы расходимся. Валя отправляется на переговорный пункт спецсвязи, а я начинаю звонить Светке. Это, между прочим, совсем не простое дело. Светка страшно любит болтать по телефону с подружками. Когда это происходит при мне, я не устаю поражаться обилию тем, которые они находят. Словом, я звоню безостановочно, когда-нибудь Светка должна же сделать перерыв.

Вскоре мне все-таки везет, и я дозваниваюсь.

— Витик! — радостно восклицает Светка. — Скорей приезжай, я тебе кое-что расскажу. И вообще я жутко соскучилась. Знаешь, сколько я тебя не видела? Но ты не устал?

Нет, я конечно, не устал. Я мгновенно натягиваю пальто, хватаю шапку и собираюсь уже погасить в комнате свет, как вдруг замечаю неубранную бумагу на столе. Это Валина таблица.

Ничего не поделаешь, придется задержаться. Я спешу достать из сейфа тонкую папку с делом Николова и так порывисто раскрываю ее, что оттуда вылетает маленький листок бумаги и, кружась, падает на пол. Я сразу узнаю непонятные расчеты Николова, хотя листок падает цифрами вниз. Я наклоняюсь за ним и внезапно вижу на обратной его стороне какие-то неясные, путаные линии.

Это меня так заинтересовывает, что я, в пальто и в шапке, подсаживаюсь к письменному столу и зажигаю лампу. Но, как только я придвигаю ее ближе, линии на листке исчезают. И тогда я догадываюсь, что это оттиск какой-то записи на предыдущем листке, ведь тот, который я держу в руке, вырван из записной книжки, у него неровно лохматится только один край.

Тогда я отодвигаю настольную лампу как можно дальше, гашу яркую лампу под потолком, и теперь в косых лучах света довольно отчетливо проступают… буквы!

И вот я с трудом, правда, но все же разбираю оттиск какой-то записки. Я даже выписываю на чистый лист бумаги отдельные, угаданные мною слова. Их немного, их всего четыре. Но смысл, странный и жутковатый смысл их, постепенно доходит до меня. Я торопливо смотрю на часы. Поздно! Поздно мчаться в научно-технический отдел управления, где специалисты прочтут всю записку, от начала до конца. Кузьмич тоже уехал уже. Значит, все откладывается до завтра.

Да в цепи розыска появился ток, теперь она под напряжением. Теперь розыск, как мне кажется, приобретает ее только смысл, но и прямую, неотложную необходимость. И Я с необычной бережностью укладываю бумаги в папку и запираю ее в сейф. При этом я замечаю, как от волнения у меня чуть-чуть дрожат руки А перед глазами все еще стоят выписанные мною слова:«…сволочью… кончат… соберутся все».

Глава 2 ВСЕ, КТО НАМ НУЖЕН, ИСЧЕЗЛИ

И вот я снова на улице. Погода совсем не кажется мне такой отвратительной, как два часа назад, хотя пронизывающий ветер больно сечет лицо мокрым, даже каким-то остекленевшим снегом.

Вскакиваю в троллейбус, теперь уже полупустой, и удобно устраиваюсь около окна. Проклятый троллейбус, конечно же, ползет черепашьим шагом, хотя теперь, когда кончились часы «пик», он, кажется, мог бы двигаться и побыстрее. Счастье еще, что мне не надо делать пересадок и остановка у Светкиного дома.

Дверь мне открывает ее мама, Анна Михайловна. Они живут вдвоем, отец Светкин умер давно, когда Светка была еще совсем маленькая. Потом, правда, был отчим, но недолго. В общем, не сложилась жизнь у Анны Михайловны, и это несправедливо, потому что она чудесная женщина.

И ее все любят, ее просто нельзя не любить, столько в ней доброты и жизнерадостности, хотя она далеко не здоровый человек, болезненно полная, с больными отекшими ногами, а сердце то и дело сдает. Папа ей не раз предлагал лечь к нему в клинику, но Анна Михайловна только отмахивается. Я ни разу не слышал, чтобы она на что-нибудь жаловалась и у кого-нибудь лечилась. Просто возмутительная беспечность. Но поделать с ней ничего невозможно.

Зато она непрерывно волнуется за всех окружающих. По любому поводу. Когда Света, например, задерживается на работе, Анна Михайловна звонит мне, тоже, конечно, на работу и шутливым тоном спрашивает: «Витик, можно уже начинать волноваться?» Но, как известно, в каждой шутке лишь доля шутки. Я в таких случаях решительно говорю: «Рано. Позвоню, когда надо начинать». Хотя прекрасно знаю, что через пять минут Анна Михайловна, ее выдержав, отправится встречать Светку на улицу. В любую погоду. Такой уж она человек.

Светка обожает ее. И я, между прочим, тоже. Кажется, она мне понравилась даже раньше, чем Светка. По крайней мере, так утверждает мама, вспоминая, как я первое время рассказывал об этом семействе. Еще тогда она, смеясь, спрашивала: «Ты, собственно говоря, за кем там ухаживаешь?» Словом, дай бог всем такую тещу, какая будет у меня.

— Ну вот и Витик! — восклицает Анна Михайловна, закрывая за мной дверь.

— Иди скорей мой руки, мы ждем тебя с ужином.

Тут я уже чувствую мамины интонации. Они, кстати, удивительно быстро сдружились и, по-моему, кое-что переняли друг от друга. У мамы, например, начали прорываться какие-то совершенно бесшабашные нотки.

Светка, конечно, болтает по телефону. Услышав, что я пришел, она бросает трубку и выбегает ко мне. Анна Михайловна тактично удаляется на кухню и оттуда кричит:

— Света, отпусти Витика, он голодный! Хватит, хватит, еще успеете нацеловаться! Век как будто не виделись!

За ужином Светка смотрит на меня загадочно и тревожно и вдруг объявляет:

— Ты знаешь, Алла собирается уходить от Игоря.

Я усмехаюсь.

— Она уже сто раз собиралась. Так он ее и отпустит, как же.

— Нет, нет, — трясет головой Светка. — На этот раз все абсолютно серьезно. — И, сделав паузу, многозначительно добавляет: — Вчера от него пахло чужими духами, представляешь? И на щеке была губная помада.

— Что-о? — изумляюсь я. — Какие еще духи и помада?

— Чепуха! — безапелляционно говорит Анна Михайловна. — Алле уже черт те что кажется.

— Вот именно, — поддерживаю я. — И помаду какую-то еще выдумала.

Меня разбирает смех. Светка машинально убирает со лба свою упрямую прядку. Тут я снова вспоминаю сегодняшнюю встречу с Игорем и в сердцах добавляю:

— При такой сумасшедшей жене фонарные столбы будешь целовать, не только женщин.

— Ты слышишь, мама, что он говорит?

Светка обиженно надувает губы, но при этом в глазах ее прыгают такие бесенята, что я невольно улыбаюсь.

— А! Правильно говорит, — машет рукой Анна Михайловна. — И ты, смотри, не будь такой дурой. А то мы с Витиком от тебя оба сбежим.

Я засиживаюсь допоздна. Мне так не хочется уходить! И Светке не хочется, чтобы я уходил, это точно.

В конце концов, свадьба и все прочее — это же чистая формальность, думаю я. Почему бы… Я смотрю в Светкины лукавые глаза и вздыхаю. А Светка смеется… Анна Михайловна делает вид, что ничего не замечает. Но мне кажется, что она готова сама предложить мне остаться. Она такая.

Потом мы со Светкой еще долго, обнявшись, шепчемся в передней.

Утром я появляюсь на работу в приподнятом настроении. Игорь уже сидит за своим столом, уткнувшись в какую-то бумагу. Вид у него невыспавшийся и угрюмый. Представляю, какая ему была вчера выволочка. Он еле здоровается со мной, словно и я чем-то причастен к его неприятностям.

— Слушай, старик, — говорю я, пытаясь его хоть немного отвлечь и рассмешить, — ты знаешь, что от тебя пахнет чужими духами, оказывается?

— Иди к черту, — мрачно советует Игорь.

— Ну, ну. Зачем же так? — миролюбиво возражаю я.

В этот момент в комнату заходит Валя Денисов.

Он, как всегда, невозмутимо и учтиво здоровается, потом протягивает мне уже знакомую таблицу. Я замечаю, что пустая вчера вечером графа сейчас почти вся заполнена. Но я не успеваю ее просмотреть, у меня на столе звонит телефон.

— Товарища Лосева можно? — просит незнакомый женский голос.

— Слушаю вас.

— Это Екатерина Осиповна говорит… Вы у нас вчера были… в гостинице…

— Да, да! Слушаю вас, Екатерина Осиповна. Здравствуйте.

— Тут письмо пришло… Ну этому… который уехал… Вообще-то мы переслать обязаны… но я все-таки вам раньше… вы же интересовались… — сбивчиво говорит она.

— Правильно, — отвечаю. — Мы получим разрешение прокурора и возьмем это письмо. Вы его не отсылайте.

Итак, рабочий день начался, обычный наш рабочий день.

Валя едет за письмом. Кроме того, он везет особый пакет в наш научно-технический отдел. Там прочтут оттиск записки, полный ее текст. А я звоню нашему следователю Саше Грачеву, ведущему дело Мушанского.

После этого я успеваю посмотреть новые записи в таблице Вали Денисова. Там указаны фамилии, адреса и даже места работы собеседников Николова из четырех городов, не хватает только абонента из неизвестного мне городка Пунежа. Четверо же установленных людей весьма интересны.

Однако свои размышления мне приходится прервать, ибо сначала возвращается Валя. Он не успевает даже передать мне письмо, полученное в гостинице, что-то при этом сообщить, как дверь снова распахивается, и появляется футбольный тренер Виктор Сбокий. Я звоню Саше Грачеву, после чего инструктирую Виктора. Опознание Мушанского мы решили провести официально, по всей форме.

И вот в одной из комнат вдоль стены выстраиваются четыре человека, среди которых и Мушанский. Все четверо приблизительно одного возраста, роста, сложения, все, как и Мушанский, без бороды и усов, без очков, темноволосые. Тут же присутствуют и двое понятых — случайные посетители отдела, у которых нашлось время ненадолго задержаться.

Мушанский, как мне кажется, обеспокоен предстоящей процедурой, хотя внешне это не особенно бросается в глаза, он насторожен и едва заметно хмурится. Когда все наконец готово, мы просим зайти Виктора.

Он пристально вглядывается в стоящих у стены людей. Я сгораю от нетерпения, стараясь ничем, конечно, этого не показать. Минуту длится напряженная тишина, и наконец Виктор, насладившись всеобщим вниманием к своей особе, с усмешкой произносит:

— Узнаю вот этого гражданина.

И указывает на Мушанского. Тот равнодушно пожимает плечами.

— Могли бы и побыстрее, — говорит он. — Я, например, вас сразу узнал.

Вскоре процедура опознания заканчивается, и я предлагаю Саше Грачеву допросить Мушанского по этому эпизоду. Однако Мушанский неожиданно заявляет:

— Возражаю. Устал и время обедать.

Но я прекрасно понимаю, почему он возражает. Дело тут не в усталости и не в обеде. Просто ему, видимо, надо обдумать возникшую ситуацию, которая имеет для него, очевидно, какое-то значение. Ну что ж, пусть обдумывает. И Саша Грачев вызывает конвой. Мы с Валей возвращаемся к себе.

Прежде чем вскрыть конверт и прочесть письмо, я спрашиваю Валю:

— Ты что хотел мне сказать?

— В гостиницу опять приходил тот человек, которому Екатерина Осиповна давала сердечные капли. Помнишь?

— Конечно. И что же?

— Екатерина Осиповна сообщила ему о письме. Он предложил свои услуги, чтобы переправить его Николову. Екатерина Осиповна ответила, что они сами его отправят. И тогда он предложил за письмо… сто рублей. Представляешь?

На какой-то миг Валю даже покидает его обычная невозмутимость.

Я достаю конверт. Обратного адреса на нем нет. Почтовый штемпель места отправления неразборчив. Приходится прибегнуть к лупе. И мы с трудом разбираем название города. Это уже что-то новое.

— М-да…

Я качаю головой и с обычными предосторожностями вскрываю конверт. Письмо оказывается коротким и непонятным.

«Привет! Хорошо, что ты мне сообщил, где остановился. Письмо мое должно тебя застать. Ты очень нужен. Тетя опасно заболела. Не знаю, что делать. Дядя Петя».

— Знаем мы этих тетей, — желчно замечает Валя.

— В том-то и дело, что мы их не знаем, — возражаю я. — И вообще их, как правило, не существует.

— Вот именно, — подтверждает Валя. — Запросим и этот город?

— Придется.

Я с сомнением качаю головой. Этот город не вызывает у меня почему-то доверия. Валя предполагает, что Николов скорей всего уехал к дяде Пете, который без него не знает, что делать. Но мне это кажется сомнительным. Ведь письмо не застало Николова. И отправлено оно всего три дня назад, следовательно, только тогда и возникла необходимость в его приезде и «тетя заболела» только тогда.

Я внимательно перечитываю последнюю графу в Валиной таблице. С кем же разговаривал Николов? В Одессе — с некой Галиной Остаповной Кочергой, продавщицей комиссионного магазина. В Ростове — с Леонидом Васильевичем Палатовым, начальником отдела капитального строительства завода. В Ленинграде — с Орестом Антоновичем Сокольским, заместителем директора одного из промторгов, в Куйбышеве — с Олегом Ивановичем Клячко, врачом городской поликлиники. А вот в маленьком неведомом Пунеже срочный и короткий разговор произошел неизвестно с кем, на междугородной станции абонент оказался почему-то неотмеченным. Как это получилось, телефонистки не могли Вале объяснить. «Случается», — сказали они. Может быть, так оно и есть, ведь тысячи разговоров проходят через них, всякая возможна случайность. А может быть, это не случайность? Тогда что же? Работа приучила меня не доверять случайностям. В этой механике надо будет разобраться.

Мы с Валей снова и снова просматриваем список лиц, с которыми говорил Николов. Одно имя все время задерживает мое внимание. Где я его встречал? Когда, при каких обстоятельствах? Не могу вспомнить. Это меня все больше раздражает, как невидимая иголочка маминого кактуса, однажды вцепившаяся мне в палец, которая напоминала о себе лишь когда я прикасался этим пальцем к чему-нибудь.

Ну хорошо. А остальные в этом списке, что собой представляют они? Неизвестно. Неужели предстоит собирать сведения о каждом из них? Но больше всего меня интригует маленький Пунеж. Кто оттуда говорил с Николовым? Мы все время словно бродим в темноте и натыкаемся вытянутыми руками на какие-то неизвестные предметы.

— Нет, так ничего не выйдет, — досадливо говорю я Вале. — Этим делом надо или заняться вплотную, или вообще бросить.

Валя пожимает плечами.

— Как решит начальство.

Мне не нравится его неизменное спокойствие. Его нисколько не зажег, не заинтересовал этот поиск. Валя лишь добросовестен и пунктуален, как всегда. Я никогда не видел, чтобы он волновался, горячился, переживал что-то. Может быть, он так глубоко это все прячет, так умеет владеть собой? Нет, непохоже. Хотя Валя никого, по-моему, особенно близко к себе не подпускает. Я, например, все время ощущаю некую дистанцию между нами, ближе начинается какой-то непонятный холодок и мягкое, но упругое отталкивание, что ли.

— Да, как решит начальство, — сердито повторяю я. — Вечером доложим.

На столе звонит телефон. Это Саша Грачев.

— Заходи, — отрывисто говорит он.

Мушанский, сгорбившись, сидит около стола Саши Грачева, зажав ладони между колен, и сосредоточенно смотрит в пол. Густые черные брови сошлись на переносице, на небритых скулах перекатываются желваки.

Некоторое время мы молчим. Потом Мушанский начинает говорить, медленно и серьезно, по-прежнему глядя в пол и зажав коленями руки:

— Ладно. Я вам кое в чем признаюсь. Видит бог, я не хотел подводить этого человека. Но вы, — он бросает на меня быстрый и насмешливый взгляд, — вы отыскали уже тропинку к нему и, конечно, с нее не сойдете. Так ведь?

Я пожимаю плечами:

— Какого человека вы имеете в виду?

— Сейчас узнаете. И еще… — Он усмехается. — Я догадываюсь, какой вопрос вы мне сейчас зададите. Я же прекрасно помню ту встречу в гостинице и до последнего слова помню свой разговор с молодым человеком. Вы спросите, — он снова, уже пристально, смотрит мне в глаза, — откуда мне известно имя того человека, который жил в «люксе». Так ведь?

— Да, так, — киваю я.

— Ну вот видите? — Мушанский самодовольно улыбается. — Не такой уж я, извините, дурак. Да, имя его мне было известно. И не только имя, кстати. Я рассчитывал в том «люксе» найти кое-чего побольше, чем две дрянные кофточки. Уверяю вас. И нашел бы, если бы не та горничная, которая вошла в номер. Я не хотел ее трогать. Я даже сам не понимаю, что со мной вдруг случилось. Вы можете мне не верить, это ваше дело. Но все было именно так. Какая-то мутная волна страха захлестнула меня, что-то оборвалось внутри…

Я не прерываю его, пусть выговорится. Я не хочу разрушать это его состояние, его решимость все рассказать.

— Так вот, — продолжает он. — Скажу вам то, чего еще никому не говорил,

— и бросает иронический взгляд на сидящего в стороне Сашу Грачева. — В этом деле у меня был помощник, весьма ценный, кстати. — И вдруг, прерывая себя, спрашивает: — Почему вы не записываете?

— Запишу, — отвечаю я.

— Да уж, придется, — каким-то странным тоном подтверждает Мушанский. — Хотя вам этого записывать и не захочется. Потому что помощником моим была… Варя Глотова.

Он теперь не спускает с меня глаз. Но я уже взял себя в руки и внешне совершенно невозмутим. Мушанский явно неудовлетворен моей реакцией и нахально спрашивает:

— Вы не хотите вспомнить эту красавицу?

— Сейчас вопросы задаю я. Что сообщила вам Глотова о том гражданине?

— Глотова сообщила мне, — спокойно говорит Мушанский, — где остановился этот Иван Харитонович, сказала, что он набит деньгами, и посоветовала его… навестить.

— Вы подтверждаете свои первоначальные показания о том, что взяли там только две кофточки? — спрашиваю я.

И в тот же момент вспоминаю, что точно такую же кофточку я видел у Варвары.

— Конечно. После… инцидента с горничной я уже не имел времени.

— Что вы знаете об этом Иване Харитоновиче?

Мушанский издевательским тоном отвечает:

— Пардон. Я не собираюсь вам помогать. Ищите, ловите. Вам за это платят. Или, может быть, вы мне тоже заплатите? Тогда извольте. Тогда я готов. Сколько дадите? Из личной симпатии к вам сделаю скидку.

Да, он может себе позволить так разговаривать. Я же позволить себе этого не могу. Я не могу и не должен отвечать ему тем же.

Я навсегда запомнил случай, который произошел чуть не в первый месяц моей работы. Мы задержали бандита, который с ножом напал на женщину где-то в темном подъезде. И когда, еще разгоряченные, мы приступили к допросу этого грязного животного, тот харкнул мне в лицо. И я потерял самообладание. Ослепленный, полный отвращения и ненависти, я развернулся и ударил его. А потом кинулся к умывальнику. У меня дрожали руки и тошнота подступала к горлу. Через час меня вызвал Кузьмич и сказал примерно так: «Ты, парень, нам не годишься. Нервный. А главное, ни себя, ни нас не уважаешь. С кем ты вровень стал? До кого опустился? Да он теперь этот синяк, как орден, носить будет, он всем его будет показывать: вот вам милиция. Форменный позор. Я уж не говорю, что он теперь рта не раскроет. А нам надо через него на всю их шайку выйти. Словом, спасибо тебе. Иди в отдел кадров. Не подходишь ты нам». Вот так примерно сказал мне тогда Кузьмич. И добавил: «Поднять руку на человека, который ответить тебе не может, который в твоей власти, может только трус, подлец или дурак. Запомни это и ступай». И я запомнил. А что на следующий день было, мне до сих пор стыдно вспоминать. Как я просил Кузьмича, как ребята за меня просили…

Вот такой был случай. И потому Мушанскому на его издевательства я тем же ответить не могу.

И вообще мне некогда, у меня тысяча дел. Поэтому я заканчиваю допрос. Больше Мушанский уже ничего интересного не окажет. Думаю, он сам больше ничего не знает. Хотя и то, что он сказал, немаловажно. И главное здесь — Варвара.

Но еще важнее оказывается заключение экспертизы из научно-технического отдела. Восстановлен полный текст той записки. Он выглядит так, если при этом выделить угаданные мною места: «Приходи, посоветуемся. С этой СВОЛОЧЬЮ ОКОНЧАТЕЛЬНО надо рассчитаться, когда СОБЕРУТСЯ ВСЕ».

Вот так, не более и не менее.

Об этом я и докладываю в конце дня на совещании у Кузьмича. Здесь же присутствуют Игорь, Валя, Петя Шухмин и еще несколько сотрудников.

— М-да… — задумчиво произносит Кузьмич, когда я кончаю свой доклад. — М-да… Действительно, интересно все тут поворачивается. И пока темно.

Он достает из ящика стола начатую пачку сигарет, медленно вытаскивает одну, словно прикидывая, сколько он уже выкурил за день.

— Пятая, Федор Кузьмич, — говорит Петя Шухмин, щелкая зажигалкой.

— Ладно тебе, счетовод, — прикуривая, ворчит Кузьмич и, затянувшись, продолжает размышлять вслух: — Однако в этой темноте кое-что все же обрисовывается. Как считаете?

— Что верно, то верно, — говорю я. — Обрисовывается. Но дело это трудоемкое, Федор Кузьмич. Тут надо в принципе решить.

— В принципе? — усмехается Кузьмич. — Ну давайте сначала в принципе. Какие будут соображения?

Первым высказывается Петя Шухмин:

— Между прочим, нас никто не заставляет его искать, Николова этого. Тут и дела-то никакого не возбудишь, если на то пошло. Ничего человек не совершил, ничего не нарушил. Мотанул из гостиницы? Домой вовремя не вернулся? На бумажке чего-то считал? Ну и что? Какой тут, спрашивается, криминал? Да и записка, прочтенная экспертом, неизвестно еще кому принадлежит. И означать она может все что угодно. Это только Лосеву тут почему-то убийство мерещится. А намеки этого Мушанского вообще ничего не стоят.

Петя у нас реалист и прагматик, не верит ни в какие ощущения, чутье, интуицию и прочие иррациональные категории. Он всегда ставит вопрос ребром, ему все до конца должно быть ясно. Да или нет? Неопределенность его нервирует и всякие сомнения тоже. Им не место в работе. Иначе, по его мнению, будет хаос и всеобщая путаница.

— Так… — кивает Кузьмич. — У кого еще есть соображения? — И смотрит на Игоря. — Что скажешь, Откаленко?

Я настораживаюсь. Но Игорь, не поднимая глаз, цедит сквозь зубы:

— Согласен с Шухминым.

На Игоря это совсем не похоже. Что с ним происходит?

Кузьмич тоже недоволен, он хмурится и сердито сминает в пепельнице недокуренную сигарету. Потом поворачивается к Вале и коротко бросает:

— Давай ты, Денисов.

Валя невозмутимо пожимает плечами.

— Формальных оснований к розыску нет, конечно, — говорит он. — Кроме одного: нужен свидетель по шестой краже Мушанского. Но еще и подозрения есть. Тут Лосев прав. Если прикажете, можно заняться, Федор Кузьмич. Но можно вытянуть и пустой номер.

— Та-ак, — медленно произносит Кузьмич и трет ладонью макушку. — Пустой номер, говоришь…

— Не обязательно, — осторожно поправляет его Валя.

— Понятно, что не обязательно. А приказать, Денисов, это самое простое. Но дел у нас, как ты знаешь, и так невпроворот, конкретных дел.

— Федор Кузьмич, — не выдерживаю я. — Все-таки разрешите мне встретиться с Варей.

— Можно, — соглашается Кузьмич. — Даже нужно. Но вот эти города… — Он задумывается. — Повтори-ка, с кем он там разговаривал.

Не дают ему покоя эти города. И мне почему-то тоже.

Когда я кончаю читать Валину таблицу, Кузьмич некоторое время молчит, потом задумчиво произносит:

— Да, с Варей этой встретиться, конечно, надо. А вот ты, — обращается он к Вале, — все-таки, будь добр, выясни, что это за люди в тех городах. Может, они нашим товарищам там известны? С каждым из них, видимо, придется побеседовать о Николове. Осторожно, конечно.

— Кто же будет беседовать? — ревниво спрашиваю я.

— Если надо, то и мы подъедем, — отвечает Кузьмич. — Там поглядим. Но что-то в этой темноте должно проступить.

И проступает. На следующий день. Часа в два меня с Игорем неожиданно вызывает Кузьмич. У него, оказывается, сидит Валя Денисов.

— А ну повтори, — приказывает ему Кузьмич.

— Странная новость, — говорит Валя. — Все перечисленные в таблице граждане исчезли.

Глава 3 НОВЫЕ ФАКТЫ

На работу я в этот день прихожу несколько позже, чем обычно. Дело в том, что сначала я поехал к Варваре. Но, оказывается, успел уже забыть ее «расписание». В этот день Варвара работала в утреннюю смену и визит пришлось отложить до вечера.

В коридоре я сталкиваюсь с Петей Шухминым, он взволнован и одновременно чем-то смущен, по-моему.

— Слушай, — говорит. — Тут, понимаешь, такое дело случилось.

И рассказывает мне довольно неприятную историю.

Оказывается, утром к дежурному является какой-то гражданин и в панике сообщает, что его дочь грозятся убить. Говорит он сбивчиво, бестолково, и дежурный ничего понять не может, тем более что его непрерывно отвлекают. В это время приходит Петя, и дежурный просит его побеседовать с гражданином.

Петя не отказывается и приглашает того к себе. И гражданин снова повторяет свой рассказ.

— Вы только подумайте, — говорит он. — Это же черт знает что! Звонят моей Надюше, грозят. Раз, другой, третий…

— А первый раз когда звонили? — осведомляется Петя.

— Первый? Да я еще домой вернуться не успел!

— Откуда?

— Как то есть откуда? — Гражданин настороженно смотрит на Петю. — Боже мой, какое это имеет значение? Ну, допустим, с работы.

— Не «допустим», а точно говорите, — прицепляется к нему Петя.

Гражданин вызывает у него антипатию и какое-то интуитивное недоверие. Толстый, потный, шумливый, даже скандальный и вдобавок еще до того неряшливый, что это режет глаз даже Пете, который, как известно, сам не отличается особой аккуратностью. К тому же гражданин говорит действительно бестолково. Петя почему-то ее учитывает его состояние и нешуточную причину, которая пригнала его к нам.

— Не обязан я вам это говорить! — взвизгивает гражданин. — Причем тут откуда я пришел?! Убить грозят, вам понятно?! Убить! Мою дочь, понятно?! Вот о чем спрашивайте! А не…

— Я сам знаю, о чем спрашивать, — грубо обрывает его Петя. — Вы меня не учите. Так откуда вы пришли в тот день?

Что-то в интонациях этого гражданина, в его непонятном упрямстве, во всем этом визге и крике Пете не нравится. Хотя это и не дает ему права так вести разговор. Но Петя тоже взвинчивается.

— А я вам повторяю, это не имеет значения! — багровея, почти кричит на него гражданин. — Вы что, издеваетесь надо мной?!

Словом, разыгрывается безобразнейшая сцена.

Первым приходит в себя Петя и, спохватившись, примирительно говорит:

— Ладно. Погорячился я. Вы уж извините. Давайте спокойненько разберемся, что к чему.

— Вас не извинять, а наказывать надо за такие вещи! — гневно выпаливает гражданин. — Строжайшим образом! Я к вашему начальству сейчас пойду.

— Да успокойтесь вы, в самом-то деле.

— Не желаю успокаиваться. Кто ваш начальник?

— Ну майор Цветков.

— Вот я к нему и пойду. Я это так не оставлю!

Гражданин вскакивает со стула и шаром выкатывается из кабинета.

Петя досадливо и растерянно смотрит ему вслед, потом плетется к дежурному. По дороге он встречает меня.

— Ну и где этот гражданин? — спрашиваю я.

— Сидит ждет Кузьмича, — отвечает вконец расстроенный Петя. — Представляешь, что теперь будет? Ты бы с ним потолковал, а?

— Ладно, — говорю я Пете. — Черт с тобой. Попробую. Но ты-то хорош, нечего оказать.

Петя в ответ лишь горестно машет рукой и уходит, а я, поднявшись на второй этаж, направляюсь в конец коридора, где на скамье замечаю одинокую фигуру.

Когда я подхожу ближе, то вижу толстого потного человека в расстегнутом пальто, под которым виден тоже расстегнутый пиджак, съехавший набок галстук и громадный живот, туго обтянутый белой сорочкой. Отвислые, заросшие черной с проседью щетиной щеки его багрового цвета, а маленький носик, зажатый между ними, наоборот, совершенно побелел. За сильными стеклами очков в тонкой золотой оправе огромные, как у совы, серые встревоженные глаза. При моем приближении человек вскакивает. Короткие широкие брюки смешно болтаются на тонких ножках. На секунду они будят у меня какие-то неясные воспоминания, которые, впрочем, тут же начисто пропадают.

— Это вы начальник? — запальчиво спрашивает меня гражданин, и взгляд его сквозь очки становится одновременно воинственным и растерянным.

— Нет, я не начальник, — отвечаю. — Но мне сказал дежурный, что вы пришли по серьезному делу. Может быть, пока майора Цветкова нет, вы мне расскажете, в чем дело? — И представляюсь: — Инспектор уголовного розыска старший лейтенант милиции Лосев.

Мой титул, видимо, производит благоприятное впечатление, как и мой доброжелательный, спокойный тон. И гражданин отвечает, все еще, правда, нервно, но уже с оттенком доверия:

— Да, да, да! Я вам сейчас все расскажу.

— Тогда пойдемте ко мне.

Когда мы располагаемся в комнате, я предлагаю:

— Прежде всего давайте познакомимся. С кем имею честь говорить? — И, предупреждая его поспешное движение, добавляю: — Паспорт мне не нужен. Просто как к вам обращаться?

— Понимаю, понимаю, — кивает человек, и на полном лице его исчезает напряжение, щеки постепенно приобретают нормальный цвет и нос, кстати, тоже.

— Очень приятно. Пирожков Григорий Сергеевич.

— Ну вот и прекрасно, — говорю я. — Так в чем дело, Григорий Сергеевич? Кто угрожает вашей дочери?

— Если бы я знал! В том-то и дело…

— Но у вас есть какие-нибудь подозрения или предположения?

— Видите ли… что-либо определенное… — Пирожков неожиданно мнется. — Пожалуй, трудно сказать…

Я вижу, что ему есть что сказать, но он явно не решается это сделать. Впрочем, так бывает, и мне его состояние понятно. Человек, попавший в такое сложное положение, обычно не знает, как себя вести. Он боится заподозрить кого-либо понапрасну, выглядеть глупым, наивным или трусливым, наконец, боится направить нас на ложный след, помешать нашему квалифицированному, профессиональному расследованию, на которое он так уповает.

— Григорий Сергеевич, — говорю я как можно спокойнее и внушительней, — если вы действительно обеспокоены этими угрозами, то прежде всего должны быть с нами абсолютно искренни. Иначе мы бессильны будем вам помочь. Не бойтесь, мы во вред вам ничего не истолкуем и ничего не предпримем.

— Ах, если бы… — горестно бормочет Пирожков и вытирает скомканным платком лоб и шею. — Если бы!.. Но вот ваш товарищ, например…

Он бросает на меня укоризненный взгляд. Серые глаза его за стеклами очков неправдоподобно увеличены, расплывчаты и кажутся полными слез.

— А насчет моих подозрений… — продолжает Пирожков и нервно трет пухлые руки. — У Наденьки нет таких знакомых. Это точно. Это безусловно. Она умница. Она хорошая девочка…

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать.

— Значит, никаких подозрительных знакомств?

— Ну конечно! У нее таких знакомых нет. Это точно… А вот у меня… кажется…

Пирожков растерянно умолкает, пытаясь собрать какие-то разбегающиеся мысли.

У меня такое ощущение, что сейчас он брякнет какую-то несусветную глупость. Он, видимо, совсем помешался от страха. Ну какие могут быть у этого пожилого, вполне приличного человека знакомые, которые бы угрожали его дочери? Если только сын кого-нибудь из них или, допустим, молодой сослуживец, ухаживания которого были отвергнуты? Но тогда это скорей всего сущая чепуха.

— Господи, — вдруг вырывается у Пирожкова. — Я так устал от этой жизни. Если бы вы только знали…

Мне и в самом деле становится его жалко, даже если все эти страхи ему и померещились.

— От какой жизни, Григорий Сергеевич? — участливо спрашиваю я.

— Ах, все не объяснишь, — он машет рукой.

Но вдруг рука его застывает в воздухе, словно ему внезапно пришла в голову какая-то новая мысль. Пирожков бросает на меня испуганный и одновременно странно-пытливый взгляд, словно заподозрив меня в том, что я подслушал какие-то его мысли, затем торопливо говорит:

— Впрочем, я, пожалуй, не прав. Насчет того человека. Он… он уже уехал из Москвы. И неизвестно когда вернется. Да, да… И вообще… что я, в самом деле…

— Он с вами работал? — спрашиваю я единственно для того, чтобы что-то спросить, ибо и в самом деле что-либо подобное предположить трудно.

— Нет, нет… Он так, знаете… проездом… — сбивчиво отвечает Пирожков. — Остановился в гостинице… и вот уехал… У меня просто ум за разум заходит…

Слово «гостиница» меня совершенно невольно настораживает. Это уже почти рефлекс. Я теперь вообще не могу спокойно его слышать. У меня это слово немедленно ассоциируется с Мушанским, кражами, допросами, словом, чертовщина какая-то. Но я ничего с собой поделать не могу. И машинально спрашиваю:

— Где же он — проездом — остановился?

— Ах, какое это имеет значение! — досадливо машет рукой Пирожков, но в тоне его проскальзывает неуверенность, и он добавляет, словно убеждая самого себя: — Он уехал, и все. Звонили уже после его отъезда. Звонили и грозили. Вы понимаете? Боже мой! Если из-за меня что-нибудь случится с Наденькой, я этого не переживу! Я руки на себя наложу!

Теперь я уже окончательно ничего не понимаю.

— Почему же из-за вас? — удивленно спрашиваю я. — Вы сами говорите…

Вид у него совершенно измученный, даже, я бы сказал, затравленный какой-то.

— Да, да, да! Я знаю, что говорю!.. А впрочем, глупости, глупости. Я просто с ума схожу! И сердце вот… — Он прет грудь под пиджаком. — Каждый день болит. Однажды в гостинице так прихватило, что если бы не дежурная…

Пирожков неожиданно вскакивает и бежит к двери.

— Куда вы, Григорий Сергеевич?

Он так же поспешно возвращается. Короткие брючки смешно полощутся на его тонких ногах. Пальто и пиджак готовы вот-вот соскочить, застегнуть их невозможно, кажется, что они никогда не сойдутся на огромном круглом животе.

— Нет, нет, я никуда, — бормочет Пирожков, обессиленно плюхаясь на стул. — Мне показалось, я забыл…

А у меня вдруг мелькает странная догадка. Я наклоняюсь через стол и тихо спрашиваю:

— Григорий Сергеевич, а ведь его фамилия Николов, не так ли?

Пирожков вздрагивает и испуганно смотрит на меня сквозь очки.

— Вы… разве… позвольте, какой Николов?

— Тот самый, Григорий Сергеевич, — уже твердо говорю я, сам, однако, до конца не веря в эту сумасшедшую удачу. — Мы имеем в виду одного и того же человека.

— Но… ради бога…

— Вы знаете, почему он так неожиданно исчез?

— Понятия… понятия не имею. Но откуда…

— Его обокрали там, в гостинице.

— Не может быть!

Пирожков даже всплескивает короткими пухлыми ручками и с неподдельным изумлением смотрит на меня.

— Представьте себе, — говорю я и повторяю свой вопрос: — Куда же он так неожиданно исчез?

Пирожков отводит глаза и секунду молча трет руки, пытаясь, видимо, собраться с мыслями. Какая-то жестокая борьба идет в нем. Щеки снова становятся багровыми, и постепенно странно белеет тонкий нос между ними.

Но вот Пирожков наконец принимает решение. Огромные водянистые серые глаза за стеклами очков теперь смотрят на меня грустно и отрешенно. Пирожков начинает говорить, осторожно, неуверенно, но вполне, однако, связно:

— Видите ли, я познакомился с ним недавно. Он был у нас в тресте, пытался достать весьма дефицитный стройматериал. Ему это не удалось. И тогда он предложил мне… как бы вам сказать… ну довольно сомнительную сделку. Короче говоря, жульническую, конечно. Я отказался. Я и так, знаете, ночи не сплю со своими делами. Тогда он намекнул, что располагает какими-то компрометирующими меня документами и предложил встретиться, показать их. Я пришел к нему в гостиницу. Хотя я понимал, что таких документов не существует, но все-таки, знаете… мало ли что. Никто не хочет лишних неприятностей. И он мне действительно кое-что показал. Нет, нет! — Пирожков выставляет перед собой руки, словно отталкивая что-то. — Никакого уголовного дела! Но однажды… я уступил одному человеку, своему начальнику. Нарушил ради него строжайший приказ главка… тут не было взятки, клянусь вам. Просто… он приказал, а я… ну, в общем, подчинился. Вы понимаете, не было сил возражать. Он бы меня… Потом он еще раз приказал… Ну, словом, вот так. Потом начальник этот ушел. Все стало на свое место. И вдруг теперь этот человек… Но это не главное! Это бы я еще пережил как-нибудь. Но он сказал… сказал, что я мало люблю Наденьку. И… и очень ею рискую. Это была уже наглость!

— Но вы испугались?

— Да, конечно. Больше всего, знаете, от неожиданности. Откуда он знает про Наденьку?

— Откуда же?

— Понятия не имею. Может быть, кто-нибудь из моих сослуживцев… Ведь он копии-то тех документов как-то сумел раздобыть. Так вот. Он мне сказал, что кто-то приедет в Москву, кто знает Наденьку, и если… Ну, в общем, чушь, чушь, чушь!..

— А куда он сам уехал?

— Откуда же я знаю?

— Но вы обещали переслать ему письмо.

— Ах, вот что! Так я вам скажу честно: я солгал этой дежурной. Я решил, что узнаю из него, кто приедет. Я готов был на все, лишь бы заполучить это письмо. Поймите меня. Я же все-таки боюсь. Я так боюсь за Наденьку!.. Она такая доверчивая, увлекающаяся… Я просто не знаю, что теперь делать. Ну скажите, ради бога…

Да, история, конечно, странная и очень подозрительная. Но главное тут заключается в том, что я чувствую: Пирожков говорит искренне, говорит правду, и он действительно очень напуган.

— Итак, звонили вам три раза? — спрашиваю я.

— Да, да, три.

— Все три раза после отъезда Николова?

— Нет. Первый раз еще при нем. Я только успел вернуться из гостиницы.

— Звонил Николов?

— Нет, нет. Кто-то другой. Такой, знаете, молодой, грубый голос. Хриплый немного. Хулиганский какой-то голос.

— Что он сказал?

— «Это, — спрашивает, — папаша?» — «Чей, — говорю, — папаша?» — «Сам знаешь чей. Так вот, девку твою завалим, если будешь кобениться. А то еще чего и похуже сделаем. Понял?» Так прямо и говорит. Представляете? Это же ужас какой-то!

— А второй раз тот же голос звонил?

— Да! Сначала подошла жена. Так он меня позвал, мерзавец. Ах нет! Это уже в третий раз, вчера вечером. А во второй раз Наденька подошла. Утром звонил, я был на работе. Она мне вечером рассказала. Он специально велел мне рассказать про его звонок. Представляете?

— Что же он ей сказал?

— Приблизительно то же самое, что и мне. Наденька была так напугана. Умоляла меня избавиться от этого типа. А я мог это сделать… ну, в общем, вы понимаете какой ценой… И когда он позвонил в третий раз, я не выдержал. Я прибежал к вам. Я совершенно теряю голову. И… и не хочу иметь дело с этим подонком, этим…

Я слушаю прерывающийся, взволнованный рассказ Пирожкова, вижу, как трясутся его губы и обильные струйки пота текут по вискам на толстые щеки, и чувствую, что все это так и было, как он рассказывает: и вымогательство, и шантаж, и угрозы, и его испуг. Все тут достоверно. И никто, конечно, его Наденьку убивать не собирается… Примитивнейший шантаж. Но Пирожков производит впечатление человека, на которого это может подействовать. И подействовало, хотя и не так, как рассчитывал Николов. Интересно, что звонили и после его отъезда. Выходит, он еще вернется и психологически готовит свою жертву к тому, чтобы уступить шантажу. И еще это означает, что у Николова в Москве есть сообщник. Ну да. И в записке ведь было сказано: «Приходи, подумаем…» Но звонит Пирожкову не тот человек, с кем Николов собирался «подумать». Звонит, судя по лексикону, явный уголовник. Что ж, у Николова под рукой может быть и такой тип.

Пожалуй, из рассказа Пирожкова пока не ясен лишь один пункт. Действительно Пирожков только что познакомился с Николовым или они были знакомы раньше? Искренен в этом пункте Пирожков или нет? Я вспоминаю рассказ Екатерины Осиповны.

— Григорий Сергеевич, — говорю я, — когда вы уходили от Николова, вы просили его вас не погубить.

Пирожков вскидывает голову и несколько секунд ошалело смотрит на меня сквозь стекла своих очков, потом дрожащей рукой, в которой зажат мокрый платок, проводит по лбу и шее.

— Так вы… вы что же… знаете этого человека? — хрипло спрашивает он и откашливается.

— Нет, пока не знаю. Но дежурная запомнила вас, когда вы были у него.

— Но, значит…

— Да, — киваю я. — Мы знали о вашей встрече. Мы только не знали, что это были именно вы. Я же вам уже сказал, что в номере у Николова произошла кража. И мы интересовались всеми, кто к нему приходил. Дежурная вспомнила и вас.

— Надеюсь, вы не подумали…

— Нет, не подумали. Тем более что вскоре вор был задержан, — я ловлю себя на том, что мне приятно вслух констатировать этот факт. — Но Николов исчез, а нам надо было, чтобы он опознал украденные у него вещи.

— Я представления не имею, куда он уехал, — Пирожков пожимает плечами и с вновь пробудившейся тревогой смотрит на меня. — Да не это сейчас главное: меня волнует безопасность дочери. Что же будет, товарищ Лосев? Что нам делать?

Я, как могу, успокаиваю его. Я ему доказываю, что его дочери ничего не угрожает, что все это мелкий грубый шантаж, и больше ничего. Я ссылаюсь на свой опыт и опыт моих товарищей, я привожу кучу всяких примеров. И кажется, добиваюсь своего. Пирожков немного успокаивается, даже чуть заметно улыбается, сконфуженно и виновато. Тогда я перехожу к главному.

— Давайте схитрим, — предлагаю я. — Давайте создадим впечатление, что вы клюнули на его удочку, что вы сдаетесь, капитулируете и готовы уступить его требованиям. Так и скажите, когда вам еще раз позвонит этот тип. Давайте превратимся из жалкой рыбешки в рыболовов. И сами закинем удочку. Пусть только он появится, этот Николов. И тогда мы с ним как следует поговорим, тогда мы ему навсегда отобьем охоту жульничать и пакостить людям.

— Ну давайте, — не очень уверенно соглашается Пирожков.

Я пытаюсь вселить в него бодрость, я ему доказываю, что это ничем ему не грозит и Николов никогда не узнает, какую роль сыграл в его разоблачении он, Пирожков. Главное сейчас найти Николова, во что бы то ни стало найти.

В конце концов мы обо всем уславливаемся, и Пирожков, тяжело вздыхая, уходит.

А я вытаскиваю лист чистой бумаги и, пока все еще свежо в памяти, записываю главное из того, что я сейчас услышал. Но обдумать все это я не успеваю. В комнату заходит Игорь.

Мой друг внешне, как всегда, невозмутим и сдержан, широкое его лицо с чуть приплюснутым носом и выступающим подбородком прямо-таки дышит неколебимой уверенностью. Движения неторопливы и чуть небрежны. Словом, любой посторонний взгляд должен был бы залюбоваться этим спокойным и сильным человеком. Но я не посторонний, взгляд у меня особый, и, кроме того, у меня есть с чем сравнивать. И потому я сразу замечаю, что все эти признаки спокойствия и самоуверенности выданы с чуть уловимым перебором. А вертикальная складочка между бровями появляется у Игоря только в особых и притом весьма затруднительных обстоятельствах.

Кивнув мне, Игорь садится за свой стол и, озабоченно хмурясь, вытаскивает из стола какие-то бумаги, всем своим видом демонстрируя нетерпеливое намерение углубиться в их изучение. Все это, однако, в заблуждение меня не вводит. И Игорь в тот же миг прекрасно это улавливает.

Он пристально и мрачно смотрит на меня, потом отводит взгляд в сторону и говорит:

— Я развожусь с Аллой.

— Ну да? — невольно вырывается у меня. — Ты что, спятил?

— Думаю, что так будет лучше нам обоим.

— Нет, ты действительно спятил! — кричу я, навалившись грудью на стол.

— Алла уже знает?

— Она сама предложила.

— Она это тысячу раз предлагала. Это чепуха!

— Нет, теперь уже серьезно.

На этот раз я пристально смотрю ему в глаза.

— Старик, ты не все мне говоришь.

— Чего же тебе еще?

— Сам знаешь.

Некоторое время мы молчим и довольно нервно курим.

— У всякого человека есть предел терпения и выдержки, — наконец говорит Игорь. — У меня он тоже есть.

— У всякого человека есть еще голова, — отвечаю я, — У тебя она тоже есть.

Игорь угрюмо смотрит в сторону и цедит сквозь зубы:

— Бесполезный разговор.

— Но Алка тебя любит. И потом Димка. Что ты делаешь?

— Я все понимаю.

— Но не все мне говоришь.

Игорь молчит.

— Ты Алле сказал о своем решении?

— Она мне сказала о своем решении!

— Она тебе уже тысячу раз это говорила. Что ты ей ответил?

— Ответил, что согласен.

Теперь мы уже оба молчим.

Да, дело серьезное. Никогда еще Игорь не отвечал на Алкины выходки согласием. Раньше он всегда отшучивался и успокаивал ее. И теперь я не знаю, что сказать. И, честно говоря, не убежден, что Игорь действительно спятил. С Аллой жить трудно, она невозможно вспыльчива, подозрительна и замучила Игоря ревностью.

Когда я думаю о таком конфликте спокойно и абстрактно, то понимаю, что разводы бывают разные и иногда это лучший выход. Но сейчас я не могу думать об этом спокойно и тем более абстрактно. Игорь мой друг, самый близкий друг. И его развод — это разрушение какой-то частицы моей собственной жизни, привычной, усвоенной и потому, как мне кажется, правильной, необходимой. И еще мне кажется, что Игорю будет плохо, и Алле, и Димке. Всем! И мне тоже. Хотя, может быть, я не прав и Игорю будет лучше? Но в то же время я чувствую, что в моих словах и советах нет веских аргументов, да и быть не может. Мне попросту не хватает жизненного опыта, и потому нет ясной позиции в этом сложном конфликте. Что я могу посоветовать Игорю? Что я должен от него требовать?

Но сейчас меня беспокоит не это. И я неуклюже и высокопарно спрашиваю:

— Ты полюбил другую? Только честно.

Игорь пожимает плечами.

— Я не предлагал развода. Предложила Алла.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я не предлагал развода, — с ноткой раздражения упрямо повторяет Игорь.

Но тут звонит один из телефонов. Это Кузьмич. Он приказывает мне и Игорю явиться к нему.

В кабинете начальства мы застаем Валю Денисова.

— А ну повтори, — велит ему Кузьмич, когда мы с Игорем усаживаемся возле его стола.

Валя спокойно повторяет:

— Все перечисленные в таблице граждане, как я уже говорил, выехали в неизвестном направлении. Словом, исчезли.

— Выехали одновременно?

— Почти.

Наступает длительная пауза. Мы с Игорем пытаемся переварить эту неожиданную и странную новость. Да, странная новость. Вернее, даже не странная, а подозрительная. Я тут же вспоминаю конец той записки: «…когда соберутся все».

— Выходит, Николов протрубил сбор, — говорю я.

— Или его самого вызвали на сбор, — возражает Валя и добавляет: — В любом случае тут что-то нечисто.

— Вот что, — говорит наконец Кузьмич и обращается к Вале: — Свяжись со всеми четырьмя городами. Пусть наши хлопцы там пошуруют. Наверное, кто-то из этих людей выехал в командировку или, допустим, к родным. Выехать в не известном никому направлении они не могли.

— Слушаюсь, — коротко отвечает Валя.

— В Пунеж этот самый тоже позвони, — веско добавляет Кузьмич. — Теории теориями, знаешь.

Я смотрю на часы. Мне пора: Варвара, наверное, уже вернулась с фабрики.

И вот я снова еду к Варваре. Серый короткий день незаметно и бистро кончается. Еще только пять часов, но небо уже непроглядно темное, на улицах медленно загораются фонари, вспыхивают витрины магазинов. Ветер стих, падает снег, мокрый, крупный и совсем редкий. Под ногами густая слякоть, ее только завтра начнут соскребать с тротуаров. Мокрая грязь веером разлетается из-под колес проносящихся машин, и прохожие озабоченно жмутся к домам.

Вот наконец и моя остановка. Я поспешно выскакиваю из троллейбуса и оглядываюсь. Напротив, через улицу, темнеет громада знакомого дома с черной дырой подворотни. В окнах Варвары сквозь занавески виден желтоватый свет. Некоторое время я наблюдаю за этими окнами и одновременно обдумываю, как вести разговор.

Итак, Варвара знает Николова. Что она о нем знает, откуда? Вот это и надо выяснить. Это самое главное. О Мушанском я решаю ей не напоминать без особой необходимости. В конце концов, откуда он знает мое имя, это сейчас не так уж важно. Кроме того, я не верю, что Варвара дала Мушанскому «подвод», специально указала на Николова. Скорей всего она случайно о нем проболталась. Но она Николова знает, вот что важно.

Я захожу в подворотню и сразу тону в густой и вязкой ее темноте. И тут же на меня с воем налетает ветер. Я к этому уже готов и все-таки с большим трудом, согнувшись и придерживая шляпу, преодолеваю его напор. Удивительное место эта подворотня. Я бреду вслепую, шаря по холодной выщербленной стене справа от себя. Дверь, обитую старой клеенкой, я нахожу не сразу. Потом долго нащупываю маленькую холодную кнопку звонка.

Дверь открывается внезапно и, как мне кажется, бесшумно. В освещенном проеме я вижу Варвару. Она зябко кутается в платок и не сразу узнает меня. Узнав, весело говорит:

— Заходите, заходите скорее. Жуть как дует. Давно не видались. Я уже подумала, забыли.

И вот мы снова пьем чай в знакомой до мелочей кухне. После всяких пустяковых разговоров и воспоминаний — Варвара безмерно горда своей ролью в задержании этого негодяя Мушанского и воспоминания о нем, оказывается, нисколько ее не тяготят — я, выбрав момент, как бы между прочим спрашиваю:

— Кстати, вам не знаком человек по фамилии Николов?

Варвара удивленно смотрит на меня.

— Знать не знаю. И не слышала даже.

Я чувствую, что она не лжет, она действительно впервые слышит эту фамилию. Но тогда… все очень странно.

— Попробуйте вспомнить, Варя, — прошу я. — Он, наверное, ухаживал за вами или пытался, во всяком случае.

— Да мало ли их! — беспечно машет рукой Варвара. — Пруд пруди. Может, и этот попадался. Паспортов они мне не предъявляют. Там штамп стоит. А они все одинокие, — она заразительно смеется. — Как вы говорите, Николов?

— Его зовут Иван Харитонович, — торопливо добавляю я, поняв свою ошибку.

— А-а… — в глазах ее появляются веселые искорки. — Помню, помню. Встречались, как же.

— Кто же он такой?

— Да на фабрику к нам приезжал. Забыла уж, из какого города. Ихний торг его послал, что ли. Длинный такой, худой и лысый. Ничего кавалер, а? — Она прыскает от смеха.

— Он вас куда-нибудь приглашал?

Варвара смущенно усмехается, при этом слегка краснеет, но тем не менее отрицательно качает головой.

— Никуда я не пошла.

— А если честно, Варя?

— Ну… в ресторане была. Что тут такого?

— Он рассказывал вам о себе?

— Да ничего он не рассказывал, — сердито отвечает Варвара. — Вина подливал да о чувствах говорил, старый хрыч. Чтоб он подох. У него денег куры не клюют. Сама видела. А потом он достает коробочку. В ней знаете чего? Браслет! Ой, какой! — Варвара от восхищения даже прижимает ладони к лицу и закрывает глаза. — Умрешь.

— И он вам этот браслет подарил?

— Совал, — с неожиданной брезгливостью отвечает Варвара. — Только я не продажная. Я любить человека должна. Тогда меня и без этих камушков взять можно.

Я невольно вспоминаю громадного, вихрастого, самодовольного дурака Толика, его разбитый кулак и налитые кровью глаза. Видимо, Варвара тоже вспоминает о нем и густо краснеет.

— Не взяла я его браслета, — тихо говорит она, опустив глаза. — Вот, честное слово, не взяла.

— Как же вы с ним расстались?

— А так вот и расстались, — Варвара, не поднимая глаз, насмешливо улыбается. — С товарищеским приветом. Каждый при своих интересах.

— Он что же, адрес вам оставил, телефон?

— Ага. Телефон записал. Просил позвонить. Только на фиг он мне нужен, телефон этот. Выбросила я его.

Наступает неловкая пауза. Все-таки разговор у нас получился, что ни говорите, деликатный.

Потом я спрашиваю:

— Вы никому об этой встрече не рассказывали?

— Кому же мне о ней рассказывать?

Ладно. Не буду ей напоминать о Мушанском и о том вечере, который она провела с ним. Да и не помнит она, конечно, тот вечер и что болтала, тоже не помнит. И не важно это сейчас. А вот о Николове она мне больше ничего не сообщит, это ясно. Осторожен, очень он осторожен. Вот только с браслетом, кажется, промахнулся.

Мы прощаемся. Я благодарю за чай. Варвара уже успокоилась, улыбается скромно, застенчиво, потупя глаза. Такое у нее сейчас настроение. Вот только о Паше на этот раз не было сказано ни слова. Не к месту были бы эти слова. И Варвара это почувствовала.

Я еду к себе в отдел.

По дороге я размышляю о Варваре. Что за странный характер! Ее прямо-таки магнитом тянет ко всяким приключениям и похождениям, к легким соблазнам и рискованным ситуациям. У нее нет других интересов. Главное, у нее нет семьи. А ей нужна семья, дом, дети, заботы и хлопоты о них, все радости и тревоги, с ними связанные. До других интересов Варвара просто не доросла, например, до книг, музыки, театра, до мыслей о мире, в котором она живет. Ей кружит голову ее собственная красота, ее успех, бесчисленные ее ухажеры. Они, конечно же, не составили, они отняли у нее счастье.

А вообще-то говоря, что есть счастье? Я часто задумываюсь над этим. Ведь счастье — огромное понятие, неохватное и разное. У каждого человека свое счастье, вернее, свое представление о нем. Говорят, это то, что трудом и мечтой добыто. Э, нет! Разная бывает мечта и разный труд.

У одного это деньги, власть. В этом его мечта и труд. Чтобы нажить, обхитрить, обойти, пригнуть других к земле. У нас еще есть такие. Кем же надо быть, чтобы это считать счастьем, чтобы этим жить?

Я ненавижу таких людей. Потому что рядом вижу других. За их счет пытаются жить эти, за счет подлинного труженика, открытого и доброго человека. И пусть не шепчут, не думают те, первые, пусть не говорят мне, что иначе, чем хитростью, изворотливостью, подножкой и злой силой, жить нельзя, что все, мол, хитрят, комбинируют, тащат и обманывают… Ложь!

Вот я думаю о себе. Ведь я самый обыкновенный человек. Что для меня счастье? И тут у меня перед глазами сразу встает Светка в своем голубом облегающем свитере, очень стройная, легкая, узкие плечи, перепутанные волосы и плутовской, задорный взгляд. Она наверняка знает, что такое счастье, моя Светка. И я знаю. И буду знать еще лучше, когда мы будем вместе, вдвоем, совсем. Когда я усну, и рядом будет Светка. Когда я проснусь, и она снова будет рядом. Вот счастье. Мне не нужно другого.

И еще у меня есть моя работа. Я ею горжусь и ее люблю. Мне ужасно интересно работать, а главное, я ощущаю каждый день, каждый час, как эта работа нужна людям. Уголовный розыск — я бы так сказал — это инструмент или, точнее, первое оружие справедливости. Ибо каждое преступление — это дерзкий вызов всему обществу, это горечь и оскорбление, это утрата и некая социальная микрокатастрофа к тому же. Значит, помешать этому, сделать все возможное, чтобы это предотвратить, важная и святая задача. А уж если оно произошло, то найти, во что бы то ни стало найти преступника и отдать его в руки правосудия. Так было с Мушанским. Так будет и с Николовым, который задумал расправу над кем-то. Должно так быть.

От высоких мыслей о счастье я невольно перехожу к своим сегодняшним делам и заботам. Да, надо найти этого Николова, и как можно быстрее, пока не случилось непоправимое.

Но разговор с Варварой почти ничего не дал. Почти…

Я возвращаюсь к себе в отдел, в дверях сталкиваюсь с Валей Денисовым.

Ого! Валя непохож на себя, Валя взволнован. Он, такой сдержанный, даже хватает меня за лацкан пальто и говорит:

— Слушай, Виталий! Только что получена шифровка из Пензы. Николов вернулся домой! Как миленький вернулся. Ты представляешь?

Я ошеломленно смотрю на него.

Глава 4 ВОТ ЭТО HOMEP!

С утра у меня все валится из рук. Я ни на чем не могу сосредоточиться. Мысли заняты только одним: нашелся Николов, вернулся домой, сам вернулся, как ни в чем не бывало! Что это может означать? Ну, во-первых, нам теперь не надо метаться по разным городам в его поисках, разыскивать и допрашивать уйму людей и ломать себе голову. Вот он, Николов, собственной персоной. Конечно, с ним придется повозиться и задать ему немало весьма щекотливых вопросов. Он, естественно, будет лукавить, темнить и петлять, хитро и заранее продуманно, однако все это уже не идет в сравнение с тем, что предстояло бы нам, не вернись Николов домой. Во-вторых, его возвращение означает, что таинственная встреча «всех» окончена и с той «сволочью» они, видимо, разделались. Вот это уже серьезно. Это может оказаться непоправимо. И наконец, в-третьих, дело, так или иначе, близится к концу. Теперь надо поскорее добраться до этого Николова, посмотреть на него, потолковать. Мне надо ехать в Пензу, вот что, и как можно быстрее!

Все эти соображения я и излагаю на совещании у Кузьмича, когда он наконец появляется у себя в кабинете. С утра его вызвали к начальству, и поэтому совещание наше состоялось только в середине дня.

После моей речи, горячей и торопливой, которой наше совещание и началось — я просто не в силах был удержаться, чтобы побыстрее не выплеснуть все свои соображения, — Кузьмич, ухмыльнувшись, говорит Вале Денисову:

— Ну а теперь доложи толком и подробнее, что сообщила Пенза.

И Валя невозмутимо докладывает:

— Николов вернулся два дня назад. А вчера сам пришел в милицию и подал заявление об утере паспорта. Он его потерял, мол, в дороге, когда возвращался из Москвы домой. Ну его вежливо и осторожно, так, чтобы не спугнуть, спросили по этому факту и насчет кражи у него в гостинице тоже, конечно. Это не допрос был, а так, беседа.

— Что же он ответил? — спрашиваю я нетерпеливо.

— Насчет паспорта ничего особенного. Потерял, и все. А может быть, и украли. В поезде.

— Так он поездом, значит, приехал?

— Говорит, поездом.

— Интересно. Ну дальше.

— А вот насчет гостиницы, тут он уже крутит, — продолжает свой доклад Денисов. — Правда, гостиницу он назвал верно, ту самую. Но утверждает, что кражи в его номере никакой не было и ничего у него из вещей не пропало.

— Как же так, а кофточки? — снова вмешиваюсь я.

— Говорит, никаких кофточек у него не было.

Все озадачены. Я тоже. Что это еще за номер такой? Какой смысл Николову отрицать очевидный факт, ничем, казалось бы, ему не грозящий?

— Больше ни о чем его не спрашивали, — заканчивает Валя. — Приняли заявление насчет паспорта, и все.

— Это правильно, — кивает Кузьмич и добавляет: — Ну теперь насчет второго дела доложи, насчет всех этих странствующих и путешествующих граждан из четырех городов.

— Слушаюсь.

Валя развязывает тонкую папку, которую все это время держал на коленях, и вынимает оттуда уже известную мне таблицу. Я сразу замечаю, что в ней появилась еще одна графа, почти вся уже заполненная.

— Значит, так, — говорит Валя, поглядывая в таблицу. — Установили, кто куда уехал. Дело это оказалось нетрудное.

— Вот так-то, — басит со своего места Петя Шухмин. — А то сразу: «исчезли». Не в джунглях небось живем.

Валя пропускает его замечание мимо ушей и ровным голосом продолжает:

— Данные получены следующие. Леонид Васильевич Палатов из Ростова отправился в Свердловск, в командировку.

— Ты сразу и место работы их напоминай, — говорит Кузьмич.

— Слушаюсь. Палатов — заместитель начальника ОКСа ростовского завода. Теперь дальше. Галина Остаповна Кочерга, продавец комиссионного магазина в Одессе, взяла неделю отпуска за свой счет и уехала к заболевшей матери в Краснодар. Между прочим, предъявила телеграмму с вызовом. Орест Антонович Сокольский, директор торга в Ленинграде, тоже выехал в командировку, в Харьков. Наконец, Олег Иванович Клячко, врач из Куйбышева, выехал в Астрахань по самому прискорбному поводу — хоронить отца.

И тут я неожиданно вспоминаю наконец эту фамилию. По паспорту этого человека жил на вокзале в комнате для транзитных пассажиров Мушанский! Ну конечно же! Сейчас, правда, это особого значения не имеет. Но я все же испытываю облегчение.

— А насчет Пунежа, Федор Кузьмич, ничего сказать нельзя, — заканчивает между тем Валя. — Там абонент Николова пока не установлен.

Теперь, однако, все это не имеет значения, раз Николов нашелся. Теперь надо браться за него самого. И конец делу.

Кузьмич неопределенно хмыкает и переводит взгляд на Игоря.

— Ну а ты, Откаленко, что скажешь?

— Согласен с Лосевым, — хмурясь, говорит он и добавляет: — Ему надо самому ехать в Пензу.

— Да, ехать надо, — соглашается Кузьмич и, помолчав, неожиданно говорит: — А теперь, Лосев, скажи нам, что это за гражданин Пирожков и почему он так рвался со мной поговорить.

Я невольно бросаю взгляд на Петю Шухмина. Он отводит глаза.

А я рассказываю о Пирожкове, все рассказываю, в том числе и о том, как Петя с ним обошелся и что тот собрался жаловаться на него Кузьмичу. Рассказываю я все это горячо и даже, наверное, запальчиво, резко. Потому что мне жалко Пирожкова, я к этому толстяку проникся даже некоторой симпатией. Я вижу, как все больше мрачнеет Кузьмич, как настораживаются ребята, и от этого горячусь еще больше.

Когда я наконец умолкаю, Кузьмич сухо произносит:

— Дело не в том, хороший этот Пирожков или на очень хороший, или вообще плохой, дрянной человек. Главное сейчас в том, что этот человек прибежал к нам за помощью. Понятно? К нам, к первым прибежал. Защиты у нас попросил. А на что нарвался? На хамство, на равнодушие, на черт знает что!

Кузьмич наш все больше свирепеет. Это редчайший случай, когда Кузьмич так накаляется, и тогда неизвестно, чем все может кончиться.

— Мы тут для чего поставлены, по-вашему? — грозно продолжает он. — Для чего государственный хлеб едим? Жуликов ловить? А ради чего? Ради них самих, думаете, или ради искусства? Нет, милые мои. Так дело у нас не пойдет. Шухмина гнать надо, раз он не понял суть нашей работы! И любого из нас тоже! Потому что мы жуликов, убийц и всяких прохвостов ловим не ради галочки или там премии какой, А ради людей, тех самых, кто помощи, защиты нашей ждет! Всех людей, любых, понятно вам? И если мы этих людей сами оскорблять да обижать станем, мы в держиморд превратимся! Мы страх и презрение заслужим, а не уважение. И я тогда первым уйду, и позором для себя эту работу считать буду. — Кузьмич сурово смотрит на красного как рак Петю и заключает: — И ты нас, Шухмин, не позорь, ты презрение к нам не смей вызывать. И работу нашу тоже не позорь. Первый и последний раз тебе это говорю, И всем, кстати, тоже. Прогоним, учти, Шухмин. Без сожаления прогоним, с позором.

Он умолкает и с раздражением достает из ящика стола неначатую пачку сигарет. Петя на этот раз не осмеливается щелкнуть своей зажигалкой. Никто не осмеливается. Все мы подавленно молчим. Кузьмич закуривает и, разогнав рукой дымок, говорит уже спокойнее:

— Ну а теперь давайте работать. Что же нам дал этот Пирожков?

— Выходит, ничего особенного, — негромко говорю я, еще не вполне оправившись от гневных слов Кузьмича. — Потому что Николов… я надеюсь, что теперь он появится в Москве только под конвоем. И тогда Пирожков нам не нужен.

— Я тоже надеюсь, — сухо соглашается Кузьмич. — Но Пирожков дал нам первую прямую улику против Николова. Вот что важно. Шантаж и принуждение к незаконной сделке мы Николову предъявить теперь можем.

Он умолкает, что-то, видимо, обдумывая про себя. Мы тоже молчим. У всех у нас испорчено настроение после этой необычной его вспышки. Такого разноса мы давно не имели. И никому неохота вылезать с разговором.

Впрочем, Кузьмич ничего от нас и не ждет. Он уже принял решение и говорит:

— Ну вот что. В Пензу летят Лосев и Откаленко. Ты, Откаленко, за старшего. Летите завтра ночью. До этого Лосев уточняет кое-какие неясные моменты. С «люксом» и прочее. Тебе все ясно, Лосев?

Я молча киваю.

— Так, — продолжает Кузьмич. — Дальше. Ты, Денисов, свяжись сейчас со всеми четырьмя городами. Пусть там побыстрее соберут хоть самые первичные данные об уехавших. Начнем знакомство с ними. Потом свяжись с городами, куда эти граждане выехали. Пусть их там разыщут. Понятно? На все это тебе даю ну два дня, не больше. Все. Можете быть свободны. И на свободе, кстати, подумайте еще раз, о чем я вам тут говорил. Особенно ты, Шухмин. Ты особенно.

Мы все так же молча расходимся. В коридоре я смотрю на часы. Пожалуй, еще сегодня я успею уточнить некоторые моменты. А то, что я лечу в Пензу вместе с Игорем, меня даже радует. Во всех отношениях.

Итак, первый момент, который надо уточнить, — это гостиница. В самом деле, как Николов получил там «люкс»? Я прекрасно помню свой разговор с миловидной девушкой-администратором в день кражи у Николова, то есть недели две назад. Как эту девушку звали? Кажется, Надя. Да, да, Надя! Как и дочь Пирожкова. И она же, эта Надя, назвала мне имя второго администратора, тоже женщины, во время дежурства которой Николов и поселился в «люксе». Надя даже предположила, что было «окно». Как же зовут второго администратора? Надя всего один раз и притом мельком назвала ее имя.

Пока я дохожу до своей комнаты, надеваю пальто и шляпу, я вспоминаю и это имя. Вот что значит, между прочим, профессиональная память. Итак, второго администратора зовут Вера Михайловна. Конечно, это можно было легко выяснить, приехав в гостиницу, но я доволен, что вспомнил сам.

Мне везет. Когда я приезжаю в гостиницу, то оказывается, что Вера Михайловна сегодня дежурит. Это величественная пожилая дама в роговых очках, в строгом темном костюме, вокруг полной розовой шеи пенятся белоснежные кружева. Вера Михайловна изящно курит длинную заграничную сигарету, и, когда она держит ее между пальцами, на мундштуке видны ярко-красные следы помады.

Возле окошечка, как обычно, толпятся жаждущие получить номер. Мне видно, как Вера Михайловна с неприступно-каменным лицом отвечает на их вопросы. Конечно, свободных номеров нет. Это видно по разочарованным, встревоженным лицам тех, кто отходит от окошечка. Мне их искренне жаль. Черт возьми, когда мы наконец решим эту проблему!

Некоторое время я издали наблюдаю за неприятной процедурой этих отказов. Всего один раз лицо Веры Михайловны слегка смягчается, и на нем появляется слабое подобие эдакой снисходительной улыбки, даже скорее всего лишь намек на нее. Она протягивает какому-то человеку квадратик регистрационного листка. Этому счастливцу, очевидно, заказан номер.

Улучив момент, когда у окошечка становится пусто, я захожу за перегородку и предъявляю недовольной Вере Михайловне свое удостоверение. Моя улыбка при этом нисколько на нее не действует. Кажется, даже наоборот: Вера Михайловна еще больше настораживается.

Мы знакомимся. И я напоминаю про недавнего жильца «люкса». Вера Михайловна сухо отвечает, что она уже не помнит, как этот человек там поселился. Я, однако, прошу это обстоятельство уточнить. Вера Михайловна, со вздохом пожав плечами и всем своим видом демонстрируя великое терпение к всевозможным человеческим слабостям и глупостям, тем не менее начинает просматривать записи в книге регистрации и в каких-то блокнотах и тетрадях, а также довольно пухлую стопку различных заявок на солидных бланках с печатями самых солидных учреждений.

Запись о проживании Николова в «люксе» мы находим довольно быстро, а вот заявки на него не обнаруживается. Одновременно мы устанавливаем, что поселился он в тот день, когда работала Вера Михайловна. Это для нее, как вы понимаете, малоприятное открытие. Вера Михайловна с минуту сосредоточенно курит, то ли вспоминая, то ли придумывая обстоятельства, по причине которых Николов поселился в «люксе». Наконец она безапелляционно изрекает:

— Видимо, случайно было «окно».

Действительно, «окно» было: предыдущий жилец выехал, оказывается, за несколько часов до Николова. Причем это было не ночью, не рано утром, а в двенадцать часов дня, в самый, так сказать, «пик», наплыв алчущих свободный номер. Но Вера Михайловна почему-то держала «люкс» свободным эти несколько часов, пока не появился Николов. Мало того. Она даже не удовлетворила две заявки на «люкс» из весьма солидных учреждений и поселила людей, указанных там, в обыкновенные номера.

Все это оказалось нетрудно установить, стоило мне только с полчаса поразмышлять над всякими записями и документами, пока Вера Михайловна «ликвидировала» скопившуюся было очередь у своего окошка. Когда она вновь оборачивается ко мне, я вынужден задать ей целый ряд неприятных вопросов, которые у меня возникли.

Некоторое время Вера Михайловна молчит, что-то обдумывая и устремив взгляд в пространство, затем, словно очнувшись, поправляет пальцем очки на переносице, не спеша закуривает, энергично чиркнув спичкой, и наконец говорит, слегка понизив голос:

— Я вспомнила. Да, да, конечно. Сверху был звонок насчет этого гражданина, — она бросает на меня многозначительный взгляд. — Мы в таких случаях обязаны прислушиваться.

— Чей же именно звонок?

— Ну это я запомнить не в состоянии. У нас десятки таких звонков в течение дня.

— Но вы их, кажется, записываете, — возражаю я и раскрываю одну из тетрадей. — Вот, пожалуйста. В тот день вы тоже записали. Видите? Звонили из Совета Министров насчет директора сибирского завода Воловика, из президиума Академии наук насчет академика Сорокина. А насчет гражданина Николова никакой записи нет.

— Значит, не успела записать. У нас же тут сумасшедший дом, а не работа. Вы же видите.

— Выходит, простой недосмотр?

— Боже мой, ну конечно! У меня и сегодня с самого утра невыносимая мигрень.

Вера Михайловна прикладывает ладони к вискам, и на суховатом лице ее отражается страдание.

Нет, она больше ничего не скажет. И к откровенности расположить ее невозможно. Тем более что она прекрасно понимает, что откровенность сулит ей одни неприятности.

— Видите ли, Вера Михайловна, — говорю я тоже весьма многозначительно.

— Мы не случайно заинтересовались этим гражданином. Он замешан в весьма неблаговидных делах. Поэтому «сверху» вам звонить о нем не могли. Это первое. Теперь второе. Раз уж мы им заинтересовались, то в конце концов все раскопаем, как вы понимаете. Если вы не расскажете мне все, как было, вы нам, конечно, помешаете, но…

Тут я вынужден прерваться. К окошечку подходит интересная молодая особа и, нагнувшись, говорит:

— Мама, я тебе принесла…

Но тут же растерянно умолкает. Ибо Вера Михаиловна бросает на нее весьма выразительный взгляд и при этом подчеркнуто безразличным тоном говорит:

— Хорошо, хорошо, Инночка. Оставь пока. Я же понимаю, тебе тяжело с такой покупкой идти еще и в продуктовый магазин. А Стасик все равно после работы зайдет ко мне. Я ему передам. Так каждый хороший мух должен поступать. Не правда ли?

Молодая женщина натянуто улыбается и, торопясь, передает Вере Михайловне довольно объемистый пакет.

— Спасибо, мама. До свидания. Спешу.

В первый момент я лишь рассеянно прислушиваюсь к их разговору, хотя реплика Веры Михайловны рассчитана целиком на меня. Я не сразу могу понять, чем привлекла меня внешность подошедшей женщины. И только спустя какое-то мгновение я наконец догадываюсь: на ней под расстегнутым модным пальто с очень красивым меховым воротничком надета прелестная голубенькая кофточка, как капля воды похожая на те, что были украдены у Николова.

Я забыл вам сказать, что одну из этих кофточек я решил показать Светке. Это было недели две назад. Увидев ее, Светка всплеснула руками.

— Ой, Витик, где ты достал эту прелесть? — воскликнула она. — Мама, посмотри, что Витик принес! Это, наверное, французская, да?

Она торопливо приложила кофточку к себе, потом кинулась смотреться в зеркало.

Словом, впечатление было сильнейшее. Мне даже стало неудобно перед Светкой за всю эту сцену. Но впечатление усилилось еще больше, когда я сообщил, что кофточка эта нашего производства. Светка сначала не поверила, потом отыскала метку фабрики и наконец заявила, что никогда ничего подобного в продаже не видела. Кофточка оказалась дефицитнейшей вещью, и мне было страшно неловко объяснять Светке, что в данном случае она выступает только в качестве эксперта.

И вот сейчас я снова вижу такую же кофточку на этой молодой особе. В обычное время я бы не придал никакого значения подобному факту, но сейчас случай особый.

Впрочем, мысли об этой кофточке отвлекают меня лишь на какое-то мгновение, после чего я уже довольно внимательно прислушиваюсь к происходящему разговору, и мне, конечно, бросается в глаза его натянутый и не очень естественный тон. Как и явное смущение обеих женщин, вызванное присутствием постороннего человека, то есть меня. Застигнутые врасплох, они не очень искусно разыгрывают передо мной этот спектакль.

Я также с интересом провожаю взглядом большой пакет, который Вера Михайловна довольно поспешно сует куда-то вниз, под свой стол. Когда молодая особа удаляется, я собираюсь было закончить свою в высшей степени многозначительную речь, но Вера Михайловна величественным жестом прерывает меня и, вздохнув, говорит:

— Можете не продолжать, молодой человек. Я и так все понимаю. Видимо, лучше признаться в малом грехе, чем вызвать подозрение в большом. Я буду с вами абсолютно откровенна. Абсолютно. И если вы захотите причинить мне неприятности по службе, то я их буду, конечно, иметь. Но только по службе. В жизни моей я не имела отношения к уголовным делам. Тут я щепетильна. Я даже свидетелем никогда не была. А вот по службе… Но вы, кажется, интеллигентный человек, вы сможете меня понять.

— Я вовсе не заинтересован причинять вам неприятности, — несколько туманно заверяю я.

— Правда? Я так и знала. А дело вот в чем, — Вера Михайловна вздыхает так томно, что, кажется, может разжалобить камень. — Этот мужчина произвел на меня впечатление. Его манеры, голос, наконец внешность — седые виски, английское пальто. К тому же он так на меня посмотрел. Я даже решила, что это Мессинг или кто-то вроде этого, — она слегка краснеет и нервно мнет в пепельнице недокуренную сигарету. — Словом, я решила, что должна ему помочь.

— Мне кажется, — с улыбкой замечаю я, — если быть уж абсолютно откровенным, материальные аргументы в наш век всегда сильнее мистических ощущений.

— Ах, есть разные натуры. Я всю жизнь страдаю из-за своего доверчивого характера, — она бросает на меня быстрый испытующий взгляд и, снова томно вздохнув, продолжает: — Хотя, не буду скрывать, он меня потом отблагодарил. Нет, нет, не подумайте дурно. Просто он дал мне возможность приобрести очень милые вещицы.

— В том числе кофточку, которая была на вашей дочери? — довольно прямолинейно спрашиваю я.

Вера Михайловна, на секунду смешавшись, кивает головой.

— Да, кофточку я тоже купила. Инночке она так к лицу.

Слово «купила» она заметно подчеркивает. Теперь я знаю все, что мне требуется. И на прощание говорю Вере Михайловне:

— Я думаю, в наших общих интересах сохранить пока между нами этот разговор.

— О да. Конечно.

По пути в отдел, в холодном и до предела набитом троллейбусе — часы «пик» уже начались — я перебираю в уме все детали состоявшейся беседы.

Итак, Николов дал взятку, обыкновенную вульгарную взятку, которая сработала безотказно. И манеры его, и внешность лишь гарантировали ей безопасность и выгодность этой операции. Только и всего. В том числе он преподнес Вере Михайловне и ту кофточку. Опять кофточка…

В этот момент троллейбус неожиданно тормозит, и пассажиры неудержимо валятся вперед, давя друг друга. Но вот равновесие восстанавливается, и мы едем дальше.

Однако мысли мои неожиданно приобретают совсем другой характер. Мне все начинает казаться подозрительным в недавнем разговоре. Неужели Николов действительно произвел на нее такое неотразимое впечатление? Я себе представляю, сколько приезжих пытались таким образом получить номер. Почему Вера Михайловна не устояла именно в этом случае? Такую крупную взятку предложил Николов? Но тогда она особенно рисковала, имея дело с совершенно незнакомым человеком. Тем более речь-то шла о «люксе», на который были официальные заявки. Нет, Вера Михайловна не легкомысленная девочка и первому встречному не доверится. Значит, Николов был не первый встречный…

Внезапно перед моими глазами всплывает пакет, который передала Вере Михайловне ее дочь, эта самая Инночка. Пакет был завязан вполне профессионально, но не так, как завязывают в магазине, а более основательно и солидно. Словом, и пакет мне начинает казаться тоже подозрительным. И к тому же смущение обеих женщин, особенно дочери… И вдруг я ясно ощущаю: Вера Михайловна мне налгала. Все налгала. И если так, то я, сообщив ей, что уголовный розыск интересуется Николовым, совершил серьезнейший промах. С этим чувством вины и каких-то неизбежных ее последствий я приезжаю к себе в отдел и захожу в кабинет Кузьмича. На столе у него замечаю знакомую папку с делом Николова.

Я подсаживаюсь к столу и рассказываю все от начала и до конца, со всеми подробностями, как обычно и требует Кузьмич. При этом я не скрываю своих подозрений и особенно опасений.

Когда я кончаю, Кузьмич некоторое время еще молчит, потом качает головой.

— Да, вполне возможно, что ты свалял дурака!

Он снова что-то обдумывает про себя и наконец решительно произносит:

— Вот что. В Пензу надо лететь немедленно, — и смотрит на часы. — Сейчас ровно двадцать. Посмотри, когда ближайший рейс.

Я встаю и подхожу к стене, где висит расписание воздушных рейсов. Выясняется, что ближайший самолет вылетает через четыре часа.

У меня в запасе три часа, и я все должен успеть. Мысленно прикидываю время. Сейчас попрошу машину и через двадцать минут буду дома, полчаса на сборы и прощание, еще пятнадцать минут на дорогу к Светке, там я могу пробыть час, и тогда час пять минут останется на дорогу в аэропорт. Надо только суметь выдержать график.

Кузьмич разрешает мне взять машину. Она же потом доставит меня в аэропорт.

Первые этапы графика выдерживаются безукоризненно, тем более что дома я никого не застаю и прощание ограничивается короткой запиской. Свой большой дорожный портфель я складываю мгновенно, список необходимых вещей давно отработан. Я успеваю даже позвонить Светке и предупредить, что я сейчас приеду. По-моему, она даже не расслышала, что я уезжаю и что времени у меня совсем немного.

Дома у Светки я неожиданно застаю Аллу.

Светка здоровается со мной необычно сдержанно, и только ее плутовские, сияющие глаза убеждают меня, что эта сдержанность вынужденная. Ей, конечно, неловко перед Аллой, я понимаю. И потому сам здороваюсь со всеми одинаково ровно и как бы буднично.

У Аллы припухшие веки и еще влажные глаза, нос слегка покраснел. Она, конечно, только что плакала. Уголки красивого рта еще дрожат, и смотрит она на меня, как мне кажется, со скрытым упреком, будто я тоже перед ней в чем-то провинился. Словом, обстановка здесь невеселая, это ясно. Анна Михайловна шумно вздыхает и, с трудом поднявшись, удаляется в кухню.

— А ну вас, — говорит она — Давайте ужинать. Никакие переживания его не отменяют. Витик, ты пока отдохни Впрочем, разве с этими сумасшедшими девками отдохнешь?

— Со мной тоже не отдохнешь, — отвечаю я. — И не поужинаешь. Через час улетаю.

— Улетаешь? — с тревогой переспрашивает Светка, и я чувствую, что все другие мысли мгновенно выветрились у нее из головы. — Куда ты улетаешь?

— В один большой город, — беспечно отвечаю я.

— Ой, Витик… — Светка подходит ко мне и, встав на цыпочки, обнимает меня за шею. — Я всегда так боюсь, когда ты улетаешь.

— Пустяки…

Я же боюсь шевельнуться, чтобы не спугнуть ее, боюсь неосторожным движением напомнить ей, что она хотела быть сдержанной.

— Ну да, пустяки… — У Светки дрожат губы, и она еще крепче прижимается ко мне. — Прошлый раз ведь тебя ранили, когда ты улетел.

— Редчайший случай, — отвечаю я.

И осторожно глажу ее по спутанным волосам.

— А перед этим, в Снежинске, помнишь, ты попал в больницу?

Она поднимает ко мне встревоженное Лицо.

— Так это же я заболел. Это со всяким может случиться.

— Ну да. А почему ты тогда не узнал меня на улице, почему побоялся подойти? И сам был… Ой, я не могу это вспоминать.

И тогда я сам обнимаю ее и крепко прижимаю к груди. Господи, какое счастье, что она у меня есть, моя Светка.

Но Светка уже справилась с волнением и вырывается из моих рук.

— Почему Федор Кузьмич всегда посылает тебя? — сердито говорит она и тут же через силу улыбается. — А, все вы одинаковы. Ты один летишь?

— С Игорем.

И тут мы невольно оба смотрим на Аллу.

Теперь через силу улыбается она.

— Мне уже все равно. С меня хватит, — говорит Алла, и губы ее дрожат. — Пусть волнуется… другая.

— Ну хватит вам, в самом деле, — вмешивается Анна Михайловна, снова заходя в комнату. — Витик, не обращай внимания. С этими бабами с ума сойдешь. Вот что тебя ждет, бедный, представляешь?

— Представляю, — мечтательно говорю я и смотрю на Светку.

Она почему-то краснеет и с упреком говорит Анне Михайловне:

— Мама, ну что ты, в самом деле, давайте ужинать.

Я просто не успеваю уследить за сменой ее настроений. Глаза у нее уже высохли и снова озорно блестят. Она полна энергии.

— Витик, — командует Светка, — иди мой руки.

Начинается суета. Даже Алла втягивается в этот круговорот и начинает помогать накрывать на стол. Появляется недопитая нами вчера бутылка сухого вина.

Когда мы усаживаемся, Анна Михайловна объявляет:

— Ну первый тост за странствующих и путешествующих. Так полагается во всех книгах.

И она решительно поднимает рюмку.

— Мамочка, тебе нельзя, — вмешивается Светка. — И вообще это моя рюмка.

— А, наплевать! За Витика я должна выпить. А ты себе налей другую.

Я знаю, с Анной Михайловной в таких случаях спорить бесполезно, не надо было Светке выставлять вино.

Мы все чокаемся, хотя Алла делает это явно неохотно.

— Аллочка, — говорит Светка, — вот увидишь, все образуется. Игорь тебя любит.

Как раз в этом я начинаю сильно сомневаться. Особенно в свете полученных мною недавно сведений.

— Меня это совершенно не интересует, — резко отвечает Алла. — Абсолютно. Пусть другую это волнует.

— Ну ладно, — беспечно машет рукой Анна Михайловна. — И не думай тогда больше об этом. Вот только… — она на секунду умолкает, и полное, отечное лицо ее горестно сморщивается. — Димочку, конечно, жалко.

Она приподнимает очки и проводит ладонью под глазами.

— А я вам говорю, все будет хорошо, — упрямо трясет головой Светка.

И тут Алла неожиданно опускает голову, и плечи ее сотрясаются от беззвучных рыданий. В этот момент в коридоре раздается звонок.

— Это за мной, — говорю я, поднимаясь.

— Немедленно все доедай, — командует Анна Михайловна, грузно поворачиваясь в мою сторону. — Света, открой.

Светка срывается со стула.

— Это Володя! Я его сейчас попрошу обождать.

Она уже знает всех наших сотрудников по именам, включая шоферов. И, по-моему, все в ней души не чают. Володя, в частности, будет теперь ждать меня хоть до утра. Тем не менее через пять минут я уже сижу в машине, но мне кажется, что я все еще обнимаю и целую Светку, и голова у меня чуть-чуть кружится.

В толпе снующих людей у входа в аэропорт я сразу замечаю Игоря. Он в кепке и пальто, с портфелем в руке, покуривая, разговаривает с незнакомым мне офицером милиции.

Я подхожу. Офицер оказывается сотрудником отделения милиции аэропорта. Он вручает нам билеты, желает счастливого полета и, откозыряв, уходит.

— Пензу предупредили? — спрашиваю я Игоря.

Он пожимает плечами.

— Конечно.

Мы не спеша прогуливаемся по длиннейшему залу ожидания первого этажа. Наконец объявляют посадку и на наш рейс.

В узком чреве самолета мы пробираемся на свои места и, не сняв пальто, устраиваемся поудобнее в креслах, вытаскиваем из-под себя пристяжные ремни.

Я достаю прихваченный из дома журнал. Рядом угрюмо молчит Игорь, уставившись в одну точку перед собой. Что он такое думает все время?

Полет начался.

Я раскрываю журнал. Читать мне не хочется, глаза рассеянно бегут по скучным строчкам. Я перелистываю страницы. И упрямо молчу. Я не хочу навязываться Игорю со своими разговорами.

Глаза у меня незаметно начинают слипаться.

— Я ее люблю, — вдруг глухо произносит Игорь. — По-настоящему люблю. Не могу без нее.

— Догадываюсь.

Дремота мгновенно покидает меня.

— Ничего ты не догадываешься. Ты это не можешь понять.

— Почему же? Это понять нетрудно.

Я говорю, не отрывая глаз от журнала.

— Трудно. Все страшно трудно.

Игорь тоже не смотрит на меня, говорит словно в пространство. Так нам обоим легче вести разговор.

— Лене тоже трудно?

Игорь впервые скашивает на меня глаза.

— А ты как думал?

Он слегка озадачен моей осведомленностью.

— Думаю, тоже трудно, — уступаю я.

— Именно что. А тут еще Димка, — задумчиво продолжает Игорь. — Димка главное. Потом, может быть, поймет. Но это потом. Через двадцать лет. А пока что он будет думать?

— Да, Димка главный пострадавший, — подтверждаю я.

И при всей трудности нашего разговора я чувствую, что счастлив, словно я вновь обрел друга.

Игорь не замечает моих маленьких переживаний.

— Что же мне делать? — с тоской вырывается у него.

В самом деле, что ему делать?

— Мне кажется, — медленно говорю я, — что главное тут — быть уверенным в том человеке, в своем чувстве к нему и остаться хорошим отцом Димке.

— И тогда?.. — настораживается Игорь.

— И тогда развод.

— А Алка?

— Время поможет, — с несвойственной мне мудростью заключаю я.

— Н-да…

Игорь снова умолкает.

В этот момент впереди, на кабине пилотов, зажигается табло: «Не курить. Пристегнуть ремни». Через некоторое время голос стюардессы оповещает по радио:

— Граждане пассажиры, наш полет заканчивается…

Через минуту самолет, вздрагивая, катится по широкой бетонной полосе, сбоку вдоль нее бегут красные огоньки.

Утром мы просыпаемся от телефонного звонка. За окном еще темно. Семь часов утра. Именно в это время мы и попросили нас разбудить дежурную по этажу. В восемь за нами заезжает Рогозин и везет к себе в горотдел.

Рогозин высок и широкоплеч. А физиономия круглая и простецкая, ну совершенно простецкая. В коротких темных волосах густо проступила седина, но это нисколько не придает ему солидности и значительности. Рогозин бывший моряк, и руки его сплошь покрыты татуировкой, вплоть до пальцев. Он ее стесняется и руки старается прятать. Я себе представляю, что у него творится на груди. Рогозин — начальник уголовного розыска города. Он отличный работник и, несмотря на свою простецкую внешность, хитрец, каких мало.

Мы с ним уже не раз встречались. Меня он зовет по имени, Игоря тоже, а мы его по имени-отчеству, все-таки он лет на пятнадцать старше, да и званием повыше.

Мы усаживаемся в его кабинете на довольно стареньком кожаном диване и закуриваем.

Рогозин интересуется:

— Ну, парни, как отдохнули, заправились?

— Прилично, — отвечаю я за двоих.

— Обедать будем вместе, — многозначительно предупреждает Рогозин. — А сейчас слушайте. Вот какие, значит, пироги. Насчет вашего Николова.

Оказывается, за эти два дня сведений о Николове успели собрать немало. Но интереса они для нас не Представляют. В том числе и кислые характеристики по месту работы. Может быть, у него и недостаточная квалификация по специальности, и рвения он не проявляет, зато в другой, известной нам области и квалификации и рвения у него, кажется, с избытком. Только одна деталь привлекает наше внимание: частые поездки в Москву, а может быть, и не только в Москву. Иной раз даже за свой счет несколько дней выпрашивает. А в остальном все в жизни Николова ординарно и совсем не примечательно: женат, сыну одиннадцать лет, живут как будто довольно скромно и даже мало-мальски подозрительных знакомств никаких нет. Какое разительное отличие от жизни Николова в Москве! Жене, наверное, и не снилось такой жизни, какую он собирался устроить для Варвары. Кстати, с женой Николов часто ссорится, и тогда она, захватив сына, переезжает на несколько дней к родителям.

Вот и все, что известно местным товарищам об этом проходимце. Как видите, небогато. Мы знаем куда больше.

— Как он себя ведет эти два дня? — спрашивает Игорь.

— Нормально. Из дому на работу, с работы домой. Вчера с женой даже в кино пошел, — усмехается Рогозин — Мир у них сейчас.

Потом мы просматриваем всякие справки, сообщения и свои собственные записи, уточняем с Рогозиным отдельные детали. Неожиданно выясняется, что уже десять часов. Звонит телефон, и дежурный сообщает, что пришел гражданин Николов.

Ну вот, теперь начинается самое главное. Добро пожаловать, гражданин Николов, очень любопытно будет с вами познакомиться и послушать, как вы объясните некоторые свои поступки. Вряд ли нам после этого суждено расстаться с вами. Мы уславливаемся, что разговор с Николовым проведу я, поскольку я лучше знаю все материалы по этому делу.

Кстати, я забыл сказать, что перед отъездом мы провели интересную экспертизу, вернее, по нашей просьбе ее провели. Почерк записки, оттиск которой я обнаружил, сравнили с почерком Николова в регистрационном листке, который он заполнил, поселившись в гостинице. И все совпало. Ту странную, подозрительную записку написал он, Николов.

Словом, нам есть о чем поговорить с ним.

Рогозин просит дежурного направить Николова к нему.

Через минуту, после деликатного стука в дверь, на пороге появляется высокий худощавый человек с седыми висками и большими залысинами на широком лбу, уши как-то нелепо торчат в стороны, лицо улыбчивое и, я бы сказал, довольно приятное. Одет он в скромный костюм, короткое нейлоновое заграничное пальто расстегнуто, на шее яркое мохеровое кашне, в руке держит плоский, весьма модный сейчас темный чемоданчик-портфель. С виду Николов настроен абсолютно спокойно, даже как будто оптимистично. Хотя во взгляде его я улавливаю настороженность.

Я встаю ему навстречу. Игорь и Рогозин сидят в стороне, на диване и заняты каким-то своим разговором. Нечего создавать у Николова впечатление, что все мы собрались здесь ради него. Николов здоровается со мной весьма непринужденно и одаряет обаятельной улыбкой. Начинается разговор.

— Хотелось бы, Иван Харитонович, — говорю я, — уточнить некоторые обстоятельства вашей поездки в Москву.

— Пожалуйста, — с готовностью соглашается Николов.

Но я чувствую, как внутренне он весь напрягается и улыбка становится несколько вымученной.

— Где вы остановились, будучи в Москве?

Николов называет уже знакомую мне гостиницу.

— Когда вы из нее выехали?

И тут Николов, к моему удивлению, называет совсем не тот день, когда он на самом деле покинул гостиницу. По его словам, это произошло всего четыре дня назад. Странно, как он не подготовился к такому элементарному вопросу.

— Нет, Иван Харитонович, — вежливо возражаю я. — Вы уехали оттуда за две недели до этого дня. Вот справка из гостиницы.

Я протягиваю ему через стол эту справку.

Николов внимательно и, как мне кажется, с некоторым удивлением и любопытством изучает ее, потом что-то обдумывает про себя и наконец очень спокойно спрашивает:

— А какое, собственно, имеет значение, когда я оттуда уехал? Ну, допустим, на две недели раньше, что из этого?

— Где же вы были все это время?

Николов уже не улыбается и сердито отвечает:

— Это никого не касается, где я был.

Вот это точный ход. Действительно, пока не возбуждено уголовное дело и не начато официальное следствие, он вправе не отвечать на такие вопросы.

— Да, конечно, — соглашаюсь я. — Пока вы можете на этот вопрос не отвечать. Вернемся к гостинице. В день вашего действительного отъезда в номере «люкс», который вы занимали, произошла кража.

— Ни о какой краже я не знаю, — нервно возражает Николов, пожалуй, даже слишком нервно. — Я уже говорил. И у меня ничего не пропало. А паспорт у меня украли позже, в дороге.

— Да, паспорт у вас, видимо, украли позже, — соглашаюсь я. — Но вор, забравшийся к вам в номер, задержан и, представьте, сознался.

— Понятия об этом не имею, — упрямо повторяет Николов. — Не было у меня кражи, и все.

— Однако мы изъяли у него ваши вещи. Вот. Узнаете?

Я достаю злополучные кофточки, украденные Мушанским из «люкса», и показываю Николову. Он спокойно, хотя и с некоторой неприязнью смотрит на них и качает головой.

— Это не мои вещи.

Что ж, надо признать, что некоторая логика в избранной им линии поведения есть, хотя ни к чему хорошему она не приведет.

— Они взяты из вашего номера, — говорю я. — И есть свидетели кражи. Дежурная по этажу, горничная.

— Вполне возможно. Но я свидетелем быть не могу.

— Конечно. Вы пострадавший. Вы, так сказать, жертва.

Я с трудом сдерживаю улыбку.

— Да никакая я не жертва! — взрывается Николов. — Первый раз слышу об этой краже! И не понимаю, чего вы от меня хотите, в конце концов. Какие-то кофточки!..

— Ну хорошо, — примирительно говорю я. — Оставим пока эту кражу. Займемся другим фактом, если вы не возражаете.

— Возражаю, — буркает Николов.

— И все-таки придется заняться. Он касается вас, паз вы жили в том номере. После вашего отъезда мы нашли там листок с какими-то расчетами. Не могли бы вы нам их объяснить?

Я протягиваю ему листок. Но Николов, бросив мимолетный взгляд на него, отстраняет мою руку.

— Извините, но я ничего подобного не писал.

— Вот как? А вы все-таки возьмите и посмотрите на обратную сторону.

Николов неохотно берет листок и переворачивает его.

— Ну и что? — раздраженно спрашивает он. — Ничего здесь нет.

Я чуть-чуть наклоняю листок в его руке.

— Линии какие-то, — говорит Николов.

— Это оттиск записки, написанной на предыдущем листке, — поясняю я. — Вот увеличенная фотография ее, сделанная в косых лучах.

Я показываю ее Николову.

Он с интересом вглядывается в нее и восклицает:

— А ведь тут что-то написано!

— Именно. И наши эксперты не только ее прочли, но и установили автора. Это вы писали, Иван Харитонович.

— Я?!.

— Да, вы. Вот текст записки. Прочтите.

На лице Николова проступает беспокойство. Но, по мере того как он читает записку и улавливает ее смысл, беспокойство сменяется очевидной тревогой.

— Это не я писал, — говорит он и отодвигает от себя лежащие перед ним бумаги.

— Вы, Иван Харитонович. Вот заключение экспертов. Прочтите.

— Не желаю! — почти кричит Николов. — И грош цена вашим экспертам в таком случае!

Ну это уж слишком. Он же умный человек. В конце концов, ему можно напомнить и некоторые имена. Все, кроме Пирожкова, его упоминать не следует, это тоже ловушка для Николова, и пусть она останется в резерве. Впрочем, она, возможно, сейчас и не понадобится. В глазах у Николова нарастает страх, пальцы нервно барабанят по чемоданчику, лежащему на коленях. Да, я себе представлял его совсем другим, этого Николова, умнее и сильнее, что ли.

— Иван Харитонович, — говорю я. — Дело гораздо серьезнее, чем вы полагаете. Вот послушайте. После кражи вы внезапно и поспешно скрываетесь, заявив дежурной, что вам срочно надо вернуться в Пензу. Это был обман, в Пензу вы не поехали. В Москве вы вели себя тоже достаточно подозрительно. Об этом свидетельствует, в частности, жилец соседнего номера, с которым вы познакомились, некий Виктор, вы его помните?

— Не знаю такого! — с вызовом отвечает Николов.

— А Варю, с которой вы познакомились на трикотажной фабрике, вы тоже не знаете? Очень красивая женщина, кстати.

— Тоже не знаю!

— А она вас хорошо запомнила. Вы ей собирались подарить такой роскошный браслет. Как же так, Иван Харитонович?

— Повторяю, никакой Вари я не знаю и на трикотажной фабрике никогда не был.

— Но все это не самое важное, — с ударением говорю я. — Самое важное — вот эта ваша записка. В ней прямая угроза расправы с кем-то. И мы…

— Да не писал я ее! — с неожиданным отчаянием восклицает Николов. — Честное слово, не писал! Это… это ошибка, уверяю вас!

— Она написана вашим почерком, — терпеливо говорю я. — Вашим. Тем самым, каким вы заполняли регистрационный листок в гостинице. Понятно вам?

— Ошибка! Вот мой почерк! Вот! Смотрите!

Николов дрожащими пальцами открывает свой чемоданчик и лихорадочно роется в лежащих там бумагах.

Я с усмешкой спрашиваю:

— Что же, в Москве вы писали другим почерком? Тогда зачем, разрешите узнать?

— Да нет же!..

Тут Николов, видимо, на что-то решается, перестает рыться в своем чемоданчике и, оглянувшись в сторону Игоря и Рогозина, понизив голос, говорит:

— Ну хорошо. Можно с вами поговорить наедине?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Этот товарищ приехал со мной из Москвы, — я указываю на Игоря. — А это начальник уголовного розыска Пензы. Они должны все знать. Так что наедине разговор не получится.

— Ну хорошо, хорошо! — взволнованно восклицает Николов. — Но секреты вы, по крайней мере, умеете хранить?

Я с удивлением смотрю на него и машинально отвечаю:

— Да, конечно, — но тут же с улыбкой добавляю: — Впрочем, смотря от кого.

— От моей жены, например!

— Да, тут вы гарантированы, будьте спокойны.

Я начинаю ощущать неясное беспокойство. Мне кажется, Николов собирается выкинуть новый фокус, и я почему-то не уверен, что мы сможем быстро в нем разобраться. Пожалуй, Николов не так прост, как это мне показалось вначале.

— Так вот… — торопливо произносит он, наваливаясь грудью на стол. — Так вот, — повторяет Николов и проводит ладонью по лбу, — если хотите знать, я никогда не жил в той гостинице, ни одного дня! И паспорт у меня украли сразу, как я приехал в Москву, в ресторане, на вокзале. А жил я все время… ну у одной знакомой, в общем. Если уж на то пошло, можете проверить! Я вам дам адрес. И жильцы соседних квартир подтвердят. Пожалуйста! И вы можете устроить новую экспертизу с моим почерком! И можете показать меня в гостинице! Ноги моей там не было!

Я ошеломленно смотрю то на него, то на Игоря и Рогозина. На их лицах такое же изумление, как и на моем. И тревога тоже.

Вот это номер! У меня нет сомнения, что Николов сейчас говорит правду. Значит, в гостинице по ею паспорту жил совсем другой человек, двойник этого Николова! А сам он все это время находился у своей приятельницы, боясь даже заикнуться о потере паспорта, и, так сказать, «срывал цветы удовольствия».

Глава 5 УБИЙСТВО

Итак, все предстоит начинать сначала. Весь поиск, все распутывание сложнейшего клубка. Степень опасности того неведомого человека намного возрастает. Жить по подложному, чужому паспорту — для этого надо иметь серьезные причины, не так ли? А пока что надо выяснить у Николова, на этот раз подлинного Николова, как же все-таки его паспорт попал к тому человеку, может быть, он какую-нибудь ниточку нам даст?

Между тем Николов заметно успокаивается: он чувствует, что мы ему верим и опасность оказаться замешанным в каком-то неведомом ему преступлении, кажется, миновала. Ну а грешок, в котором он признался, нас, очевидно, не интересует.

— Скажите, Иван Харитонович, — обращаюсь я к нему после минутного молчания, — как же украли у вас паспорт? Вы ведь даже помните, где именно это произошло?

— В том-то и дело, что помню. Прекрасно помню, — охотно подтверждает Николов. — На вокзале, в ресторане. Но вот как это случилось, ума не приложу. Я уже все перебрал, буквально все. Хотя… — он нерешительно умолкает. — Пожалуй… после того, что вы мне сообщили…

— Что же после этого?

— Видите ли, в поезде, на пути в Москву, я познакомился с одним человеком. Весьма, кстати, приличным, я бы даже сказал, интеллигентным и солидным.

— Он ехал тоже из Пензы?

— Нет. Из Куйбышева. Тут произошла забавная история. Подхожу я к вагону, а около него с каким-то неизвестным стоит мой приятель, он вернулся из Куйбышева. Ну обнялись, и он говорит: «Ваня, передаю тебе моего попутчика. Знакомьтесь. Скучать не будете». Вот так и получилось.

— А кто этот ваш приятель?

— Сева Страхович, мой сослуживец.

Я смотрю на Рогозина, и тот незаметно мне кивает. Взял, значит, на заметку этого Севу. А еще через минуту Рогозин выходит из кабинета.

— Ну когда поезд отошел, мы разговорились, — продолжает между тем Николов. — Он всякие забавные истории рассказывал. Перекинулись в картишки, коньячок у него с собой оказался. Словом, все было весьма приятно. А поезд в Москву пришел среди дня. Ну и решили мы на прощание вместе пообедать, тут же на вокзале, в ресторане. Посидели мы там часа два, хотя ресторан, конечно, не ахти какой. И вот, понимаете, паспорт… Боже упаси, я ни на минуту не думаю на Михаила Александровича…

— Он так себя назвал?

— Да, да. Именно так. Я, повторяю, не могу даже помыслить, что он… Да и как, сами посудите? Не мог же он в карман ко мне залезть? Выпили мы, кстати, самую малость.

— А почему вы думаете, что паспорт украли? — спрашиваю я. — И именно в ресторане? Может быть, вы его в поезде потеряли? Или там его и украли?

— Нет, нет, — убежденно возражает Николов. — Перед самой Москвой мне проводница вернула билет, и я его положил в бумажник. Паспорт был на месте. Это и я хорошо помню.

— Скажите, — вдруг вмешивается Игорь, — а вы с этим Михаилом Александровичем не условились продолжить знакомство? Не обменялись адресами, телефонами?

— Ну как же! Обменялись, конечно.

— Он москвич?

— Нет, он тоже приезжий. Дал телефон, где остановится. Представьте, — Николов разрешает себе усмехнуться, — тоже у приятельницы. Сам же он из Одессы. Одесский адрес мне и дал.

— У вас при себе его адрес? — интересуюсь я. — И тот телефон?

— Да, да. Одну минуточку.

Николов торопливо достает старенькую потертую записную книжечку с алфавитом и начинает перелистывать густо исписанные странички.

— Забыл, знаете, его фамилию… Сейчас… сейчас… На какую же букву я его записал?.. — бормочет он. — Тут нет… Тут тоже… А, вот! Зурих Михаил Александрович, он самый…

Николов диктует мне одесский адрес своего случайного знакомого и номер его телефона в Москве.

— А свой московский телефон вы ему дали?

— Дал, — конфузится Николов. — И даже предупредил, что хотя всем говорю, что останавливаюсь в гостинице, — он называет ту самую, где жил по его паспорту Зурих, — но на самом деле это частная квартира. На что он почему-то сказал: «Очень удачно». Что тут, собственно говоря, удачного, я, признаться, не понял.

Но мы понимаем.

— Разрешите взглянуть вашу запись?

— Пожалуйста. Вот она.

Николов передает мне раскрытую записную книжку и пальцем указывает на последнюю строчку. Так я и думал. Запись эта сильно отличается от других. Почерк размашистее, крупнее, небрежнее. Они за обедом, видимо, хорошо выпили. И новый знакомый сумел каким-то образом вытащить у Николова паспорт. Но паспорт был в бумажнике, бумажник во внутреннем кармане пиджака, а пиджак… Они сидели в ресторане два часа, обильный обед, много выпито…

— Скажите, — снова спрашиваю я, — вы за обедом снимали пиджак, не помните?

— Да. Очень жарко было и душно невыносимо. Мы оба сняли.

— И отлучались куда-нибудь?

— Ну куда же? — улыбается Николов. — А впрочем… помнится, действительно отлучались. По очереди. Извините, в туалет.

Вот все и стало на свои места.

— Еще один вопрос, — говорит Игорь. — Вы звонили Зуриху по тому телефону, что он дал?

— Кажется, нет… Нет, нет, не звонил, я теперь точно вспомнил. Это он звонил. Приглашал посидеть в ресторане. Но мы… в общем, не смогли.

— Больше он не звонил?

— Нет. Обещал написать.

Дальнейший разговор с Николовым ничего не прибавляет к нашим сведениям о неведомом гражданине Зурихе Михаиле Александровиче. Впрочем, подлинность и этой фамилии вызывает у нас серьезные сомнения, как и одесского адреса этого типа, не говоря уже о телефоне в Москве.

Мы прощаемся с Николовым.

— Смотрите, — напоследок говорю я, — в наших взаимных интересах, чтобы вы не очень болтали о состоявшемся разговоре.

Николов молитвенно прижимает руки к груди, и по глазам его я вижу: он надеется, что так же немы будем и мы.

— В этом вы можете быть абсолютно уверены, — горячо заверяет он.

— И если придет письмо от Зуриха, — добавляет Игорь, — не откажите в любезности, прежде чем ответить, показать его нам.

— Даже не сомневайтесь!

И Николов уходит, осторожно прикрыв за собой дверь. Отправляется получать новый паспорт.

А через некоторое время появляется Рогозин. Он уже успел побеседовать со Страховичем. Тот повторил рассказ Николова, сообщил, что с Зурихом он вместе сел в поезд в Куйбышеве и того провожал на вокзале какой-то молодой худощавый мужчина, которого Страхович может в случае необходимости опознать, он его хорошо запомнил. В пути Зурих ничего интересного для нас Страховичу не сообщил.

Итак, командировка наша закончена. Дневным рейсом мы вылетаем в Москву. Мы везем пренеприятнейшие новости. Ни о чем другом мы сейчас просто не в состоянии думать.

— Спорить могу, — говорю я, — Зурих — это тоже обман. Никакой он не Зурих. И ты подумай, каков наглец! Украл у человека паспорт, живет по нему и еще осмеливается приглашать свою жертву в ресторан. Это же надо!

— Неспроста, — Игорь качает головой. — Припасает его для будущего. Подходящий человечек. К тому же архитектор, к строительству близок. Будет он просто так его приглашать, как же.

— Где и кого теперь искать, вот вопрос.

— Придется искать, между прочим, и Зуриха Михаила Александровича. Наверное, этот тип и у него документы украл.

— Не обязательно. Мог эту фамилию и придумать.

— Все равно, — упрямо повторяет Игорь. — Надо проверить.

— Сколько еще впереди проверок, — со вздохом говорю я и, щурясь, смотрю в иллюминатор. Самолет идет на посадку.

В кабинете у Кузьмича мы застаем Валю Денисова.

Главное они уже знают, главное мы сообщили по спецсвязи еще из Пензы. Теперь мы выкладываем все подробности и детали. Когда я называю одесский адрес, оставленный Зурихом, Валя спокойно замечает:

— Это тот самый адрес.

Я как ужаленный поворачиваюсь к нему.

— Какой «тот самый»?

— Разве ты забыл? — удивляется Валя. — Это же адрес Галины Кочерги, продавщицы комиссионного магазина.

Мы сразу вспоминаем Валину таблицу — конечно, он знает ее лучше всех нас! — и среди четырех человек, нет, пяти — неизвестный из маленького городка Пунежа там ведь тоже обозначен, — всплывает эта самая Галина Кочерга. Почему же именно ее адрес дал Зурих? Просто подвернулся в памяти ему этот адрес? Ну нет. Вряд ли это случайность. А раз так, то, может быть, не выдуман и номер телефона в Москве? Но из этого следует, что Зурих решил установить двустороннюю связь с Николовым. Значит, он ему нужен. Зачем только?

— Надо проверить этот телефон, — говорит Кузьмич и поворачивается ко мне. — Завтра же утром проверь сам. — И уже другим тоном продолжает: — Ну-с, что еще дает нам этот эпизод?

Кузьмич, набычившись, вопросительно оглядывает нас поверх очков.

— Он приехал в Москву из Куйбышева, — задумчиво говорит Игорь. — А в Куйбышеве живет… кто-то там живет из таблицы.

— Олег Иванович Клячко, — без запинки произносит Валя. — Врач городской поликлиники.

— Так, так, — кивает головой Кузьмич. — Это мы тоже не забудем. Что еще?

Ну еще этот эпизод пополняет наши сведения о внешности Зуриха, о его повадках, тактике. Впрочем, у нас этого материала и так хватает. Мы знаем его манеру общения с женщинами — например, с Варварой, со случайными знакомыми — например, с Виктором Сбоким, а теперь и со Страховичем, с людьми, ему нужными, вроде Пирожкова, Николова или администратора гостиницы Веры Михайловны. Теперь надо узнать, как общается он со своими друзьями и сообщниками, какие отношения у него с ними. Надо узнать все, что можно, и о них самих, ведь они могут привести нас и к самому Зуриху, должны привести. Таких ниточек у нас пока нет в Москве. А среди этих людей пока что самая интересная фигура — это, пожалуй, Галина Кочерга из Одессы.

Вот примерно так рассуждаем мы, и, когда доходим до этой последней мысли, Кузьмич впервые вмешивается и обращается к Вале:

— Ну-ка достань свою таблицу знаменитую.

Валя развязывает папку, и на столе Кузьмича появляется всем нам знакомая таблица. Он ее бегло проглядывает и недовольно замечает:

— Где же данные об этих четырех?

— Вы мне дали на это два дня, — невозмутимо отвечает Валя. — А прошел один. Завтра будут данные. А пока что установлено, что трое из четырех уже прибыли к месту назначения. При этом все они опоздали туда на три дня, считая с момента отъезда из дому и, конечно, с учетом дороги, даже если ехать поездом. Вот такая пока картина, Федор Кузьмич.

— Гм… Интересная картина, — задумчиво произносит Кузьмич и смотрит поверх очков на нас с Игорем. — Что скажете, милые мои?

Меня почему-то начинает разбирать смех.

— Значит, конференция продолжалась три дня, Федор Кузьмич, — говорю. — Ну если день приезда и день отъезда за один считать, как положено, то два дня на заседания ушли. Повестка дня большая и докладчиков много…

— Ты не очень-то веселись, — с неожиданной серьезностью обрывает меня Кузьмич и спрашивает у Вали: — Кто еще не приехал на место назначения?

— Галина Кочерга, — вставляю я. — Ручаюсь.

— Не угадал, — качает головой Валя. — Не приехал еще из Куйбышева в Астрахань врач городской поликлиники Олег Иванович Клячко.

— Отец-то его в самом деле там умер? — с интересом спрашивает Игорь.

Кажется, наш стремительный бросок в Пензу и обратно неплохо на него подействовал. Игорь заметно встряхнулся и начал проявлять интерес к окружающему миру и, в частности, к нашим делам.

— А ты как думал? — усмехаюсь я. — По-твоему, притворился старик, что ли?

— Есть ли он там вообще, — сварливо возражает Игорь. — Вот с чего бы я начал.

— Завтра доложу, — обещает Валя и делает аккуратную пометочку в своей таблице.

— Тогда надо проверить и остальных, — говорю я и, придвинув к себе таблицу, перечисляю: — И Сокольского Ореста Антоновича из Ленинграда, заместителя директора промторга, который выехал… куда же он выехал?.. Ага! Вот. В Харьков, в командировку. Дальше. Палатова Леонида Васильевича из Ростова, заместителя начальника отдела капитального строительства завода. Он тоже якобы в командировку отправился, в Свердловск. Интересно, каким числом им прибытие туда отметят? Ну и вот Галина Кочерга поехала к больной матери в Краснодар. Тогда надо и это выяснить. Больна ли матушка, к примеру.

— Ну и что? — упрямо говорит Игорь. — Раз надо, так надо. Трудно это?

Валя не спорит, он лишь делает пометки в своей таблице, вернее, он прибавляет в ней еще одну графу. Предыдущая у него гласит: «Куда выехал 28 октября?», а новую Валя обозначает: «Проверка причины выезда». Между прочим, это уже одиннадцатая по счету графа. Валина таблица становится уникальной и бесценной. Без нее мы бы давно запутались, честное слово. Из вертикальных граф пока целиком пусты две: «Данные местного отд. мил.» на всех пятерых лиц, указанных в таблице, и новая графа «Проверка причины выезда». А вот из горизонтальных строчек лишь одна заполнена меньше чем наполовину, та, где в графе «Место жительства» стоит «Пунеж». Здесь зияют пустотой и важнейшие графы «Ф.И.О.», и «должность», а также «Куда выехал 28 окт.». Да, Пунежем еще предстоит заняться особо.

И, словно прочтя мои мысли, Кузьмич с ударением произносит:

— Еще про Пунеж не забудьте. С кем там этот Зурих говорил полторы минуты, интересно знать.

— Срочный разговор, — добавляет Валя. — С вызовом на переговоры. И среди дня. А все остальные разговоры состоялись вечером, по личным телефонам.

— Можно туда скатать, в этот Пунеж, — предлагаю я.

— Ты пока проверь тот телефончик, — говорит Кузьмич. — Завтра же с утра проверь. А ты, — поворачивается он к Игорю, — продумай вопрос с этим Пунежем. Вот так. Ну и хватит на сегодня.

Светка встречает меня неожиданно холодно, даже, я бы сказал, сердито. Она почему-то вовсе не кидается мне на шею. И никакой радости в ее глазах, как мне кажется, нет. Сдержанно подставив мне щеку для поцелуя, она говорит, пока я снимаю пальто:

— Как быстро ты вернулся. Ну проходи.

— Светка, — говорю я с беспокойством, — ты почему такая странная? И совсем мне не рада. Что случилось?

Я же знаю, долго дуться и отмалчиваться Светка не может, ей непременно нужна ясность во всем, все точки над «и» должны быть немедленно расставлены.

— Ты нехорошо поступаешь, — говорит Светка. — Некрасиво.

Она кутается в яркий синий мохеровый шарф, который ей ужасно идет, и забирается с ногами на тахту, подальше от меня.

Ее слова для меня полнейшая неожиданность.

— Некрасиво поступаю? — удивленно переспрашиваю я, опускаясь на краешек тахты.

— Да, некрасиво. Когда ты вчера уехал, Алла мне все рассказала. Ну как ты мог?

— Что же она тебе такое рассказала?

Я невольно улыбаюсь. Мне уж ясно, что это какая-то чепуха, что Алла что-то просто выдумала, ее распаленное воображение вечно рисует самые несуразные картины.

Но Светка даже розовеет от возмущения, и глаза ее становятся совсем уже сердитыми.

— Не смейся, пожалуйста, — резко говорит она. — Это вовсе не смешно. Оказывается, у Игоря кто-то есть, какая-то женщина? Которую зовут Лена? И это ты их познакомил? Как тебе не стыдно.

— Ну это уж неправда, — смущенно возражаю я.

Смущение мое объясняется тем, что ту девушку действительно зовут Лена и я ее знаю. Все остальное, конечно, Алка выдумала. Непонятно только, откуда она узнала про Лену, ведь Игорь ей ничего не говорил.

— Что именно неправда? — сердито уточняет Светка.

— Что я их познакомил.

— А остальное?

— Остальное правда, Светка.

— Почему же ты мне ничего не рассказывал?

— Потому что сам Игорь рассказал мне об этом только вчера, когда мы летели в самолете.

— Неправда! Ты знал это давно.

— Раньше я только догадывался.

— Почему же ты не рассказал мне о своих догадках?

— Потому что это несерьезно.

— Нет, Витик, это очень серьезно, — Светка хмурится и качает головой. — Разрушить семью легко, а вот сохранить… Тут и должен помочь настоящий друг. И потом я думаю, что та женщина поступает нечестно. Она ведь знает, что у Игоря семья, ребенок. Как же можно?

— Я не знаю, как это можно, — тоже хмуро отвечаю я. — Я знаю только, что нельзя в такие дела вмешиваться, пока тебя не попросят.

— Вот Алла меня и попросила.

— Что она попросила?

— Поговорить с тобой. Чтобы ты повлиял. Ты же самый близкий его друг.

— Светка, это же смешно.

— Смешно? — И на глазах у Светки неожиданно наворачиваются слезы. — А Димку оставлять без отца тоже смешно? — И еле слышно добавляет: — Я знаю, как без отца…

Тут я не выдерживаю, придвигаюсь к Светке и молча обнимаю ее. Она на секунду замирает, потом отталкивает меня.

— Димка не спит по ночам, — говорит она, и губы ее дрожат. — Просыпается, вскрикивает, зовет отца. Это ты знаешь?

— Да. Игорь мне об этом сказал. Ночью. В гостинице. Он тоже не спал.

— Вот видишь.

— Но тут виновата Алла. Она все время внушает Димке: «Твой папа плохой, он нас бросает, попроси папу остаться». Ну не дура, скажи?

Я не могу скрыть свое раздражение.

— У нее пропала гордость, — огорченно отвечает Светка. — Она слишком любит Игоря. Разве можно ее за это обвинять? Она его любит, пойми!

Мне начинает казаться, что Светка сейчас воюет не только за Аллу и страшно ей тоже не только за нее. И мне становится не по себе, становится почему-то холодно и тоже страшно.

— Нет, — убежденно говорит Светка, — во всем виновата та женщина. Недавно я прочла рассказ, где женщина отвергла женатого человека, который ее давно любил и которого она любила, и сохранила ту семью. Хотя жена у него была отвратительная.

— Ну и что хорошего? — И я вспоминаю этот рассказ. — Заставила его всю жизнь мучиться, жить без любви. И себя лишила ее. Слава богу, это очень мало похоже на правду.

— Да, мало похоже, — грустно соглашается Светка.

Некоторое время мы молчим. Я закуриваю и снова начинаю чувствовать, как устал за сегодняшний день.

— Что же будет? — спрашивает Светка, глядя куда-то в пространство. — Неужели ничего нельзя сделать?

Я снова не выдерживаю, обнимаю, прижимаю ее к себе, словно пытаясь защитить от чего-то. Светка на этот раз не вырывается.

— Мне страшно, — шепчет она и зябко поводит плечами.

И мы снова молчим. Долго молчим. Мы думаем об одном и том же. Может быть, впервые мы думаем об этом так серьезно. И одновременно я думаю об Игоре, о том, как же ему поступить, на что решиться. Я же его люблю, этого молчаливого и упрямого типа. Поэтому я невольно думаю сразу и о нем, и о нас со Светкой.

Кто-то из папиных друзей однажды сказал: «Порой я вдруг начинаю мыслить двухслойно. И тогда не могу сосредоточиться. Для ученого весьма нежелательное состояние». После этого сколько раз я себя ловил на том же. Вот и сейчас так, но думать мне это не мешает, серьезно думать.

Неужели и мы со Светкой, и вообще никто и никогда не гарантирован от того, что случилось у Игоря? Неужели Светка когда-нибудь вдруг так полюбит другого, что сегодняшняя ее любовь покажется ей пустяком или даже еще хуже — мукой? Или я, например? Невероятно! И так ужасно, что я не могу себе представить что-либо подобное. Но, в общем-то, большинство или по крайней мере многие находят же друг друга на всю жизнь. И счастливы. Вот хотя бы мои родители. Но разве я знаю, как они прожили все эти годы? И может быть, их друзья им тоже когда-то помогли? Но как я могу помочь Игорю? Уговорить остаться? Это будет правильно, если все случившееся с ним — минутное затмение. А если нет? И я, допустим, его уговорю. Скажет он мне потом спасибо? Разве можно всю жизнь прожить с женщиной без ощущения радости от этого, только с мыслью, что так надо, что ничего не поделаешь? Всю жизнь!.. Нет, невозможно. И недопустимо! Даже дети, по-моему, почувствуют всю фальшь такой семьи. Нет, жить надо по-любви и только пока она есть. А это может продолжаться всю жизнь, я уверен в этом. Надо только сделать очень верный выбор.

Я чуть-чуть отстраняюсь и смотрю на Светкин тонкий профиль, ловлю непривычно задумчивый взгляд и переполняюсь нежностью до дрожи в пальцах. Я в силой прижимаю Светку к себе и шепчу ей на ухо:

— Не могу без тебя жить, слышишь?

Светка молчит, но я чувствую, что она улыбается, и еще я чувствую, что она думает сейчас то же самое.

Звонит телефон. Светка неохотно отрывается от меня и сползает с тахты.

— Наверное, Зоя, — говорит она.

Но оказывается, просто ошиблись номером. Это теперь случается почему-то очень часто. И Светка терпеливо объясняет кому-то, что это не больница, а частная квартира. И наконец вешает трубку.

— Да, ты знаешь, — говорит она, возвращаясь на тахту, — Зоя достала точно такую кофточку, что ты мне однажды показывал, помнишь?

Я невольно настораживаюсь.

— Где достала?

— Ну где достают? — лукаво улыбается Светка, двумя руками поправляя волосы. — У спекулянтки, конечно.

— Сколько же она заплатила?

— Кажется, тридцать пять рублей.

Ого! Это почти на десять рублей больше государственной цены.

— А ты знаешь эту спекулянтку?

Светка смеется.

— Тоже хочешь купить? Или хочешь арестовать ее?

— Просто интересно, — я равнодушно пожимаю плечами.

— Витик, ты со мной никогда не хитри. Я тебя для этого слишком хорошо знаю, — Светка, улыбаясь, грозит мне пальцем. — Тебя очень заинтересовало то, что я сказала.

— Ну допустим.

— Так вот. Я ее не знаю. Я только один раз видела ее у Зои.

Снова звонит телефон. Светка тянется к трубке.

Вскоре приходит запыхавшаяся, усталая и, конечно, с тяжелой продуктовой сумкой в руке Анна Михайловна. Сумку она пытается спрятать, чтобы не видела Светка. Я снимаю с Анны Михайловны пальто и перехватываю злополучную сумку.

Она заходит в комнату и грузно опускается на тахту. Широкое оплывшее лицо ее бледно, на лбу выступили капельки пота.

— Эти собрания меня доконают, — жалуется она.

Светка кончает болтать по телефону и накрывает на кухне стол.

После ужина я ухожу. Светка, обнимая меня в передней, шепчет на ухо:

— Витик, поговори с той Леной. Тебе удобно? Ты ведь сразу все почувствуешь. Я же знаю.

Я киваю головой, хотя решительно не представляю, как может состояться такой разговор.

Утром я прежде всего связываюсь с телефонным узлом, которому принадлежит номер, сообщенный нам Николовым. Через некоторое время мне дают справку: номер этот принадлежит некоему Бурлакову Светозару Еремеевичу. В картотеке телефонного узла значится и адрес абонента.

Пока что это имя мне ничего не говорит. Надо копать дальше. Хотя возможно, что время я потрачу попусту и Зурих просто выдумал этот номер для Николова. Впрочем, вряд ли. Мне кажется, Николов его чем-то заинтересовал. Иначе зачем бы он дал ему одесский адрес, зачем звонил, предлагал встретиться и, наконец, обещал писать?

Все эти мысли приходят мне по дороге, пока я еду в местное отделение милиции. Там я встречаюсь с участковым инспектором, еще кое с кем из сотрудников, смотрю некоторые материалы. Затем я иду в домоуправление кооперативного дома, где живет Бурлаков, и знакомлюсь с двумя весьма симпатичными и болтливыми особами, бухгалтером и делопроизводителем, которые довольно быстро проникаются ко мне симпатией, и я в конце концов получаю довольно интересные сведения о гражданине Бурлакове.

Вообще я вам должен сказать, что собирать о ком-то сведения и рыться в его «грязном белье» занятие не из приятных. Но тут есть нравственные принципы, через которые нельзя перешагивать, и твердое убеждение в справедливости борьбы, которую мы ведем. В чем заключаются эти принципы? Во-первых, ты должен интересоваться в личной жизни человека только тем, что непосредственно относится к делу, которым ты занят; во-вторых, твой интерес никто не должен обнаружить, между прочим, еще и потому, что это может бросить незаслуженно тень на того человека и чем-то ему повредить; и, наконец, в-третьих, ты не смеешь злоупотреблять полученными данными или даже просто выболтать их посторонним лицам. Все полученные тобой сведения о каком-либо человеке, который отнюдь не всегда в конечном счете оказывается преступником, автоматически становятся служебной тайной, которая охраняется нами так же строго, как, допустим, тайна медицинская.

У нас как-то был разговор на эту тему с отцом. Они с мамой ведь оба медики и тоже вынуждены хранить немало интимнейших секретов своих пациентов. «Тут есть одна существеннейшая разница, — заметил отец. — Человек сам доверяет мне свои секреты, а вы узнаете о них без его ведома». — «Что из этого, по-твоему, следует?» — спросил я. «Надо иметь особый такт, — подумав, ответил отец. — Особую, что ли, щепетильность. Не знаю, учат ли вас этому». Конечно, лучше бы вообще не заниматься этим. Так, по-моему, в глубине души думает и отец. Да, лучше, если бы… если бы не справедливость борьбы, которую мы ведем.

Я сейчас не говорю об искоренений причин преступности и ее самой как социального явления. Это дело всего общества. Но вот наша борьба, моя и моих товарищей, включает в себя лишь две, но, однако, весьма важные и вполне конкретные задачи. Первая, это предотвращение готовящегося преступления, вторая — непременное раскрытие уже совершенного и задержание преступников. Борьба эта справедливая и в высшей степени нравственная, не так ли? Вы скажете, что такую борьбу нельзя вести безнравственными методами, а капаться без ведома человека в его жизни — это безнравственно. Вообще? Всегда? При любых обстоятельствах, спрошу я вас? Но, как известно, абстрактных истин нет, истина всегда конкретна. Что есть добро? Что есть зло? Не оборачивается ли одно другим при определенных, конкретных обстоятельствах? Рана от ножа бандита — это зло, но рана от ножа хирурга — это уже добро. Свободная воля — это добро, но как часто она оборачивается злом. Безнравственное любопытство при определенных условиях оборачивается нравственно необходимым знанием. Все конкретно, все оценивается исходя из условий жизни и борьбы. И если на наше узнавание человеческих жизней наложить те принципы и те задачи, о которых я говорил, то это добро, а не зло, это нравственно. И никто мне не докажет обратное.

Я не случайно сегодня вспоминаю тот вечер и свою беседу, почти спор, с отцом, именно сегодня, когда знакомлюсь с жизнью и характером гражданина Бурлаков а.

О, внешне тут все выглядит вполне благопристойно. Вот уже год, как ушел Бурлаков на заслуженный отдых. Жена его еще работает. Живут супруги тихо и дружно в своей большой кооперативной квартире в ЖСК «Строитель». Светозар Еремеевич страсть как любит детишек, для них всегда припасены у него в кармане дешевые леденцы. Любит он и поиграть в шахматы с такими же стариками

— пенсионерами из своего подъезда и ходит в чемпионах, чем весьма гордится. Все жильцы помнят, как помогал Светозар Еремеевич строительству их дома. Если бы не он, когда бы еще этот дом построили. Ведь что ни день возникали перебои: то техника подводила, то материала не хватало. И Светозар Еремеевич выручал: был он какой-то начальник в строительных делах. И на собраниях пайщиков вечно благодарил его председатель правления, отмечая его заслуги. А Светозар Еремеевич сидел в первом ряду, возвышаясь над всеми, огромный, седой, всегда красиво, по моде одетый, и снисходительно, добродушно улыбался в ответ на аплодисменты. Да и теперь то и дело наведывается к нему новый председатель правления, просит посодействовать то с ремонтом, то в каких-то делах с райисполкомом. И Светозар Еремеевич никогда не отказывает, связи у него всюду остались. Потому неизменно и единогласно выбирается он всякий раз в правление и пользуется всеобщим уважением и почетом. Трое взрослых детей у Светозара Еремеевича и его супруги, два сына, оба женаты, инженеры, кажется, и дочь тоже замужем. Ну сыновья, правда, навещают стариков редко, а вот дочь с мужем то и дело приезжают к ним: их серенький «Жигуленок» частенько стоит у подъезда. Словом, все как у людей, приятно даже посмотреть.

Вот как живет и что собой представляет Светозар Еремеевич Бурлаков, телефон которого по странной случайности попал к жителю Пензы архитектору Николову.

После всего, что узнаешь о гражданине Бурлакове, хочется, усовестившись, снять перед ним шляпу и горячо, вполне искренне извиниться за неуместное вторжение в его личную жизнь. И всего лишь какие-то маленькие шероховатости и еле заметные неувязочки мешают мне сделать это.

Начнем с того, что пай за квартиру оказался у Бурлакова на сорок процентов ниже, чем у других членов кооператива, а его квартира, размещенная на последнем этаже, была вопреки первоначальному проекту, так сказать, продолжена на чердачное помещение и там образована еще одна, весьма просторная и почти совсем уже даровая комната, в которую ведет красивая внутренняя лестница. Однако все это было разрешено официально гражданину Бурлакову общим собранием пайщиков за его заслуги перед кооперативом, хотя сейчас уже многими и забыто.

Можно было бы также пропустить мимо ушей и недобрый слушок о том, что с сыновьями Светозар Еремеевич находится в весьма натянутых отношениях по причине, правда, никому не известной, и даже на день рождения они к отцу уже который год не являются. Говорят даже, что он хотел одному из них подарить якобы машину, да тот почему-то отказался. Но это и вовсе сомнительно и даже невероятно.

И уж никто не обратит внимания, что еще год назад, когда Светозар Еремеевич занимал свой высокий строительный пост, у него под началом служил, оказывается, некий Пирожков.

Однако меня все эти мелкие обстоятельства все же останавливают в желании снять шляпу перед Светозаром Еремеевичем, и какое-то смутное беспокойство заставляет продолжить знакомство с ним, все больше расширяя круг исследуемых фактов. Ох, кажется, большой промах совершил неведомый гражданин Зурих, дав телефон Светозара Еремеевича пензяку Николову. Ну да разве мыслимо все предусмотреть в столь беспокойной и опасной жизни, какую, по-видимому, ведет этот гражданин Зурих.

Первое серьезное открытие ждет меня, когда я в домовой книге обнаруживаю супругу Светозара Еремеевича. Оказывается, ее зовут… Вера Михайловна и работает она администратором в гостинице. Вот так, не более и не менее. И теперь я с особой ясностью понимаю, какого я свалял дурака в разговоре с ней два дня назад. И уж теперь она найдет способ, как предупредить Зуриха, что им в Москве интересуется уголовный розыск. Да, веселенькое объяснение ждет меня сегодня вечером у Кузьмича. И все же обнаружение этой связи — факт большой важности, с какой стороны к нему ни подойти.

Новые открытия я предвкушаю, когда в середине дня еду в трест, где работал Светозар Еремеевич и где до сих пор трудится Григорий Сергеевич Пирожков.

Задача мне предстоит там не из легких. Я ни в коем случае не могу впрямую расспрашивать о Бурлакове, никто не должен даже предположить, что он меня интересует, и в то же время мне необходимо многое узнать о нем. Маскировка тут нужна, чтобы не насторожить людей, не вызвать лишних разговоров, догадок, слухов, чтобы рассказывали мне о Светозаре Еремеевиче непредубежденно и не специально, а как бы мимоходом, между прочим, не придавая тому значения. Тем более что при всей неприязни, которая растет во мне по отношению к Бурлакову, я тем не менее ни в чем пока обвинить его конкретно не могу и потому не имею не только служебного, но и морального права навлечь на Бурлакова хоть малейшее подозрение со стороны его бывших сослуживцев.

Особые надежды я тут, конечно, возлагаю на Пирожкова, все-таки у нас установились вполне доверительные, почти союзнические отношения.

На троллейбусе мне приходится ехать довольно долго.

Трест расположен в помещении старинных торговых рядов в самом центре города.

Возле третьего или четвертого подъезда я наконец обнаруживаю нужную мне вывеску, захожу в гулкое полутемное нутро и, поднявшись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, приступаю к поискам и расспросам.

— Идемте, идемте, — говорит мне поджарый седоватый человек в меховой кепке и коричневой дубленке с белыми овчинными отворотами, в руке он держит пухлый портфель. — Я тоже туда.

Разговор у нас завязывается естественно и свободно, тем более что путь, как выясняется, нам предстоит неблизкий. Для начала надо будет по другой лестнице снова спуститься на первый этаж и пройти его из конца в конец, а потом снова подняться на второй.

Мой попутчик оказывается представителем заказчика, который уже не первый год по различным объектам связан с этим трестом. Поэтому исторический аспект в разговоре о делах треста подхватывается им весьма охотно и компетентно. Вехами тут, естественно, служат имена прежних руководящих товарищей, и фамилия Бурлакова всплывает как бы сама собой.

— Удельный князь Светозар, — усмехается мой попутчик. — Как же, как же. Имели счастье. Большие дела проворачивал. Во все стороны.

— То есть?

— И направо, и налево. Ха, ха! И связи всюду. Крепко сидел. И на пенсию вовремя ушел. Проводить успели с почетом. А потом… Вот теперь греют нового. Молодой, энергичный, дело знает. Он мне вчера говорит: «Десять лет трест разваливали, а теперь хотят, чтобы я за один год все наладил». Роман! А вы сами от кого?

— Кооператив «Строитель», — без запинки отвечаю я.

— А-а. Светозар любил кооперативы.

— За что их особенно любить?

— Сами знаете, — мой спутник насмешливо щурится. — Если захотеть, вас ой как прижать можно. А кооператив выкручивайся, ищи ходы и выходы. То проект, сказывается, кое в чем подправить требуется, то дефицитный материал достать и вовремя завезти, то техникой обеспечить, которой и так не хватает. Знаем ваши дела. Вот тут Светозар и брал вас за жабры. Я с ним был завязан не по одному кооперативному объекту, когда в субподрядном тресте работал. Насмотрелся.

Словом, постепенно начинают выясняться любопытнейшие факты. На одной лестнице я даже предлагаю отдышаться и перекурить.

— Хе, хе. Был еще, помню, и такой случай, — со вкусом закуривая, продолжает мой спутник, явно довольный наличию столь внимательного и совсем, очевидно, желторотого слушателя. — Светозар трубы погнал аж в другой город, представляете? И трех сварщиков с ними. Приятель там какой-то помочь попросил, план у него горел. Во фокусник был! А уж по городу, к примеру, с вашими кооперативами чего он делал!

— И ни разу не попался? — с наивным интересом спрашиваю я.

— Раза три на моей памяти его ОБХСС тягал. Выкручивался. Говорят, рука была. Других сажали, а он в свидетелях. Ну раз, кажется, суд в его адрес все-таки частное определение вынес. По вопросу о создании условий. Но этим он только утерся. А уж как всерьез запахло, Светозар наш — р-р-раз! — и на пенсию.

Беседуя таким образом, мы наконец добираемся до комнат, в которых разместился трест. Тут мы сердечно прощаемся. Я приступаю к поискам моего приятеля Пирожкова. И накрепко запоминаю словоохотливого и эрудированного Виктора Борисовича Степаненко, сейчас инженера отдела капитального строительства одного из институтов.

Виктор Борисович ныряет в какую-то дверь.

А я вскоре выясняю, что Пирожков болен и на работу третий день не выходит. И сообщают мне это, представьте, с каким-то неожиданным для меня уважением к Пирожкову, с какой-то, я бы сказал, внимательностью к нему, теплотой даже. И я чувствую, что дело не только и даже не столько в том, что Пирожков заведует сейчас одним из отделов треста (хотя и совсем недавно, лишь при новом начальстве), сколько в каких-то личных его качествах, которые всем тут, видимо, импонируют, а я, наверное, просто не сумел разглядеть.

Но тогда тем более досадно, что Пирожков заболел. Я ведь именно через него и собирался начать знакомство с многообразной, как я убедился, и кипучей деятельностью «удельного князя» Светозара Еремеевича. Так что Пирожков мне нужен непременно, в первую очередь именно он.

Я разыскиваю в длиннейшем коридоре телефон-автомат и звоню Пирожкову. Сначала трубку снимает, видимо, дочь, голосок юный и весьма бойкий. Потом подходит и сам Пирожков. Мне он несказанно рад. Я даже не ожидал такой реакции.

— Что, есть новости, Григорий Сергеевич? — спрашиваю я.

— В том-то и дело! И вот… — голос его срывается на страдальческой ноте, — даже, видите, прихватило.

— Тогда я приеду к вам.

И Пирожков торопливо диктует мне свой адрес.

После этого я звоню Кузьмичу и коротко, а также весьма иносказательно докладываю ему о своих делах, ибо рядом уже топчутся двое нетерпеливых граждан, жаждущих поговорить по телефону. Кузьмич одобряет мою встречу с Пирожковым.

Снова троллейбусы, сначала один, потом другой, кружат меня по Москве. А мысли мои кружатся вокруг Пирожкова. Как, однако, все закономерно в жизни, как все логично цепляется одно за другое и один поступок неизбежно влечет за собой следующий, его даже можно предсказать, стоит только найти какое-нибудь звено в цепочке событий и верно определить житейские и психологические связи. К примеру, Пирожков…

Я прямо-таки сгораю от нетерпения повидать его.

Вот наконец и дом, который мне нужен, огромный, светлый и совсем новый, он растянулся на целый квартал.

Дверь мне открывает девушка в пушистой коричневой кофточке и совсем коротенькой бежевой юбке. Прямые светлые волосы падают на плечи. Девушка весьма привлекательна и, видимо, прекрасно это осознает. Она чуть насмешливо улыбается и, оглядев меня, говорит:

— Здравствуйте. Таким я себе вас и представляла. Заходите.

— С чьих же слов? — спрашиваю я, снимая пальто в маленькой и тесной передней.

— С папиных, конечно. Он в вас, между прочим, влюблен.

— Ну это не опасно, — шучу я.

— Не волнуйтесь, я в вас не влюблюсь. Вы не в моем вкусе. Слишком высокий.

Девочка, однако, бойкая. Папаша, помнится, обрисовал мне ее совсем по-другому. Впрочем, это обычная история.

— Меня зовут Надя, — говорит она. — А вас? Товарищ Лосев?

— Виталий.

— Вы собираетесь меня защищать? — иронически осведомляется Надя.

— А вам требуется защита?

Она небрежно пожимает плечами.

— Папа почему-то так считает.

— А вы как считаете?

— Я? — Надя кокетливо улыбается. — Что ж, такого защитника иметь всегда приятно.

— Благодарю. А нужен ли он вам все-таки?

Надя смеется.

— Папа вам сейчас наговорит. Он, по-моему, на этом пунктике немного того… — Она вертит наманикюренным пальчиком около виска. — Как всегда, тысячи страхов.

— Значит, у вас свое мнение на этот счет?

— У меня всегда свое мнение. А если слушать папу…

В этот момент в передней появляется Пирожков. Он в пижаме и домашних шлепанцах, редкие седые волосы взъерошены, очки перекосились на тонком носике, в пухлой руке зажата газета.

— Наденька, почему ты держишь гостя в передней? — сердито говорит он и оборачивается ко мне: — Извините, пожалуйста. Прошу.

Он распахивает дверь в комнату. Надя небрежно пожимает плечами и удаляется.

Мы с Пирожковым проходим в комнату, довольно уютно обставленную чешским гарнитуром, с новомодной хрустальной люстрой под потолком, и усаживаемся в низкие кресла возле круглого журнального столика.

— Так что случилось, Григорий Сергеевич? — спрашиваю я.

— Случилось то, что я и предполагал, — нервно отвечает Пирожков, и маленький носик под очками начинает белеть от волнения. — Этот человек опять позвонил.

Он снимает очки и, близоруко щурясь, торопливо протирает их огромным синим платком с красной каймой, потом снова водружает на место.

— И вы?..

— И я ему сказал, как мы условились. Что я согласен все сделать для этого самого гражданина.

— Прекрасно.

— Да?.. Вы полагаете, что это прекрасно?.. А если… Вы только представьте на минуту… — Пирожков нервно откашливается, и пухлые пальцы его начинают непроизвольно барабанить по подлокотнику кресла.

— Не надо ничего воображать, — мягко перебиваю я его. — Все будет так, как я вам обещал. Кстати, кто звонил?

— Все тот же хулиган.

— Он вам сказал, когда приедет этот деятель?

— Сказал, скоро. Вот и все. Жди тут, волнуйся… А знаете, — неуверенно произносит вдруг Пирожков, — я по тону его понял: этот негодяй доволен, что запугал меня и заставил капитулировать. Выполнил, значит, задание. И я позволил себе задать ему один вопрос.

— Какой вопрос? — настораживаюсь я.

— «Вы, — спрашиваю, — мне не будете больше звонить?» А он и говорит: «Я все, я уматываю, папаша, в город-маму. Фартовая командировочка отломилась. Адью, папаша. Теперь тебе сам позвонит, как приедет. А мы с тобой, папаша, увидимся, когда тебя подколоть надо будет. Или девку твою». Ну вы себе представляете? Я просто слово в слово все запомнил. Это ужас какой-то! И кто может послать этого хулигана в командировку, скажите мне?

Пирожков растерянно и тревожно смотрит на меня.

— В свое время все узнаем, — спокойно говорю я.

Но про себя я тоже недоумеваю. В самом деле, кто может послать в командировку этого типа? Уж не Зурих ли? И куда? «Город-мама» — это скорей всего Одесса. Опять Одесса!

— Пока же будем ждать звонка… Ивана Харитоновича, — добавляю я, ибо Зурих представился ему как Николов. — Кстати, я хочу вас попросить вот о чем Расскажите мне, Григорий Сергеевич, какие незаконные махинации совершал ваш бывший начальник Светозар Еремеевич Бурлаков. И вообще, что вы помните о его малопочтенных делах?

— Господи, ну зачем сейчас это ворошить? — жалобно говорит Пирожков. — Уверяю вас, все сроки давности уже миновали.

— Не в этом дело, — мягко возражаю я. — Видите ли, Григорий Сергеевич, вот вы мне тогда сказали, что встретились с этим так называемым Иваном Харитоновичем — другим он представляется иначе — впервые, да?

— Ну конечно, боже мой!

— И ничего о нем не знаете?

— Да, да. Я же вам говорил.

— Ну вот. А Бурлаков, как мне кажется, знаком с ним давно и много чего о нем знает.

— Что вы говорите?! Он знает этого бандита?..

— Так мне кажется. Но чтобы заставить Бурлакова все рассказать, нам надо кое-что узнать о нем самом.

— Да, да… Я понимаю… понимаю… — в полной растерянности бормочет Пирожков.

Постепенно, однако, он приходит в себя, успокаивается и начинает рассказывать. Я вижу, он вполне искренне стремится мне помочь напасть на след человека, который причинил ему столько волнений и страхов. А заодно Пирожков дает выход своим давним и гневным чувствам по отношению к Бурлакову.

Всегда, знаете, в любом большом коллективе есть такой незаметный человечек, эдакий маленький-премаленький «винтик», который, однако же, все видит, от которого не очень-то даже и скрывают всякие там нечистоплотные делишки и секреты, иной раз даже используют на побегушках и для мелких услуг, считая его абсолютно бессловесным, сверхпреданным и к тому же недалеким. А человек этот, между прочим, имеет порой и душу, и голову, и свой взгляд на все, и, кстати, совесть тоже. Такой до поры до времени лишь оскорбленно молчит и то ли от страха, то ли от врожденной исполнительности делает все, что ему приказывают. И копится в его душе обида и негодование. И чувствует он, что не для побегушек и всяких там услуг создан, а может кое-что и побольше, позначительней сделать, может не на снисходительность, а на уважение рассчитывать. Но скромность, даже робость не позволяют ему заявить об этом. Однако стоит только измениться окружающему его нравственному, так сказать, климату, и человечек этот вдруг осознает себя человеком, получает возможность самоутвердиться и показать, чего он на самом деле стоит.

Вот так приблизительно получилось с Пирожковым. И теперь он жгуче стыдится и негодует по поводу роли, которую он играл при Бурлакове. И когда гнев пересиливает стыд, Пирожков рассказывает мне все, что знает и помнит.

И я узнаю немало интересного о второй, неофициальной, так сказать, деятельности Светозара Еремеевича в годы его «удельного княжения».

Такие пустяки, как бесплатные путевки, различные сверхожидаемые премиальные, а также театральные билеты на премьеры, заграничные ручки, сигареты, зажигалки, даже импортные дубленки и прочее барахло, доставляемые и устраиваемые ретивыми заказчиками в надежде на скорейшее завершение их объектов, Пирожков, конечно, не в состоянии сейчас припомнить и перечислить. Но были дела и покрупнее. К примеру, ловкие махинации со стройматериалами, механизмами, которых, конечно же, всегда и всюду не хватало, с процентовками, с дополнительными работами, не вошедшими в смету, наконец манипуляции с самими сметами, которые как резиновые то раздувались, то сжимались в зависимости от поведения заказчика, причем каждый раз на вполне «законных» основаниях, благо всякого рода справочников, а также корректирующих и дополняющих их постановлений, инструкций и временных указаний всегда имеется в избытке.

Характерным тут было незаметное, казалось бы, вползание некоторых окружавших Бурлакова, поначалу вроде бы честных работников, во все эти более чем сомнительные операции, с виду как бы диктуемые интересами самого дела, плана, престижа, даже соревнования с другими трестами. А потом уже возникала некая повседневная, привычная, весьма полезная и всеми как бы признанная «практика», без которой, казалось, уже ступить было нельзя. Да и подачки со стола «удельного князя», суета встревоженных заказчиков, как и многие, то и дело подсовываемые ими соблазны, довершали этот губительный процесс.

Но особенно настораживает меня сейчас другая обнаруженная в свое время Пирожковым черта в подпольной деятельности Светозара Еремеевича. Заключалась она в том, что махинации, проводимые вначале в пределах города и подведомственных тресту объектов, с какого-то момента начали приобретать иные географические рамки. И тут в рассказе Пирожкова начинают мелькать уже известные мне по Валиной таблице названия городов: Ростов, Ленинград, Одесса. Пирожков вспоминает, что трубы были направлены именно в Ростов, а двадцать тонн дефицитного керамзита в Одессу. В другой раз было отгружено в Ленинград несколько тонн не менее дефицитного рубероида и импортного стенного пластика.

— Выходит, уже прямое хищение? — спрашиваю я.

— А! — безнадежно машет рукой Пирожков. — Там разве можно было разобраться? Я ведь в эти дела не ввязывался, я их как огня боялся. Не знал, какому богу молиться, когда Светозар наконец убрался от нас.

И я верю ему. Нет, Пирожков не ввязывался в эти махинации не только из трусости, ему мешала и совесть. Он не только боялся Бурлакова, он еще и презирал его. Трусость, ощущение своей унизительной зависимости и ничтожества мешали ему разоблачить все эти махинации, презрение и совесть мешали соучастию в них.

Между тем иногородние махинации Бурлакова наводят меня на мысль о возможных его связях по этой линии с мнимым Николовым-Зурихом. Я только не могу понять роль последнего в таких делах. Но об этом я еще посоветуюсь с компетентными ребятами из ОБХСС.

В этот момент в передней раздается звонок. Я слышу, как Надя пробегает по коридору, и через минуту ее хорошенькая головка просовывается в дверь комнаты, где мы сидим.

— Папа, к тебе Анна Игнатьевна.

— Ах, это мой районный врач, — спохватывается Пирожков и смущенно смотрит на меня.

— Идите, идите, — говорю я. — А мы пока вот с Надей поговорим. Если она, конечно, не возражает. — И я поворачиваюсь к ней.

— Конечно, не возражаю, — улыбается Надя и заходит в комнату. — Даже интересно.

Пирожков тем временем, кивнув, исчезает за дверью, и голос его доносится уже из передней. Надя с рассчитанным изяществом опускается в кресло, где только что он сидел. Мы оба закуриваем.

— О чем же будем говорить с вами? — довольно иронически осведомляется она.

— О грозящей вам опасности, — в тон ей отвечаю я. — Вы этим не обеспокоены?

— Я? — усмехается Надя. — Я, знаете, не дура.

— Но звонки-то были? И угрозы, кажется, тоже?

— Ну и что? Какой-то шизик выпендривается, а я должна психовать, по-вашему?

— А кто этот шизик, вы не знаете?

— Понятия не имею.

— Может, его просто подослали?

Что-то новое вдруг мелькает в ее взгляде, я только не успеваю разобрать, что именно. Надя, как-то странно улыбнувшись, задумчиво говорит:

— Может быть, кто-то и подослал. Откуда я знаю.

Но мне начинает казаться, что она что-то знает или, во всяком случае, о чем-то догадывается. Странно. Ведь звонили-то по поручению Зуриха?..

И тут вдруг у меня в мозгу как бы происходит некое замыкание, некая вспышка, словно соединили два оборванных конца провода, и возникла цепь, загорелась лампа, высветила кое-что в темноте.

— Надя, — говорю я, — зачем вы приходили в гостиницу к тому человеку?

Упрямо вздернув подбородок, она откидывается на спинку кресла и перебрасывает ногу на ногу, при этом юбочка ее уползает вверх, но Надя и не думает ее одергивать. Ноги у нее, надо сказать, весьма красивые. Надя глубоко затягивается и продолжает демонстративно молчать. Я таких упрямых девчонок знаю. С ними бывает труднее, чем с любым парнем.

— Так и будем молчать? — спрашиваю я.

— А что делать? — безмятежным тоном отвечает Надя и улыбается. — Если вам больше не о чем со мной говорить.

— Все в свое время, — говорю я. — А пока я жду ответа на мой вопрос.

— Вам придется очень долго ждать.

— Ничего. Я терпеливый. И вопрос достаточно серьезный. Если вы все-таки захотите на него ответить, позвоните мне. Вот мой телефон. — Я достаю ручку, пишу свой номер телефона на листке блокнота и, вырвав его, кладу на столик.

— А я пойду. С Григорием Сергеевичем мы уже обо всем поговорили. До свидания, Надя.

Я встаю и направляюсь к двери.

Надя поднимается вслед за мной. И с демонстративной небрежностью берет со столика листок, мол, просто так, чтобы не валялась лишняя бумажка, потом ее можно и выбросить. Игра довольно наивная. Я понимаю, что телефон она не выбросит.

Итак, постепенно начинают выявляться связи Зуриха в Москве. Но, конечно, еще далеко не все. Вряд ли, например, Бурлакову была адресована та записка: «Приходи, посоветуемся…» Иначе он тоже уехал бы из Москвы на тот «слет». А он никуда не уезжал. И еще одна деталь. У Бурлакова нет дачи. А Зурих приглашал Варвару на дачу к приятелю, близкому, очевидно, приятелю. Его необходимо найти. Он-то уж наверняка приведет к Зуриху.

И еще одна ниточка требует внимания. С кем же все-таки встречался Зурих на фабрике, где работает Варвара? Ведь именно там она его и увидела, там он к ней и прицепился. А вот к кому он туда приехал, Варвара, по ее словам, не знает. Это вполне возможно. Но одно ясно: какие-то темные дела привели его туда, не иначе.

Такова вторая линия поиска Зуриха в Москве. А третья — это Надя. Зачем она приходила в гостиницу? Конечно же, именно ее видел там Виктор Сбокий, от нее пришел в восторг. Это, кстати, легко будет теперь уточнить. Помнится, Виктор сказал, что Зурих вовсе не ухаживал за девушкой. Значит, какие-то другие дела у них? А может быть, Виктор ошибается? Нет, вряд ли. У него на такие ситуации глаз наметанный. Тогда все это выглядит весьма подозрительно.

Да, дел с Зурихом и по одной Москве хватает. А тут еще пять других городов и пять человек там. Интересно, что узнал Валя Денисов об этих людях, какие данные сообщили ему наши товарищи оттуда?

Но как только я приезжаю к себе в отдел, на меня обрушивается ошеломляющая новость: убит Олег Иванович Клячко, врач из Куйбышева.

Значит, «окончательный расчет» все-таки состоялся.

Глава 6 НАДО БЫТЬ КО ВСЕМУ ГОТОВЫМ

Итак, убит Олег Иванович Клячко, врач из Куйбышева. Сообщение об этом было получено еще утром, и к моему приезду Игорь и Валя Денисов многое уже успели выяснить.

Труп был обнаружен случайно близ железнодорожного полотна, в ста километрах от областного центра, много севернее Москвы. Он был зарыт в снег, и если бы не собака одного из местных жителей, то пролежал бы там, наверное, до весны. Клячко был убит ударом в затылок каким-то тяжелым предметом. По заключению медэксперта, смерть наступила три дня назад — на следующий день после отъезда Клячко из Куйбышева. Ни документов, ни денег при нем обнаружено не было. Однако в одном из карманов пиджака оказался старый рецепт, выписанный им на бланке куйбышевской городской поликлиники. Местные органы милиции немедленно связались с Куйбышевом. А в это время Валя Денисов запрашивал там данные о Клячко. И ему тут же передали сообщение об убийстве.

После этого уже Игорь связался с тем областным центром. И он же сделал первый важный вывод из полученных данных: оказывается, Клячко был убит на железнодорожном перегоне от этого областного центра к Пунежу.

Мы сидим в прокуренном кабинете Кузьмича, Игорь как раз докладывает обо всем этом происшествии.

— Я продумал вопрос с Пунежем, как вы приказали, — обращается он к Кузьмичу. — И мнение свое изменил. Они собрались именно там. Хотя это и глупо. В маленьком городке каждый приезжий на виду.

— Они могли собраться в том областном центре, — негромко и спокойно замечает Валя.

— Нет, — возражает Игорь слишком, пожалуй, резко. — Зачем тогда Клячко сразу же едет в Пунеж? Скорей всего кто-то встретил его в том городе, и дальше они поехали вместе. И этот человек…

— Стойте, стойте! — вдруг вспоминаю я. — Ведь письмо на имя Николова в гостиницу пришло как раз из того города, по-моему. Помните? Где это письмо?

Письмо мы тут же находим в Валиной папке.

— Все равно, — упрямо говорит Игорь. — Его мог написать тот человек из Пунежа, а отправить из областного центра.

— Ну-ка, Денисов, доложи, что сообщает Куйбышев об этом самом Клячко, — говорит Кузьмич.

Валя невозмутимо достает из папки еще один листок и, поглядывая в него, докладывает:

— Клячко… Тридцать семь лет… Врач городской поликлиники, стоматолог… Холост. Живет широко… То есть жил, — очень спокойно поправляет себя Валя и дальше говорит о Клячко уже в прошедшем времени: — Подозревался в скупке золота и незаконном изготовлении протезов и коронок. В прошлом он зубной техник.

— Скорей всего именно к нему и приезжал Зурих, — вставляет Игорь. — Наверное, его-то и видел на перроне Страхович.

— Между прочим, — говорю я, — по паспорту Клячко три дня жил в Москве Мушанский, помните?

— Все, что касается Клячко, теперь особенно важно. Особенно, — задумчиво произносит Кузьмич.

Он снимает трубку внутреннего телефона к набирает короткий номер. Я слежу за его пальцем и догадываюсь, что он звонит нашему следователю Саше Грачеву.

— День добрый, — гудит в трубку Кузьмич. — Это Цветков. Ну правильно, вечер. Вот что. Просьба есть. Как у тебя с Мушанским, психологический контакт найден? Тогда допроси его, будь добр, насчет еще одной кражи. Паспорт на имя Клячко Олега Ивановича. Записал?.. Мушанский жил по нему в Москве…

— И вот что надо еще сделать, — говорит Кузьмич, вешая трубку, и поворачивается к Игорю. — Свяжись-ка с Куйбышевом. Пусть они немедленно вышлют в Пензу фотографию Клячко. Затем позвони Рогозину. Чтобы он предъявил эту фотографию Страховичу. Опознает он человека, который провожал Зуриха, или нет?

Игорь сдержанно кивает.

— Так иди и звони. И вот еще что…

Собравшийся уже было выйти из кабинета Игорь останавливается на полпути к двери и молча оборачивается.

Кузьмич задумчиво смотрит на него и говорит:

— Завтра едешь в Пунеж, как только получим данные из Пензы и от Мушанского. Поездом поедешь.

Игорь кивает и все так же молча выходит из кабинета. Кузьмич же хмурится, утюжит ладонью свою седую макушку и говорит мне сердито:

— Ну а теперь ты докладывай.

Я подробно рассказываю о Бурлакове, о том, что сообщил мне Пирожков, о его драгоценной дочке и о последнем звонке того типа к Пирожкову.

— М-да… — задумчиво произносит Кузьмич. — «Город-мама» — это скорей всего, конечно, Одесса.

Затем я докладываю свои соображения о фабрике, где работает Варвара, о возможных связях там Зуриха и о подозрительных кофточках.

— Ладно, — соглашается Кузьмич. — Завтра с утра поезжай туда. Да поосторожнее, смотри. А потом загляни в ОБХСС.

Когда мы уже собираемся уходить, Кузьмич нерешительно говорит мне, словно в чем-то сомневаясь:

— Вот еще что… Все-таки проводи Откаленко. — И ворчливо добавляет: — Не нравится он мне что-то.

На фабрику я приезжаю, когда дневная смена уже приступила к работе. В проходной пусто. Я предъявляю женщине-вахтеру свое удостоверение и, провожаемый ее любопытным взглядом, иду через весь двор, мимо длиннейшего здания одного из цехов, откуда несется неумолчный грохот и визг машин, к небольшому двухэтажному дому, где размещается управление фабрики.

На первом этаже я довольно быстро нахожу отдел кадров. Не успеваю я протянуть руку к обитой дерматином двери, как она с шумом распахивается, и в коридор вываливается старый мой знакомый — бывший Варварин дружок здоровяк Толик, с которым у нас так неудачно сложились отношения при первом знакомстве. Вот так встреча!

Круглое лицо Толика пылает от гнева. Он, видимо, чем-то сильно взволнован и меня в первый момент не узнает. Я сам окликаю его:

— Здорово, Толик.

Я вовсе не хочу сохранять с ним враждебные отношения, и не потому, что мне в свое время здорово попало от Кузьмича за ту нелепую драку, и даже не потому, что Кузьмич мне тогда сказал: «Аукнется тебе еще этот случай». И, уж конечно, не потому, что Толик стал вдруг мне чем-то симпатичен. Но я тогда повел себя с ним неверно, я бы даже сказал, профессионально неграмотно, что ли. Следовало все-таки установить с ним в тот раз хоть мало-мальски доброжелательные отношения и, так сказать, с миром выпроводить из дома Варвары. Поэтому сейчас стоит исправить, что можно, в наших отношениях.

Толик в первый момент оторопело смотрит на меня и наконец узнает. Маленькие глазки его зло щурятся, и он глухо, с угрозой говорит:

— Ну здорово…

— Что это ты такой взбелененный? — как ни в чем не бывало спрашиваю я.

— Неприятности? — И киваю на дверь, откуда он вышел.

— А тебе чего? — по-прежнему враждебно отвечает он.

— Да так. Может, помочь чем могу?

— Вы поможете…

Толик неприступен и на мировую идти не собирается.

— Ну, ну. Зачем же так, — добродушно говорю я. — Нам с тобой вроде делить нечего.

— Знаем зачем…

Он явно стремится избавиться от меня, но я делаю еще одну попытку примирения и спрашиваю его:

— Так ты, выходит, здесь работаешь?

— Был, да сплыл, — насмешливо отвечает Толик, словно его сообщение должно меня чрезвычайно огорчить.

— Уволился, значит?

— А хоть бы и так. Тебе-то что?

Я решаю его слегка поддеть:

— Да вот, вижу, не очень-то хотят с тобой расстаться. Ценный работник ты, наверное.

Но до Толика моя ирония не доходит. В нем вновь вспыхивает злость, лицо его багровеет.

— Нет такого закона, чтоб насильно держать, — рычит он. — Мало чего они хотят! Плевал, мать их…

Он смачно ругается и уже решительно поворачивается ко мне спиной. Я провожаю взглядом его удаляющуюся вразвалку фигуру.

— Ишь законник, — раздается за моим плечом чей-то голос.

Я оглядываюсь. В дверях стоит худенькая женщина в застиранном синем халате и белой косынке.

— Чего это он так расшумелся? — спрашиваю я.

— Увольняться надумал, — объясняет женщина. — А ему, значит, говорят: «Отработай две недели». А он в крик. С сегодняшнего дня ему, видишь, надо. И все тут. Ждут его где-то, не дождутся, сокровища такого.

— А может, и правда ждут?

— Ага. Дружки за воротами — выпить. Это верно, ждут. Да он уже с утра где-то хлебнул. Здесь он завсегда первый, Толик наш, — она насмешливо усмехается и тут же непроизвольно вздыхает: — Господи, матери-то его каково? Ведь он еще хуже стал, ей-богу.

— Что же случилось?

— Кто его знает. Вот, к примеру, раньше его угощали, а теперь, кажись, сам стал угощать. И откуда у таких деньги? А ведь его, Толика, ниже столкнуть ничего не стоит.

Она машет рукой и уходит.

Да, что-то я с Толиком недодумал, что-то недоделал и, конечно, многое испортил. Будь она неладна, эта драка.

Я толкаю дверь отдела кадров. В кабинете начальника меня встречает довольно молодая, улыбчивая и весьма приветливая женщина, одетая красиво и даже несколько кокетливо. От всего этого я в первый момент чуть-чуть теряюсь.

Но женщина оказывается не только милой и приветливой, но и деловой. Она быстро соображает, что мне нужно, и дает весьма разумный совет. После этого она сама связывается по телефону с нужным мне человеком. И я направляюсь в обратный путь, через двор, к проходной.

В маленькой комнате вахтера меня уже ждет начальник охраны, длинный усатый дядя в старой, армейского образца шинели. Дядя этот, несмотря на свой суровый и внушительный вид, оказывается весьма любопытным, так что я решаю не только не посвящать его хотя бы частично в свои дела, но даже несколько сбить с толку и тут же придумываю совсем иной повод для своего визита. Дядя с ходу «заглатывает» его и необыкновенно рьяно начинает мне помогать. Он вытаскивает из стола корешки пропусков и регистрационную книгу, и по ним мы начинаем проверять, кто в середине прошлого месяца посетил фабрику по разовому пропуску, а также к кому эти люди направлялись.

И, представьте себе, довольно быстро обнаруживаем, что некий гражданин Зурих М.А. был на фабрике седьмого октября. Причем пропуск ему был заказан не более и не менее как самим директором.

— Может так быть, — спрашиваю я начальника охраны, — что пропуск заказывает один человек, а посетитель идет к другому?

Тот мрачнеет, заскорузлой рукой подергивает усы и минуту что-то усиленно соображает, наконец выдавливает из себя:

— Не положено.

— Я понимаю, что не положено, но бывает так или нет? — допытываюсь я.

— Вы мне… того… конкретно укажите.

— Что указать?

— Ну что интересует-то? Человека укажите. Конкретно.

— Это вы мне укажите, если такие случаи были.

— Не могу знать.

— А кто может знать?

— Ну… словом… кто заказывает. Конкретно.

— А вам такие случаи неизвестны?

— Мне-то?..

Начальник охраны проявляет все большее беспокойство. Очевидно, он боится, как бы самому не попасть впросак или не подвести кого-нибудь из начальства.

— Да. Вам лично, — говорю я, ощущая всю безнадежность своих попыток.

— Откуда же… Не могу знать… Вот ежели конкретно…

Это, кажется, самое умное слово, какое он знает.

— Ну хорошо, — со вздохом соглашаюсь я. — К примеру, тут вот нескольким гражданам выписаны пропуска по указанию директора. Вот этому… этому… этому… — я указываю на записи в книге и среди прочих включаю Зуриха. — Они все шли именно к директору?

Дядя в шинели теребит усы и тупо следит за моим пальцем, потом хмуро изрекает:

— Не могу знать.

К нашему разговору с любопытством прислушивается полненькая краснощекая девушка-вахтер в серой, кокетливо сдвинутой набок солдатской ушанке и в черной шинели с зелеными уголками на воротнике, туго перепоясанной широким ремнем.

— А чего тут знать-то, — беспечно говорит она, озорно блестя глазами. — Ему небось как Зоя Федоровна утречком списочек даст, он и подмахнет. Дело какое.

— А ты молчи, Сазонова, — сердито обрывает ее начальник охраны. — Тебя не спрашивают.

— Как же молчать-то, если вы человеку ответить сами не можете, — обижается девушка.

Надув пухлые губки, она с независимым видом отворачивается к столику возле окошечка, где выписывают разовые пропуска. За окошечком видна проходная и второй вахтер, тоже женщина.

— А вот на сегодня у вас такой списочек есть? — спрашиваю я девушку.

— Ясное дело, есть, — отвечает она не поворачиваясь.

— Покажите, — прошу я.

И переписываю девять фамилий к себе в блокнот.

Сделав еще несколько выписок из книги регистрации, я прощаюсь и снова иду через двор, вдоль длинного фабричного корпуса. За широкими окнами мне видны сейчас тянущиеся под потолком яркие голубые трубки ламп дневного света. Дальше, за зданием цеха, расположились низкие складские помещения, возле них стоят грузовые машины, некоторые с прицепами.

Я поднимаюсь на второй этаж знакомого мне уже административного корпуса и через минуту здороваюсь с невысокой черноволосой женщиной в строгом костюме — секретарем директора Зоей Федоровной. Это весьма деятельная и энергичная особа. Ее со всех сторон осаждают вопросами и просьбами, подсовывают различные бумаги, тут же непрерывно звонит то один, то другой из телефонов на тумбочке возле ее стола. Тем не менее Зоя Федоровна выбирает время и для меня. Быстро просмотрев список, который я ей показываю, она говорит:

— Вот этот товарищ идет в фабком, этот к главному механику, эти двое в бухгалтерию. Остальные к нам.

Но самое замечательное в Зое Федоровне, оказывается, ее память. Она помнит буквально всех посетителей, которые побывали у директора фабрики за последний месяц. Я называю самые разные выписанные мною фамилии, в том числе и Зуриха.

— А этот товарищ, — говорит о нем Зоя Федоровна, — приехал из Ленинграда. Их промторг хотел заключить договор с нами.

— И заключил? — удивленно спрашиваю я.

Мне, пожалуй, не следовало бы задавать этого вопроса, ни о ком другом я дополнительных вопросов не задавал, но уж очень поразило меня неожиданное амплуа Зуриха.

— Это можно выяснить в плановом отделе или в отделе сбыта, — деловито отвечает Зоя Федоровна и тут же звонит по одному из телефонов. Через минуту оказывается, что договора с ленинградским промторгом нет.

— А кто этим вопросом интересуется? — любопытствует чей-то мужской голос в трубке.

— Звонили из управления, — даже не улыбнувшись, спокойно отвечает Зоя Федоровна, видимо не собираясь зря волновать своих сослуживцев.

— В связи с приездом товарища из Ленинграда? — не унимается ее собеседник.

— Наверное.

— Я могу дать пояснения!

— Никаких ваших пояснений не требуется, — строго говорит Зоя Федоровна.

Мне хорошо слышен этот разговор, и я легко улавливаю то напряжение, с которым он ведется, во всяком случае, на том конце провода. Поэтому я, исправляя свой промах, задаю дополнительные вопросы и о других посетителях, а ей снова приходится звонить в отдел сбыта.

— С кем вы там говорили? — спрашиваю я под конец.

— С начальником отдела, товарищем Сивоконем.

Эту фамилию я запоминаю.

Что ж, для начала я, кажется, узнал немало. Дальше предпринимать какие-либо шаги опасно, пока я не проконсультировался с моими коллегами из ОБХСС.

Я прощаюсь с Зоей Федоровной, которую вновь уже осаждают со всех сторон сотрудники. Но она все же находит момент, чтобы улыбнуться мне в ответ.

И вот опять я бреду по огромному фабричному двору и неожиданно вижу Варвару. Накинув на плечи пальто, под которым виден синий халат, она выбегает из фабричного корпуса. Ветер срывает с ее головы белую косынку, и Варвара еле успевает подхватить ее.

— Варя! — окликаю я ее. — Здравствуйте!

Варвара оглядывается, узнает меня и, улыбаясь, кричит:

— Здравствуйте! Здравствуйте! Ну и ветер!..

Я подхожу, и мы укрываемся от ветра в просторном тамбуре. Варвара поправляет волосы и спрашивает:

— Чего это вы у нас делаете?

— Интересуюсь одним гражданином, — загадочно говорю я. — Вам, кстати, знакомым.

— Толиком небось, зазнобой моей разнесчастной?

— Да нет. Интересует меня совсем другой гражданин. Иван Харитонович. Помните такого?

— Как не помнить? Такие предложения делал, — она лукаво смотрит на меня и добавляет: — Ему, между прочим, тоже Толик помешал было. Но он его спровадил повежливей, чем вы. Это тут, во дворе, случилось. Отвел его в сторонку. Пошептались. И Толик его, по-моему, даже благодарить стал. Вот как надо.

Варвара смеется. А я смотрю на часы. Ого! Надо спешить на вокзал, провожать Игоря. Да и вспоминать лишний раз о Толике мне неприятно. Поэтому я торопливо прощаюсь.

На вокзал я приезжаю вовремя. Поезд только что подали к перрону, пассажиров возле вагонов немного, и я довольно быстро обнаруживаю Игоря. Он в темном пальто и светлой пушистой кепке, с портфелем в руке одиноко стоит возле вагона и курит. Лицо его хмуро и озабочено. Много бы я дал, чтобы знать, о чем он сейчас думает. У него сложнейшая задача: вместе с местными товарищами предстоит раскрыть убийство Клячко, с учетом многих, весьма усложняющих дело обстоятельств, о которых мы пока только догадываемся. Но думает ли Игорь о том, что его ждет, или о том, что оставляет, это еще вопрос.

Заметив меня, он неторопливо идет навстречу. Мы здороваемся. Игорь отрывисто сообщает:

— Звонил Рогозин. Страхович опознал в человеке, который провожал Зуриха второго октября на вокзале в Куйбышеве, Клячко. Это раз. Второе. Рогозин установил, что до второго октября Клячко все дни был на работе. А вот третьего взял за свой счет четыре дня. И куда-то уехал. Вернулся седьмого.

— И седьмого вечером, — добавляю я, — ему звонил из Москвы Зурих.

— Именно. Теперь дальше. Самое интересное. — Игорь немного оживляется.

— Мушанский признался еще в одной краже.

— Паспорт Клячко? — быстро спрашиваю я.

— Да. Но знаешь, где он эту кражу совершил?

— Откуда же мне знать?

— В Одессе.

— В Одессе? — с удивлением переспрашиваю я.

— Представь себе.

— Вот это да. Значит, Клячко махнул зачем-то в Одессу? Интересно…

— Да уж куда интереснее, — хмуро подтверждает Игорь и смотрит куда-то в сторону.

Он опять погрузился в свои невеселые мысли. Некоторое время мы молчим. Что касается меня, то я невольно обдумываю новость, которую мне сообщил Игорь. Итак, опять Одесса. Какой-то тугой узел завязывается и там. Москва, Пунеж, Одесса… В Пунеж едет сейчас Игорь. Что его там ждет?

Игорь продолжает угрюмо смотреть куда-то мимо меня, в пространство. Дальше разговор у нас явно не клеится. Тут я вдруг замечаю, что в руке у Игоря незнакомый мне портфель.

— Чей это ты портфель прихватил? — спрашиваю я.

— Отцовский, — неохотно отвечает Игорь.

И я начинаю кое о чем догадываться.

— Разве ты не из дома едешь?

— Я сейчас у стариков живу.

Черт возьми, еще одна новость. Значит, так далеко все у них зашло с Аллой. И Игорь, очевидно, ушел из дома. Но что-то мешает мне спросить у него обо всем напрямик. Да и чего уж тут спрашивать…

Мы опять умолкаем. Ох, как мне трудно стало с моим другом! Никогда так не было. Разве раньше я думал, что ему сказать и чего не говорить? И как сказать? Да никогда. А вот теперь я каждый раз ловлю себя на этом.

— Ты… уже решил? — через силу все-таки спрашиваю я.

— Все решилось само собой… Давно… — цедит Игорь, внимательно разглядывая что-то у себя под ногами.

Он словно боится встретиться со мной взглядом, наверное, чтобы не дрогнуть, не изменить принятое решение. Так, во всяком случае, мне почему-то кажется.

— Но это не может решиться само собой, — возражаю я. — Нельзя, чтобы это решалось само собой.

— Эх… — Игорь со снисходительным сожалением смотрит на меня. — Много ты понимаешь…

— Надо сто раз подумать, — тихо говорю я, — чтобы не пожалеть потом.

— Я думал тысячу раз…

— Один?

— Чудак… — Игорь горько усмехается.

А я начинаю злиться и с трудом подавляю в себе это чувство. Мне так хочется сказать ему: «Об этом надо думать с другом. С другом, а не одному». Но я этого, конечно, не говорю. Я говорю совсем другое:

— Ты меня не понял. Лена… тоже так думает?

— Лена тут ни при чем. У нас с Аллой все равно этим бы кончилось. Ну как бы тебе объяснить… Она требует от меня порабощения, понимаешь? Полного порабощения. И мечтает поработиться сама. Я так не могу… И она ничего не желает понять… Нет, это невозможно объяснить…

— А я думаю…

— Ты ничего не можешь думать, — резко обрывает меня Игорь. — Никто не может. Только я. Ну и Алла. Это всегда касается только двоих. Всегда! Поймите же наконец, черт возьми! Только двоих!..

Игорь сейчас почти кричит. Да, да, совсем тихо, чуть не шепотом, но кричит. У него уже не выдерживают нервы. Его не хватает даже на борьбу с самим собой, а тут еще… Он же кричит все это не только мне, но и еще кому-то, всем, кто лезет к нему со всякими дурацкими мнениями и советами.

Я ловлю на себе его злой, отчаянный, какой-то раненый взгляд и понимаю, как ему сейчас тяжело. И мне вдруг становится ясно, что Игоря нельзя отпускать в таком состоянии, вообще никуда нельзя отпускать, тем более в Пунеж, с таким заданием… Но тут же мне в голову приходит совершенно противоположная мысль, что ему непременно надо уехать, надо на что-то переключиться, и чем это «что-то» будет труднее и опаснее, тем лучше, потому что ничего хуже и опаснее, чем то, что есть сейчас, Игоря уже ждать не может. Вот если бы только я мог поехать с ним! Если бы мог. Надо попробовать поговорить с Кузьмичом, объяснить ему. И тогда я прилечу.

В этот момент по перрону разносится скрежещущий, резкий голос из репродуктора:

— До отхода поезда… пассажиров просим…

— Ну бывай, — говорит Игорь и протягивает мне руку. — Только не сердись на меня.

Мне так хочется Игоря обнять. Но я только крепко жму ему руку. Наверное, я все-таки чересчур сентиментален.

После обеда я отправляюсь к ребятам в ОБХСС. Мне надо о многом с ними посоветоваться. Там есть классные специалисты. Например, мой приятель Эдик Албанян.

По специальности Эдик экономист и, как ни странно, кончил экономический факультет во ВГИКе. Мечтал о кино. Года два работал на «Мосфильме» помощником директора картины. Последнего своего директора он поймал на липовых нарядах. До суда, однако, дело не дошло. Жулик тот удивительно ловко выкрутился. На Эдика это произвело сильнейшее впечатление. Он вообще человек впечатлительный, темпераментный и энергичный. И еще самолюбивый. Он уволился со студии и по совету одного друга пошел в ОБХСС. Мне кажется, уязвленное чувство справедливости привело его туда. Он стал крупным специалистом. И не таких жуликов, как его бывший директор, отправлял он на скамью подсудимых.

В последние годы Эдик работает как раз по тем «линиям», которые сейчас меня интересуют. И тут он может оказаться незаменимым консультантом.

Эдик не сразу настраивается на мои дела и заботы. Но вот я замечаю, как в его больших агатовых глазах возникает наконец живой интерес, узкое, до синевы выбритое лицо становится сосредоточенным, худенькая фигурка подается вперед. Вот теперь он готов качать деловой разговор со мной и «толкать идеи».

— Погоди, дорогой, погоди, — торопливо говорит Эдик. — Давай разделим все на два вопроса. Строительные дела — это сейчас моя линия. Фабрика не моя. Один момент!

Он срывает трубку телефона, набирает какой-то номер и кричит:

— Володя?.. Привет! Срочно зайди в сто седьмую. Есть кое-что для тебя. Ну давай, давай, одна нога там, другая здесь. Пока человек не ушел.

Когда он вешает трубку, я с удивлением спрашиваю:

— С чего ты взял, что я собираюсь уйти?

— Э! — машет рукой Эдик. — Его заспешить надо. Хороший парень, понимаешь, но немножко спит. Ну так вот. Теперь с твоим «удельным князем». Кое-что я тебе дам. Авось пригодится. По этому тресту мы, понимаешь, работали. Сейчас увидишь. Момент!

Он снова хватается за телефон.

— Ниночка? Знаешь, как я тебя люблю?.. А то, что другу моему надо срочно помочь. Помнишь дело по семнадцатому тресту?.. Умница! Приготовь, будь ласкова. Я сейчас забегу.

В это время в комнату неторопливо входит высокий полный человек в очках, светлые волосы гладко зачесаны назад, мясистое лицо его невозмутимо, даже немного сонно.

— Вот он! — вскакивает Эдик и обращается к вошедшему: — Знакомься, Володя. Это мой друг Лосев, из уголовного розыска. Он тебе все расскажет. А я сейчас…

И он стремительно выскакивает из комнаты.

— Старший инспектор Сурков, — представляется Володя и протягивает большую пухлую руку.

Рука оказывается неожиданно сильной.

Я снова рассказываю о фабрике, о Зурихе и о кофточках.

— Из Ленинграда, говорите, приехал… — задумчиво повторяет Сурков. — Хм, хм… Скорей всего, пожалуй, Сокольский ему там наворожил.

— Точно, — подтверждаю я. — Зурих именно с ним и говорил из Москвы по телефону.

— Так, так. Ну этого прохвоста Сокольского мы знаем. И с товарищами из Ленинграда контактируем. Они вокруг него уже работают. А вот… Зурих, вы говорите?

— Да, Зурих.

— Это новая фигура. Какие же его связи выявлены по нашей линии? Ну Сокольский — раз. А в Москве?

— Фабрика. И там, видимо, начальник отдела сбыта. Сивоконь.

— И этот нам знаком. Но каждый в отдельности. А тут, оказывается, цепочка…

Сурков на минуту задумывается, потом снова обращается ко мне:

— Повторите, у кого в Москве вы обнаружили эти кофточки. Васильковые, а не голубые. Артикул семьдесят два семьдесят. Цена двадцать шесть шестьдесят. Товар знакомый.

Я повторяю. Сурков записывает. Потом молча и не спеша проглядывает список.

— Ну Зурих — это ясно, — говорит он. — Работница фабрики Варвара Глотова… Скорей всего для себя купила. А вот Инночка… Какая она собой, можете описать?

Я припоминаю внешность дочери Веры Михайловны. У меня было время ее рассмотреть, пока она вела тот странный разговор с матерью в гостинице. Заодно я описываю и пакет, который она передала Вере Михайловне. Сурков меня не прерывает. Когда я дохожу до пакета, Сурков спрашивает:

— Не помните день и час, хотя бы приблизительно, когда она его принесла?

Конечно, все это я помню.

Сурков записывает, потом говорит:

— Мы эту спекулянтскую цепочку ухватили с другого конца. Инночку засекли. Но я, честно говоря, все сомневался. Семья, полагал, приличная. Да и сама… Эх!

Он огорченно вздыхает и качает головой. Сейчас он мне напоминает учителя, вынужденного ставить двойку хорошему ученику.

— Можно о ней упомянуть в разговоре с отцом? — спрашиваю я. — Разговор у нас предстоит серьезный.

— Нежелательно, — говорит Сурков. — Это может нам помешать.

— Тогда исключается, — соглашаюсь я и снова спрашиваю: — А какова тут может быть роль Зуриха, как полагаете?

Сурков с ответом не спешит, видимо, что-то про себя прикидывает. На мясистом, складчатом лице его ничего прочесть невозможно. Глаза прищурены, руками он упирается в толстые колени. Просто изваяние какое-то. Удивительно человек умеет отключаться.

— Фигура опасная, — наконец изрекает Сурков. — Скорей всего организатор. И с размахом. Сбыт товара в других городах.

— Неужели на этом можно так уж крупно заработать?

— А вы думали? — усмехается Сурков. — Вот смотрите. Элементарный расчет. Фабрика выпускает в течение года кофточки этого артикула партией, допустим, в триста тысяч штук. Из них только около пятидесяти тысяч имеют дефицитный и, надо сказать, действительно превосходный васильковый цвет. На большее количество у фабрики пока не хватает красителей. Что делает жулик, такой, как этот начальник отдела сбыта? Он передает дефицитные кофточки трем-четырем «своим» директорам магазинов, тоже, конечно, жуликам. С накидочкой, допустим, по рублю за кофточку. Это, как видите, уже пятьдесят тысяч рублей. Ну возьмем не пятьдесят, а двадцать пять тысяч: половину кофточек он вынужден передать честным директорам. Далее. Те самые жулики директора перепродают затем эти кофточки спекулянтам, вроде той самой Инночки, тоже накинув, скажем, всего лишь по рублю. И новый куш у них в кармане, еще двадцать пять тысяч! Теперь такой «делец», как ваш Зурих, организует сбыт этих кофточек в другом городе, где их вообще не производят и в магазинах их нет. И он уже накидывает по три, а то и по четыре рубля на штуку. Это же бешеные деньги, как видите. Тут можно окупить любые расходы по перевозке и услугам местных спекулянтов. Вот какая картина получается. Это, заметьте, не только экономическая диверсия, это политический и нравственный удар по государственной системе торговли, подрыв доверия к ней. За это надо карать беспощадно!

Володя Сурков сжимает свой огромный кулак, и впервые на его невозмутимом, чуть сонном лице отражается волнение.

— Так вот, мы установили, — продолжает Сурков, — что кофточки этого артикула идут не только в Ленинграде, но и в Одессе. Я имею в виду спекулянтов, конечно. Есть у нас такие сигналы.

— Каналы пока не установлены?

— Именно что, — с ударением произносит Сурков.

— Хотелось бы посмотреть материалы по Одессе и Ленинграду.

Сурков не спеша кивает круглой головой.

— Можно. Сейчас поднимем. Пока все? — И добавляет, подняв толстый палец: — Между прочим, такая же картина и со стройматериалами. Только там дефицита еще больше, учтите.

Он тяжело поднимается со стула. Мы прощаемся, и снова я ощущаю его сильное пожатие.

— Спасибо и вам, — говорит Сурков. — А бумаги я сейчас пришлю.

В это время в комнату врывается Эдик. Под мышкой у него три толстенные папки.

— Ага, законтачили? — весело говорит он, ухватив последние слова Суркова.

— Кое-что есть, — улыбаюсь я.

Сурков невозмутимо кивает и уходит.

— Ну у меня, наверное, побольше, — отдуваясь, говорит Эдик и складывает на стол свои папки.

Затем он разваливается в кресле, кидает себе в рот сигарету и, лихо щелкнув красивой газовой зажигалкой, говорит:

— Ну, друже, и гусь тебе попался. Первый сорт, понимаешь. Говори сразу, что тебя интересует: махинации по Москве или по другим городам?

— По другим, — отвечаю я не задумываясь.

— Так я и знал. И Ниночка догадалась, понимаешь. Мы тебе приготовили несколько документов, пальчики оближешь, — он кивает на лежащие перед ним папки, и я замечаю в них несколько закладок. — Даже, понимаешь, фамилия «Зурих» упоминается.

Я чуть не подскакиваю на стуле.

— Где упоминается?

— Тут, тут, — самодовольно улыбается Эдик. — Но… странное дело, понимаешь, — лицо его становится озабоченным. — То он называется представителем одного ОКСа из Ростова, то какого-то СУ из Одессы. Вот гляди.

Эдик вскакивает, раскрывает одну из папок, и мы углубляемся в изучение бумаг там. Да, Зурих действительно упоминается. Но только в допросах других лиц. Причем упоминается мельком, как человек малознакомый и к тому же незначительный. Он, судя по этим допросам, не был причастен к хищениям, о которых шла речь.

В качестве свидетеля допрашивался и сам Бурлаков. Но только в качестве свидетеля. В одном месте он тоже упоминает Зуриха. Вот это уже весьма ценно. Значит, они все-таки знакомы!

Я с особым вниманием читаю соответствующее место в допросе Бурлакова.

Он утверждал, что Зурих был у него в кабинете, когда зашел один из обвиняемых. Это упоминание нужно было Бурлакову, чтобы доказать, что он не мог при постороннем человеке взять взятку. Речь шла в данном случае о незаконной отправке труб в Ростов. «Кто был тот человек?» — спрашивает следователь о Зурихе. И Бурлаков небрежно отвечает: «Один коллега из Одессы». Далее следователь задает новый, весьма любопытный вопрос: «Вам знаком заместитель начальника ОКСа ростовского завода Палатов?» И Бурлаков, видимо, вынужден ответить утвердительно. Однако эпизод с трубами доказать не удалось. Палатов от всего отказался. Других улик обнаружено не было, и Бурлаков благополучно выкрутился. Как, впрочем, и из других, весьма для него щекотливых ситуаций. Кстати, одним из подсудимых упоминался и эпизод с двадцатью тоннами керамзита, незаконно отправленными в Одессу. Но и тут ничего доказать не удалось. При этом мелькнула фамилия какого-то Богдана Теляша из Одессы.

Наверное, уже часа четыре вожусь я с этими папками и делаю немало интересных выписок. Давно ушел Эдик, у него полно неотложных дел. Он лишь время от времени заглядывает в комнату, где я расположился, и, запыхавшись, спрашивает:

— Ну как улов? — И, довольный моей запаркой и очевидным возбуждением, весело мне подмигивает: — Знай наших, понимаешь. Друга в беде никогда не оставляем. — И снова куда-то стремительно исчезает.

Приносят бумаги и от Суркова, и я их пока откладываю в сторону. Но потом просматриваю и их. Там тоже оказывается кое-что любопытное, в частности некоторые фамилии. Среди них я неожиданно вижу весьма мне знакомую: Галина Кочерга! Через нее было реализовано немало «наших» кофточек. Одну из них купила некая Инга Сиволап, работница одного из строительных управлений в Одессе. Кажется, того самого, где трудится упомянутый выше Богдан Теляш.

Я тут же проверяю это немаловажное обстоятельство и убеждаюсь, что так оно и есть. После чего с удовольствием беру его тоже на заметку.

Все связано в этом мире, все имеет свои закономерности, свою логику. Люди сцеплены интересами и обстоятельствами. Жулики тоже. И деться тут некуда.

Я смотрю на часы.

Поздно. Пора вернуть бумаги и отправляться домой. Совсем уже поздно. В ОБХСС работают, оказывается, не меньше нашего.

Пожалуй, я все-таки могу еще позвонить Светке и хотя бы пожелать ей спокойной ночи.

Утром я докладываю обо всем Кузьмичу.

Кузьмич молча поглядывает поверх очков и мнет в пальцах сигарету.

Присутствующий тут же Петя Шухмин наконец щелкает перед ним зажигалкой.

— Первая, Федор Кузьмич, — считает своим долгом отметить он.

— Сам знаю, — ворчит Кузьмич, прикуривая. — Счетовод на мою голову нашелся.

Когда я кончаю, Кузьмич некоторое время молчит. Ждет, как всегда, чтобы высказались другие. Но Петя и Валя Денисов тоже молчат. Тогда Кузьмич затягивается, разгоняет рукой дым и задумчиво произносит:

— М-да… Еще один узелочек, слава богу, завязывается, — и поворачивается к Вале. — Какие у тебя данные об… этой самой, как ее?.. Галине Кочерге из Одессы?

Валя не торопясь открывает свою папку, без которой он уже к Кузьмичу в кабинет не является, и достает оттуда какие-то записи.

— Данные такие, — говорит он. — Двадцать пять лет. Отец механик на «Славе». Мать портниха. Обширные и весьма подозрительные связи. Много поклонников. Из-за нее бывают драки. Замечена в спекуляции, в том числе и контрабандой. Часто бывает в интерклубе. Путается со многими. Была замужем. Развелась. Муж играет в ресторане при гостинице. Не судима. Клички. «Мадемуазель Галя», «Королева Галя», «Галя — соль с перцем», «Галя — два поцелуя…» Ну и так далее. Вот, пожалуй, и все.

— Сильна девка, — удовлетворенно констатирует Петя Шухмин. — С такой намучаешься.

— Объект трудный, — соглашается Валя и аккуратно вкладывает бумаги в папку.

— Уж не к ней ли летал этот бедняга из Куйбышева? — продолжает вслух рассуждать Петя. — Тогда скорей всего у них роман был. С такой без романа не обойдешься.

— Вопросов по Одессе у нас много, — раздраженно говорю я. — Зурих, имейте в виду, там тоже пасется.

— Значит, так, — кладет конец нашим разговорам Кузьмич и многозначительно предупреждает: — Вечером кое-что решим. А пока, — он поворачивается ко мне, — поезжай к… этому самому… Бурлакову. Что он даст о Зурихе, интересно. И по Одессе. Вот два главных пункта. Понял?

Он испытующе смотрит на меня поверх очков.

— Понял, — бурчу я в ответ. — Чего же тут не понять?

— Ну и ладно, — удовлетворенно констатирует Кузьмич и прихлопывает ладонями по столу. — Вы свободны, милые мои. А ты, — обращается он ко мне, — задержись.

Когда остальные выходят, он спрашивает:

— Проводил Откаленко?

— Проводил, — недовольно говорю я и с неожиданной горячностью добавляю:

— Нельзя его было в таком состоянии посылать, вот что я вам скажу, Федор Кузьмич.

— Это в каком же таком состоянии?

— Ну, в общем, нервы у него не в порядке.

Кузьмич усмехается.

— У тебя, я смотрю, нервы тоже не в порядке.

— Нам надо было ехать вдвоем, — упрямо говорю я.

— Так всюду и вдвоем? — хмурится Кузьмич. — Не надоело за чужой спиной работать?

— Дело не в этом.

— В этом, в этом. Ну мы еще вечером поговорим. А сейчас давай к этому… Бурлакову. И нервы свои спрячь, понял? Пока они тебя не подвели.

Я подчеркнуто официально отвечаю:

— Слушаюсь.

И выхожу из кабинета. Во мне все кипит. Кузьмич иногда бывает туп и бесчувствен как доска!

Тем не менее, придя к себе, я усаживаюсь за телефон и звоню Бурлакову, пока этот пенсионер не отправился куда-нибудь на прогулочку. Отвечает мне густой, уверенный бас.

— Светозар Еремеевич?

— Он самый. С кем имею честь?

Я вежливо представляюсь и объясняю:

— Хотелось бы с вами повидаться и кое о чем посоветоваться. У вас найдется время?

— Что ж. К вашим услугам.

— Скажем, через часок?

— Милости прошу. Самому-то уже трудновато.

— Понимаю, понимаю. Я заеду. Адрес ваш какой?

Делаю вид, что записываю адрес, и кладу трубку. Затем еще раз просматриваю всякие свои записи и кое-что обдумываю. К такой беседе все-таки следует подготовиться.

Пустой стол Игоря напротив все время отвлекает меня, все время чем-то тревожит.

Ровно через час я подъезжаю к знакомому дому.

Бурлаков сам открывает мне дверь. Действительно, громадный, неохватной толщины дядя занимает чуть не весь дверной проем. Розовое, в глубоких складках широкое лицо, ежик седых волос стоит над головой как серебряный нимб. На Бурлакове мятые пижамные штаны, застиранные до белесости, и роскошная домашняя куртка из темно-красного бархата с золотыми жгутами на животе.

— Прошу, прошу — гудит Бурлаков и при этом улыбается так радостно, словно долгожданному гостю.

Улыбка у него ослепительная, ровные белоснежные зубы слишком уж назойливо напоминают о дантисте. Я снимаю пальто и прохожу вслед за хозяином в столовую. Еще в коридоре обращаю внимание на деревянную винтовую лестницу, ведущую на второй этаж, и на красиво застекленные двери в другие комнаты.

Столовая заставлена мебелью. Какие-то старинные, затейливые стулья с высокими спинками, громадный, в полстены, буфет, тугие, обтянутые шелком пуфики, два мощных «вольтеровских» кресла в углу, обитые зеленым сукном, с красивыми резными подлокотниками, круглый стол на искусно выполненных львиных лапах, хрустальная люстра над ним, как юбилейный сахарный пирог с воткнутыми в нем белыми свечами. По стенам густо развешаны сомнительных достоинств картины в золотых багетах, громадные и совсем маленькие. Под французов и итальянцев, если не ошибаюсь.

Впрочем, рассмотреть картины я не успеваю. Бурлаков усаживает меня в одно из кресел, сам опускается в другое. Рядом оказывается полированный, вполне современный журнальный столик на тоненьких дрожащих ножках. На столике лежат большие шахматы, две пестрые коробочки сигарет, одна из них «Кент», красивая газовая зажигалка и громадная пепельница из цветного чешского стекла.

Мы закуриваем.

— Слушаю вас, молодой человек, — добродушно рокочет Бурлаков, откидываясь на спинку кресла.

Но маленькие светлые глазки его под набрякшими веками изучают меня довольно откровенно. Во взгляде его чуть заметна ирония. Меня он, кажется, всерьез не воспринимает. Мальчишка, вот и все. «Тем лучше», — сказал бы Кузьмич. Но меня это задевает.

— Видите ли, Светозар Еремеевич, — осторожно говорю я, — нас интересует один человек, который когда-то попадался вам на пути. Может быть, вы его вспомните. — И, как бы между прочим, добавляю: — Вас-то он, конечно, помнит.

— Кто же это такой? — спокойно интересуется Бурлаков.

— Некий Зурих Михаил Александрович.

— Зурих… Зурих… — бормочет Бурлаков, затягиваясь сигаретой и задумчиво глядя куда-то в пространство.

Ответить сразу ему мешает мой неприятный, хотя и не совсем ясный намек на то, что Зурих его помнит. Бурлаков, наверное, пытается его сейчас оценить.

Наконец он выдавливает:

— Что-то, признаться, не помню такого.

— Недавно снова приезжал в Москву, — подсказываю я. — Правда, фамилия у него на этот раз была Николов.

— Гляди, — усмехается Бурлаков. — Ну артист…

— Тоже не припоминаете?

— Николова? Откуда же?

— Тогда сначала напомню вам фамилию Зурих, — говорю я. — И пожалуй, не теми фактами, которые он может сообщить, а теми, что вы сами сообщили. Так вам, пожалуй, будет легче вспомнить.

Я улавливаю настороженность в глазах Бурлакова, даже некоторую опаску. И относится это, конечно, к моему намеку на факты, которые может сообщить Зурих. Из чего следует, видимо, сделать вывод, что Бурлаков скорей всего не знает, где сейчас находится Зурих, возможно, он и у нас уже. И во-вторых, Бурлаков, очевидно, не уверен, что Зурих будет молчать, попав к нам.

То, что Бурлакова одолевают все эти сомнения, и хорошо и плохо. Все зависит от того, решит ли он, что Зурих у нас или нет. Если решит, то будет, конечно, защищаться и что-то о Зурихе скажет. Если же нет, то побоится помочь нам напасть на его след и ничего не скажет.

Как мне хочется в этот момент взять его «на пушку» и сообщить, что Зурих у нас. Но делать это ни в коем случае нельзя. И не только потому, что если я ошибаюсь и Бурлаков знает, где на самом деле сейчас Зурих, то разговор будет безнадежно сорван и я вообще ничего не узнаю. Главное в другом, в том, что обманывать Бурлакова я не имею права, это бесчестный прием, и он до добра не доводит. Но вот посеять в душе Бурлакова неуверенность и тревогу, вызвать всяческие опасения и тем толкнуть на какой-то необдуманный, неосторожный шаг, заставить проговориться, на это я имею право, и это надо постараться сделать. Словом, обхитрить я его могу, но обмануть нет.

— Ну, ну, интересно даже, — говорит Бурлаков. — Чего такое я сообщил об этом Зурихе. Может, я его и вспомню. Народу-то тьму-тьмущую на своем веку встречал. Интересно даже…

Но я чувствую, что ему совсем не интересно, ему все это в высшей степени неприятно и боязно тоже!

— Для этого придется напомнить вам, Светозар Еремеевич, одно дело.

И я пересказываю ему то самое судебное дело. При этом даю понять, что верю и в полную непричастность к нему самого Бурлакова, и в абсолютную правдивость его показаний как свидетеля. Особо останавливаюсь я на эпизоде, где Бурлаков упомянул Зуриха.

Все это его, естественно, вполне устраивает и даже вызывает симпатию ко мне. Но, с другой стороны, это как бы обязывает его пойти мне навстречу, не разрушить мое впечатление о его роли в том деле, и ему волей-неволей приходится вспомнить упомянутый мною эпизод.

— Зурих, Зурих… Да, да… был такой, — с видимым, даже подчеркнутым усилием вспоминает Бурлаков.

— Что он собой представляет? — спрашиваю я. — Поделитесь впечатлением, Светозар Еремеевич, — и со значением добавляю: — Очень мы на вас рассчитываем.

— Ну особо-то не рассчитывайте, — размягченно гудит Бурлаков. — Память-то, знаете, стала того…

— Ничего. Я вам помогу.

И тут же замечаю, что Бурлакову не очень нравятся мои последние слова. Что ж, не все же его гладить по шерстке. Пусть не думает, что я каждое его слово на веру приму.

— Ну что я о нем помню… — собирается с мыслями Бурлаков и, видимо, лихорадочно соображает, что же такое сообщить о Зурихе, чтобы и впросак не попасть, и лишнего чего-нибудь не брякнуть.

Я его не тороплю, пусть подумает.

— Значит, приехал он вроде бы из Одессы… — начинает Бурлаков. — Да, да, из Одессы. Командировка у него еще была, помню. Что-то там по обмену опытом, если не ошибаюсь. А у нас в это время голова о другом болела Махинации всякие обнаружились, дефицитный материал на сторону плыл. Вот и те тридцать тонн керамзита, — в голосе Бурлакова слышится металл благородного негодования, он входит в обличительный раж и даже, как видите, кое-что преувеличивает. — Ну жуликов-то мы, конечно, за шиворот. И под суд, чтобы неповадно было А этот самый Зурих… Думается мне теперь, и он к этим делам руку приложил. Но тогда впечатление производил самое благоприятное. Беседы такие умные вел, что ой-ой-ой.

— И дома у вас бывал, — не то спрашиваю, не то подсказываю я.

— Разве гниль-то сразу увидишь? — продолжает с негодованием Бурлаков. — Пуд соли с таким подлецом сперва съесть надо. Тем более… — Но тут он спохватывается и поспешно добавляет: — По чести говоря, помнится, однажды был он у меня дома, напросился.

— А в Одессе у него семья? — спрашиваю я, делая вид, что не замечаю его оговорки.

— Какая там семья, — расплывается в улыбке Бурлаков. — Так, знаете… одна любовь. С ней и в Москву прикатил. Ох и девка… Для супруги, я скажу, слишком хороша.

Толстая физиономия его приобретает мечтательное выражение, и он сладко чмокает губами.

— Звали-то ее как? — с неслужебной, а чисто мужской заинтересованностью спрашиваю я, подыгрывая Бурлакову.

— Галина Остаповна… — все так же мечтательно отвечает он.

Вот это открытие! Ради одного его стоило навестить Бурлакова.

— Ну а может быть, и жена? Красота, это, знаете, еще ничего не означает, — все тем же тоном продолжаю я обсуждать эту животрепещущую тему.

— Что вы! Какая там жена… — отмахивался Бурлаков, весь еще во власти приятных воспоминаний. — Жене разве такие подарки делают, какие он делал?

— Какие же? — с любопытством спрашиваю я.

— Ну, к примеру, золотое кольцо с камнями, каждое по два карата, не меньше. Старинной работы. Камушки, как ягодки, на стебельке висят. Неслыханной красоты кольцо, уверяю вас.

— Ух ты… — восхищенно вздыхаю я.

— А внутри, значит, надпись изобразил, — увлеченно продолжает Бурлаков.

— Как сейчас помню: «Галочке от М.3. на всю жизнь».

Второй факт, который стоит не меньше первого!

— Ну вот видите? — говорю я. — «…на всю жизнь». Выходит, все-таки жена она ему.

Бурлаков с откровенной иронией смотрит на меня.

— Эх, молодой человек, что вы понимаете? — вздыхает он. — Да если хотите знать, он эту Галочку уже бросил, говорят. Вот вам и «на всю жизнь».

Но я чувствую, что он доволен, и не только сладкими воспоминаниями о красивой Галине Остаповне, но и тем, что так ловко увел разговор в сторону от опасной темы всяких там злоупотреблений и махинаций в тихую заводь любовных утех. И я пока его иллюзии не разрушаю. Кстати, факт его собственного знакомства с Галиной Кочергой нам тоже может пригодиться. Об этом он, конечно, не догадывается.

— А вы-то память о себе ей тоже небось оставили? — лукаво спрашиваю я.

— Не утерпели? Тем более если не жена.

— Куда мне, старику!.. — машет рукой Бурлаков.

Он закуривает новую сигарету и блаженно откидывается на спинку кресла.

Но тут вдруг до него, видимо, доходит, что он, пожалуй, уж слишком расписал свои связи с Зурихом, и неожиданно резко заявляет:

— Да и с какой, собственно, стати мне ей чего-то дарить? Люди, в общем-то, посторонние, незнакомые даже.

Глазки его наливаются холодом и теперь смотрят на меня отчужденно и даже подозрительно. Я понимаю, что лирическая часть разговора окончена, и пожимаю плечами.

— Вообще-то верно, — соглашаюсь я и уже деловым тоном спрашиваю: — Не помните, где Зурих тогда работал?

— А черт его знает, где этот прохвост работал. Разве все упомнишь?

— Недавно с ним в Москве большая неприятность случилась, — говорю я.

— Это какая же? — настороженно интересуется Бурлаков.

— В гостинице его обокрали.

— Вот те раз! — не очень искусно демонстрирует удивление Бурлаков. — Скажи на милость.

Ему, конечно, все это давно известно, возможно, даже не только от Веры Михайловны.

Я чувствую, что больше ничего от Бурлакова не узнаю. Он уже отгородился от меня и, возможно, даже казнит себя сейчас за болтливость.

Глава 7 СЕСТРЕНОК НЕ ВЫБИРАЮТ

Поздний вечер. Я все еще сижу у Кузьмича. Он по привычке утюжит ладонью свою седую макушку и, хмурясь, говорит:

— Что значит «исчез»? Что это еще за чепуха такая?

Он сердит и встревожен. Я это прекрасно вижу. И я встревожен не меньше его, даже больше. И сердит тоже.

— Все-таки что-то случилось, — говорю я.

— Панику порют. Ну не ночевал в гостинице, не дал о себе знать. Что из того? В нашей работе всякое может быть.

— Вот именно, — многозначительно подтверждаю я.

— А, брось, — машет рукой Кузьмич. — Что это за настроение у тебя, скажи на милость?

— Я вам говорил, Федор Кузьмич, не надо было посылать его одного. Не у меня настроение, а у него.

— Да что за черт! — взрывается Кузьмич. — С барышнями какими-то кисейными работаю! Настроение, видите ли, у них! Нервные стали, — он берет себя в руки и сухо говорит: — Ладно, хватит. Чтоб я больше об этом не слышал.

— Разрешите мне поехать в Пунеж, Федор Кузьмич, — как можно спокойнее говорю я.

— Не разрешаю. Ты поедешь в Одессу. Найдется Откаленко, не бойся. А если он глупости наделал… Да нет! Что мы его, первый день знаем?

Кузьмич вытаскивает из ящика стола сигарету, закуривает и машет рукой, разгоняя дым.

Я вижу, с каким трудом он успокаивается. У него тоже шалят нервы. Но и я взвинчен. Я целый день почему-то в таком состоянии, словно предчувствовал, что что-то случится.

— Давай займемся делом, — говорит Кузьмич. — Значит, Одесса. Какие факты привели нас к ней?

— Пожалуйста, — нехотя отвечаю я. — Значит, так. Если начать в хронологическом порядке. Зурих звонил туда Галине Кочерге и говорил с ней дольше, чем с другими. Потом она уехала якобы к больной матери. Денисов установил: мать больна не была, просто жила месяц у старшей дочери и сейчас вместе с Галиной вернулась в Одессу, — незаметно для самого себя я увлекаюсь и говорю уже с некоторой даже горячностью: — Дальше. Зурих пытался подарить Варе Глотовой браслет, купленный в комиссионном магазине в Одессе, возможно, в том самом, где работает Галина Кочерга. Он же дал Николову для связи ее адрес, а не чей-нибудь другой. Отсюда можно сделать вывод, что, во всяком случае, деловые отношения у них сохраняются.

— Так, так… — одобрительно кивает Кузьмич.

— Потом. В Одессу срочно летал Клячко. Цель пока неясна. Там же, в Одессе, вероятно, жил и работал Зурих. По крайней мере, там он получил командировку в Москву и, конечно же, туда угнал вагон дефицитного керамзита. Ну что еще? Кочерга замечена в спекуляции кофточками, которые обнаружены у Зуриха. Наконец, Зурих был в близких отношениях с этой девицей и в Москве подарил ей дорогое кольцо с надписью. Вот, пожалуй, и все… Да! Возможно, что в Одессу Зурих направил какого-то головореза, который звонил Пирожкову. Вот и все факты по Одессе.

— Немало… немало… — задумчиво произносит Кузьмич и мнет в пепельнице недокуренную сигарету. — Очень даже немало… Сам, надеюсь, видишь. Итак, надо ехать, — он решительно прихлопывает ладонями по столу. — Непременно надо ехать. Очень все там серьезно.

— Конечно, Федор Кузьмич.

— Вот и поедешь. С Денисовым.

— Нет, Федор Кузьмич, — твердо говорю я. — С Денисовым я бы не хотел ехать.

— Это еще почему?

Кузьмич сердито и удивленно смотрит на меня.

— Именно потому, что там все очень серьезно.

— Что-то я тебя не понимаю, милый мой. Что ж, по-твоему, Денисов плохой работник?

— Не в этом дело. Просто психологическая несовместимость. И потом… я не люблю равнодушных.

С Кузьмичом я привык быть всегда откровенен. Я ему очень верю, нашему Кузьмичу. И он это знает.

— Та-ак… — задумчиво произносит Кузьмич. — Интересно. Однако и одному тебе будет трудно.

— Там есть отличные ребята.

— Это конечно. И все же требуется рядом человек… Узел-то запутанный. Эта самая Галина и ее окружение… Гм… И человек должен быть умный, опытный и… какой-то другой, чтобы посмотреть на все по-другому, заметить, чего ты можешь не заметить…

Кузьмич размышляет вслух, навалившись грудью на стол, и, прищурившись, смотрит куда-то в пространство:

— А что, если… Гм… если послать с тобой женщину?..

— Женщину?! — изумленно переспрашиваю я. — Это еще зачем?

Кузьмич усмехается.

— Красивую молодую женщину. Нашего работника, конечно.

— Мужчина надежней!

— Гм… видно, что ты с женщинами не работал, — очень серьезно говорит Кузьмич. — А они, милый мой, могут быть неоценимыми работниками. У них свои качества, которых у нас нет. Не замечал? Например, особая интуиция и особая наблюдательность. С ними иной раз скорее будут откровенны и легче вступят в контакт.

Я невольно улыбаюсь.

— Уговорили, Федор Кузьмич. Надо только найти стоящего человека, — замечаю я.

— Конечно, — соглашается Кузьмич. — Найдем. Есть у нас такой человек.

— Кто же это?

— Да вот хотя бы Златова Лена. Очень хороший работник.

— Лена?!

У меня, очевидно, в этот момент очень глупый вид. И Кузьмич еле заметно усмехается.

Я решаю ничего не объяснять. Кузьмич опять скажет, что все это мои причуды и нервы.

— Вставай, пошли, — говорит Кузьмич, потягиваясь. — Поздно уже. Завтра утром все обговорим окончательно.

Я машинально поднимаюсь и устало тру лоб. Черт возьми, слишком уж много впечатлений для одного дня.

Утром в кабинете Кузьмича я застаю высокую молодую женщину, светлые, с рыжеватым отливом волосы аккуратно собраны в тугой пучок на затылке, на впалых щеках чуть заметный румянец, строгая вертикальная складка залегла между тонкими бровями, серые глаза смотрят сухо и внимательно. Ей бы еще очки в роговой оправе. Типичная «училка», да и только.

Впервые я вижу Лену так близко. Тогда, в троллейбусе, она показалась мне куда симпатичнее.

Кузьмич нас друг другу представляет, деловито и вполне официально.

— Старший лейтенант Лосев Виталий Павлович. Лейтенант Златова Елена Павловна…

Тут он на секунду останавливается, удивленный неожиданным совпадением, оглядывает нас и усмехается.

Мы тоже невольно, хотя и весьма сдержанно, улыбаемся.

— И в самом деле похожи, — говорит Кузьмич. — Оба длинные, худые, светловолосые. И даже лицом, пожалуй, похожи.

— Обрел себе сестрицу на старости лет, — шучу я без особого, впрочем, энтузиазма.

Лену эта мысль тоже, кажется, в восторг не приводит.

— А что? Такая легенда тоже может пригодиться, — серьезно подтверждает Кузьмич. — Пока что извольте друг друга по имени величать. С первого раза привыкайте.

— Доброе утро, Леночка, — говорю я чуть насмешливо.

— Доброе утро, Виталий, — сдержанно отвечает она мне.

Нет, я решительно недоволен такой сестрицей. «Синий чулок» какой-то. Что только нашел в ней Игорь? Впрочем, я ей, кажется, тоже не слишком пришелся по душе. Такие ощущения почти всегда взаимны, кстати.

Кузьмич, по-моему, все замечает, но вида не подает.

— Так вот, милые мои, — говорит он. — Летите вы завтра. День даю на подготовку. Ты, Виталий, сейчас полностью введи Лену в курс дела. Все обсудите. Наметьте легенду, кто вы, откуда и так далее. Это на случай контактов. И помните, задача ваша не только обнаружить и задержать Зуриха. Его там вообще может не оказаться. Надо еще выявить все его связи, найти ниточки, ведущие к убийству, а они там есть, не зря Клячко летал в Одессу. Вечером встретимся и все окончательно уточним. Вот так. Вопросы есть?

— Есть один, — говорю я. — Вы не звонили больше в Пунеж, Федор Кузьмич.

— Нет, — сдержанно отвечает Кузьмич. — Ну ступайте.

Мы выходим из кабинета. Я галантно пропускаю Лену вперед.

По дороге я заглядываю в комнату, где сидит Валя Денисов. Он, к счастью, на месте.

— Пойдем, — говорю я ему. — И захвати свою папку. Надо ввести товарища в курс дела.

Мы уже втроем идем по коридору и заходим в мою комнату.

Пустой стол Игоря вызывает у меня какое-то сосущее, тоскливое чувство. Я бросаю быстрый взгляд на Лену. Серые глаза ее смотрят по-прежнему отчужденно и сосредоточенно. Она вся ушла в себя и не делает никаких попыток наладить хоть какой-то контакт со мной. Ну и особа.

Мы усаживаемся возле моего стола, и Валя раскрывает папку.

— Давай, — говорю я. — Мне тоже не грех вспомнить все детали.

Валя, кстати говоря, идеальный накопитель всяких сведений. У него не только феноменальная память, он еще умеет сгруппировать, сцепить факты и педантичнейшим образом разложить их по нужным полочкам. В этом смысле одна его таблица чего стоит.

Ровным голосом Валя начинает докладывать все дело с самого начала, от последней кражи в гостинице и исчезновения Зуриха.

Некоторое время мы втроем обсуждаем всякие подробности, и, судя по коротким репликам Лены и ее вопросам, я убеждаюсь, что она прекрасно во всем разобралась и вообще не новичок в нашей работе. Это меня несколько примиряет с ней. Потом Валя выходит, и мы остаемся вдвоем.

— Ну так как, — говорю я, — вариант «брат — сестра» для внешних контактов принимается? Все другое, я думаю, будет сложнее.

— Пожалуй, — соглашается Лена.

— Тогда сразу переходим на «ты», — бодро говорю я и, не удержавшись, прибавляю: — На будущее тоже может пригодиться.

Лена бросает на меня внимательный взгляд и неожиданно спрашивает:

— Откаленко в Пунеже?

— Да.

— Есть что-нибудь от него?

— Пока ничего.

Она смотрит на меня все так же внимательно.

— Почему вас…

— Тебя, — поправляю я.

— Да. Почему тебя это беспокоит?

— Что именно?

— Что он молчит.

— С чего ты взяла, что это меня беспокоит?

— Так мне показалось. Это правда?

— Не совсем.

Лена пристально смотрит мне в глаза и сухо произносит:

— Если не хочешь говорить, не говори. Только обманывать меня не надо. На будущее это тоже имей в виду… Виталий.

Мне становится неловко, и в то же время возникает глухое раздражение. Что это, в самом деле, за менторский тон. Учить меня будет эта «училка», как вести себя.

— Хорошо, — сдержанно отвечаю я. — Буду иметь в виду, — и добавляю: — Давай закончим легенду. Кто наши родители? Твои, например, кто?

— У меня нет родителей, — тихо говорит Лена. — И я их не знаю. Можем оставить твоих.

— Как так не знаешь? — вырывается у меня.

Лена отводит глаза и отрывисто говорит:

— Они погибли. Оба. Мама была радисткой. А папа… он был разведчик. Они погибли вместе. Уже после окончания войны. Я не знаю как. Мне было два года…

Она умолкает. Мне вдруг становится неловко. Сам не знаю почему. За свою неприязнь к ней, что ли? Или за то, что у меня есть родители, есть Светка, и вообще я какой-то уж очень благополучный и все у меня хорошо. А у нее…

— Кто твои родители, я знаю, — говорит Лена. — И как их зовут, тоже. Пусть будут они. Так легче. Давай дальше.

Я собираюсь с мыслями и предлагаю:

— Мы приехали в Одессу на праздники посмотреть город и остановились в гостинице.

— Да. Так лучше.

Словом, мы составляем неплохую легенду. Вечером еще уточним ее с Кузьмичом.

Лена смотрит на часы и прощается. Я провожаю ее и напоследок говорю:

— Знаешь, когда поедем, оденься как-нибудь… полегкомысленней.

Она впервые улыбается. Улыбка у нее хорошая.

— Обязательно…

Не успеваю я вернуться к себе в комнату, как звонит телефон. Взволнованный и какой-то очень знакомый девичий голос просит:

— Товарища Лосева можно?

— Слушаю вас.

— Ой, здравствуйте! Это Надя Пирожкова. Вы знаете, я его сейчас встретила, этого парня.

— Какого парня?

— Ну который звонил нам.

— И говорили с ним?

— Да, да! Просто кошмар какой-то!

— Можете заехать ко мне?

— А я… Вы знаете, я напротив стою, в будке…

— Так что же вы? Идите сейчас же!

— Иду…

В трубке слышатся короткие гудки.

Через две минуты Надя появляется у меня в комнате. Короткое кожаное пальто расстегнуто, глаза возбужденно блестят, волосы спутаны, в руках у нее красивая сумка с длинным ремешком, чтобы носить на плече. Надя тяжело дышит. Видно, бежала. Усевшись к столу, Надя немного успокаивается и начинает торопливо рассказывать:

— Представляете? Я к вам прямо с вокзала. Подругу провожала. Она в Киев уехала, к родным, на праздники. Так вот, стоим мы около вагона. Кругом люди. И вдруг подходит парень. В дугу пьяный. И говорит: «Вот ты где, сучка. Давай, давай, гуляй пока». Я говорю: «Что вам надо?» А у самой руки-ноги трясутся. А он смеется: «Скажи, — говорит, — спасибо, что не завалил. Папаше своему скажи». — «Отстаньте, — говорю. — Я вас не знаю». А он говорит: «Зато я тебя знаю. Вот вернусь, тогда со мной погуляешь». И еще что-то в таком роде. Ну надо же? Я чуть не умерла со страху.

— Какой он из себя, этот парень? Одет как?

— Какой? Громадный, вот какой. Бык просто. И глаза красные. А одет… Ну я не помню, как одет. Как все.

Больше мне ничего у нее не удается узнать. На глазах у Нади слезы, губы трясутся, и она никак не может открыть сумку, чтобы достать платок. Я помогаю ей. Потом даю стакан с водой. И наконец мы оба закуриваем.

— Ну а теперь, — говорю я, когда вижу, что она немного успокоилась, — скажите, зачем вы приходили в гостиницу к тому человеку?

— Какое это…

— Прямое, — перебиваю я ее. — Прямое отношение имеет к тому, что случилось. Ну говорите…

— Я… сама не знаю… — мнется Надя. — Он пришел к нам домой… Папы еще не было… Мы разговорились… Потом он сказал, что у него есть одна вещь… и… и он мне ее подарит…

— Какая же вы, извините, дура! — в сердцах говорю я.

— Конечно, дура, — покорно соглашается Надя.

А я невольно вспоминаю Варвару, ее гневный взгляд, презрение, какое было в ее голосе, когда она говорила о Зурихе.

— Уж не браслет ли он вам обещал подарить? — с усмешкой спрашиваю я.

— Да. Откуда вы знаете?

Надя сидит пунцовая и не поднимает на меня глаз.

— Он… он и не думал ко мне приставать, честное слово… Просто хотел, чтобы я повлияла на папу…

— Ну и вы повлияли?

Я не могу скрыть злости и презрения. Надя еще ниже опускает голову.

— Я пробовала… — еле слышно шепчет она. — Папа на меня страшно накричал… и тоже сказал… что я… дура…

— Идите и немедленно привезите этот браслет, — говорю я. — Немедленно. Мы оформим это как положено.

Надя поднимается и выходит. Вид у нее побитой собачонки, мерзкой собачонки причем.

Часа через два она возвращается. Я веду ее к Кузьмичу. Там она и передает нам браслет. Конечно же, в присутствии понятых и ювелира, который его осматривает и оценивает. Потом я еду за Варварой. И она опознает браслет. Это мы тоже тщательно документируем.

В конце дня приезжает Лена.

Мы долго сидим у Кузьмича. Испытываем «на прочность» нашу «легенду». Ведь нам наверняка придется контактировать с весьма подозрительным окружением Галины Кочерги, а может быть, и самого Зуриха. И тут надо не ошибиться, надо точно сыграть свою роль. Мы имеем дело с умным и опасным врагом.

Потом Кузьмич звонит в Одессу.

Когда разговор кончается, я осторожно спрашиваю:

— Больше никуда не позвоните, Федор Кузьмич? В Пунеж, например?

— Звонил, — хмурясь, говорит Кузьмич. — Ничего там нового нет.

Я чуть скашиваю глаза.

Лена внешне сейчас абсолютно спокойна и невозмутимо курит. Но я замечаю, как при последних словах Кузьмича тонкие ноздри ее вздрагивают, Лена на миг прикусывает нижнюю губу. Кажется, она о чем-то все-таки догадывается. Но выдержке ее можно позавидовать.

Поздно вечером я приезжаю к Светке.

— Опять надо лететь, — виновато говорю я, снимая пальто в передней. — Опять, Светка.

— Ой, какая у тебя работа, — досадует она. — Бедная твоя жена.

— Нет, моя жена очень счастливая, — горячо возражаю я и крепко прижимаю Светку к себе.

Светка вырывается.

— У тебя пока еще нет жены, — смеется она. — И кажется, ей надо еще очень подумать.

Мы проходим в комнату.

Я ловлю себя на том, что любуюсь Светкой. И она это чувствует и от этого, по-моему, становится еще красивее. Я убежден: женщину украшает только ответная любовь, от безответной она дурнеет. Ведь как, например, подурнела Алла, когда я ее видел последний раз.

Светка, как обычно, забирается с ногами на тахту, уютно устраивается там среди подушек и, кутаясь в свой голубой шарф, спрашивает:

— Куда ты летишь, Витик?

Я улыбаюсь и неторопливо закуриваю, устроившись на краешке тахты.

— А! — Светка досадливо машет рукой. — Ну конечно, в один большой город Эн. Пустяковая прогулка, да? Я все никак не могу привыкнуть. А с кем ты летишь?

— С той самой Леной, — отвечаю я.

— С какой Леной?.. Ах, с той…

Светка долго смотрит на меня и неожиданно говорит:

— Как тебе трудно будет, Витик…

Рано утром за мной приезжает Володя. На улице еще совсем темно. Я наскоро проглатываю завтрак.

Целую маму. Она еще в халате и совсем сонная. Но все же успевает дать целый ряд указаний, как беречь себя в поездке. Отца я будить не решаюсь. В институте у них какой-то международный коллоквиум, и отец эти дни страшно устает. В передней я хватаю большой чемодан, который сложил еще вчера и отнюдь не за пять минут, как обычно свой неизменный портфель. На этот раз мой «джентльменский набор» претерпел существенные изменения и сильно разросся.

Поверх свитера я надеваю легкую и теплую поролоновую куртку на «молнии», на голову светлую пушистую кепку, обвязываю шею весьма красивым и броским шелковым платком, который вчера дала мне Светка. Мельком смотрю на себя в зеркало и остаюсь доволен своим пижонским видом.

Когда я выхожу, Володя встречает меня вполне спокойно. Он привык и не к таким перевоплощениям. Еще из дому я успел позвонить Лене, и теперь мы едем за ней.

На Песчаной мы сбавляем скорость, чтобы не проскочить нужный дом. Затем, рассмотрев номер, и вовсе останавливаемся.

И тут же из подъезда выскакивает высокая гибкая фигура и бежит к нам. Это Лена. Нет, это она и в то же время не она. Я не могу скрыть своего удивления, и улыбка у меня, наверное, довольно глупая. Потому что Лена весело смеется, пока я открываю ей заднюю дверцу машины. А может быть, ее развеселил мой собственный вид?

На Лене блестящие расклешенные брюки, по-моему, чуть ли не кожаные, яркая красная куртка с откинутым назад капюшоном расстегнута, под ней виден красивый узорчатый свитер, рыжеватые волосы рассыпаны по плечам, на шее повязан легкий нейлоновый шарфик, а в руке у Лены большая красивая, в каких-то пестрых наклейках кожаная сумка на «молнии». И главное, все это ей необычайно идет. Вид у Лены лихой, кокетливый и совершенно юный.

— Эй, мальчики, подкиньте быстрее в аэропорт! — задорно кричит Лена, пока я вожусь с дверцей.

— Вот какие у нас офицеры, — бормочу я, все еще не в силах прийти в себя от удивления.

Лена проворно опускается на сиденье позади нас и хлопает дверцей. Володя рвет с места как бешеный и развивает сумасшедшую скорость.

Лена звонко хохочет.

Нет, я ее решительно не узнаю и, кажется, начинаю понимать Игоря. Между прочим, сестренка сестренкой, но такой помощник мне, пожалуй, может здорово пригодиться.

Во Внуково мы прибываем в рекордно короткий срок. Тут мы прощаемся с Володей, и он, окинув нас оценивающим взглядом, изрекает:

— А вы, между прочим, здорово смотритесь, — и, подмигнув мне, добавляет: — Учти, все Светлане скажу, если что.

И вот снова знакомая суета аэропорта. Посадка. Взлет. Полет начался.

— А кто это Светлана? — спрашивает Лена. — Твоя жена?

— Будущая.

— А фотографии ее у тебя нет?

— Как так нет!

Я достаю из бумажника фотографию Светки.

Светка улыбается, и Лена невольно улыбается тоже.

— Очень милая, — говорит Лена.

— Не то слово, — убежденно возражаю я и отбираю фотографию.

Некоторое время мы молчим. Потом Лена спокойно, почти безразлично спрашивает:

— Ты перед отъездом с дежурным не говорил?

— Говорил.

— Что Пунеж?

Я чувствую, как она напрягается, чтобы скрыть волнение. И мне становится не по себе.

— Молчит… — хрипло отвечаю я и откашливаюсь.

Мы закуриваем.

— Лен, — спрашиваю я, — а как ты пришла к нам, в розыск?

— Как все, — она пожимает плечами. — Кончила юрфак. И тебя, кстати, помню. Такая великолепная каланча. Да еще секретарь курсового бюро. Между прочим, здорово ты тогда в баскет стукал. Мы ходили смотреть.

— Скажешь… — я усмехаюсь. — А вот чего тебя к нам потянуло? Не женское это дело, вообще-то говоря.

— Вообще может быть. Но не в частности…

Лена хмурится.

— А что в частности?

— Ну был такой случай. Шли мы из кино. Три девчонки. Пристали какие-то хулиганы. Пытались затащить во двор. А когда не удалось, один вытащил нож и ударил Веру… Я, не помня, что делаю, кинулась на него. От неожиданности он нож выронил. И я подхватила… В этот момент я почему-то подумала о папе, которого не знала… И тоже ударила… Ножом, представляешь? Он закричал. От страха. Нож его еле поцарапал… А Вера умерла…

Лена умолкает и низко склоняется к иллюминатору. Я молчу и курю. Я не знаю, что сказать. Я только думаю о мере ненависти и мере добра в душе этой девушки, в душе каждого из нас.

Стюардессы разносят завтрак. Лена почти не притрагивается к нему, но я уничтожаю все, даже хлеб. Потом разворачиваю газеты. Этого занятия мне хватает ровно до того момента, когда из динамика раздается голос одной из стюардесс:

— Внимание! Наш самолет идет на посадку. Просим…

Мы не успеваем сойти по трапу, как прямо на летное поле выскакивает новенькая черная «Волга», из нее появляются два парня в легких плащах и без колебаний направляются к нам.

— Привет братику и сестричке, — весело говорит один из них. — Или вы думаете, мы вас не узнаем в этих шмутках?

Они крепко жмут нам руки. Я замечаю, как их взгляды останавливаются на Лене.

Сначала мы едем в гостиницу.

— Согласно указанию, — оживленно говорит Стась, — вам достанется «прима-люкс».

Стась невысокий, плотный, с хитрыми глазками на круглом улыбчивом лице, светлые волосы расчесаны на аккуратный пробор, на затылке они уже заметно редеют. Стась сидит впереди, рядом с водителем.

А с нами, по другую сторону от Лены, сидит Лева. Он худощавый и жилистый, лицо резкое, угловатое, острые скулы, тонкий с горбинкой нос, сросшиеся на переносице густые черные брови и синие от бритья щеки. Лева молчалив и застенчив.

— У нас роскошная погода, — продолжает трепаться Стась. — Одесса решила нас побаловать. Девушки цветут как магнолии. Просто невозможно заниматься. На Дерибасовской сплошной стон. А в Аркадии можно подойти к морю только по телам очень толстых одесских дам. Юные плещутся в воде. Представляете такую жизнь? Просто плакать и смеяться.

Действительно, в Одессе очень тепло. На улицах женщины в пестрых открытых платьях, у многих в руке зонты от солнца, мужчины в легких светлых костюмах. Придется и нам расстаться со своими теплыми свитерами.

Вот и гостиница.

Все три комнаты «люкса» потрясают нас своей роскошью. Никакого модерна, все старинно и солидно, включая рояль и громадную лепную вазу на мраморной тумбе в гостиной, а в кабинете диван красного дерева на высоких гнутых ножках и необъятный письменный стол с квадратом зеленого сукна и здоровенной бронзовой чернильницей. На высоченных окнах красивый прозрачный тюль и тяжелые набивные шторы по сторонам. Мне даже становится как-то не по себе от такой умопомрачительной роскоши.

Ребята прощаются. Уславливаемся встретиться через час в управлении. От машины мы отказываемся.

Затем мы не спеша идем по залитым солнцем шумным улицам. Глазеем по сторонам, задерживаемся у витрин магазинов, у концертных афиш и киосков. Я даже угощаю Лену мороженым.

Наконец подходим к небольшому комиссионному магазину и принимаемся вместе с толпой зевак разглядывать выставленные в витрине вещи, при этом довольно оживленно обмениваемся впечатлениями, даже спорим. Получается у нас совсем неплохо. Заодно мне видно и всех, кто находится в магазине, и я пытаюсь узнать среди продавщиц Галину Кочергу. Однако ни одна из девушек не подходит под известные мне приметы.

Мы идем дальше.

— На тебя довольно выразительно поглядывал один тип возле того магазина, — говорю я. — Ты заметила?

— Еще бы, — кивает Лена и спокойно сообщает: — Он назначил мне свидание. В семь, на Приморском, возле Ришелье.

— Когда он успел? — удивляюсь я.

Лена смеется.

— Когда ты уткнулся в витрину.

— Такой интересный парень…

— Да? — оживляется Лена. — Представляешь, этот парень мне шепнул: «Оставьте братца и вечер при мне. Будет интер». Что такое «интер»?

— Интернациональный клуб моряков. У Гали, между прочим, там много знакомых.

Мы переглядываемся. У нас мелькает одна и та же мысль.

Но вот и управление. Входим туда с самым беззаботным видом, словно никакого отношения к этому учреждению мы не имеем. В вестибюле постовой недоверчиво разглядывает наши удостоверения.

В кабинете у Стася начинается совещание.

Стась, кстати, оказывается майором и замначем уголовного розыска города. Как обманчива бывает внешность! И ведь, хитрец, сразу не назвался. Я подробно докладываю все обстоятельства, которые привели нас в Одессу. И кстати, первые наши впечатления здесь.

— Мы, между прочим, проверили, — говорит Стась. — Галина сегодня на работе. Так что не теряйся. Знакомься сегодня же.

— Интер тоже пойдет, — замечает Лева. — Как говорят киношники, эту площадку необходимо освоить. А вот насчет командированного к нам бандита кое-что прикинем. У нас есть одно место, куда таких тянет как магнитом со всего города. Мы там понаблюдаем эти дни.

— Точно, — кивает Стась. — Левушка все правильно ухватил.

— Что за место? — спрашиваю я.

— Сам увидишь, — загадочно отвечает Стась. — На сегодня пусть будет интер. Для вас обоих, если удастся, — и обращается к Лене: — Ты, сестричка, не тревожься. Мы приглядим. Между прочим, этот мальчик, что с тобой познакомился, пижон и мелочь. Мы его знаем. Но связи кое-какие есть.

— Я и не тревожусь, — улыбается Лена и, как бы между прочим, спрашивает: — Как у вас связь с Москвой?

— Нормально, — удивляется Стась. — А что?

— Так… На всякий случай.

Но я-то понимаю, почему она об этом спрашивает, и говорю:

— Попозже надо будет позвонить. Возможно, получим кое-какие новые данные.

Лена бросает на меня благодарный взгляд. Нет, она мне положительно начинает нравиться.

Когда совещание заканчивается, мы с Леной расстаемся. Она отправляется бродить по городу, а я иду в комиссионный магазин.

Галина Кочерга пока что единственная ниточка у нас здесь, ведущая к Зуриху. И надо быть очень осторожным, чтобы эту ниточку не оборвать или, что еще хуже, не передать по ней ненароком сигнала тревоги всей этой шайке. Кстати, самого Зуриха, по-видимому, пока здесь нет. Иначе Галина встретилась бы с ним хоть раз за эти дни. Последнее время ребята Стася внимательно приглядывают за ней. Вообще Галина, вернувшись в Одессу, ведет себя странно. Она никуда почти не ходит, ни с кем не встречается, просто избегает встреч и вечерами сидит дома, с матерью. Правда, по словам Левы, который ее неплохо, оказывается, знает, Галина человек настроений, может удариться в загул, и тогда ей «море по колено», а может и захандрить, и тогда никого к себе не подпускает. Видимо, сейчас у нее именно такое настроение. И это, конечно, осложняет мою задачу.

Размышляя, я не спеша бреду по улицам и вскоре оказываюсь возле комиссионного магазина.

Около него по-прежнему топчутся зеваки, разглядывая выставленные в витрине вещи.

Неожиданно около меня оказывается какой-то юркий паренек в берете и немыслимо пестрой рубашке, под которой видна полосатая тельняшка. На треугольном личике круглые темные очки и узенькая ниточка усов, щеки заросли могучими бакенбардами.

— Желаете резинку? — негромко спрашивает он, глядя в сторону. — Парагвай. Могу толкнуть.

— Чего? — переспрашиваю я.

— Ха! Салага. Ты хочешь жевать или нет? — усмехается он. — Имею заграничный товар «люкс».

— А-а, жевательная резинка? — догадываюсь я.

— До кенгуру доходит быстрее. Так да или нет? А то я…

Он не успевает кончить. Возле него вырастают два паренька с красными повязками на рукавах.

— Интересуемся заграничным товаром, — насмешливо говорит один из них. — Пойдем поторгуемся. Ну топай, топай ножками, тюлька сухопутная.

— Дружина… — цедит сквозь зубы тот. — Кошмар, а не жизнь.

И покорно следует за ребятами. Эта жанровая сценка наводит меня на интересную мысль.

Я захожу в магазин. После залитой солнцем улицы здесь кажется темно. Однако постепенно глаза привыкают, и я начинаю ориентироваться в окружающей обстановке. Народу много. Слева тянется прилавок, где торгуют посудой и всякими антикварными безделушками, дальше, кажется, ювелирный отдел и часы. Справа вдоль стен развешаны костюмы, платья, пальто.

Я разглядываю продавщиц. Нет, ни одна не похожа на Галину. Спрашивать о ней я не решаюсь. Откуда я могу ее знать? Наше знакомство должно произойти только сейчас.

Некоторое время я топчусь возле прилавка среди покупателей, даже прицениваюсь к чему-то. Я чуть не на голову выше всех тут, и мне все отлично видно вокруг. Но вот появляется и Галя. Она выходит из подсобного помещения. Я сразу ее узнаю.

Да, вот это бабочка! Секс прямо-таки прет из нее. Вызывающе дерзкие черные глаза, яркие пухлые губы, под облегающим шелковым халатиком высокая, пышная грудь и стройные, совершенно пленительные бедра, а походка такая, словно она несет себя вам. Я вспоминаю старика Бурлакова и сладостное восхищение, с которым он описывал Галину.

Что же, тем лучше. Попытка познакомиться с такой девицей не вызовет ни у кого подозрений, в том числе и у самой Галины. Хотя задача моя, конечно, не из легких. Я себе представляю, сколько таких попыток делается каждый день. Тут действительно нужен какой-то неожиданный ход. И то, что мне пришло в голову еще на улице, будет, кажется, самым подходящим.

Я незаметно приближаюсь к прилавку, где стоит Галя. Впрочем, незаметно, это не то слово. Меня, конечно, замечают. Такую каланчу, как я, да еще столь небрежно и «загранично» одетую, нельзя не заметить. А глаз у Гали наметанный.

Когда я оказываюсь возле нее и нас разделяет лишь прилавок, я наклоняюсь и негромко говорю, безбожно коверкая русскую речь:

— Мадемуазель показывайт мне кой-что интересно и абсолютно азиатско?

— Что же вам показать? — обольстительно улыбается она.

— О-о! Где угодно, мадемуазель.

Галя прыскает от смеха.

— Где или что? — спрашивает она.

— Я не совсем понимайт вопроса. Вы восхитительна, мадемуазель. Такая девушка… я забываю слов. Можно я сделай подарок лично вы? Или это… как сказать?.. вас мог обидеть?

— Нельзя, — строго говорит Галя, но глаза ее продолжают смеяться.

— Закон такой, да?

— Да, да, — не выдержав, улыбается она.

— Какая жаль. Я бы так хотел. Я привез одна прелесть…

— А что взамен? — игриво спрашивает Галя.

— О-о! Одна прогулка по красавице Одесса. И один обед. Все!

— Ой ли?..

Галя смотрит на меня так лукаво, что я на секунду ощущаю неподдельное волнение. Просто черт, а не девка!

— Слово! — говорю я и приподымаю руку, как будто клянусь.

— Я подумаю.

— И долго? Вечность?

— Но я же на работе.

— О ля, ля! Понимаю. Вечность, значит, до вечера, да?

Галя на миг с улыбкой зажмуривается, давая понять, что я угадал.

— В который час?

Я вижу, что она колеблется. И еще я вижу, что сумел ее заинтересовать. Но колебания, видимо, серьезные. Глаза ее становятся неожиданно задумчивыми, между красивыми бровями возникает строгая складочка. Она даже прикусывает нижнюю губку. Какая-то борьба явно происходит в ней. Наконец Галя вздыхает, улыбается, бросает на меня лучезарный взгляд и говорит:

— Ладно. Была не была, — она понижает голос и быстро оглядывается: — Приходите в семь к оперному. Знаете?

— О да. Знаю, знаю. Гран мерси, мадемуазель.

Она с улыбкой кивает мне.

Лавируя среди покупателей, я направляюсь к выходу. Краем глаза замечаю, что Галя следит за мной, и движения мои невольно становятся ловкими и гибкими. Мне тоже хочется произвести впечатление.

Я возвращаюсь в гостиницу.

Лены еще нет. Я не спеша прогуливаюсь по огромным комнатам нашего «люкса» и курю одну сигарету за другой. Есть о чем подумать, как вы понимаете.

Наконец появляется Лена, раскрасневшаяся и возбужденная. Стягивает с себя куртку и жалуется:

— Невозможная жара в этой Одессе. Говорят, просто небывалая в такое время.

— Погоди, — многозначительно предупреждаю я. — Скоро будет еще жарче. Увидишь.

Лена настораживается:

— Да? Что же ты узнал?

Я рассказываю о своем знакомстве с Галей. И даже произношу несколько фраз на изобретенном мной языке.

— Ой! — хохочет Лена. — Какой же ты, оказывается, артист! И она поверила?

— А ты бы не поверила?

— Ну нет, — Лена трясет головой. — А впрочем, когда все это говорит такой красивый и громадный парень…

Я галантно раскланиваюсь и спрашиваю:

— Не согласен ли мадемуазель последоват обед в ресторан? Завтракать мы еще самолет.

Лена хлопает в ладоши.

— Браво! Только учти, что я очень голодная. И еще учти, что меня уже приглашали, но я отказалась.

— Тебя нельзя выпускать одну на улицу, — ворчу я. — Особенно в таких потрясных брюках.

— А что? — Лена откидывается назад и упирается руками в бока.

Вечером мы оба отправляемся на свидания.

У Лены все предельно ясно: парень ее мелочь, но есть интересные связи. Он часто бывает в интерклубе и всех там знает. Возможно, знает и Галю, и ее окружение.

Передо мной куда более сложная задача. Как вести себя с Галей, до конца не ясно, и как завоевать ее доверие — тоже. И никто тут посоветовать ничего не может. Придется ориентироваться на месте, исходя из обстановки. Все тут тревожно и даже загадочно.

Уславливаемся только об одном: Лена никуда из интерклуба не уходит, как бы этот парень ее ни тянул. А я, если удастся, приду туда же с Галей. И тогда знакомлю ее с Леной. Я помню слова Кузьмича. То, что могу не понять или не суметь узнать я, может, удастся Лене.

Я прихожу к театру минут за десять до условленного срока. Надо успеть сориентироваться.

На небольшой уютной площади перед театром, окруженной платанами, толпятся нарядно одетые люди. Все оживленно и громко переговариваются, смеются, окликают друг друга.

Я оглядываю все вокруг очень внимательно, но ничего подозрительного не замечаю. Правда, в толпе шныряют компании каких-то чересчур развязных парней, у некоторых за спиной гитары, другие, кажется, по-мелкому спекулируют. Но все это особого внимания не заслуживает.

Вот только те двое. Они неподвижно стоят в тени деревьев. Внешне ничем не отличаются от парней, шныряющих в толпе. Одеты тоже весьма пестро. Узкие, в обтяжку брюки с широкими инкрустированными ремнями и необъятным клешем, расстегнутые рубахи, пестрые платки вокруг шеи, на голове маленькие кепочки с обрезанными козырьками. Курят, изредка тихо переговариваются между собой. И кажется, поглядывают в мою сторону. Почему они тоже не снуют в толпе, не кричат, не задираются, не хохочут вместе с другими? И почему к ним никто не подходит? Впрочем, мало ли почему. Может быть, они ждут своих девушек?

Но вот и Галя. Она появляется возле меня как-то неожиданно. На ней легкая накидка, красивое темное платье с блестками, нитка гранатов вокруг шеи, в ушах крупные, тоже гранатовые серьги. Глаза подведены и загадочно блестят. Галя очень красива, но как-то слишком уж броско, вызывающе, для всех.

— Здравствуйте, дорогой гость Одессы, — чуть насмешливо говорит она и протягивает мне руку.

На ее пальце сверкает кольцо. Три бриллиантика, как три ягодки, висят на золотом стебельке. То самое кольцо!

— О мадемуазель! Вы восхитительны, — говорю я и вполне искренне любуюсь ею. — Можно выйти на эту площадь? Я стану на колени и буду просить у вас прощение.

— Вот как? Вы, значит, провинились? — Она улыбается так лукаво, что мне на секунду становится не по себе.

— О да. Провинился. Перед вами.

— Ну говорите уж, — машет рукой Галя и окидывает меня каким-то странным, оценивающим взглядом.

— А вы меня после этого не прогоните? — спрашиваю я уже без всякого акцента, так сказать, на чистейшем русском языке.

Галя так звонко хохочет, что на нас оглядываются.

— А я все ждала… когда вам… надоест… — захлебываясь от смеха, говорит она. — Нашли где притворяться… в Одессе…

Я доволен. Галя не думает сердиться и, кажется, тоже довольна.

— Пойдемте отсюда, — говорит она и берет меня под руку.

Мы выходим на Дерибасовскую. По широким тротуарам льется поток гуляющих. Шум, возгласы, смех. Кажется, вся Одесса пришла сюда отдохнуть и повеселиться.

Галя увлекает меня в какую-то боковую улицу. Вокруг уже тихо, пусто и темно. Гулко звучат наши шаги по каменным плитам.

— Вы долго здесь пробудете, у нас? — спрашивает Галя.

— Мне вообще не хочется отсюда уезжать, — отвечаю я.

— Неужели влюбились?

В голосе Гали слышится усмешка.

— А вы к этому не привыкли?

— Даже надоело, — притворно вздыхает Галя.

В это время я слышу позади нас чьи-то быстрые шаги. Идут несколько человек. Торопятся.

Раздается свист.

— Эй, мальчик! — кричит кто-то.

Я оглядываюсь. Нас догоняет компания парней, человек пять. Ко мне подходит высокий кряжистый парень, поверх пестрой рубашки на плечи накинут пиджак. Да ведь это он стоял около театра, под деревом, только без пиджака почему-то.

— Куда хиляешь с нашей Халей? — развязно спрашивает он. — Ты, шлендра… Или я что-то не понимаю?

Остальные пытаются меня окружить. Я отступаю к стене дома.

— Ребята, не надо, — как-то неуверенно говорит Галя.

— Исчезни, — приказывает ей высокий парень. — Тут мужской разговор.

— Кое-что ты не понимаешь, — говорю я ему как можно спокойнее, — придется объяснить.

— Он еще тявкает, — говорит кто-то.

— Будем драться? — спрашиваю я.

— Ха! Он будет драться! — издевательски произносит высокий. — Вы слышали? Жаба, — обращается он ко мне. — Мы тебя будем сейчас делать, понятно?

И тут я вдруг улавливаю чей-то взмах руки. В ней зажат нож. Ого! Я перехватываю руку, заученно выворачиваю ее и сильно бью ребром ладони. Парень с воплем катится на мостовую. Удар гарантирует его невмешательство в дальнейший ход событий. Остальные кидаются на меня.

Я падаю и тут же сдвоенным ударом ног бью высокого парня в живот. Это страшный удар. Тот складывается пополам и медленно оседает на землю, хватая ртом воздух. И сразу же я получаю в скулу резкий, но не очень умелый удар слева.

Я вскакиваю. Теперь передо мной трое. Длинный катается по земле, изрыгая проклятия. Встать он не может. Второй парень лежит около стены и тихо стонет.

А я бросаюсь вперед. Ярость захлестывает меня. Двое отскакивают. Но третий попадает в мертвый клинч. Сзади кто-то бьет меня в спину. Я разворачиваюсь, и второй удар приходится по зажатому мною парню. Тело его обвисает. Глубокий обморок. Я отпускаю руку. И тут же парирую новый удар. В этот момент в конце улицы появляется машина. Ослепительный свет фар, рев мотора и резкий, пугающий перезвон сирены…

Я оглядываюсь. Галя в испуге прижалась к стене. Я хватаю ее за руку и увлекаю в темную подворотню дома. Недостает только нам с ней попасть в милицию. Мы оказываемся в каком-то дворе, перебегаем его, и я с треском распахиваю дверь, над которой укреплен тусклый фонарь. Сзади, на улице, слышны свистки. Ну конечно, это патрульная милицейская машина. Мы с Галей осматриваемся. Высоко под потолком горит лампочка. Это подъезд дома. Напротив выход на улицу.

— Ну вы мужчина, — одобрительно говорит Галя. — С вами не страшно.

Голос у нее спокойный и даже чуть веселый. Кажется, я преувеличил ее испуг там, на улице.

— А с вами не страшно? — спрашиваю я.

Галя усмехается.

— Вам нет. И три бюллетеня вы сегодня обеспечили, это уж точно.

— А еще что-нибудь я обеспечил?

— Или я не женщина? — улыбается Галя. — Или я могу остаться равнодушной, по-вашему?

Она привстает на цыпочки и нежно обнимает меня за шею.

И тут я вспоминаю странный ее взгляд при встрече, две молчаливые фигуры в тени, возле театра. Да, тут есть о чем поразмыслить.

Я молча отряхиваю брюки, поправляю куртку, волосы и поворачиваюсь к Гале.

— Вид у меня как? Вам не стыдно со мной идти?

— С вами мне теперь никуда не стыдно идти.

Она достает из сумочки платок и, снова встав на цыпочки, осторожно вытирает мне щеку. Скула болезненно ноет.

— Знаете, мне хочется пойти в одно место, — говорю я. — Но не знаю, как туда попасть. Интерклуб моряков. Знаете?

— Или! — откликается Галя. — Пойдемте. Все будет сделано.

Мы выходим на улицу. У меня побаливает спина, но я не подаю вида.

Вот и набережная. В обе стороны тянется Приморский бульвар. А прямо перед нами, на площади, одинокий памятник Ришелье, основателю Одессы. Он угрюмо смотрит на море и на знаменитую лестницу, волнами спускающуюся к порту, широченную красавицу лестницу в сто девяносто две ступени, которую знает, по-моему, весь мир.

Справа от нас светятся огни интерклуба, окна его выходят на Приморский бульвар. Из окон интерклуба доносится музыка.

— Сейчас тебе все будет, — говорит Галя, прижимаясь ко мне. — Или я не «мадемуазель Галя».

Мы подходим. Галя шепчет что-то людям у входа, и нас мгновенно пропускают.

Красиво в клубе, весело, шумно. В зале гремит оркестр. У стойки бара и в буфете толпятся моряки, с ними нарядные раскрасневшиеся девушки, тут же какие-то парни с длинными по моде волосами, в пестрых рубашках и умопомрачительных брюках клеш. Среди моряков много иностранцев, их можно узнать по лицам, по фасонам курточек, по замысловатым нашивкам на рукавах.

Мы проходим в зал. По пути я оглядываю себя в зеркало. Вид, прямо скажем, неважный. На скуле растекся рыже-фиолетовый синяк, перечеркнутый запекшейся царапиной, куртка испачкана и помята, брюки тоже. Ну да ладно.

— Потопчемся? — предлагает Галя. — Или что?

— Обязательно потопчемся, — весело отвечаю я. Она вскидывает мне руку на плечо.

Оркестр прямо-таки надрывается, словно в экстазе. По маленькой эстраде мечется с микрофоном в руке потный парень в черном приталенном фраке, оглушительные вопли его понять невозможно, да и не обязательно. Зал веселится и хохочет. Боже мой, чего тут только не пляшут под эту бешеную музыку! Я ищу глазами Лену.

Вон она! Танцует с каким-то иностранным моряком. Где же ее кавалер? Ага, вот подходит и он, отрывает от моряка и угощает мороженым. С высоты моего роста мне все отлично видно. Ну теперь, кажется, самое время.

— Ого! Кого я вижу! — говорю я. — Моя сестренка!

— Ты здесь с сестрой? — удивляется Галя.

Она как-то очень легко и естественно перешла со мной на «ты». Все-таки столько вместе пережили.

— Ну да, — отвечаю я. — Отличная сестренка. Сейчас я тебя с ней познакомлю.

Но это, оказывается, не так-то просто. Когда мы, танцуя, пробираемся наконец к Лене и ее кавалеру, они уже покончили с мороженым и сейчас с упоением что-то отплясывают. Парень не сводит с Лены восхищенных глаз. Она разрумянилась, рыжие волосы рассыпались по плечам, а гибкая ее фигурка в узких кожаных брюках выделывает немыслимые телодвижения, что-то уж сверхсовременное. Откуда только она всему этому научилась, интересно знать? Мне становится смешно.

— Алло! Ленка! — кричу я.

Лена замечает меня, прекращает танцевать и тащит своего кавалера к нам. Мы знакомимся.

— Гога, — представляется парень.

С Галей он, оказывается, знаком.

— Чао, Гога, — улыбается она, но я замечаю, что ее не очень радует эта встреча.

Гога отвечает ей тоже довольно сдержанно.

— Виталий, что с тобой? — всплескивает руками Лена, разглядывая мой великолепный синяк.

Я безмятежно машу рукой.

— Упал, — говорю я. — Поскользнулся на ровном месте. Со мной это бывает, как ты знаешь.

— Влез в какую-нибудь драку? — не унимается Лена. — Ведь так? — обращается она к Гале.

— Я страшно спешил на свидание, — быстро говорю я. — Галя меня таким уже получила.

— Именно, — весело соглашается Галя. — И такой он мне очень понравился. Или я ничего не понимаю в мужчинах.

Некоторое время мы еще танцуем. С Галей то и дело кто-то здоровается, порой довольно развязно. Какой-то парень пытается даже ее увести от меня, но Галя неуверенно отказывается. Парень бросает на меня недобрый взгляд. Хлопотно же быть кавалером у этой «мадемуазель Гали». Не хватает только еще одной драки из-за нее. Впрочем, та, первая, произошла, мне кажется, совсем не стихийно. «Халочка», наверное, решила проверить меня на свой манер. Зачем только ей это потребовалось, интересно знать?

Через некоторое время мы все идем в буфет.

Мы пьем вино, заедаем яблоками и конфетами.

Потом Лена поднимается из-за столика.

— Ой, как я устала, — говорит она.

— Проводи даму, Гогочка, — ласково приказывает Галя.

— А ты не боишься тут оставаться? — с ехидцей осведомляется тот.

— Нет, Гогочка, — тем же тоном отвечает Галя.

— Я пошла. Виталька, не приходи поздно.

Девушки мило прощаются. Ленкин кавалер плетется вслед за ней.

— У тебя мировая сестричка, — замечает Галя. — И вы здорово похожи.

— Да, говорят, — киваю я.

Мы снова идем в зал, где гремит оркестр. Несколько раз в толпе мелькает парень, который недавно хотел увести Галю. Он словно следит за нами. Надо его запомнить на всякий случай. Про себя я отмечаю еще одно странное обстоятельство Галя, кажется, испугалась этого парня вполне искренне. А вот в ее испуге там, во время драки, я не уверен. Значит, кого-то она боится все-таки по-настоящему?

Мы танцуем еще долго. И долго кипит вокруг нас веселье и смех. Моряки умеют отдыхать. Галя возбуждена и бросает на меня красноречивые взгляды. Но я почему-то не очень верю в свой успех. Она оказалась куда хитрее и скрытнее, чем я полагал. И у меня такое ощущение, что я ей зачем-то нужен.

— Тебе здесь нравится? — спрашивает Галя.

— Очень, — говорю я. — Хотя… не все.

— А что не нравится?

— Например, тот парень, который хотел с тобой посекретничать.

Галя улыбается.

— Уже ревнуешь?

— Немного.

— Не надо. Это, милый, не тот случай. Это… Ай, не говори мне о Сенечке. Не хочу его даже видеть.

— Зато Сенечке, кажется, хочется.

— Расхочется…

Галино лицо становится неожиданно злым и озабоченным. Такой я ее еще не видел. Впрочем, она тут же спохватывается и снова улыбается.

— Не болит? — ласково опрашивает она и проводит рукой по моей щеке.

Да, ей легко вскружить голову любому парню, и, если она его потом бросит, он будет так же смотреть на соперника, как этот Сенечка на меня. А может быть, тут дело серьезнее?

Поздно вечером мы уходим из интерклуба. Галя выводит меня через какую-то незаметную дверь во двор.

— Это еще зачем? — удивляюсь я.

— Тебе что, нужны лишние встречи? — насмешливо спрашивает она. — Или ты думаешь, тебе будут платить за каждый синяк?

Мы долго идем по пустынным полутемным улицам. Галя живет далеко, по пути к Большому Фонтану, в маленьком деревянном домишке. Около калитки мы прощаемся.

Я пытаюсь Галю обнять, но она неожиданно вывертывается и строго говорит:

— Не трогай. Потом. Сейчас у меня большое горе. Я потеряла любимого человека.

— Он тебя бросил? — с негодованием спрашиваю я.

— Нет. Его… убили. Или такого не может быть, думаешь? Так вот, может.

— И тихо, даже как-то задумчиво добавляет: — И меня… могут.

Она вдруг хватает меня за руку, прижимается ко мне и лихорадочно шепчет:

— Ты меня не оставишь?.. Ну неделю хотя бы не оставишь?.. Ну поклянись!..

В гостиницу я возвращаюсь совсем поздно.

По дороге я еще захожу в управление и связываюсь с Москвой.

Наш дежурный мне сообщает:

— Получена шифровка из Пунежа. Откаленко нашелся. Жив. А его объект уехал к вам в Одессу. Так что учтите.

— Что случилось с Откаленко?!

— Наделал глупости. Поспешил. Погорячился. Завтра получите подробное сообщение. Пока все.

Глава 8 ЧЬИ-ТО ТЕНИ

Утром Лена говорит:

— Ко мне сейчас зайдет Гога. Побудь в кабинете, ладно?

Я улыбаюсь.

— Ты, кажется, боишься своего страстного поклонника?

Лена в ответ презрительно пожимает плечами.

— Я, к твоему сведению, умею не только танцевать. Пусть попробует…

— Он попробует, будь уверена. Это тот еще мальчик.

— Тем хуже для него.

— И для нас. Если ты его сильно обидишь.

— Постараюсь его вообще не обидеть. И ты мне нужен вовсе не для того, чтобы вступаться за меня.

— А для чего же?

— Понимаешь, — задумчиво говорит Лена, глядя в окно. — Вчера, когда мы шли из интерклуба, он сказал одну странную фразу: «Пусть твой братик держится подальше от этой девки, а то ему могут ой как нехорошо сделать». Я к нему пристала, чтобы он сказал точнее, а он ни за что. «Скажу, — говорит,

— только ему самому. Не женское это дело». Страшную важность, понимаешь, на себя напустил.

— И конечно, лез целоваться? — чуть-чуть даже ревниво спрашиваю я.

— А ты сам не лез к Гале? — смеется Лена.

— Попробовал, — признаюсь я. — И вот что из этого получилось…

Я рассказываю о своем странном разговоре с Галей у калитки ее домика.

— Она явно кого-то боится, — в заключение говорю я. — И скорей всего тех, кто убил ее возлюбленного. Видимо, этого самого Клячко. И тут замешан Зурих. Так что твой Гога может нас вывести на чей-то след или хоть дать какой-то намек на него. И за то спасибо.

Лена качает головой.

— Вряд ли. Он действительно малявка и питается слухами. Но поговорить тебе с ним все-таки надо.

— Да, конечно, — соглашаюсь я.

В это время звонит телефон. Я снимаю трубку и узнаю лукавый голос Стася:

— Братик? Привет! Как почивали?

— Отлично. Привет, Стась.

У нас с этим майором установились удивительно простые и дружеские отношения. Вот это, я понимаю, начальник.

— Надеюсь, вас пока никто не обидел в Одессе? — интересуется Стась. — Вернее, тебя. Насчет сестренки я в курсе.

— Меня попробовали. Но обидел, кажется, я. И серьезно. Наверное, даже попало в сводку.

— Да? — настораживается Стась. — Уж не трех ли джентльменов на Греческой?

— Возможно. Я еще плохо знаю вашу географию. Приду, доложу во всех подробностях.

— Машину прислать?

— Пока еще есть ноги. Буду у вас через час-полтора.

— Будь, — говорит Стась. — Жду.

Я вешаю трубку и ловлю на себе взгляд Лены.

— Из Москвы они ничего не имеют? — спрашивает она.

— Сами туда сегодня позвоним, — как можно спокойнее отвечаю я.

Я не могу сказать Лене то, что узнал вчера ночью от дежурного, уж лучше я буду пока волноваться один.

В этот момент раздается деликатный стук в дверь. Я удаляюсь. Пришел Гога. Некоторое время я слышу журчанье и мурлыканье его голоса в гостиной и веселое щебетание Лены. Никаких других звуков я не улавливаю, Гога, видимо, ведет себя вполне прилично. Потом Лена открывает дверь и громко говорит мне:

— Виталий, зайди к нам, пожалуйста. Гога тебе что-то хочет сказать.

Лениво потягиваясь, словно меня разбудили или оторвали от какого-то дела, я захожу в кабинет. Гога поднимается с кресла мне навстречу. Теперь я могу разглядеть его как следует при дневном свете.

Он худощав и высок, хотя и заметно ниже меня, у него тонкое смуглое лицо, резко очерченный рот, густые брови и черные, зачесанные назад длинные волосы чуть не до плеч, широкие бакенбарды наползают на загорелые щеки. Одет он, как и вчера, в узкие брюки и пеструю рубашку. Но сегодня наряд его дополняет синяя джинсовая курточка с металлическими пуговицами, изящно подчеркивающая тонкость его талии и ширину плеч. Ничего не скажешь, красивый парень. Но в черных выпуклых глазах Гоги я улавливаю какую-то суетливость и неуверенность, хотя движения его весьма развязны. Словом, рыбешка он действительно мелкая и, наверное, мало кто с ним считается.

— Салютик! — говорит Гога и нарочито крепко жмет мне руку. — Слушай меня. Одесса встречает тебя аплодисментами. И где ты ту Галю подцепил, мальчик нежный, кудрявый, влюбленный, а? Интересно знать.

— Была выставлена в комиссионном магазине, — самодовольно объявляю я. — А что? Такой красотки я в Одессе больше не встречал!

— Ха! — Гога хлопает себя по обтянутым бедрам. — Нет, ты просто деформированный! Или перегретый! Слушай меня. Ты бросаешь не на ту даму. Это тебе говорит Гога. Понятно? И пока не поздно, кончай. Я тебя умоляю.

— Это еще почему?

— Галка мечена. Понял меня?

Я вполне искренне отвечаю:

— Ничего не понял. Объясни, пожалуйста.

— Колоссально! Он ничего не понял, вы слышите? Ну так слушай меня здесь. Говорю исключительно ради твоей сестрицы, — Гога бросает на Лену выразительный, полный огня взгляд. — Чтобы она потом не плакала по брату. Мне это будет больно.

— Ладно. Выкладывай дальше, — тороплю его я.

— Так вот, чтоб ты знал, — Гога делает таинственное лицо и понижает голос: — Галка имела одну исключительную связь. Солидный дядя. Тысячи имел. Я его видел. Ну!.. Говорят, это ради него она Гришку-ударника бросила. Мужа. А потом сама получила вывих. И решила красиво мстить. Эта курочка безмозглая.

— Ну знаешь…

— Увянь. Я еще не кончил, — важно перебивает меня Гога. — К ней недавно прилетел один неполноценный из России. Ее новый кадр. А потом этот персонаж, говорят, сыграл на два метра под землю. И Галке сейчас тоже будут делать плохую жизнь. Чтоб мне пропасть, если нет. Усек? «Не за то хватаетесь, графиня».

— А за что она схватилась?

— Золото, — загадочно отвечает Гога.

Я чувствую, что дальше он уже ничего не знает.

В управлении Стась встречает нас шумно и радостно. Маленькие глазки на его круглом лице хитро блестят, а полная невысокая фигура словно налита ртутью и ни минуты не может пребывать в покое.

Здесь же и Лева. Он, как всегда, скромен и молчалив, сидит в стороне, на диване, и перебирает какие-то бумаги. Нам он дружески кивает, но в больших глазах его я улавливаю непонятное беспокойство.

— Привет, привет, — оживленно говорит Стась. — А мы вам приготовили роскошные новости. Как опала, сестричка? — обращается он к Лене и смотрит на нее почему-то с сочувствием. — Глазки у тебя какие-то покрасневшие.

И тут я тоже замечаю, что Лена выглядит усталой и словно невыспавшейся. Недавняя веселость как-то незаметно стерлась с ее лица, а в глазах появилось беспокойство и нетерпение. Странно. Ведь я ей еще ничего не сказал об Игоре. Значит, беспокойство вызвано чем-то еще.

— И спала хорошо, и вообще все хорошо, — досадливо отвечает Лена и с нетерпением спрашивает: — Какие вы нам новости приготовили?

Высокая тонкая ее фигура в этот момент застывает в каком-то напряжении, хотя руки небрежно засунуты в прямые карманы наимоднейших кожаных брюк, а голова с копной рыжеватых волос откинута назад и вид у Лены, казалось бы, лихой и самоуверенный. Но в голосе и во взгляде ее я улавливаю что-то беспомощное, ну просто страдание какое-то, которое она уже не в силах от нас скрыть. Неужели она чувствует беду? Откуда это может взяться, черт возьми.

— Сейчас все будет доложено в лучшем виде, — бодро говорит Стась, подходя к сейфу и, кажется, не замечая ее состояния. — Два весьма важных сообщения из Москвы. Да вы садитесь, — спохватывается он, заметив вдруг наши застывшие посреди кабинета фигуры. — Садитесь же! Расти вам, кажется, больше некуда. Особенно твоему любимому братцу.

Мы усаживаемся. А Стась достает из сейфа бумаги и возвращается к столу.

— Значит, так, — говорит он и раскладывает бумаги перед собой. — Доложу все по порядку. Во-первых, Москва передала сообщение из Пунежа…

И тут я невольно бросаю взгляд на Лену. Она сидит очень прямо, не шелохнувшись, вцепившись руками в подлокотники кресла, словно собираясь вот-вот вскочить, убежать куда-то, и не спускает глаз со Стася. Рот по-детски полуоткрыт.

— …Из Пунежа, — повторяет Стась. — Знаком вам такой городок, надеюсь?

— Еще бы, — коротко отвечаю я. — Ну что там?

— Там ваш сотрудник малость оплошал. И конечно, даром нам такие вещи не проходят. В общем, слушайте. Сообщение, надо сказать, подробное.

Он принимается читать. И вот что мы узнаем.

Игорь, приехав утром в областной центр, немедленно ознакомился со всеми материалами по убийству Клячко. К тому времени их накопилось уже немало. Сотрудникам местного уголовного розыска удалось установить людей, видевших Клячко на вокзале в момент его приезда из Куйбышева. На вокзале его никто не встречал и он узнавал, когда идет местный поезд на Пунеж. В самом Пунеже, как и предполагал Игорь, удалось довольно быстро установить, к кому приезжали иногородние гости. Таким человеком оказался некий Петр Горохов, рабочий местной деревообделочной фабрики, в прошлом дважды судившийся за разбой. После убийства Клячко он исчез. Жена его заявила, что Петр уехал к родственникам в Воронеж. Но проверка установила, что он туда не приезжал.

В тот же день Игорь выехал в Пунеж. Там он решил сам побеседовать с женой Горохова и отправился один к ней в дом Встречавший Игоря сотрудник пунежского отдела не советовал ему это делать. Дом был подозрительный, все связи Горохова установить еще не удалось, обстановка в самом доме была также еще не ясна. Но Игорь настоял на своем. В сообщении особо подчеркивалось, что капитан Откаленко был настроен крайне нервозно и очень торопился с расследованием. В ту ночь Игорь в гостиницу не вернулся.

Утром в доме Горохова никого не обнаружили. Он был пуст. Видны были лишь следы ожесточенной борьбы и пятна крови на полу. Розыск в течение дня ничего не дал. А вечером в отдел с плачем прибежала жена Горохова. Там с ней случился сердечный приступ. Был вызван врач. На женщине были обнаружены следы побоев. Она не скоро пришла в себя, после чего смогла сообщить следующее.

Всего через несколько минут после прихода к ней Игоря в доме появился муж с двумя неизвестными ей людьми. Все они были сильно выпивши. Началась драка. Выбежать из дома она уже не могла. Двоих Игорь, кажется, ранил, а его самого ударили ножом и еще чем-то тяжелым сзади. Потом Игоря в беспамятном состоянии отволокли в заброшенный сарай около реки, туда же заперли и ее. По словам Гороховой, муж и его приятели собирались немедленно покинуть город. Всю ночь она ухаживала за Игорем, а потом, измученная, уснула. Очнулась она только под вечер. И Игорь тоже. Они там чуть не замерзли, в этом сарае. С трудом докричалась до соседей и сразу же прибежала в отдел.

Сотрудники милиции немедленно кинулись к тому сараю, где и обнаружили раненого Откаленко. Он был тут же отправлен в больницу. Срочная проверка на вокзале подтвердила, что все три преступника накануне покинули город. Причем один из них, предположительно сам Горохов, взял билет до Одессы. Кассирша заметила, что у них при себе было много денег. Проверка в поезде, где был прямой вагон на Одессу, Горохова там не обнаружила. Вероятнее всего, он, доехав до областного центра, раздумал дальше следовать в этом поезде, ибо преступник он опытный. Скорей всего Горохов является и убийцей Клячко. Работа в этом направлении продолжается силами областного уголовного розыска.

Далее в сообщении шли приметы Горохова. В конце указывалось, что следует учесть возможность его появления в Одессе, и высказывалось предположение, что он ищет встречи с Зурихом.

Отдельно была приложена справка о давней судимости Зуриха за крупные хищения в строительных организациях Куйбышева, где он длительное время работал. А также справка о судимостях Горохова и местах отбывания им наказаний. Из этих справок следовало, что Зурих и Горохов некоторое время находились в одной и той же колонии.

Стась наконец кончает читать.

Я смотрю на Лену. Она сидит все так же неподвижно, в напряженной позе, вцепившись длинными пальцами в подлокотники кресла. Губа у нее сейчас закушена, и прищурились глаза, словно от дыма.

Стась отрывается от бумаг и с тревогой спрашивает:

— Что с тобой, сестричка? Капитан Откаленко, это не муж твой, часом?

Ох уж эти ребята из розыска, от них невозможно ничего скрыть.

— Нет, — хрипло отвечает Лена и отводит глаза.

Потом вынимает из кармана брюк сигареты и закуривает. Чтобы вынуть пачку, она вытягивает ногу и откидывается на спинку кресла, и мы невольно следим за ее движениями.

Стась переводит взгляд на меня, и я нетерпеливо отвечаю на его немой вопрос:

— Да нет же, нет, — и, помолчав, добавляю уже другим тоном: — Откаленко друг мой… и ее.

Но удивительный Стась, кажется, все понимает. Впрочем, и Лева тоже. Черные его глаза сочувственно смотрят на Лену. Эти люди прекрасно знают, что такое потери, риск и опасность в нашей работе. Чуткость их, мне кажется, сродни той, что была у солдат на фронте, которых тоже ждали женщины, иной раз совсем близко и тоже под огнем.

А Стась уже хмурится и отрывисто говорит:

— Ладно. Отставить. Повторяю приметы этого Горохова. Слушайте.

Он читает на этот раз совсем медленно. А я пытаюсь представить себе по «словесному портрету» облик этого бандита.

— Ну а теперь, — говорит Стась, — сообщение номер два. Москва передала из Саратова, от Рогозина. Некий Николов… ты, кажется, должен его знать, — Стась кивает мне (господи, мне ли не знать Николова!), — так вот, Николов, — повторяет Стась, — получил письмо от Зуриха из Москвы. И этот самый господин просит Николова не писать ему по одесскому адресу, который он ему дал. Этого адреса, мол, больше не существует. А писать все в ту же счастливую Одессу, но на почтамт, до востребования. Вот так, родные, и никак иначе. Вы все чувствуете?

— Чувствуем, чувствуем, — откликаюсь я за всех, потому что Лева молчит и Лена тоже. — Видно, Зурих окончательно порвал с Галей, если… если только мысленно уже ее не похоронил.

— Возможно и такое, — кивает Стась. — Господин, по всему видать, решительный.

— К тому же она его на золотишке попыталась нагреть, — добавляю я. — Не на чем-нибудь.

— Именно, — Стась снова кивает. — Но еще, братец ты мой, это означает, что Зурих в Одессе.

— Или скоро приедет.

— Нет, он в Одессе, — упрямо повторяет Стась и даже прихлопывает кулаком по столу. — У меня чутье на этих шакалов. Правда, Левушка? Ты что-то хочешь сказать или нет?

— Ага, — говорит Лева. — Хочу. Мы имеем в гости еще одного бандита, слава богу. И он непременно появится в том самом месте. Куда ему еще деться?

— Точно, Левушка. Там надо будет серьезно поработать, если я тебя правильно понял.

— Да что это за место? Скажите наконец, — прошу я.

— Главный там Левушка, — усмехается Стась. — Ты не думай, пожалуйста, что он всегда такой тихий. Он всюду такой, какой надо. Правда, Левушка? И все это его идея, роскошная идея. Увидишь сам.

— Это место, — скромно замечает Лева, — среди воров и прочей дряни называется не как-нибудь, а «у господа бога за пазухой». Шикарное место. Покажем.

— Ладно, — говорю я. — Наведаемся туда завтра, если нет возражений. Сегодня у меня свидание с Галочкой. Я сказал ей, что еле дождусь вечера. А до этого у нас есть еще одно деликатное дельце.

Далеко за Молдаванкой, во дворе одного из новых домов разместилось нужное нам строительное управление, сокращенно СУ. Мы с Леной долго бродим по улицам, пока его находим.

Всю дорогу мы молчим, ограничиваясь рассеянными «да» и «нет» или короткими расспросами прохожих. Я неотступно думаю об Игоре, и Лена тоже, в этом я уверен. Как он мог допустить такой страшный промах? Как мог так неосмотрительно поступить? И это Игорь, всегда хладнокровный, расчетливый, осторожный. Почему он так спешил? Хотел побыстрее вернуться в Москву, ко всем своим неприятностям, что ли? Нет, он, конечно, рвался к Лене, он не знал, что она уехала со мной, он думал, что она его ждет. Впрочем, дело скорей всего не в этом. А в том, что у него просто сдали нервы, он издерган до предела всеми последними событиями. Эх, если бы я был рядом с ним… Как он там теперь, в больнице, один?..

Я не могу оторваться от этих проклятых мыслей. Они мучают и преследуют меня. А надо бы думать сейчас совсем о другом. О некой Инге Сиволап, купившей известную вам кофточку у Галины Кочерги, и о некоем Богдане Теляше, якобы замешанном в хищении двадцати тонн керамзита в Москве. Кое-какие сведения об этих двух персонажах нам дали одесские товарищи. В результате особых надежд я ни на одного из них не возлагаю. Инга знакома только с Галей, причем отнюдь не является ее близкой подругой и потому скорей всего не посвящена в ее секреты. А Богдан Теляш не та фигура среди дельцов-жуликов, чтобы располагать какими-либо сведениями о Зурихе, не говоря уже о непосредственном контакте с ним, последнее вообще, очевидно, исключается, Да и тогда, в Москве, Теляш имел дело совсем с другим человеком. И тем не менее все эти связи надо отработать хотя бы для того, чтобы с чистой совестью их отбросить.

Интересующее нас СУ, как я уже упомянул, разместилось в глубине двора, в первом этаже небольшого аккуратного дома.

Лена остается ждать меня на скамеечке, возле детской песочницы, где копошатся малыши. Двор залит солнцем.

На Лене сейчас серая короткая юбочка и знаменитая васильковая кофточка, специально прихваченная нами из Москвы. Кстати, эта кофточка ей удивительно идет. План действий у нас с Леной приблизительно намечен, исходя из полученных сведений.

Итак, Лена остается сидеть на скамеечке, рассматривая новейший рижский журнал мод. А я вхожу в прохладный темноватый подъезд и приступаю к расспросам.

Ингу я обнаруживаю довольно быстро, как, впрочем, и Богдана Теляша. Но сначала мне нужна Инга. Она техник-строитель и работает в сметном отделе, комната номер одиннадцать в конце длинного коридора. Я направляюсь туда.

Ингу я угадываю сразу, все остальные женщины здесь значительно старше.

Это очень худая высокая черноволосая девушка, некрасивая, с удивительно подвижным, как у обезьянки, личиком и живыми темными глазами. К моему удивлению и удовольствию тоже, на ней оказывается знакомая васильковая кофточка артикул семьдесят два семьдесят, которая, как ни странно, Инге тоже идет. Я подхожу к ее столу и весело говорю:

— Здравствуйте. Вы, если не ошибаюсь, Инга?

Она отрывается от каких-то таблиц и справочников, поднимает на меня глаза и тоже невольно улыбается.

— Здравствуйте. Откуда вы меня знаете?

— Удивительное совпадение, — говорю я. — Мало того, что меня просила передать вам привет Зиночка Удальцова…

— Ой, бросьте! — всплескивает руками Инга. — Она вам за меня рассказала?

— Именно, — с энтузиазмом подтверждаю я.

— Кошмар какой! Так я хочу сказать с вами два слова.

Она вскакивает из-за стола, одергивает кофточку и, двумя руками поправляя волосы, говорит одной из женщин:

— Оксана Петровна, я сейчас. Вот товарищ до меня из Москвы.

— Вы таки правда москвич или нет? — спрашивает Инга.

— Правда москвич, — подтверждаю я. — Мы с сестрой приехали отдохнуть к вам сюда на несколько дней. Ну и заодно кое-какие дела, конечно. Пойдемте, я вас познакомлю. Она меня ждет там, во дворе.

— Ой, да конечно же!

Мы выходим во двор, и я подвожу Ингу к скамейке, где сидит со своим журналом Лена.

Девушки секунду с удивлением смотрят друг на друга и вдруг начинают хохотать. Это одинаковые кофточки приводят их в такой восторг. После чего они знакомятся.

— Мы тут еще с одной вашей подружкой встретились, — говорю я. — Галя Кочерга, знаете?

Личико Инги неожиданно становится строгим.

— Ой, ребята. За Галю я ничего не скажу, но вы от нее подальше. И вовсе она мне не подруга, и я уже жалею, что купила у нее вот эту самую кофточку, ей-богу.

— Но, по-моему… — пытаюсь возразить я.

— Ай, бросьте! — перебивает меня Инга. — Она таки да, красивая. Но уж вы меня слушайте.

Я решаю, что сейчас самый подходящий момент оставить девушек одних, и говорю:

— Ладно. Вы тут поболтайте. А у меня дело. Я сейчас приду.

Мне надо повидаться еще с Богданом Теляшом. А Лена все, что надо, сделает сама. Я в нее теперь верю. Это способный и надежный работник. А у меня другое, не менее сложное дело.

Богдана Теляша я отыскиваю тоже довольно легко. Он работает в отделе снабжения.

Теляш оказывается маленьким юрким рыжеватым человечком неопределенного возраста, в круглых очках и с оттопыренными ушами. Уши его как-то странно двигаются, когда он говорит.

— У меня к вам дело, — тихо и внушительно говорю я ему, перегибаясь через стол, за которым он сидит.

Теляш понимающе кивает, и мы выходим покурить в коридор.

Там я пристально смотрю в его бегающие настороженные глазки за круглыми стеклами очков и сухо говорю:

— Григорий Макарович вернулся и шлет привет.

— Мерси, — довольно сдержанно отвечает Теляш.

Настороженность в его глазах не исчезает.

— Велено передать, — говорю я. — Дельце с керамзитом считайте только задатком. Теперь найдется кое-что поинтереснее.

— Знаю, — неожиданно отвечает Теляш.

Вот это уже совсем странно. Известный ему Григорий Макарович, отсидев два года, действительно вернулся, но работает уже в другом тресте и преступных связей, по нашим сведениям, ни с кем из прежних дружков не поддерживает. А других знакомств в Москве у Теляша не было. Неужели они сейчас появились? И возникла новая преступная цепочка? Но если он знает то, что ему может сообщить человек от Григория Макаровича, то это должна быть все та же, старая цепочка. В прошлом она тянулась от Теляша к Григорию Макаровичу, дальше к Бурлакову и от того уже к Зуриху. Но два средних звена сейчас выпали, хотя Теляш об этом может и не знать. Что же остается? Неужели с ним установил связь сам Зурих? Быть того не может! Слишком уж мелок этот Теляш.

— У вас был гость? — осторожно спрашиваю я.

— Или нет, — хитренько усмехается Теляш. — Или я уже ничего не значу, по-вашему? Так вот, представьте, значу.

Его просто распирает от самодовольства.

— Был Тема? — называю я первое пришедшее мне на ум имя.

— Был Сема, — теперь уже весело скалит крупные зубы Теляш.

— Понятно, — отвечаю я. — Но нужна серьезная встреча для делового разговора. Втроем.

Теляш быстро осведомляется:

— Кто третий?

— Сам, — многозначительно отвечаю я.

— Сам не придет, — возражает Теляш. — Чтоб мне рубля за всю жизнь не заработать.

Я насмешливо спрашиваю:

— Он вам сам это сказал? Или вы такой гениальный прозорливец?

— Представьте, сам.

— И давно?

Я еле сдерживаю волнение.

— Всего три дня назад, — он загибает пальцы на руке. — Ах нет. Пардон! Четыре.

— Связь есть? Тогда я кое-что ему передам.

— Он… будет мне звонить на праздники.

— Прекрасно. Я тоже буду вам звонить. Ваши телефоны?

Я напорист, строг и деловит. Я не даю ему ни минуты передышки и подавляю своей осведомленностью.

Секунду поколебавшись, Теляш называет мне свои телефоны, служебный и домашний. Я записываю.

— Как вас зовут? — спрашивает он. — Если поинтересуются.

— Олег Иванович, — снова называю я первое пришедшее мне на ум имя и вдруг соображаю, что оно принадлежит убитому Клячко.

Вот это уже получилось неудачно. Что это еще за совпадения такие? Между прочим, отдаленно я чем-то похож на беднягу Клячко, разве только выше его ростом. Как бы не подвел он меня на этот раз, мой рост. Ну да ничего уже не поделаешь. Тем заманчивее будет на меня посмотреть.

— Задаток к вашему новому гонорару передали мне, — говорю я Теляшу напоследок. — Вручу при следующей, более удобной встрече.

И замечаю, как радостно блеснули глазки у этого прохвоста. До чего же легко купить такую шваль! Теляш заискивающе улыбается, показывая свои лошадиные зубы. Уши его при этом как-то странно сдвигаются назад.

— К вашим услугам. Чтоб мне не иметь другой радости.

Мы прощаемся.

— Михаилу Александровичу нижайший привет.

— Да, да. О чем вопрос, — суетится Теляш.

Я наконец удаляюсь.

Черт возьми, я даже не ожидал такой удачи! Подумать только, ничтожный этот человечек, от встречи с которым я мало что ждал, честно говоря, вдруг столько мне дал. Поистине никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Итак, Стась оказался прав. Зурих здесь, в Одессе. Это уже точно. Хотя пока мелькнула передо мной только его тень.

Да, дело приобретает серьезный характер, и надо быть ко всему готовым. Зурих, это вам не Теляш…

Я выхожу во двор. Девушки, прощаясь, сговариваются о новой встрече. Они, кажется, понравились друг другу.

А по дороге Лена мне рассказывает такие новости, что под конец я даже на миг забываю о своем разговоре с Теляшом.

— Ты знаешь, — говорит Лена, — эта Инга совсем неплохая девушка. Правда, еще недавно она дружила с Галей, но последнее время стала сторониться ее. А сегодня они окончательно поссорились. Из-за одного парня. Утром Галя ей позвонила, сказала, что ей обязательно надо с Ингой поговорить. И вот в обеденный перерыв, то есть часа два назад, они встретились. Все началось с того, что Галя предложила Инге помочь реализовать эти самые кофточки. Их сейчас у Гали, оказывается, много. Причем недавно привезены. Из Москвы. Но самое интересное другое. Галя сказала, что они с Ингой весь доход поделят между собой. Никакой доли никому на этот раз она выделять не собирается. Человек, который привез кофточки, оказался, по ее словам, подлецом, и она собирается раз и навсегда от него избавиться. Она уже знает как. Слушай внимательно, — Лена делает паузу. — Оказывается, в Одессу приехал парень, который по уши в нее влюбился и готов сделать все, что она прикажет. Ты понимаешь, кто этот парень?

Лена многозначительно смотрит на меня. Я усмехаюсь и киваю головой.

— О да. Он за нее пойдет в огонь и в воду. Можешь не сомневаться.

— А я и не сомневаюсь. И тогда будет большая драка. Галя ее подстроит. Тот ее парень, оказывается, умеет здорово драться. Галя уже проверила. А я, представь, и не знала.

На этот раз Лена смотрит на меня с негодованием.

— Да, он кое-что умеет, — смущенно бормочу я.

— Он еще умеет лгать, этот парень, — отчеканивает Лена.

— Он обо всем доложил Стасю, — оправдываюсь я.

— Ладно, ладно. Я это запомню, — с угрозой говорит Лена и продолжает: — Так вот. Будет драка. И Галя позаботится, чтобы оба попали в милицию. Ее парню дадут не больше десяти суток. Он вполне порядочный, — тон у Лены в этот момент до невозможности язвителен. — А за тем человеком тянется хвост. И он сядет надолго. Неплохо придумано, а?

— М-да, — соглашаюсь я. — Неплохо.

— Вот тут Инга с ней и поссорилась, — продолжает Лена. — Сказала, что это подлость по отношению к тому парню. Ну и все остальное, конечно, тоже. И она не желает в этом участвовать. Ты теперь представляешь, что готовится сегодня вечером?

Некоторое время мы идем молча. Потом я говорю:

— А ты знаешь, Галя, очевидно, выводит меня не на Зуриха. Он в драки не лезет. И сам кофточки не возит. Это кто-то другой. А на Зуриха меня выводит Теляш.

И я рассказываю о своем разговоре с этим типом.

— …Правда, он что-то, мне кажется, недоговорил. Или даже что-то соврал, — заключаю я. — Он такой. Поручиться за него нельзя. И куда он еще приведет, до конца не ясно.

— Это, конечно, верно, — соглашается Лена. — Тем важнее для нас линия Гали. Но я очень боюсь твоего сегодняшнего свидания. Если что-нибудь случится, синяками ты не отделаешься.

— Да, пожалуй…

Всю остальную часть пути до гостиницы мы обсуждаем план на сегодняшний вечер. И пытаемся все предусмотреть.

Из гостиницы я звоню Стасю.

Уже смеркается, когда я подхожу к домику, где живет Галина Кочерга. Все-таки мне удается внимательно рассмотреть низенький палисадник, калитку, небольшой двор, заросший кустарником, два толстенных раскидистых каштана и за ними неказистый одноэтажный домик с застекленной верандой и слегка покосившейся телевизионной антенной на крыше.

Улица, где он находится, тиха и безлюдна. Тротуары здесь словно тоннели, огромные старые акации раскинулись над ними. В трещинах асфальта растет трава. Еле видная между деревьями мостовая замощена булыжником. Да, здесь, сколько ни вглядывайся, ничего и никого не заметишь.

Я толкаю калитку. Она оказывается запертой. Без особого труда я перегибаюсь через штакетник и нашариваю рукой длинный крючок, он легко откидывается.

К дому ведет выложенная плоскими камнями дорожка.

Но я не успеваю сделать по ней и нескольких шагов, как передо мной вырастает довольно крупный лохматый пес. Странно, что Галя не предупредила меня о нем. Пес злобно лает, но почему-то не кидается на меня. Я миролюбиво говорю:

— Ладно тебе, старина. Не сердись. Я пришел в гости, понимаешь?

Но собака продолжает угрожающе рычать. Тогда я медленно и решительно делаю шаг вперед. Пес рычит еще злобнее, но отступает. Я делаю еще шаг, потом еще. Так мы добираемся до крыльца. И тут я наклоняюсь, протягиваю руку и треплю пса по густой гриве. Рычанье сменяется тихим довольным урчанием. Собака меня признала.

Сам не знаю почему, но собаки вообще со мной дружат, любые. Наверное, чувствуют, что я их не боюсь и люблю. Не было случая, даже в детстве, чтобы какая-нибудь из них меня укусила.

Итак, я уже спокойно поднимаюсь на крыльцо и стучу. Дверь быстро распахивается, словно кто-то следил за мной из окна. Это, конечно, Галя. На ней открытое нарядное платье, подведенные глаза блестят, на обнаженной руке красивый браслет, а на шее таинственно переливаются гранатовые бусы. Высокая грудь ее порывисто вздымается, словно Галя бежала или очень взволнована. Она хватает меня за руку.

— Ой, я забыла предупредить тебя о Шалуне.

— Хорош шалун, — ворчу я. — Это же бандит.

— Ай, оставь. Он своих не кусает, — Галя улыбается. — Он только лает. И я зараз знаю, что до меня пришел гость.

Мы проходим в комнату, заставленную всевозможной мебелью, среди которой бросается в глаза широкая горка, набитая сверх всякой меры хрусталем и фарфором. С потолка свисает над круглым столом замысловатая бронзовая люстра, утыканная белыми лампочками-свечками и обвешанная хрусталиками, как льдышками. Чудо, а не люстра, наверное, в полтонны весом. Вслед за Галей я пробираюсь к дивану.

— Мама сегодня ночует у знакомых, — игриво сообщает она. — Мы будем одни. Ты не возражаешь?

— Я в восторге.

Голос мой звучит вполне искренне, и Галя, кажется, довольна.

— Сейчас будем ужинать, — оживленно говорит она. — Бо я никого больше не жду.

Это означает, что мы никуда сегодня не пойдем. Значит, задуманная операция откладывается. А сегодня, надо полагать, будет вечер обольщения и «привязывания», чтобы потом, ошалев от любви, я кинулся за нее в любую схватку. И получил бы свои десять суток как «порядочный». Все это не бог весть как оригинально.

Галя поднимается с дивана, собираясь, видимо, накрыть на стол, но я удерживаю ее за руку. Галя, улыбаясь, уступает.

— Какое красивое кольцо, — говорю я, рассматривая три бриллиантика, схваченные золотой веткой, на ее пальце.

— Это подарок, — грустно вздыхает Галя.

— От того человека?

— Конечно…

Она даже не краснеет.

— Кто же его убил, ты знаешь?

Галя наклоняется ко мне и почти шепчет:

— Я тебе покажу, кто это сделал. — Она зябко поводит плечами. — Он здесь, в Одессе. Он теперь приехал до меня…

— Почему же ты не заявишь в милицию?

— Что ты! Я… боюсь. Или ты не понимаешь?

— Глупости.

— Да, да. Он-таки может убить. Сам увидишь.

— А где я его увижу?

— Потом, — Галя вскакивает с дивана. — Я тебе за него все скажу. Но потом. Или мы ужинаем, или что?

— Или что, — смеюсь я.

Галя шутливо грозит мне пальцем.

— Ты очень быстрый мальчик. Но мы, таки да, поужинаем. А потом поговорим за это дело.

Итак, во всяком случае, сегодня меня не ожидают какие-либо неприятности. И эта бабочка не такая уж дура, чтобы в первую же минуту окунуть меня в свои темные дела. На сегодня запланирована, видимо, только психологическая подготовка.

Галя между тем торопливо накрывает на стол. Главное место на нем занимает солидный графин с водкой и бутылка коньяка. Легкие напитки программой не предусмотрены. Среди прочих закусок появляется и целое блюдо великолепной жареной скумбрии. Дирекция, очевидно, не останавливается перед расходами.

Потчует меня Галя с увлечением и энергично подливает водку. Я на ее глазах старательно и очень постепенно хмелею. Так же старательно я демонстрирую и свою растущую влюбленность. Но от слишком горячих излияний Галя, слава богу, вынуждена уклоняться. Как-никак, но она совсем недавно потеряла любимого человека. Это обстоятельство, о котором ей волей-неволей приходится все время помнить, заставляет ее быть хоть отчасти сдержанной. И я уважаю ее чувства.

Довольно долго у нас идет обычный «треп за жизнь», разговор легкий и бездумный, в котором, однако, улавливаются черточки подлинного Галиного характера.

— …Ай, брось, — говорит она мне. — Всех будешь жалеть, на себя не хватит. А сама себя не пожалеешь, никто тебя не пожалеет. Своя рубашка у всех ближе к телу, чтоб ты знал!

— Ну все-таки… — пытаюсь возразить я, желая продлить спор.

— Или нет! — запальчиво перебивает меня Галя. — Ах, ты еще у меня, таки да, глупенький! Никому не верь, никому. Я уже давно разуверилась. Чтоб ты знал. Есть люди плохие и очень плохие, ну еще никакие, слюнявые, я их называю.

— А тот, кого ты любила, он какой был?

— Он? Да никакой. В том и беда. Он был слабый. И меня не послушал. А надо быть сильным и смелым. И любить надо так. Ты умеешь любить? Но знаешь как? Чтобы только любовь у тебя была. Чтобы за любимую с головой в воду. Вот так умеешь?

— Умею, — отвечаю я с искренней убежденностью.

Но если бы Галя знала, как далеко я в этот миг от нее. И лишь усилием воли я заставляю себя вернуться в эту комнату.

— Ах, как это чудесно, — мечтательно и томно шепчет Галя. — Женщине от мужчины больше ничего не надо, чтоб ты знал, милый.

О да! Я себе представляю, как легко и быстро соблазнил ее Зурих своими деньгами и подарками и сделал еще хуже, чем она была до этого. Он втянул ее в свои темные дела, сделал из нее ловкую спекулянтку, а может быть, что-то еще более опасное. И теперь эта маленькая хищница, видимо, собирается надуть его самого, крупно надуть, на золоте. А заодно прибрать к рукам и партию кофточек. И тут нужен ей я.

Вот кем стала эта женщина. А раньше, я уверен, была просто дурочкой, хорошенькой, сверхсоблазнительной дурочкой, вокруг которой вились всякие, и свою долю в ее жалкую судьбу они, эти «всякие», тоже внесли. Спросить бы ее о той, прежней ее жизни.

Но в какой-то момент Галя вдруг становится серьезной и собранной. По-видимому, она решает, что я достаточно выпил и лукавить с ней уже не в состоянии.

— Ты можешь сделать ради меня одно колоссальное дело. Да или нет? — спрашивает она и умоляюще смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них что-то.

— Могу, — твердо объявляю я. — Какое дело?

— Я говорю… за того человека. Он грозит меня тоже… убить.

Голос у нее прерывается и дрожит. Кажется, она и в самом деле боится этого человека.

— За что? — спрашиваю я.

Вопрос поставлен быстро, напористо и как-то неудобно. Галя, я вижу, слегка смешалась и говорит первое, что ей приходит в голову:

— А я ему отказала во взаимности. Он давно до меня добивается. И убил он из ревности, я знаю.

— Я ему покажу взаимность, — с угрозой говорю я.

— Покажи. Покажи обязательно, — горячо и умоляюще шепчет Галя, прижимаясь ко мне и как бы ища защиту. — Ты такой сильный…

Фу ты! Ну и сценка. А еще говорят, что в жизни такого не бывает. Мне становится смешно, но я держу себя в руках. Ничего не поделаешь.

— Будь спокойна, — распаляюсь я. — Где этот тип?

— Завтра, — говорит Галя. — Ах нет. Завтра праздник. Послезавтра мы пойдем в одно место, и я тебе его покажу.

— Что еще за место? — грубовато спрашиваю я.

Но сейчас это можно, я все-таки выпил и к тому же взволнован.

— Есть у нас одно такое местечко, — улыбается Галя. — «У господа бога за пазухой». Не слыхал?

Я с изумлением смотрю на нее. Галя понимает мое изумление по-своему и звонко смеется.

…Поздно вечером я ухожу домой. Во дворе мне уже совсем по-приятельски бросается в ноги Шалун и тихо урчит. Я запускаю пальцы в его густую шерсть и бормочу:

— Ну, приятель, и выбрал же ты себе хозяйку.

На следующий день внезапно и резко холодает. В воздухе носятся редкие снежинки. Солнце лишь изредка выглядывает между черно-лиловыми тучами. Но одетая в красные полотнища и флаги Одесса все равно веселится и радуется празднику. Многоголосый шум, музыка, песни вливаются в окна гостиницы, бередят и торопят нас.

Мы с Леной залезаем в свои свитеры и куртки и отправляемся бродить по городу.

Мы идем по Приморскому бульвару, откуда виден весь порт и расцвеченные флагами белоснежные корабли, по знаменитой Дерибасовской, где шумный и пестрый людской поток льется прямо по мостовой. На пальто и куртках алеют кумачовые ленточки праздничных значков, над головами плывут флаги, портреты, транспаранты, разноцветные воздушные шары.

Потом мы с Леной выходим на Пушкинскую, пожалуй самую красивую из всех улиц, и в праздничном людском потоке двигаемся в сторону вокзала. Кругом нас столько веселых, смеющихся, удивительно славных лиц. И я чувствую, как влюбляюсь, по-настоящему влюблюсь в Одессу и сам же усмехаюсь над своими сентиментальными мыслями.

Неожиданно перед нами вырастает Гога. Он в черном кожаном пиджаке и ярком кашне. Он выскакивает из толпы, как черт из коробочки, и мне на секунду становится неприятно. Я сейчас настроен совсем на другую волну.

— Салют! — кричит Гога, размахивая красным флажком.

Гога подскакивает ко мне чуть не вплотную и, задрав голову, шепчет в ухо:

— Следуйте за мной. Я покажу один дом. И ша! Вопросы потом. А пока «мы только знакомы, как странно». Народная песня.

Затем он галантно раскланивается с Леной и даже целует ей руку. Делать нечего, мы сворачиваем в какую-то тихую улицу и идем вслед за Гогой, который с независимым видом следует впереди нас. Очевидно, по каким-то соображениям он не хочет демонстрировать свое знакомство с нами. Я стараюсь запомнить улицы, по которым мы идем.

Наконец Гога сворачивает в подворотню какого-то большого и, видимо, старого здания с высокими стрельчатыми окнами и каменным львом у подъезда.

В большой полутемной подворотне Гога поджидает нас. Когда мы туда заходим, он берет меня под руку, отводит в сторону и указывает в глубину двора, где стоит небольшой деревянный домик.

— Вон в той доходяге, — тихо говорит Гога и опасливо озирается, — временная резиденция этого типа. Предупреждаю, бандит. Он будет делать Галку. — И, словно спохватившись, торопливо добавляет: — Ша. Я исчезаю. Вы после меня. Ясно? И не сразу.

Мы возвращаемся к Лене. Гога, обольстительно улыбаясь, прощается с ней.

— Вы разрешите вечерком вас сфотографировать? — галантно осведомляется он.

Я незаметно киваю Лене.

— Заходите, — весело соглашается Лена.

Гога довольно поспешно и с явным облегчением ретируется. Неужели он так рисковал, приведя нас сюда?

Мы с Леной, обнявшись, словно влюбленные, нашедшие наконец укромный уголок, стоим еще некоторое время в подворотне. Через голову Лены я внимательно изучаю двор и одинокий домик вдали.

— Интересно, кто этот тип… — задумчиво говорю я. — Откуда он приехал и кто его позвал.

— Позвал его Зурих, — убежденно отвечает Лена, пряча лицо у меня на груди. — А вот приехал… может быть, тот самый, из Пунежа, как ты думаешь?

— Возможно, — соглашаюсь я. — Вполне возможно. Эх, хоть одним бы глазком на него взглянуть.

— Ничего. Взглянут другие.

— А может быть, зайдем во двор? — предлагаю я. — Он же нас не знает. Хотя бы поближе рассмотрим эту доходягу.

— Не надо, — решительно возражает Лена. — На всякий случай не надо. Мало ли что.

И, к счастью, я ее слушаюсь.

Мы не спеша возвращаемся в гостиницу. Адрес дома я немедленно сообщаю по телефону Стасю.

— Все будет сделано, — говорит он. — Вечером жди Леву, как условились. Ты меня понял?

Лева приезжает к нам под вечер. Одет он подчеркнуто небрежно. Перепачканное в чем-то пальто, мятая старая кепка, под скрученным в жгут сереньким кашне виден расстегнутый ворот заношенной рубашки. Физиономия у него заросла черной щетиной. Словом, Лева выглядит довольно жутковато.

— Тебе надо соорудить такой же туалет, — застенчиво улыбаясь, говорит он.

Мы с Леной принимаемся за дело. Этот вариант предусмотрен нами еще в Москве.

— Велено передать, — говорит между тем Лева, — по этому адресу действительно живет приезжий. Пока только установлено, что он из Москвы.

Вот тебе и раз! Кто же это может быть? Как хорошо, что мы не зашли во двор.

Когда мы собираемся наконец уходить, на город уже опускаются сумерки. Напоследок Лева критически осматривает меня.

— Тебе бы еще роста убавить, и полный порядок, — усмехаясь, говорит он.

— Чтоб не бросаться в глаза. Первая заповедь в нашем деле.

— Трудновато, — отвечаю я. — Но если ты велишь…

— Ай, бросьте, — машет рукой Лева. — Калеки мне тоже не нужны.

— Мальчики, только будьте осторожны, — говорит Лена и, обращаясь ко мне, добавляет: — Мне еще не хватает, чтобы что-то случилось с тобой.

— Сестренка, у тебя, кажется, сдают нервы, — ласково говорю я и, словно ребенка, глажу ее по голове. — Ну, ну. Все будет в порядке.

А Лева, наш застенчивый, немногословный Лева, вдруг выдает целую речь, весьма, кстати, удачную.

— Чуть не забыл, — говорит он. — Мы сегодня звонили в Москву, в ваше хозяйство. Майор Цветков велел поздравить вас с праздником и передать, чтобы работали спокойно. Ваш друг, капитан Откаленко, чувствует себя нормально. Тоже просил передать вам привет. Через два дня его транспортируют в Москву, к его старикам. Вот так.

Мы с Леной переглядываемся, и она чуть вымученно улыбается.

Мы выходим из нашего шикарного номера и торопливо сбегаем по широкой, выложенной ковром лестнице, мимо удивленного нашим видом швейцара в золотых галунах и говорливой толпы иностранных туристов. У подъезда нас дожидается машина.

Когда мы усаживаемся, Лева говорит:

— Теперь я тебе обрисую, куда мы идем, — он на секунду умолкает, словно набираясь сил для такого длинного рассказа, потом, закурив, продолжает: — Вообще-то говоря, довольно-таки неказистый пивной бар на Пересах. Но! — Лева предостерегающе поднимает палец. — Директор вполне надежный человек. Это раз! Очень удобное помещение, выходы, подсобки. Это два! Сейчас все увидишь. Но главное — это три! Кое-кого там поят в долг. И кормят тоже. Мировые музыканты. Бывают и «королевы», умереть какие! Ну и всякие нужные и интересные встречи. Словом, реклама идет. Среди этой публики, конечно. Никто из приезжих не минует этой точки. А из своих и подавно. Появляются и весьма опасные. И это их последний загул. Мы между собой так это место и зовем: «Точка, и ша!» Но ни одного мы там не берем. Что ты! Там все чисто и безопасно. Мы их берем далеко и совсем в других местах, когда они уже забыли, что провели вечерок в той точке. Ведь есть и другие места, где они у нас «отметились», — в голосе Левы звучит больше злости, чем лукавства. — Но вот что имей в виду. Между собой они там толкуют и счеты сводят.

— Галя хочет завтра пойти туда со мной, — говорю я. — Показать кого-то.

— Во, во. Где же и показывать, как не там, — кивает Лева. — Но сначала мы сами все посмотрим и ты маленько освоишься. — И с ударением добавляет: — Сидеть будем отдельно. Мы не знакомы.

— Понятно.

Машина между тем все петляет и петляет по ярко освещенным, шумным улицам. Кругом много народа. И конечно же, всюду смех и веселье. Одесса не может праздновать тихо и чинно, у одесситов не тот темперамент.

Наконец машина останавливается.

— Дальше пойдем пешком, — объявляет Лева. — Нам рекламы не надо, мы не пижоны.

Мы проходим два или три тихих квартала, поворачиваем за угол и неожиданно попадаем на довольно людную площадь.

На противоположной стороне я вижу широкие, задернутые шторами и освещенные изнутри окна в полуподвале какого-то дома, красно-зеленую неоновую вывеску над ними, слышу доносящуюся оттуда музыку и догадываюсь, что это и есть та самая «точка».

Неширокие каменные ступеньки ведут с тротуара вниз, к дверям бара. Но Лева ныряет в соседние ворота, проходит через темный двор и толкает какую-то незаметную дверь. Я как тень следую за ним.

Мы оказываемся в узком коридорчике. Следующая дверь выводит нас в большое помещение. На полу бочки, мешки, вдоль стен протянулись полки, они завалены какими-то ящиками, пакетами, коробками. В нос бьет специфический запах продуктового склада.

— Главное подсобное помещение, — говорит Лева.

Он ловко лавирует среди бочек и мешков, и мы оказываемся около другой двери. Снова небольшой коридорчик, и вот мы уже в другой комнате, поменьше. Здесь довольно чисто, на окне занавеска, она плотно задернута, стоит стол, несколько стульев и застекленный старенький буфет.

— Для коротких производственных совещаний, — усмехается Лева. — И для ожидания тоже.

Мы выходим в коридор, и Лева показывает мне дверь, ведущую в зал, и напротив другую, в кухню.

— Там сейчас аврал, — говорит Лева. — Слышишь?

Да, я прекрасно слышу за этой дверью громкие возгласы, какое-то шипенье, грохот кастрюль и сковородок.

— А мы пойдем туда, — Лева указывает в другой конец коридора. — Запоминай.

Там я вижу еще одну дверь. Толкнув ее, мы снова оказываемся в темном дворе.

— Отсюда можно попасть и на площадь, и на другую улицу, — говорит Лева.

— Двор проходной. Так вот. Я возвращаюсь, а ты выходи на площадь и, как все смертные, заходи в бар. Там меня увидишь. Пока.

Лева исчезает. Некоторое время я стою в темноте, чтобы привыкли глаза. Надо исследовать на всякий случай этот двор и все его выходы. И, только поплутав по нему и запомнив каждый закоулок, я осторожно выхожу на площадь.

Медленно спускаюсь по щербатым ступенькам и толкаю широкую застекленную дверь бара. В гардеробе мое пальто принимает какой-то худенький вихрастый паренек в тужурке с золотыми галунами. Остренькие его глазки внимательно ощупывают меня. Все понятно, ведь я здесь впервые.

Я прохожу в зал. Он довольно большой, с низким, потемневшим уже потолком, беспорядочно заставлен красными и серыми пластиковыми столиками на тонких металлических ножках. Народу здесь много, и свободных мест почти не видно. Шумно, накурено, жарко. В глубине на маленькой эстраде расположился оркестрик, азартно наяривает что-то залихватское.

Наконец замечаю свободное место у окна и пробираюсь между столиками туда. Переступаю через чьи-то ноги, кто-то толкает меня, пьяно хохочет. Я спотыкаюсь, невольно хватаю кого-то за плечи. Извиняться тут не принято. Окружающих все это лишь веселит.

А я уже разваливаюсь на свободном стуле, словно пришел к себе домой и стесняться мне тут некого.

За моим столиком сидит еще какая-то парочка. Он норовит ее поцеловать, обнимает за шею, притягивает к себе, она, оглядываясь на меня, шумно отбивается и заливается смехом. На столике перед ними пустые пивные кружки, на дне которых скопилась пена. Края обеих кружек почему-то испачканы помадой. Тут же растерзанная пачка дешевых сигарет.

Ко мне подходит молоденькая официантка в помятом белом переднике и кокетливой белой шапочке на пышных волосах. Подведенные глаза ее бойко стреляют по сторонам. Меня она окидывает быстрым и цепким взглядом. Да, тут с новыми людьми знакомятся внимательно и запоминают, конечно, тоже.

Я небрежно заказываю две кружки пива, бутерброды с сыром и закуриваю. Длинные мои ноги не умещаются под столиком и вылезают в проход. Вся поза выражает благодушие.

Но внутренне я очень напряжен и весь словно собран в комок. Я внимательнейшим образом изучаю всех вокруг и вхожу в обстановку. Интересные типы окружают меня, молодые и пожилые, бородатые и совсем безусые, девчонки и парни, пьяные и трезвые, веселые и чем-то обозленные, развязные и скромные, они беседуют, спорят, ссорятся и обнимаются, смеются и визжат. Шум и гам вокруг порой даже заглушают звуки оркестра.

Вдали, за одним из столиков, я замечаю Леву, он с кем-то чокается пивной кружкой.

В зал заходят все новые люди, шумно присоединяются к компаниям за столиками. Один из вошедших мне вдруг кажется знакомым. Где-то я его, по-моему, видел. Коренастый, невысокий, с вытянутым бледным лицом, в очках, с короткими усиками и лысым яйцевидным черепом. Но вот где именно я его встречал, почему-то вспомнить не удается. Странно. Ведь память у меня на такие вещи хорошая. Я вижу, как этот человек внимательно оглядывается по сторонам и вдруг исчезает на миг за портьерой у гардероба, словно его кто-то резко и неожиданно утянул туда. Потом он снова появляется, пробирается между столиками и усаживается недалеко от меня.

Человек этот сидит скромно, потягивает пиво из кружки и беседует с кем-то из соседей. Но я время от времени ловлю на себе его мутноватый и равнодушный, пожалуй, даже слишком равнодушный взгляд. Почему мне знаком этот человек?

А он между тем рассказывает, видимо, что-то интересное. К его столику подсаживается еще трое или четверо парней, в том числе и Лева. Оттуда доносится смех и чьи-то запальчивые выкрики. Потом компания постепенно рассасывается. Уходит и тот человек, лениво уходит, не спеша.

Больше за весь вечер ничего особенно интересного не происходит. Я медленно допиваю третью кружку пива.

Наконец Лева подает мне знак уходить. Я подзываю официантку и расплачиваюсь. Девица за моим столиком провожает меня любопытным, нагловатым взглядом.

В гардеробе Лева шепчется о чем-то с пареньком-швейцаром, когда тот подает ему пальто.

Я выхожу первым. Лева догоняет меня, когда я успеваю уже пересечь площадь и углубиться в темный переулок, откуда мы с ним вышли часа три назад.

— Ну как? — спрашивает он. — Море удовольствий?

— Пожалуй.

— Скоро мы изведем всю эту шушеру, увидишь, — зло и убежденно говорит Лева. — Кто сам на правильный путь не встанет, того заставим. А кого и… отправим подлечиться. Чтобы людям дышать легче было.

— Не скоро еще.

— Ого! Учти, Одесса очень терпелива, но когда она рассердится… И не таких бандитов она душила. Это я тебе говорю.

Лева возбужден и на время теряет свою обычную молчаливость.

— Между прочим, мне тут шепнули, — говорит он. — Слушай внимательно. Пришли двое. Один сунулся было в зал и сразу назад. Говорит другому: «Старый кореш сидит. Я его, гада, сразу срисовал, хоть он и перетырился. Иди и открой моргалы! С ним надо посчитаться. А мне сюда путь закрыт». И тот, второй, пошел и, по-моему, смотрел на тебя.

— Это такой в очках, с усиками и голой головой?

— Он самый.

— Знакомая какая-то личность.

— Именно…

— А второй какой?

— Второго срисовать не успели. Пальто, кепка, здоровый такой. Завтрашний твой визит сюда с Галей надо подготовить, — обеспокоенно говорит Лева. — Этого-то мы возьмем на крючок сразу, как появится. И второго постараемся. А вообще чтоб ты знал. Это тебе не парк культуры и отдыха. Тут можно потерять здоровье, понятно?

Глава 9 ЧЕГО ЭТО ВСЕ СТОИТ

На следующий день я звоню домой Богдану Теляшу.

Голос его ласков и вкрадчив.

— Все сговорено в лучшем виде, — сообщает он. — Интересуюсь за ваше предложение. Увидимся или что?

И мы уславливаемся о встрече. Через час, в кафе на Дерибасовской. Теляш берется заказать столик.

Я вешаю трубку. И тут же снова звоню. На этот раз Стасю. Мы с ним приходим к выводу, что Зурих вряд ли будет присутствовать на этой встрече, хотя сама она, конечно, произойдет с его ведома и даже согласия.

Я забыл вам сказать, что мы еще в Москве проверили Зуриха по всем нашим учетам и очень удивились, обнаружив его предыдущую крупную судимость. Удивились не потому, естественно, что считали Зуриха непорочной и светлой личностью, а потому, что наше открытие свидетельствовало об удивительной самоуверенности этого травленого волка, о его наглости даже. Видимо, Зурих решил, что на этот раз он уже неуловим, и потому можно действовать под прежней фамилией. Словом, тут он зарвался.

Так, кстати, часто бывает со всякого рода людьми с нечистой совестью, когда они полагают, что все концы в их неблаговидном прошлом надежно спрятаны и никогда не всплывут прежние их темные дела и поступки.

Об этом я и думаю после разговора со Стасем и по дороге в кафе.

Кафе на Дерибасовской я нахожу довольно быстро. В праздничный день оно забито до отказа, на дверях красуется знаменитая табличка «мест нет», и довольно солидная очередь топчется у дверей на тротуаре. Бородатый швейцар, видимо, предупрежден и почтительно пропускает меня сквозь зеркальные двери.

В красивом светлом зале с белоснежными скатертями и хрусталем на столах я разыскиваю Теляша. Он сидит в углу, возле окна, за небольшим столиком на две персоны и приветственно машет мне рукой.

Но, прежде чем подойти к нему, я еще раз внимательно оглядываю зал. При моем росте это не так уж трудно. Однако ничего подозрительного я не замечаю. Свидание с Зурихом здесь, видимо, не состоится. Он, конечно же, опасается прямой встречи на людях с незнакомым человеком. А Теляш сейчас служит как бы приманкой, эдакой подсадной уткой, ну и своеобразной лакмусовой бумажкой на меня тоже, конечно. Приманка и еще одна проверка одновременно. Между прочим, все это предвидел и такой умный мужик, как Стась.

Теляш горячо жмет мне руку и, когда мы усаживаемся, тонко и одобрительно замечает:

— Вы, однако, осторожны.

— Хочу расплачиваться рублями, а не здоровьем.

— Вы, таки да, правы, — подхватывает Теляш, и большие уши его выразительно двигаются. — Бог мой, кто же хочет иначе.

Официант подает нам закуску, открывает бутылку с вином, и мы приступаем к трапезе.

— Я вам скажу так, — продолжает Теляш прерванный разговор. — Конечно, бизнес невозможен без риска. У нас особенно. Это ж ясно, боже мой. Ибо!.. — Он поднимает палец. — У них в худшем случае — разорение, у нас, извините, тюрьма. Это две разницы, чтоб мне пропасть.

— Потому что у них все это по закону, а у нас против, — как можно равнодушнее замечаю я.

— Или это непонятно! Риск, конечно же, есть, боже мой. Но и доход тоже есть. А? Надо ж жить! И как можно лучше. Я так рассуждаю или нет?

— У каждого в жизни свои интересы, — туманно говорю я, поддерживая разговор. — И свое дело.

— Именно! А наше дело, я считаю, искусство. Умный человек все у нас может, чтоб мне упасть и не встать, — с азартом продолжает Теляш, ожесточенно поглощая закуску, уши его при этом непрерывно двигаются. — Господи, да только поворачивайся. Что тут главное? Кому дать, сколько дать, как дать. Это решает. При определенных условиях все берут. Ну ей-богу же, все! Я, конечно, не такой ловкач, как другие. Но и не последний, заметьте себе.

Теляш самодовольно улыбается, и кругленькая его очкастая мордочка превращается в печеное яблоко.

Ну и тип. Даже не тип, а продукт, я бы сказал. По его мнению, значит, все покупается и все продается, в том числе и совесть, конечно. Последнее особенно его интересует. И мнение это, что самое главное, не с неба к нему упало, не на веру принято. Нет, оно подкреплено фактами, вот ведь что. Он уже сам много раз «давал». Скажи пожалуйста, «не такой я ловкач». Врет, сукин сын, прибедняется. Ловкач он, конечно, первостатейный. Точнее, жулик. И к тому же со своей подлой «философией». Пусть, мол, кому угодно будет хуже, зато мне будет лучше. И знать больше ничего не желаю. Такого надо схватить за руку и дать по этой руке, как следует дать А потом уже попытаться, конечно, его перевоспитывать. Только где-нибудь подальше от Одессы, конечно.

Теляш замечает, что я молчу, и понимает это по-своему. Считает, видимо, что такого делового человека, как я, не кормят общими разговорами, тем более что о «бизнесе» я, конечно, понимаю не меньше его, а он в моих глазах может показаться пустым болтуном.

Спохватившись, он умолкает, мордочка его становится сосредоточенной, в глазах появляется напряженное внимание.

— Если нет возражений, перейдем к делу. Я бы хотел услышать ваши предложения, — говорит Теляш, и уши его, как два локатора, чуть заметно надвигаются на меня. — А если вы считаете возможным, то…

— Передать вам гонорар? — усмехаюсь я. — Это здесь-то?

— Боже упаси, — смешавшись, отвечает Теляш. — Мы найдем другое место. Сейчас интересуюсь за дело.

— А что значит «все сговорено», как вы выразились по телефону? — спрашиваю я. — Как это понимать?

— Михаил Александрович мне звонил вчера, — понизив голос, сообщает Теляш.

— И что же?

— Встреча, если нет возражений, назначена на завтра. Вечером. У меня дома.

— Возражений нет.

— Но насчет вашего предложения и… гонорара я Михаилу Александровичу пока не сказал. Или я что-то не так понял?

Теляш хитренько смотрит на меня, и уши его чуть заметно отодвигаются назад.

Я тоже улыбаюсь.

— Вы очень понятливы. Григорий Макарович сейчас работает самостоятельно.

Взгляд Теляша снова становится почему-то настороженным, и уши угрожающе надвигаются на меня.

— Михаил Александрович заметил, — говорит он, — что вы не можете иметь связь с Григорием Макаровичем.

Интересно, почему это Зурих так полагает. Может быть, он знает что-то, чего не знаем мы? Вряд ли. Правда, Эдик мне сказал, что к Григорию Макаровичу не раз подкатывались прежние дружки и он гнал их вон. Возможно, среди них был и Зурих или человек от него. Но это еще ничего не значит. Однако проверить надо. Не забыть проверить.

Я снисходительно усмехаюсь.

— Михаил Александрович не бог и не его наместник на земле. Он не может все знать и видеть.

— Хи, хи, хи, — тоненько смеется Теляш. — Или я этого не понимаю, чтоб мне… А если конкретно?

Я готов к этому вопросу. Ребята из ОБХСС напичкали меня всевозможными сведениями, особенно, конечно, Эдик по своей «строительной линии».

— Железо, — коротко говорю я.

— О! — щелкает пальцами Теляш. — Блеск, чтоб мне не жить. Сколько?

— А сколько сумеете проглотить?

— Я-то? Да сколько дадите, боже ты мой.

— Тогда сегодня вечером я буду иметь разговор с Москвой, — важно говорю я. — Но все это… вы понимаете?

— Абсолютное тэт-а-тэт, — прижимает руки к груди Теляш. — Я деловой человек.

— Этого мало. Вы теперь наш человек, — я делаю ударение на слове «наш».

— И Михаил Александрович… это вы тоже понимаете?

— Абсолютно! Вы меня еще не знаете. Между нами говоря, — Теляш заговорщически понижает голос, — Михаил Александрович с большим недоверием отнесся к вашему приезду. Даже велел…

И тут Теляш сообщает мне о довольно любопытных мерах, которые решил принять Зурих, организуя встречу со мной.

Нервы у меня натянуты до предела, и я воспринимаю малейшие нюансы в тоне и настроении своего собеседника. И вот сейчас мне вдруг кажется, что Теляш что-то недоговаривает или чуть-чуть искажает. Однако проверить это я не в состоянии.

— Гм… — бормочу я. — Горько слышать. Но с вами, кажется, можно иметь дело. Только учтите, — сухо предупреждаю я, — двойная игра будет означать конец всякой игры.

— Клянусь, — с придыханием произносит Теляш, преданно смотря мне в глаза. — Чтоб мне не жить.

— Посмотрим.

Я с большим сомнением пожимаю его влажную ручку.

Внезапное похолодание, видимо, установилось прочно. Без всякой осени в город сразу пришла зима. С неба сыплет мелкий снежок. Побелели крыши домов и деревья. На улице скользко, зябко и ветрено. Серое море, низкое серое небо, жидкая грязь под ногами.

Под вечер к нам приходит Лева.

Он, между прочим, сообщает, что известный нам домик во дворе взят под наблюдение, но приехавший из Москвы человек там почему-то до сих пор не появляется. Зато дважды там появлялся… Теляш. И выглядел весьма озабоченным. По-видимому, он тоже разыскивал этого человека. Тут, кажется, у Зуриха произошла какая-то неувязочка.

Я собираюсь к Гале. Вместе мы пойдем в тот бар.

— Мы тебя там в случае чего подстрахуем, — говорит Лева. — А до вашего прихода изучим обстановку за столиками. Если что-то осложнится, будем встречать еще на подступах, как условились. Учти.

Уже совсем темнеет, когда мы выходим с ним из гостиницы. Лева на машине подбрасывает меня к нужному месту. Дальше я иду уже один.

Вот и знакомый забор. В кромешной тьме я нащупываю калитку. Свет редких фонарей не проникает сквозь густые заснеженные кроны деревьев вдоль тротуара. Я почти бесшумно открываю калитку. В окнах домика за шторами горит свет.

Иду к крыльцу по выложенной камнями дорожке и жду, когда в темноте загремит цепь и раздастся лай Шалуна. Но пес узнает меня и, тихо урча, мягким комком подкатывается к моим ногам. Я с удовольствием глажу его по густой шерсти и достаю кусок сахару. Шалун лижет мне руку, тыкается в нее мокрым, холодным носом. Он искренен в своем дружеском чувстве ко мне, единственное существо здесь, которому можно верить. Пес молча и преданно сопровождает меня до самого крыльца.

Необычное его поведение наталкивает меня на новую мысль. Я не поднимаюсь по скрипучим ступенькам к двери, а, прижавшись к стене, медленно и неслышно двигаюсь вдоль освещенных окон. Какие-то неясные голоса доносятся из дома, кто-то там разговаривает.

Около одного из окон я задерживаюсь. Здесь голоса из дома звучат уже громче. Я поднимаю голову. Ну понятно. Открыта форточка.

Ногой я нашариваю в стене удобный выступ, цепляюсь руками за наличник окна. Вот когда мне пригодился мой рост. Голова оказывается почти вровень с форточкой, и теперь я могу разобрать каждое слово, которое произносится там, в доме.

Галя говорит с каким-то мужчиной.

— Он сейчас придет, — говорит она раздраженно. — Уходи.

— Успею. Шалун залает. Так мы договорились?

— Да, да…

— И ты не будешь плакать по тому дураку, надеюсь? Он хотел нас обмануть, сволочь. И тебя тоже, не думай. И если бы с ним не случилась беда…

— Ах, брось! Я знаю, что это за беда. Но плакать я не собираюсь, не бойся. Я и о тебе не плакала.

«Зурих! Неужели это Зурих? — мелькает у меня в голове. — Может быть, сейчас, сразу…» Но я одергиваю себя и продолжаю напряженно слушать.

— Значит, золото ты отдашь, — спокойно и властно говорит мужчина. — Это ты правильно решила. Тогда ты будешь жить, Галя. Весело жить. Спокойно. Я заберу не все. Где оно?

— Не сейчас. Он же вот-вот придет.

— Шалун предупредит. И это недолго. Ну?

— Завтра, — упирается Галя.

— Ну, — угрожающе повторяет мужчина. — Мне тоже некогда.

— Он сейчас придет…

— Ничего. Этому мальчику уже недолго прыгать, если все правда. На него очень сердиты.

«Ого! Это уже обо мне. За что они на меня так сердиты, черт возьми?» Мне все же кажется, что Зурих не ассоциирует нового Галиного ухажера с деловым человеком, приехавшим из Москвы к Теляшу. И на том спасибо.

— Что вы задумали? — настораживается Галя.

— Там увидишь.

— Сюда он должен прийти и отсюда уйти целым, учти. А дальше делайте с ним что хотите.

— Тебя не подведут. Не бойся.

Злость охватывает меня. Ну что же, милая, теперь мы играем на равных. И посмотрим, кто кого. Но тут же я соображаю, что положение теперь совсем неравное. Меня, видимо, знают.

— Неси… — шипит мужской голос. — Неси или…

— Ой! — испуганно восклицает Галя. — Не надо… не надо…

А черт! Хоть бы одним глазом увидеть, что там происходит.

Однако следует спешить. Нельзя позволить, чтобы она отдала ему это золото, которое, видимо, спрятал у нее Клячко. Нельзя, иначе оно может исчезнуть.

Я торопливо спрыгиваю на землю и выбегаю на дорожку, ведущую к крыльцу. Шалун легкой трусцой следует за мной. Теперь надо, чтобы он залаял. Но пес и не собирается этого делать, он полон дружбы ко мне. Тогда я валю его на землю. Решив, что начинается игра, Шалун весело вскакивает и, припав на передние лапы, громко лает. Ну вот, старина, теперь все в порядке, спасибо.

Я поднимаюсь на крыльцо и стучусь. На этот раз дверь открывается совсем не так быстро. Галя, улыбаясь, предлагает мне пройти в комнату. Голос ее оживлен и даже радостен. Неплохая, однако, артистка. На ней опять новое, дорогое и, конечно же, весьма открытое платье, оно плотно облегает ее фигуру. Ничего не скажешь, соблазнительная бабенка. Интересно, для кого она так оделась, для меня или для Зуриха? Но, черт возьми, как легко, однако, она продала меня. Я про себя усмехаюсь. Скажи пожалуйста, даже в такой обстановке вдруг взыграло мужское самолюбие. Но тут же у меня появляются совсем другие, весьма тревожные мысли. Что же все-таки готовится, что произойдет сейчас в этом чертовом баре?

— Мы уже идем, — говорит Галя. — Я только возьму пальто.

Между прочим, в комнате полный порядок. И конечно, никого нет. Зурих, видимо, ушел через другую дверь.

Словно подтверждая мой вывод, во дворе слышится злобный лай Шалуна.

— Чего это он? — спрашиваю я.

— А! — машет рукой Галя. — Наверное, прошел сосед.

Она достает из шкафа пальто. Я предупредительно забираю его и помогаю надеть. Я же влюблен, это пока нельзя забывать.

Галя тушит всюду свет, мы выходим на крыльцо, и она тщательно, на два замка, запирает дверь. Нам везет — неподалеку от дома я ловлю такси.

Через несколько минут мы оказываемся на знакомой площади. Вокруг, несмотря на плохую погоду, довольно много людей. Галя берет меня под руку, и мы направляемся к бару.

Трудно передать, что я сейчас испытываю. Конечно, моя работа кое-чему меня научила. Например, рисковать. Но она же мне привила ощущение опасности, когда надо мобилизоваться до предела. И все-таки порой, честно говоря, мне бывает страшновато и приходится подавлять в себе это чувство. И еще, меня иногда покидает хладнокровие, я знаю за собой это свойство. И тогда я делаю ошибки. Боязнь ошибки сейчас владеет мною.

Но я гоню от себя эти мысли и крепче сжимаю локоть Гали.

Она понимает это по-своему к кокетливо поглядывает на меня снизу вверх. Щеки ее разрумянились то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения, и глаза блестят.

— Тебе хорошо со мной? — спрашивает она.

— О да, — поспешно отвечаю я.

С каждой минутой мне все труднее притворяться, с каждой минутой растет ощущение опасности.

Только бы мне сейчас зацепиться глазами за своих ребят, тогда ничего с нами не сделаешь. Тогда уже мы будем хозяевами положения.

Все ближе, ближе бар с его освещенными окнами и рвущейся на площадь музыкой. Мы минуем ворота, куда прошлый раз свернули с Левой, впереди уже ступеньки, ведущие вниз.

В этот момент за нашей спиной раздается короткий окрик:

— Эй, Галка! А ну подойди, что скажу.

Мы оглядываемся. Около ворот стоит какой-то парень, в темноте мне трудно его разглядеть.

— Ах, это ты, Сенечка, — весело отзывается Галя. — Сейчас.

И я поддаюсь беззаботности ее тона. Мы подходим. Парень отступает в ворота, как бы не желая мешать прохожим, и мы невольно следуем за ним. И тут оглушительный удар обрушивается на меня.

Я падаю навзничь как подкошенный. Острая боль в ушах, на секунду пропадает зрение, я ничего не вижу. Из открытого рта у меня несется какой-то приглушенный хрип. Я действительно словно провалился куда-то.

Когда я открываю глаза, то вижу склонившееся надо мной лицо, оно плывет, двоится, скачет… Морщась, я с огромным усилием провожу ладонью себе по глазам, я хочу остановить эту сумасшедшую пляску. Лицо знакомое, очень знакомое…

— Жив, падла, — говорит нагнувшийся надо мной парень.

Он замахивается огромным, фантастически огромным кулаком, и я только в последний момент догадываюсь, что в нем зажат кастет. Это смерть!..

— Стой, Толясь, — говорит кто-то другой. — Оттянем его подальше.

Толик, вот это кто! Старый знакомый. Он теперь берет реванш. Но уже другой человек наклоняется надо мной. Круглые очки. Усики. Длинный голый череп. Тот самый, из бара!

— Быстро, Петух, быстро, — торопит его еще кто-то. — Оттащим его подальше.

Они подхватывают меня за руки и волокут в глубь двора. Боли я не чувствую, куртка предохраняет меня. Я продолжаю хрипеть. Но уже все вижу. Что-то липкое ползет по лицу, затекает в рот. Кровь! Очень соленая. Моя кровь… Голова снова начинает кружиться. И боль в ней, режущая, колющая, пульсирующая, черт ее знает какая. Нет сил ее терпеть… И слабость…

Но вот я опять вижу. Вижу! Их трое. Гали нет. Она исчезла, убежала. И конечно, никого не позовет на помощь, гадина…

Кто-то из троих с размаху бьет меня сапогом по ребрам, я со стоном перекатываюсь на бок, стон рвется какими-то всхлипами вместе с последними клочьями воздуха из отбитых легких, нового я не могу набрать, я не могу вздохнуть…

Чьи-то руки уже лезут в карманы куртки. А я стараюсь протиснуть свою к груди, к подмышке. Трещит ворот рубашки, сыплются пуговицы.

— Пустой, гад… — хрипит Толик.

Это он шарит у меня по карманам.

Я пытаюсь увернуться, медленно, тяжело, неуклюже. Мне больно сделать любое движение. Толик наотмашь бьет меня по лицу, но небрежно, скользящим ударом, сдирающим кожу. Я мешаю ему лезть в карманы брюк.

А я упрямо тянусь дрожащей рукой к себе под мышку и, добравшись наконец, совсем уже слабыми, непослушными пальцами пытаюсь расстегнуть кобуру. Толик выворачивает карманы моих брюк. На землю выпадают кошелек, расческа, платок.

— Делай его! — кричит человек в очках. — Живей!

— Ага…

Взмах… Но я успеваю перекатиться на бок, и кастет в руках Толика свистит мимо моего уха.

Тогда третий парень хватает меня за ноги и прижимает их к земле. Петр, он в очках, всем телом наваливается мне на живот.

— Все, мусор. Отжил… — сипит он и командует Толику: — А ну! Вдарь его теперь!

И тут я стреляю.

Раз, другой, третий! Как бич, хлещут выстрелы в пустом темном дворе. Толик рушится на землю как колонна. Мне даже кажется, что земля подо мной вздрагивает.

Теперь в Петра… чуть ниже ствол… Выстрел!

Он не успевает вскочить. Он только сваливается с меня и, как-то странно икая, кричит:

— А-а!.. А!.. А-а!.. А!..

И отползает от меня. И ползет еще дальше в темноту. Я вижу его скрюченную фигуру, искаженное болью лицо без очков.

Третьего парня уже нет. Он исчез. Ноги мои свободны. И я пытаюсь подняться. Не могу… Нет, я поднимусь… И поднимаюсь на дрожащих, ослабевших ногах.

Пистолет прыгает у меня в руке. Я прислоняюсь спиной к стене. Теперь ногам легче. Но снова кружится голова и раскалывается от боли. Все плывет перед глазами, кружится черный двор.

— Сенечка… — кричу я. — Сенечка…

Но это только шепот. Я вдруг вспомнил, как назвала Галя того, третьего.

Дыхание у меня хриплое, судорожное и короткое, как всхлипы. Неужели я плачу? Но почему же так щиплет глаза? Почему я ничего не вижу?! Нет, я вижу, начинаю видеть!

Ко мне из темноты крадется Петр. Ближе, ближе… Обходит лежащего на земле Толика, пригибается, как для прыжка. У него в руке нож. Он без очков, скалит зубы… Он думает, я его не вижу.

Я с усилием поднимаю тяжелый пистолет и прерывисто шепчу:

— Стой… Стре… ляю…

И Петр застывает на месте.

Но я стреляю! В воздух, в воздух…

И слышу шаги людей, многих людей. Они бегут ко мне…

Я падаю на чьи-то руки.

Снова темно…

За окном чистое, палево-голубое небо. Утро. Косые лучи солнца пронизывают комнату. Незнакомую комнату. Пустую и белую, как в больнице. Кажется, это и в самом деле больница.

Приподнявшись на локте, я оглядываюсь. Белая тумбочка, белая табуретка рядом, белая пустая кровать напротив. На мне незнакомая рубашка из плотной бязи с завязками на вороте. В квадрате пододеяльника видно рыжее байковое одеяло. Дальше металлическая спинка кровати.

Голову мне сжимает повязка. Я провожу по ней рукой. Бинт. И в теле легкая слабость. Но голова ясная и совсем не болит. И вообще ничего не болит. Я глубоко и свободно вздыхаю. Нет, все-таки глубоко вздыхать больно. Да, значит, я угодил-таки в больницу.

На тумбочке возле кровати лежат мои часы. Они еле слышно тикают. Тоже, значит, целы. На них шесть часов и пятнадцать минут. Утра, конечно.

Я откидываюсь на подушку и начинаю припоминать все, что случилось вчера вечером около этого проклятого пивного бара. Оказывается, я прекрасно все помню.

Да, я угодил в засаду. Все было подготовлено. И этот ход мы не учли. Ребята ждали меня внутри, в баре. Меня и всех других. Но ведь у Гали план был совсем другой. Она собиралась меня с кем-то познакомить, и мы оба должны были затем попасть в милицию. Да, вот этот план мы и взяли в расчет. Но в самый последний момент, видимо, все изменилось. Вмешался Зурих. Они сговорились с Галей. И тогда она отдала меня им. Я же слышал все сам. Ну и потом меня узнали, это теперь ясно. И узнал меня Толик.

Толик… Какой опасный и страшный путь он прошел. И погиб. Я вынужден был в него стрелять. Зачем я с ним тогда поссорился, у Варвары, я же мог и не ссориться. Кузьмич сказал: «Аукнется тебе еще эта драка». Аукнулась. И мне, и Толику. Не бывает пустоты в человеческой душе. Вот я ничего не сделал, чтобы ее заполнить, и никто другой тоже. Сделал это Зурих. Ему было даже проще. Но это нас всех нисколько не оправдывает. И меня, в частности. На моей совести этот непутевый парень. Как он меня вчера… С лютой злостью. И все-таки… все-таки первым совершил ошибку я. А там, во дворе, он упал как подкошенный. Я выстрелил три раза… Господи, неужели я его убил?..

От этой мысли я даже застонал сквозь зубы.

Там был еще один парень — Петр. Я тоже в него выстрелил. Но он жив. Я держал его на мушке потом. Он ведь крался ко мне с ножом. И был без очков. Почему он мне знаком, этот парень? Где я его видел?.. Нет, я его нигде не видел. Это точно. Почему же тогда… Без очков, кстати, он был еще больше мне знаком. Может быть… Да, да, я где-то читал его приметы. Петр, Петр… Постой! Петр Горохов! Вот он кто! Из Пунежа! Ну конечно!..

В этот момент дверь моей палаты открывается и заходит пожилая сестра.

— Глазки смотрят? — говорит она. — Розовенький лежишь. Давай, сынок, температуру померим.

Она стряхивает и сует мне под мышку холодный градусник.

— Да нет у меня никакой температуры, — бодро говорю я.

— Есть, нет, а мерить надо. Порядок такой установлен. Не нами. В больнице ты или где?

— Практически я здоров. Вот и отпустите с миром.

— Лежи, лежи, — улыбается она, сложив руки на животе. — Доктор посмотрит, отпустит. А тогда сестренка и заберет.

— Она была здесь?

— Или нет? Во втором часу ночи еле выпроводили ее. Уж убивалась не знаю как. Хорошая у тебя сестренка. Чтоб у всех такие были. И с виду хороша, ничего не скажешь.

— Да, с сестренкой мне повезло.

Честное слово, я скоро поверю, что Лена и в самом деле моя сестра. Они меня в конце концов уговорят.

— И еще товарищи твои тут толпились. Милиция, значит. Одного-то я знаю. В нашем доме живет. Станислав Григорич. Жена у него тоже врач. Сидела около тебя.

Так мы и болтаем все десять минут, пока я держу градусник.

Температура у меня оказывается нормальной, и я чуть искательно говорю:

— Штаны бы хоть вернули. Встать хочется.

— Велено лежать, — отрезала сестра. — И ни, ни. Понял? А уточку я тебе сейчас принесу, не бойся.

— Да какая там уточка. Я плясать могу, не то что…

— И даже не говори, — начинает сердиться она. — Через час обход будет, вот тогда и проси свои штаны.

Она уходит, а через минуту действительно возвращается с уткой. Несет ее нежно, как сокровище Вот, черт, положение.

Наконец я снова остаюсь один.

Когда лежишь в больнице, есть время подумать. И мысли при этом настраиваются на какой-то, я бы сказал, философский лад. Например, что есть жизнь и что есть мы в этой жизни. И даже, все ли ты в ней успел. Словно я помирать собираюсь. Надо сказать, что и работа моя тоже наталкивает порой на такие вот мысли. Только сосредоточиться на них обычно некогда! Хотя столько судеб проходит перед тобой, таких разных и по большей части сложных, трудных, а то и трагических. Иной раз кажется: ну что ты суетишься, что тебе надо и что тебе под силу в этом мире? Конечно, борьба с преступностью, ликвидация ее — счастливая цель, что говорить. Но во что это упирается в конечном счете?

Мой отец как-то привел одну мудрую восточную пословицу. Я ее запомнил. Звучала она приблизительно так: «Если твои планы рассчитаны на год — сей просо, если твои планы рассчитаны на десятилетия — сажай деревья, если же твои планы рассчитаны на века — воспитывай людей». Задача, по-моему, самая важная и самая трудная.

Сколько же потребуется времени и сил, чтобы всех кого следует перевоспитать? Много. Очень много. Во всяком случае, моей жизни на это не хватит. Уже точно. Ее хватит, чтобы хоть чуть-чуть очистить воздух, которым мы дышим. И еще, чтобы вселить в людей убеждение, что так, как этот Теляш, к примеру, долго не проживешь. И ради этого, я вам скажу, уже стоит потрудиться.

Занятый высокими мыслями, я не замечаю, как наступает время обхода больных. Седенький пожилой врач в старомодном пенсне, всего меня ощупав неожиданно сильными пальцами и со всех сторон выслушав — у него не резиновый, современный фонендоскоп, а тоже старенькая, местами потрескавшаяся трубочка, — наконец одобрительно говорит:

— Однако вы таки счастливо отделались, молодой человек. Полагал, недельку мы с вами повозимся. А тут, возможно, и пары деньков хватит.

— Что вы, доктор, — говорю я с максимальной бодростью. — Да я себя отлично чувствую. И мне сегодня надо домой.

— Э-э, и не рассчитывайте.

— Но я дома буду лежать, честное слово.

— Ну-ну, молодой человек. Я за вас отвечаю перед всей одесской милицией, а это не шутка. Мне только еще не хватает таких забот. Вчера вот и комиссар приезжал.

— Но, доктор…

Мольбы мои кончаются тем, что доктор сдается.

— И только потому, — говорит он, — что верю вашей сестрице. Очень милая и энергичная особа.

Опять! Нет, это просто удивительно.

— Подготовьте выписку к двенадцати, — говорит доктор уже другой сестре, дневной, очень молоденькой и весьма кокетливой.

— Сестрица уже здесь, Аверкий Спиридонович, — говорит она, стреляя в меня подведенными глазками.

— К двенадцати, — сурово и непреклонно говорит врач.

И я понимаю, что хоть тут он должен настоять на своем.

— А допустить ее ко мне можно? — робко спрашиваю я.

— Это пожалуйста…

Они уходят, и в палате появляется Лена. На плечи ее накинут халат. Она кидается ко мне, обнимает, словно я вернулся с того света. И вдруг начинает плакать, уткнувшись мне в грудь.

— Ну, ну, нервы, сестренка, нервы, — говорю я и глажу ее по голове.

— Тебе… легко… говорить… — сквозь слезы бормочет Лена и наконец отрывается от меня.

А через каких-нибудь два часа меня привозят в гостиницу, и я довольно бодро и притом вполне самостоятельно поднимаюсь по лестнице к себе в номер. И вот уже я, словно шах, возлежу на подушках в кабинете своего «люкса». Вокруг разместились Лена, Стась, Лева и еще двое ребят из их отдела. Я уже рассказал все, что помню из вчерашней схватки во дворе, и поделился своим открытием в отношении Петра Горохова.

— Да, это он, — кивает Стась. — Мы его взяли.

Я уже знаю, что Толик жив. Пока, правда, жив. Состояние у него тяжелое. Хотя я удивительно рационально, оказывается, влепил в него все три пули: две в ноги и одну в правое плечо. Чудо, конечно.

— Кто был третий? — спрашивает Стась.

— Третий был Сенечка, — отвечаю я. — Он держал меня за ноги.

Лена сидит бледная и молчит.

Нет, все-таки женщинам слишком трудно на нашей работе, их нельзя к ней допускать, во всяком случае, вот к таким операциям, это жестоко. Они слишком эмоционально все воспринимают. Равенство тоже имеет свои границы.

— Сенечку этого мы быстро установим, — говорит Стась. — Через Галину Кочергу.

— Братцы! — неожиданно вспоминаю я и даже подскакиваю на своих подушках. — У нее же теперь прямой контакт с Зурихом! Я забыл вам рассказать!

И торопливо передаю разговор, который услышал под окном Галины.

— …Теперь кое-что становится ясно, — заключаю я. — Клячко должен был привезти это золото в Пунеж. И когда он приехал пустой…

— Нет, — качает головой Стась. — Зурих уже до этого ему не верил, уже что-то пронюхал и готовил расправу. В той записке это же было ясно сказано. Помнишь? А Клячко, таки да, решил его надуть. И спрятал золото у Галины. А потом поехал на встречу с Зурихом, на встречу со своей смертью. Вот как это было, хлопцы, чтоб мне провалиться.

— Ясно, как день, — соглашается Лева.

— За Галиной вы смотрите? — обеспокоенно спрашиваю я.

— Или нет, — усмехнулся Стась. — И за домом тоже. Неотрывно. Как за своим. Будь спокоен.

— Хуже с этим Толиком, — замечает Лева. — Его еще долго придется лечить, паскуду.

— А что Горохов?

— Сейчас поедем допрашивать. Он в порядке.

— Мне надо участвовать в допросе, — решительно заявляю я. — Особенно по эпизоду с Откаленко.

— Ни, ни, — ласково говорит Стась, прижимая мои плечи к подушкам. — И не рассчитывай, голуба. А то отправим обратно к Аверкию Спиридоновичу. Или нет, думаешь?

— Да ты понимаешь…

— Ни, ни, — Стась непреклонен. — Допросов еще будет много.

— Ладно, черт с вами, — неохотно уступаю я. — Буду лежать. Только нужен немедленный обыск у Галины. Там золото. Она не успела его передать.

— Зачем же немедленный? — улыбается Стась. — Пусть сначала до нее придет Зурих.

— Он таки придет, — вставляет кто-то из ребят.

— Именно, — подтверждает Стась. — А так она, чего доброго, еще как-нибудь его предупредит, что обыск был. Они и без того уже встревожены. Сенечка небось кое-что сообщил. И Горохов не вернулся. И Толик.

— А если Зурих не придет? — спрашиваю я.

— Есть еще Теляш, — напоминает Стась. — И деловой человек из Москвы. Совсем не тот, кто вздумал ухаживать за Галиной. Ты ему позвони, Теляшу. И назначь встречу на послезавтрашний вечер. Не раньше. Два дня тебе лежать, помни.

Ребята уходят.

— Вечером получишь полный отчет, — говорит Стась. — Не забудь позвонить Теляшу.

Когда мы с Леной остаемся одни, я еще некоторое время ворчу, потом берусь за телефон. С Теляшом я договариваюсь быстро.

— Михаил Александрович хочет вас видеть, — сообщает он ликующим голосом. — Но и наша договоренность остается в силе, надеюсь?

— Безусловно, — подтверждаю я. — До послезавтра.

— Ждем. Весьма ждем.

Я вешаю трубку.

Два дня проходят в лихорадочной деятельности.

За это время дал первые показания Горохов. Ему деться некуда. К тому же прилетел наш товарищ из Пунежа. И Горохова приперли к стенке уликами. Сначала он признается в нападении на Игоря. Потом в убийстве Клячко. Но все, что возможно, валит на Зуриха. И конечно, не просто валит, а выдает того с головой. Они, оказывается, еще в колонии познакомились, когда Зурих свой первый срок отбывал и Горохов тоже. С того времени Горохов не раз оказывал Зуриху различные и весьма опасные услуги и однажды за это «сел», но Зуриха в тот раз не выдал. Сейчас другое дело, сейчас ему, Горохову, «светит вышка». Дважды судимый за разбой, он совершил убийство и попытку второго. Сейчас ему пощады ждать не приходится, и он мечется, он готов на все. Страшное состояние…

Взят и Сенечка. Это просто мелкий хулиган. Он ничего не знает, кроме того, что Галина познакомила его с Толиком и последний посулил ему хороший куш за участие в драке. Но Зурих у Галины не появляется. Был, однако, зарегистрирован визит. Теляша в комиссионный магазин. Он о чем-то коротко переговорил там с Галиной. Судя по встрече, они до этого знакомы не были.

И вот настает вечер, когда мне надо идти к Теляшу.

Квартира его вот уже двое суток как взята под наблюдение. Но Зурих почему-то не показывается и там Значит, он придет туда позже, может быть, даже после меня. Не исключено, что Теляш хочет сперва поговорить со мной наедине. Но вдруг Зурих что-то учуял и скрылся из города? Конечно, золото великий магнит. Но Зурих не дурак, он понимает, что после той истории около бара Галина у нас на подозрении. И она легко может вывести на его след.

Впрочем, все это только наши предположения. Теляш ведь сказал, что Зурих хочет увидеться со мной.

Я одеваюсь и на этот раз весьма тщательно и продуманно. Прежде всего, скромность и солидность. Без всяких там курточек, свитеров. На мне сейчас белоснежная рубашка, модный галстук и темный, хорошо сшитый костюм. Все это тоже было учтено еще в Москве и прихвачено с собой, включая добротное пальто и шляпу.

Чувствую я себя вполне сносно. Голова, правда, временами слегка кружится, от слабости наверное. На щеке Лена припудривает мне несколько ссадин, их теперь почти не видно. Вот только еще больно глубоко вздохнуть. Но это уже пустяки.

В условленный час за мной заезжает Лева.

— Зурих появился? — нетерпеливо спрашиваю я.

Лева досадливо качает головой.

— Нет, чтоб ему сдохнуть.

Итак, Зуриха все еще нет у Теляша. Я чувствую, как во мне начинает расти беспокойство.

Мы прощаемся с Леной и уходим.

Она остается. И снова будет, конечно, волноваться. Ее роль кончилась. Она мне очень помогла, эта славная девушка. Она мне и сейчас помогает, одним своим присутствием даже, если хотите знать.

Машина несется по знакомым и незнакомым улицам. Мы всего пять или шесть дней в этом городе, а мне иногда кажется, что мы уехали из Москвы чуть не месяц назад.

Вот наконец и нужная нам улица. Машина останавливается. Лева исчезает. Мы уже обо всем условились, в том числе и о сигналах. Дальше я иду один, заворачиваю за угол и поглядываю на светящиеся номера домов. Холодно, сыро в тонких туфлях и легком пальто, под ногами чавкает грязь.

Вот и дом семнадцать. Я слегка надвигаю на глаза шляпу и толкаю тяжелую дверь подъезда. Квартира, Теляша на третьем этаже. Известно, что его жена и сын уехали на праздники к старикам родителям в Лузановку, под Одессу, и еще не вернулись. Таким образом, Богдан Осипович сейчас один, и обстановка для конфиденциальной встречи у него в доме самая подходящая.

А сам дом сейчас окружен. Контролируются и все подступы к нему, все входы и выходы, лестницы, чердак. Слишком крупный и опасный хищник должен попасть в капкан, его нельзя упустить. Условлено, что ребята войдут в квартиру по первому моему сигналу. Им может быть цветок, который я передвину — горшки с цветами стоят там на всех подоконниках и хорошо видны с улицы, — любой новый предмет, который я поставлю на подоконник, взмах рукой возле окна — человеческий силуэт легко просматривается на фоне легких тюлевых занавесок, наконец мой звонок дежурному по управлению и любые слова, которые я при этом скажу. В последнем случае сигнал будет передан ребятам по радио.

Словом, все готово. Дело за самым главным — чтобы появился Зурих. Его беспрепятственно пропустят в квартиру, если он будет один. Но Зуриха пока нет. И где он скрывается, неизвестно. И появится ли он вообще у Теляша — тоже неизвестно. И это всех нас чрезвычайно беспокоит. Неужели весь поиск придется начинать сначала? Ведь так было уже не раз.

Я медленно поднимаюсь на третий этаж. Кожей чувствую, как чьи-то глаза следят за мной. Но это свои. Любая другая слежка была бы мгновенно обнаружена.

Звоню. За дверью слышатся быстрые шаги. Щелкает замок, и дверь распахивается. На пороге стоит Теляш. Множество морщинок в радостной улыбке расползлись по желтоватому лицу, глаза за круглыми стеклами очков сияют восторгом. Он подобострастно жмет мне руку и помогает снять пальто. Около зеркала я не спеша причесываюсь. Затем из передней проходим в столовую.

Все тут красиво и современно. Прозрачные нейлоновые занавески, за которыми видны горшки с цветами. В серванте переливается хрусталь. Посреди комнаты на круглом полированном столе ваза с фруктами, большая китайская пепельница. У стен удобные кресла, тахта под красивым ковром, спускающимся со стены. Рядом дверь в соседнюю комнату, вероятно, спальню.

Мы усаживаемся на тахту и закуриваем.

— Где же Михаил Александрович? — интересуюсь я.

— Будет. А пока… Вы звонили в Москву?

— А вы сомневались?

— Чтоб мне не жить, если я сомневался. И что же?

— Получено добро на семь тонн.

— О-о! Гран мерси, — Теляш, жмурясь, потирает руки и вдруг хитренько смотрит на меня сквозь очки. — Но Григорий Макарович, кажется, болен? Он в больнице.

Ого! Дело у них поставлено. Но выходит, что Теляш кому-то проговорился? Я с сомнением смотрю на него и хмурюсь.

— М-да…

— Неувязочка? — сочувственно осведомляется Теляш.

— Довольно крупная, — отвечаю я.

— Выходит, играете втемную? — спрашивает Теляш. — За такие номера, я извиняюсь, у нас в Одессе…

— Лучше не договаривайте, — с неожиданной суровостью перебиваю я его. — Не вешайте себе еще один камень на шею, милейший.

— То есть? — иронически переспрашивает Теляш. — Или я ослышался, или что?

— То самое. Вы звонили Григорию Макаровичу позавчера. И говорили с его супругой. Так?

— Ну так…

Теляш, опешив, таращит на меня глаза.

— А я звонил вчера. И со вчерашнего дня, к вашему сведению, Григорий Макарович уже дома. Не угодно ли проверить?

— Так вы, таки да, умница, чтоб мне не жить! — Он всплескивает руками и с восторгом смотрит на меня.

— Я-то умница. А вот кто вы? — угрожающе спрашиваю я.

— Кто я? Я всего только осторожный человек, — усмехается Теляш. — И я, ей-богу, никуда не звонил. Так… Дошли слухи.

— Ах, вот оно что! Слухи? И вы всего только осторожный человек? Но слишком осторожный человек часто оказывается предателем, вам известно? — гневно спрашиваю я.

Я нисколько не притворяюсь, я киплю к нему ненавистью. Пружинисто вскочив, я сую правую руку в карман, словно у меня там пистолет. Теляш в страхе шарахается в сторону.

— Но, но! Осторожнее! Вы что?!.

Он поднимает руки, как бы защищаясь от удара.

В этот момент дверь соседней комнаты открывается. В столовую спокойно заходит высокий, очень прямой, почти с меня ростом, седоватый человек с мятым и одутловатым лицом. Лохматые черные брови нависли над зоркими, очень живыми глазами, под которыми видны синие мешки.

— Ну, ну, граждане, — мягко, но властно говорит он. — Не надо ссориться. Это прежде всего глупо.

Зурих! Вот ты, оказывается, какой!

Он обращается ко мне и иронически осведомляется:

— Так вы и есть Олег Иванович?

— С кем имею честь? — сухо и подчеркнуто недоверчиво отвечаю я вопросом на вопрос.

— Михаил Александрович. К вашим услугам.

— Выходит, этот тип…

— Не надо обижать нашего хозяина, — все так же властно перебивает меня Зурих. — Лучше сядем и поговорим.

Он лениво опускается в кресло. Я, все еще хмурясь, сажусь в другое, напротив. Между нами на тахте размещается Теляш. Но тут же вскакивает и бежит к серванту. Через минуту на маленьком столике между мной и Зурихом появляется бутылка с вином и три хрустальных бокала. Теляш торжественно наполняет их. Рука его при этом слегка дрожит.

Значит, Зурих все эти дни скрывался здесь. И может быть, не один. И тот, второй, сейчас сидит в соседней комнате и ждет только команды…

— Выпьем! — в восторге объявляет Теляш. — За сотрудничество! За дружбу! За… за доверие!

Зурих снисходительно улыбается. Мы чокаемся.

— Надо, друзья мои, выпить еще и за предприимчивость, — самодовольно объявляет Зурих, разваливаясь в кресле. — И особенно за умных людей. Их немного. Тем более очень умных.

Он достает сигарету, и Теляш услужливо подносит ему зажженную спичку.

— Что я имею в виду? — затянувшись и кивнув Теляшу, продолжает Зурих. — Жизнь весьма сложная штука, и далеко не каждому дано в ней разобраться. Ну, Олег Иванович этого постигнуть не может в силу своего возраста. Вы, уважаемый Богдан Осипович, в силу, я бы сказал, некоторой территориальной удаленности от мозговых центров. Так вот, сложность жизни в сложности господствующей системы. А эта сложность имеет и обратную сторону. Чем сложнее, допустим, система управления, производства, экономических связей, тем больше в такой системе уязвимых, слабых точек и звеньев. И умный человек может эти звенья использовать, если с ними столкнется. Но очень умный сам находит их, даже, если хотите, предвидит, где они могут находиться. Именно так: предвидит и находит.

Я замечаю, что они все, жулики всех, так сказать, рангов, любят пофилософствовать, каждый на своем уровне, конечно. Это как-то утверждает их в собственных глазах. А человеку, даже жулику, надо самоутвердиться. Жулику особенно, хоть в чем-то.

— Вы, Михаил Александрович, умеете предвидеть и находить, как никто, — объявляет Теляш и даже закатывает глаза.

— Да, я умею, — спокойно подтверждает Зурих.

«От скромности ты не умрешь», — думаю я. Но все же про себя вынужден признать, что некоторый резон в его рассуждениях есть.

— И вторая проблема — это люди, — Зурих продолжает упиваться нашим вниманием. — Человек — это тоже система, хотя и не такая уж сложная. Цель его одна: он хочет хорошо жить. Что значит хорошо? Красиво, богато, вкусно, вольготно. Не так ли? Кто ему это предложит, за тем он и пойдет. Любой человек… почти любой, — подумав, сам себя поправляет Зурих. — Умный, встретив, использует такого человека. Очень умный его найдет. Так я нашел многих, к слову сказать.

«Мы их тоже нашли, многих. И тебя, к слову сказать, — зло думаю я. — Найдем и остальных».

Он продолжает все пристальней изучать меня. Что это может значить?

— А теперь разрешите мне задать вам несколько вопросов, — медленно произносит Зурих. — Откуда вы знаете Григория Макаровича, если не секрет?

— Выяснять будете один вы? — снова вопросом на вопрос отвечаю я.

— Сначала я, — резко произносит Зурих. — Вы искали связь с нами. Вы к нам пришли. Логично?

— Пожалуй, — соглашаюсь я.

— Тогда отвечайте на вопрос.

— Григорий Макарович старый друг моего отца. Сейчас я работаю в его управлении.

— Ваша фамилия?

— Симаков. Олег Иванович Симаков.

— Та-ак…

Взгляд Зуриха становится тяжелым и враждебным.

— По-моему, — медленно произносит он, — это вы тот самый молодой человек, который на днях познакомился с Галиной. Я не ошибаюсь?

— Возможно, — я заставляю себя самодовольно усмехнуться. — Очень соблазнительная женщина.

— А два дня назад вы были с ней где-то? — насмешливо спрашивает Зурих.

— У вас на лице какие-то следы.

Все. С ним не удастся больше играть в кошки-мышки. Он меня расшифровал. Его надо брать. Немедленно. Он сейчас что-то задумал.

Я пытаюсь подняться с кресла.

— Сидеть! — приказывает Зурих.

Ну это уже слишком. Я поднимаюсь и при этом краем глаза слежу за дверью в соседнюю комнату.

— Вы что, меня уже арестовали? — усмехаюсь я.

Зурих остается сидеть и, пристально глядя на меня снизу вверх, медленно говорит:

— Нет, мы не собираемся вас арестовывать…

— В чем же дело?

Я замечаю, как медленно приоткрывается дверь соседней комнаты. За ней кто-то стоит…

— Дело в том, — продолжает Зурих, — что вы ввязались в скверную историю, молодой человек. И вы мне сильно мешаете. И Галине тоже.

— Галине? — переспрашиваю я. — Это исключено. Если хотите, я могу пригласить ее сюда. И мы кое-что выясним.

— Даже сюда? — иронически осведомляется Зурих. — Это любопытно. И вы думаете, она придет?

— Если ее позову я.

— Ого! Ну попробуйте.

Он указывает на телефон около двери в прихожую. Это весьма подходящая позиция на любой случай. Я подхожу, быстро и уверенно набираю номер. Потом говорю ласково, но настойчиво:

— Галочка? Милая, немедленно приходи к Богдану Осиповичу. Ты, конечно…

Я не заметил, какой знак подал Зурих. Я только вижу, что дверь в соседнюю комнату вдруг распахивается, и, не раздумывая, рву свободной рукой выключатель со стены.

Квартира погружается во мрак. Кажется, я устроил в квартире короткое замыкание. Но я еще хватаю подвернувшийся мне под руку стул и наугад швыряю его вверх, туда, где должна быть люстра. Со звоном сыплется стекло. Слышу, как остервенело ругается в темноте Зурих, что-то кричит насмерть перепуганный Теляш.

Я выскакиваю в переднюю, спиной наваливаюсь на дверь. Сердце колотится так, что мне даже больно от его ударов. И я ртом хватаю воздух. В столовой слышится возня, падает какая-то мебель, и через минуту на дверь наваливаются. Я не в силах ее удержать. Ох, как мало у меня, оказывается, еще сил. Дверь медленно отжимается. За ней тяжелое дыхание трех человек.

Я чувствую, как начинает кружиться голова, и теряю ориентировку. Где выходная дверь на лестницу, в какой стороне? Впрочем, я все равно не успею ее открыть.

В этот момент откуда-то раздается металлический скрежет. И в переднюю неожиданно падает свет с лестничной площадки.

Первым врывается в квартиру Стась. За ним еще кто-то. Острые лучи фонарей бегают по темным стенам передней, упираются в дверь, которую я держу.

— Стой! — кричит Стась. — Стой! Будем стрелять!

Я отскакиваю от двери. Она с треском распахивается. Прямо в объятия Стася попадает Теляш. И тут же катится куда-то в сторону. Стась бросается на Зуриха. В квартире появляются все новые люди.

Утро. Я лежу у себя в номере. В окно бьет солнечный свет. Звонит телефон. Звонки непривычно длинные. Жмурясь, я поднимаюсь с дивана, в трусах и майке подхожу к письменному столу и беру трубку.

Лена, кутаясь в халатик, выбегает из своей комнаты. В трубке знакомый, ужасно знакомый, хрипловатый голос.

— Виталий, ты? — спрашивает Кузьмич. — Ну здравствуй, милый. Как себя чувствуешь?

— Все в порядке, Федор Кузьмич.

— Как Лена?

— И Лена тоже. Операция завершена, Федор Кузьмич.

Да, уголовный розыск свою задачу выполнил. Преступник задержан. Теперь дело за следователем. О, у него труднейшая задача. Зурих будет отбиваться изо всех сил. Он будет путать, врать, провоцировать, клеветать, будет втягивать в орбиту следствия все новых и новых людей, некоторых, конечно, вынужденно, вроде неизвестного пока Сокольского из Ленинграда или некоего Палатова из Ростова, других только для того, чтобы запутать следователя, при этом он будет сто раз менять показания, писать бесчисленные жалобы, а под конец, может быть, даже философствовать на тему о том, как он использовал «недостатки и ошибки системы». И надо будет сделать все, чтобы он как следует «отдохнул» от этой «работы», чтобы в будущем не мешал нам исправлять эти недостатки и ошибки.

Словом, если обо всем, что еще предстоит, рассказать, то получится новая повесть.

Но я об этом рассказать не могу. По-моему, все надо сначала самому хоть как-то пережить.

Лучше я как-нибудь расскажу вам еще одну историю о своих друзьях из уголовного розыска. Эту работу я понимаю и больше всего люблю.

Петля

Глава 1 ТУМАН

Я иногда думаю, сколько человеческая голова способна вместить дел, забот, неприятностей, неожиданностей и даже радостей? И должен вам сказать, что предела не вижу. Сегодня, например, у меня, ни мало ни много, двенадцать совершенно конкретных и неотложных дел, самых разных, которыми забита моя голова, начиная от маминой просьбы забрать из мастерской пылесос (она уже неделю меня об этом просит) и кончая занятием кружка текущей политики, которым я с грехом пополам руковожу. А между ними — самое главное, служебные дела: поездки, встречи, бумаги, которые нельзя отложить, пропустить и не составить. Причем то и дело я выбиваюсь из графика, который сам себе наметил, и тогда летит обед, непременный «контрольный» звонок Светке и короткий визит в больницу к Игорю — визит, обычно санкционированный, кстати, самим Кузьмичом. Так было, например, вчера.

Но сегодня я вроде бы движусь по графику. Ровно в час дня я приезжаю к себе в отдел после нелегкого, но все-таки выигранного» мною свидания с одним малоприятным и потенциально весьма опасным типом. На обратном пути я еще успеваю заскочить в мастерскую и получить этот злосчастный пылесос и сейчас загоняю его под свой стол, чтобы вечером захватить домой. А пока что мне необходимо сесть за составление одной срочной бумаги, которую с утра уже ждет Кузьмич. Вы себе даже представить не можете, в каком находиться напряжении, когда Кузьмич от тебя что-то ждет. К счастью, я эту бумагу уже мысленно составил по дороге, и сейчас надо только все это записать.

Но в этот самый момент звонит телефон, и Кузьмич вызывает меня к себе. Причем тон у него такой, что я понимаю: или он сейчас с меня снимет голову за то, что проклятая бумага еще не у него на столе, либо случилось что-то малоприятное, и Кузьмич собирается взвалить эту неприятность на меня. Ни то, ни другое, естественно, меня не радует. И в то же время, представьте себе, меня разбирает любопытство: а вдруг и в самом деле случилось что-то необычное и загадочное и Кузьмич решил поручить это дело мне? Что-то такое было в его тоне.

В кабинете Кузьмича я застаю небритого, хмурого человека в перепачканном пальто и разбитых кирзовых сапогах. Редкие светлые волосы его свалялись, в руках он теребит старенькую шапку-ушанку. На красном, задубленном ветром и морозом лице маленькие, в морщинках глаза полны тревоги и возбуждения.

Кузьмич сидит насупленный и трет ладонью ежик седых волос на затылке. Что-то случилось, не иначе.

Увидев меня, Кузьмич говорит сидящему напротив него человеку:

— Вот он с вами поедет. По дороге все ему расскажете… — И, обращаясь ко мне, добавляет: — Возьми машину.

При постороннем неудобно уверять, что занят по горло, что нервы и так дрожат, потому что ничего не успеваешь, что срочная бумага еще не готова и что можно поручить эту поездку кому-нибудь другому. Впрочем, и без постороннего человека я бы все это сказать Кузьмичу никогда не решился. Ладно уж, поеду. Несколько утешают меня слова, которые Кузьмич говорит мне уже вдогонку:

— Ты не очень там задерживайся. Дело-то, видимо, ясное.

Тем не менее я улавливаю в его голосе и какие-то нотки сомнения.

Мы молча идем с моим спутником по коридору к моей комнате. И тут я успеваю рассмотреть его уже внимательнее. На пальто следы кирпичной пыли, на сапогах застывшие брызги цемента. Словом, строитель, не иначе. А на стройках бывают разные любопытные находки. Иначе чего бы это он прибежал к нам? С обычной дракой или несчастным случаем к нам не бегут.

Я открываю ключом дверь комнаты, мы заходим и наконец знакомимся. Человек называется Григорием Трофимовичем, фамилия Сизых, он бригадир на стройке.

— Что же у вас стряслось? — спрашиваю я. — Вы пока хоть в двух словах скажите.

— А в двух словах только и скажешь, — разводит руками Сизых и вздыхает.

— Женщину, значит, нашли. Мертвую, конечно.

— Когда?

— Да вот, считай, час назад. С вечера котлован снежком припорошило. Издали ничего не видать. А как ребят на работу повыгонял…

— Это час-то назад?

— Ну, два. Что, я смотрел на часы, по-вашему? — начинает сердиться Сизых. — Как из управления приехал, так и повыгонял.

Я машу рукой:

— Ладно. Вы там ничего не трогали?

— Не. Что же, я книг не читаю? А ребята и подавно. Охраняют, значит, пока я тут.

— Тогда поехали, — решительно объявляю я. — Остальное по дороге доскажете.

Мы торопливо спускаемся по лестнице, минуем дежурного и выходим на улицу.

Погода отвратительная. Грязь, ветер и знобящий, сырой холод. Снег виден только на крышах домов и кое-где во дворах. Из-под колес машин веером разлетается жидкая грязь. С низкого, серого неба сыплют редкие снежинки, крутятся и, подхватываемые ветром, летят в лица прохожим.

Я нахожу нашу машину, и сильный ветер прямо-таки вдувает нас в ее холодное нутро. Сизых говорит водителю адрес, и машина, слегка забуксовав в глубокой грязи, срывается с места.

Ехать, оказывается, недалеко. Вот почему Сизых прибежал к нам, а не в местное отделение милиции. Вскоре я уже вижу длинный, местами покосившийся забор, наклонную стрелу крана за ним, а у ворот зеленый обшарпанный вагончик, на котором прибит лист фанеры с неровными буквами и цифрами, указывающими, какое именно строительное управление и какого московского треста ведет тут работы.

Мы подъезжаем ближе. Створки ворот наполовину распахнуты и увязли в глубокой грязи. За воротами по одну сторону видны штабели серых железобетонных ригелей, плит, колонн, по другую — гора целых и битых кирпичей. А прямо и чуть подальше высятся горы отваленной земли, за которыми угадывается глубокий котлован. Из него-то и торчит ажурная стрела крана. В стороне, за горой кирпича, притулились у забора несколько молодых деревцев.

Проехать в ворота нам не удается. Тяжелые грузовые машины пробили здесь такие глубокие колеи, что наша «Волга» тут неминуемо сядет на брюхо.

— Завтра вот плиты бетонные набросаем, — смущенно хрипит Сизых, — тогда милости просим. Все не было плит-то. А теперь автокран не допросишься. Ну, да уж завтра точно.

Говорит он это таким тоном, что даже мне ясно, что никаких плит он завтра не набросает и никакого автокрана у него не будет.

Мы вылезаем из машины и, обходя самые глубокие лужи, пробираемся по двору, затем с трудом карабкаемся на высокий земляной отвал, где нас поджидают двое рабочих в брезентовых штанах и куртках.

Через минуту я уже стою рядом с ними и смотрю вниз. Ох, каким же глубоким кажется отсюда этот котлован! Я не сразу различаю на дне его, среди битых кирпичей, возле тяжеленной бетонной плиты в виде шестигранника, косо врезавшейся в землю, словно сорвавшейся откуда-то сверху, тело женщины. Одна рука ее неестественно подвернута под спину, другая как будто вцепилась в край серой бетонной плиты, длинные светлые волосы рассыпались по осколкам кирпича, прилипли к застывшему, словно мраморному лицу. Пальто расстегнуто, ноги судорожно поджаты, как для прыжка, на ногах длинные модные сапожки.

Начинаем осторожно спускаться в котлован. Тут ничего не стоит сорваться, под ногами крутой и скользкий земляной откос. Длинная лестница из котлована кончается значительно ниже места, где мы стоим. Ноги поминутно скользят.

В этот момент я слышу, как на улице, возле ворот, останавливается машина. Мы еще не успеваем спуститься по лестнице, как в котловане, с другой его стороны, появляются знакомый мне следователь прокуратуры Исаев и трое ребят из местного отделения милиции. Их, наверное, проинформировал Кузьмич. Они здороваются с нами коротким, молчаливым кивком.

И вот мы все стоим немым полукругом, на некотором расстоянии от лежащей женщины.

Я забыл сказать, что вместе со мной приехали медэксперт и фотограф. Последний уже отснял все, что требуется в таких случаях.

Мы стоим полукругом и молча, сосредоточенно, пока что издали, изучаем «место происшествия», как это говорится на нашем языке. Впрочем, нам только кажется, что мы сейчас что-то изучаем. На самом деле мы просто хотим успокоиться, взять себя в руки перед тем как приступить к работе. И это далеко не просто, можете мне поверить.

Женщина совсем молодая, года двадцать два, не больше. Лицо открытое и славное, вздернутый носик, крупный рот с пухлыми губами, большие серые глаза. Впрочем, я невольно реконструирую это лицо, сейчас оно совсем не такое, сейчас на нем застыли ужас и невыносимая боль. Я не могу оторвать глаз от легкой, пушистой, словно еще живой пряди светлых волос на мертвом лбу.

Мы долго молчим. Рядом со мной стоит Сизых, горестно вздыхает и трет под пальто грудь.

Нет, невозможно привыкнуть к такой смерти. Нам как-то рассказывал Кузьмич. С первого дня войны он был на фронте и до последнего дня. Повидал немало смертей, валялся в госпиталях, сам нес смерть врагу. Но первый труп в обычной московской квартире, причем не в постели, окруженной родственниками, а опрокинутый на залитый кровью пол между столом и отброшенным стулом, произвел на боевого фронтовика такое впечатление, что он не выдержал, незаметно вышел из квартиры и некоторое время приходил в себя на площадке лестницы, куря одну сигарету за другой. Привыкнуть к такому невозможно и недопустимо, как нельзя привыкнуть к несправедливости, к лжи и жестокости. И простить это тоже невозможно.

Справедливость — это нравственный закон нашей профессии. Даже в преступнике я стремлюсь обязательно вызвать это чувство и добиться, чтобы он согласился, что по справедливости заслужил наказание.

Вот и тут кто-то по справедливости заслужил наказание. Если только… Впрочем, будущее покажет.

Сейчас я думаю уже совсем о другом. И внутреннее мое состояние лишь помогает мне сосредоточиться. Я ищу и отбираю детали, самые мелкие подробности и штрихи в окружающей обстановке, которые позволили бы ответить на первый из главных вопросов каждого расследования: что? Что здесь произошло: убийство, самоубийство, несчастный случай? Несчастный случай наименее вероятен. Зачем бы этой женщине понадобилось одной бродить вечером по этой стройке?

Тем временем врач уже склонился над трупом, осматривает его, даже переворачивает его на бок, высвобождая подвернутую руку.

Потом встает, отряхивает колени и подходит к Исаеву.

— Смерть наступила от падения в котлован, — хмуро говорит он.

— Не труп бросили?

— Нет, нет, — врач крутит головой. — Это я могу уже сейчас с уверенностью сказать. Случилось вчера вечером, часов в восемь — десять. Точно укажу в акте после вскрытия.

— Не раньше восьми?

— Думаю, что нет. Точно все будет в акте. Тело можно увозить?

— Да, конечно.

Итак, убийство или самоубийство? Многое станет ясным, когда мы узнаем, кто эта женщина. Сейчас это сделать невозможно: никаких документов при ней не оказывается. Сумочки тоже нет. Вот это уже странно. Женщина одета вполне прилично, даже кокетливо, при ней должна быть сумочка. И если ее нет, значит, ее кто-то унес. Случайный человек, обнаруживший труп? Вряд ли. Труп обнаружили рабочие всего час назад. До них в котловане никого не было. Ну, кто и как туда ночью попадет? Да и не решится случайный человек унести сумочку. Скорей всего он поднял бы тревогу. Нет, такого человека здесь не было. Значит, женщина была сначала ограблена, а затем уже убита? И грабители забрали сумочку? Но на руке у женщины остались часы и кольцо на пальце, кстати, не обручальное. Насилие? Но одежда на женщине цела, никаких следов борьбы не видно. Впрочем, для убийства могут быть и другие мотивы, кроме ограбления и насилия, допустим, хотя бы ревность. Ведь женщина молода и привлекательна. Все это так, но ведь могут быть мотивы и для самоубийства. Сейчас важно узнать, кто эта женщина, найти ее родных, друзей, сослуживцев, услышать от них, как она жила, что из себя представляла.

Однако пока что, под свежим впечатлением от случившегося, надо побеседовать с бригадиром и рабочими.

Исаев кивает мне на Сизых. Сам он хочет еще раз обследовать площадку. Я окликаю бригадира, и мы забираемся с ним в пустой вагончик.

Здесь невозможно жарко, приходится сбросить пальто. Я замечаю в углу большой асбестовый цилиндр, внутри которого вставлен асбестовый стержень, густо обмотанный раскаленной до розового свечения проволокой. Это сооружение жрет энергии, наверное, не меньше, чем средних размеров жилой дом. Мы подсаживаемся к длинному дощатому столу, я сдвигаю в сторону разбросанные костяшки домино, пустые, развороченные консервные банки и бутылки из-под кефира — ни одной винной я, кстати, не замечаю, — и мы приступаем к беседе.

— Что вы тут строите? — спрашиваю я.

— А! — презрительно машет рукой в брезентовой варежке Сизых. — Гараж. Кооперативный, видишь. Нешто это работа? То крана две недели ждали. А пришел — так на другой день сломался. Теперь три дня мастера ждем, чтоб починил. То кирпича нет, то раствора. И эти не чешутся…

— Кто «эти»?

— Ну, как их? Правление.

— А чего им чесаться? — весело удивляюсь я. — Они ведь деньги внесли.

— Ха. Внесли. Тут, милый человек, живые деньги нужны, а не мертвые. И, опять же, бегать надо.

— Кому надо бегать?

— Да им же. Кому же. Я, что ли, за них бегать буду? А они только днем да ночью ходют да меня упрашивают. Или жалобы на меня пишут. Ха! Писаки. Вот плюну да уйду.

Сизых и в самом деле сердится и в сердцах хлопает снятыми варежками по столу.

— Вот, видал? — все больше накаляясь, продолжает Сизых и машет рукой в сторону котлована. — Что летом надо было делать, то теперь изволь зимой ковырять, мать их…

Кого он при этом имеет в виду, понять трудно. Но меня сейчас занимает совсем другая мысль. Если гараж кооперативный и эти самые пайщики бродят здесь днем и ночью в горестных мечтах о будущем гараже, то… Ну, во всяком случае, пока, видимо, рано отбрасывать и третью версию: несчастный случай. Но тогда эта женщина может быть из числа пайщиков кооператива или членом семьи кого-нибудь из них. Однако зачем надо рыть такой глубокий котлован, если строят всего-навсего гараж?

— А! — с обычной уже, видимо, досадой снова машет рукой Сизых. — Гараж-то не какой-нибудь, а подземный. Сами не знают, чего хотят. Поначалу, видишь, один этаж планировали. А потом, значит, туды-сюды побегали, и теперь уже два этажа получается. На два этажа под землю. Какой тут котлован требуется, чуешь? Тут слон упадет и тот шею сломит, не то что человек.

— Вы когда вчера с площадки ушли? — задаю я ему новый вопрос. — Поздно?

— Да-к как сказать… — сразу остывая, задумчиво скребет затылок Сизых.

— Вчера, значит, зарплата была. И кран, зараза, все равно стоит…

— Ну, вы вообще-то вчера на площадке появлялись? — допытываюсь я.

Сизых обиженно вскидывает голову:

— А как ты думал? Ясное дело, появлялся.

— А еще кто был, кроме вас?

— Еще? Да кому же еще быть, если кран, гад, все равно стоит? И раствор тоже не везут. Ну, кому быть, сам посуди? Только вот эти… как их, мать честная? — Сизых широко улыбается. — Автолюбители…

— Ну, и когда вы вчера отсюда ушли?

— Я-то?.. — он снова скребет затылок. — Ну, часа в четыре. Чего же мне тут одному куковать? Начальство, оно вон где. Эти тоже не бегают. А я один за всех должон, что ли? Я вон их старичку — инженеру сколько говорил: звони, бери за горло, до начальства добирайся, а то мы тут и до весны нулевку не кончим. А он только меня полощет. Нашел, видишь, виноватого. Вот плюну…

— При вас кто-нибудь из пайщиков был на площадке?

— Одна, значит, дамочка с песиком приходила. Он ее приволок. Понюхал, свое дело сделал и увел. А так больше никого. Тихий был день, ничего не скажешь.

— Та-ак… — Я на секунду задумываюсь и задаю новый вопрос: — У вас чьи-нибудь телефоны есть? Кого-нибудь из руководства кооператива по имени знаете?

— А как же, — важно отвечает Сизых. — Ихнего председателя знаю. Знаменский Петр Львович. Профессор, между прочим. Можно сказать, ученый. Но мужик простой, завсегда можно позвонить.

Он диктует мне номер телефона профессора Знаменского.

— С рабочими вашими мы тоже побеседуем, — говорю я напоследок. — Но если кто-нибудь из них что-то видел и вспомнит, ждать не надо, сразу звоните. Понятно?

— А как же! Немедля, — с готовностью заверяет меня Сизых. — Такое дело. Нешто мы не понимаем? Сейчас все, как есть, сознательные.

Я прощаюсь с ним. Симпатий этот человек у меня не вызвал, но и подозрений тоже.

Выскочив из вагончика, я отыскиваю поблизости телефон-автомат и звоню профессору Знаменскому, не очень, правда, рассчитывая застать его дома в такое время.

Но мне везет. В трубке раздается бархатистый, хорошо поставленный басок:

— Алло-о?..

— Петр Львович?

— Да, да. С кем имею честь?

Я представляюсь и прошу разрешения заглянуть к профессору в удобное для него время, намекая, что лично мне хотелось бы это сделать немедленно. При этом я сразу же предупреждаю, что возникшее дело к нему прямого отношения не имеет, но помочь он нам может весьма существенно. Дело же само по себе очень серьезное.

Все это приводит к тому, что успокоенный, но заинтригованный профессор приглашает меня зайти немедленно и сообщает свой адрес.

Повесив трубку, я выхожу из будки автомата и тут же устанавливаю, что эта самая будка стоит как раз возле дома, который мне нужен, и даже около того самого подъезда.

Словом, уже через минуту я звоню в квартиру профессора Знаменского П.Л., о чем извещает медная и до блеска начищенная табличка на обитой дерматином двери.

Профессор оказывается невысоким и довольно толстым, но в то же время каким-то тугим и весьма подвижным. Седые, чуть волнистые волосы гладко зачесаны назад, на остреньком носу очки в толстой оправе, румяные, ухоженные щеки, в зубах большая потухшая трубка. Одет профессор в помятые вельветовые брюки коричневого цвета и такую же весьма элегантную куртку, ворот рубашки под ней расстегнут и открывает полную розовую шею. Сквозь стекла очков глаза его кажутся большими, в них нетерпеливый интерес.

— Ого, как быстро! Оперативность — залог успеха? — энергично восклицает он и, высоко вскинув руку, хлопает меня по плечу. — Ну, проходи, проходи. Я, между прочим, вашего заместителя министра знаю, — он называет знакомую мне фамилию. — Чудесный мужик. Летели в самолете, болтали. Пишут о вас, пишут. Все больше, правда, слабо. Ругаю я их…

Профессор вводит меня в небольшой кабинет, полный книг, папок, рукописей, они наставлены и навалены всюду: в шкафах, занимающих сплошь две стены чуть не до потолка, на полках, подвешенных над кушеткой, на самой кушетке, в креслах и на огромном письменном столе возле окна со старинной бронзовой лампой под синим стеклянным абажуром. Старинными мне кажутся и огромный, тоже бронзовый, чернильный прибор с возлежащей женской фигуркой, и металлическая пепельница на длинной подставке с выступом посередине для спичечного коробка, стоящая на полу возле кушетки, и, наконец, кривая сабля с потемневшим эфесом, укрепленная над той же кушеткой.

Сесть, оказывается, негде, и профессор очищает для меня одно из кресел. Сам же он обходит письменный стол и, разместившись за ним, принимается раскуривать трубку.

— Ну, давай, что там стряслось? — говорит он мне между двумя затяжками.

— Скажите, Петр Львович, вы знаете в лицо всех пайщиков вашего кооператива? — спрашиваю я.

— Ого! А ты знаешь, сколько мы этот проклятый гараж строим? — Он удивительно легко перешел со мной на «ты». — Если считать с первого организационного собрания, то пятый год. Представляешь? Тут не только пайщиков, тут и всех их родных и знакомых узнаешь. Кто умер, кто родился, кто развелся, кто женился, от кого жена ушла, кто сам сбежал, все знаю. У кого какая любовница и то знаю. Ха, ха, ха. Но серьезно…

Он неожиданно вскакивает, обегает стол и, расчистив место на кушетке, усаживается напротив меня. В глазах нестерпимое любопытство.

— Так в чем дело? Можешь мне все выкладывать. Я ваши дела знаю. И молчать умею, будь спокоен.

Я коротко рассказываю о случившемся и прошу съездить со мной в морг.

— Молодая женщина, говоришь? — с несвойственной ему, казалось бы, нерешительностью переспрашивает Знаменский. — Я, признаться, больше люблю на них живых смотреть. Ну, да что поделаешь. У меня, правда, тут консультация назначена, аспирантка придет…

— Мы быстро, Петр Львович. Вы нам окажете огромную услугу.

— Ладно. Надо так надо. Посиди.

Он вскакивает и выбегает из комнаты. Я жду довольно долго. Наконец Знаменский появляется в франтоватом коричневом костюме с ярким галстуком, завязанным большим небрежным узлом.

Всю дорогу в машине Знаменский оживленно болтает и смеется и затихает, только когда мы входим в морг. На розовом, холеном лице появляется сосредоточенность, туманятся живые глаза за стеклами очков. Я замечаю, как профессор все больше нервничает.

Служащий проводит нас в помещение, где лежит укрытый простыней труп женщины.

Знаменский с испугом вглядывается в ее запрокинутое, восковое лицо с проступившей синевой и торопливо качает головой.

— Нет, нет, это совершенно незнакомая женщина, — говорит он. — Никакого отношения к кооперативу… Поверьте мне, в первый раз вижу… пойдемте…

От волнения он вдруг перешел со мной на «вы».

Мы поспешно покидаем морг, и я отвожу профессора домой.

Итак, первая версия о том, кто эта женщина, проверена и отпала. А вместе с ней отпала и первая версия о причине смерти. Нет, это, видимо, не несчастный случай. Эта женщина не могла прийти вечером на стройку из любопытства.

Вернувшись к себе в отдел, я проверяю у дежурного по городу, не поступали ли за истекшие сутки заявления об исчезновении молодой женщины. Оказывается, никаких заявлений не поступило. Это сильно осложняет все дело. Уж не приезжая ли она, эта женщина? Тогда в Москве некому о ней тревожиться. Надо попросить ребят из отделения обзвонить все гостиницы города. Там дежурные по этажам должны знать, кто из их гостей не пришел ночевать этой ночью.

Кузьмич меня пока не вызывает, и я решаю закончить составление той злосчастной бумаги, которую он от меня ждет, но сейчас сосредоточиться на ней оказывается куда труднее.

Спустя час я с облегчением кладу ее на стол Кузьмичу и вслед за тем подробно докладываю о происшествии на стройке.

Тут же присутствует и Петя Шухмин. Это по-своему примечательная личность, даже внешне. Он значительно ниже меня, но вдвое шире; круглая, коротко остриженная голова, оттопыренные уши, мощная шея борца, на которой не сходится ни один воротничок, крупные, грубоватые черты лица, веселые глаза и добродушнейшая улыбка. Обычно очень сильные люди всегда добродушны, наверное, потому, что им просто некого опасаться, все с ними дружелюбны и стараются не рассердить. Больше, по-моему, это добродушие ничем не объяснишь. А наш Петр, между прочим, чемпион московского «Динамо» по самбо и входит в сборную республики. Его добродушие и веселость принесли ему, кстати, бесчисленное количество приятелей в самых неожиданных местах, что, как вы понимаете, бывает весьма кстати в нашей работе. Петр безусловно честен, добросовестен и смел, но он не хитрец, не выдумщик, у него мало фантазии, что является далеко не последним делом в нашей трудной профессии.

Главный выдумщик у нас мой друг Игорь Откаленко, он же самый из нас опытный и, я убежден, самый талантливый. Хотя в последнем деле он сплоховал и поторопился, но на то были особые причины. В нашей работе сплоховать и поторопиться может означать всякое, вплоть до собственной гибели. На этот раз тяжело раненный Игорь попал в больницу. Может быть, я все-таки заскочу сегодня его проведать, хотя бы под вечер. Наверное, и Кузьмич напомнит мне об этом.

Словом, в кабинете нас сейчас трое.

Когда я кончаю свое сообщение, то по выражению лица не только Кузьмича, но и Пети понимаю, что мне теперь предстоит впрячься в это, как я убежден, малоинтересное, но достаточно муторное дело.

— Да, — вздыхает Кузьмич, когда я умолкаю, и трет ладонью затылок, что, как вам уже известно, выражает у него крайнюю степень неудовольствия. — Жалко девушку. Ты, конечно, прав. Сейчас самое главное — установить ее личность. Кто такая? Насчет гостиниц ты рассудил тоже правильно. Надо еще дать ориентировку по городу и области пока что. Вдруг да куда-нибудь поступит все же заявление об исчезновении. Ну, кто-то же должен в конце концов хватиться ее.

— Если в самом деле приезжая, — говорит Петя, — то знаете, когда родные хватятся? Когда долго писем не будет, вот когда. Мы пока тут с ног собьемся.

— Ну вот еще. Не в безвоздушное пространство приехала, — ворчит в ответ Кузьмич. — Не в гостинице, так у знакомых остановилась. Она же ночевать не пришла. Как тут не забеспокоиться? Обязательно должны забеспокоиться.

Он о чем-то задумывается и хмурит лохматые брови. Они у него со временем стали расти как-то странно. Я только недавно обратил на это внимание. На одной брови волосики все вздыбились вверх, а на другой сползли вниз, и глаза из-за этого почти не видно. Так что все время кажется, что Кузьмич как-то подозрительно или лукаво щурится. Хоть бы он их по утрам причесывал, что ли.

Между тем Кузьмич, хмурясь, неожиданно спрашивает меня:

— Во что она была одета?

Я начинаю подробно описывать сапожки, пальто, шляпу, платье. И тут мне в голову приходит мысль, которую я тут же и высказываю:

— Нет! Она все-таки москвичка, ручаюсь!

— А теперь, знаешь, все так одеваются, — лениво возражает Петя, словно ему уже приелись разговоры о нарядах и модах и он в этом деле давно уже, как говорится, собаку съел.

— Нет, она москвичка, — упрямлюсь я.

Мне трудно объяснить, что меня толкает на такой вывод: красивые, дорогие вещи носят модницы и в других городах. Кроме того, погибшая женщина вовсе не была модницей и вещи ее не такие уж дорогие, но… как бы это сказать? Сочетание их, что ли? Или манера носить? Нет, что-то еще в них было явно московское, очень знакомое. Словом, не могу я этого объяснить.

— Ладно, ждем до завтра, — говорит Кузьмич. — Раз уж по горячим следам сразу раскрыть не удалось. Может, ты и прав. Теперь вот что скажи: ты место, где она свалилась, хорошо осмотрел?

Я давно жду этого вопроса. Еще бы мне не осмотреть то место! Тем более что вчера вечером сыпал снег и следы отпечатались на нем превосходно. А поскольку строители во главе со своим доблестным бригадиром, слава богу, не очень-то утруждали себя с утра работой, то и натоптали они вокруг котлована самую малость. Короче говоря, я довольно легко отыскал то место на высоком земляном отвале, с которого упала вниз, в глубоченный котлован, эта женщина. На этом самом месте я обнаружил следы ее сапожек. Кстати, место это оказалось, вероятно, случайно самой высокой точкой над котлованом. Но одна ли стояла здесь эта женщина? В первый момент я был почти уверен, что одна. Хотя ее спутник и мог подняться чуть левее, откуда снег осыпался или был сдут ветром. Поэтому окончательной уверенности, что женщина была одна, у меня не было. Да и внутренне я как бы сопротивлялся такому выводу. Но потом я вместе со следователем и ребятами из отделения снова принялся внимательно осматривать всю площадку от ворот до котлована, изрядно, надо сказать, уже истоптанную нами самими и рабочими. И кое-где следы женских сапожек нами были все же обнаружены.

Однако главное открытие нас ждало чуть позже. В стороне от котлована, за штабелями бетонных плит, возле забора, чудом сохранилось несколько молоденьких березок. Здесь мы тоже обнаружили знакомые следы женских сапожек, но рядом с ними оказались довольно четкие отпечатки грубых мужских ботинок. Сомнений тут не было: мужчина и женщина пришли сюда вместе, постояли возле березок и вместе же ушли. Вот только в каком направлении они потом двигались, к котловану или к воротам, установить не удалось: в нескольких шагах от березок следы оказались затоптанными. И все-таки главный вывод не вызывал сомнений: женщина была на стройке не одна. Отсюда, конечно, еще далеко до вывода, что тот мужчина является убийцей, что это он сбросил свою спутницу в котлован. Но все же пищу для размышлений и новых версий, а также еще один вполне конкретный объект для розыска это открытие дает.

— М-да… — задумчиво произносит Кузьмич, когда я заканчиваю свой подробный доклад. — Любопытно…

— Отпечаток снять не удалось? — интересуется Петя.

— Где ж тут снимешь, — я машу рукой. — Тонкий слой снега. Сфотографировали под разными углами, и все.

— Ну что ж, — вздохнув, заключает Кузьмич. — Видимо, тебе, Лосев, это дело и надо вести до конца. Особых сложностей тут нет, надо полагать. Это не случайный грабитель или насильник. Это знакомый. И дела тут, скорей всего, любовные. Как ты полагаешь?

Кузьмич смотрит на меня из-под стекол очков и, видимо подметив недовольство в моем взгляде, усмехается.

— Ну конечно, снимем с тебя кое-что. Не волнуйся. Хотя по твоим годам на перегрузку жаловаться негоже. Бывало, и не столько мы тянули.

— Во-первых, Федор Кузьмич, я не жалуюсь, — запальчиво возражаю я. — А во-вторых, если хотите знать…

— Во-вторых, он не вам, он в профсоюз будет жаловаться, — смеется Петя.

— Предупредим конфликт, — тоже усмехается Кузьмич. — Дело по арбатской группе передашь Денисову, когда он вернется из командировки.

Кузьмич нас отпускает, и я весьма довольный возвращаюсь к себе. Доволен я тем, что с меня сняли очень муторное дело, в котором замешана уйма народу, тут придется исписать горы бумаг, провести десятки длинных и скучнейших допросов, опознаний и очных ставок. Дело, главным образом, носит профилактический характер. Но при всей своей очевидной важности — а что может быть важнее, чем не дать совершить опасное преступление? — дело это невозможно громоздкое и объемное. Впрочем, радость моя длится не долго. Уже в троллейбусе, по пути к Игорю в больницу, мне вдруг приходит в голову неожиданная мысль: а почему, собственно говоря, Кузьмич вдруг проявил такую чуткость и щедрость? Дал, видите ли, по его словам, пустяковое дело, а забрал вон какое. Что-то раньше я не замечал с его стороны такого благоволения к себе. Или он решил дать мне передохнуть после сложного дела, которое я только что закончил? Что-то непохоже это все на нашего Кузьмича. Что-то тут не так. Но Кузьмич не может знать по новому делу больше, чем знаю я. И с его главным выводом, что дело быстро раскроется, как только будет установлена личность той женщины, я тоже согласен. Но главный ли это вывод? Не иначе как Кузьмич учуял в этом деле еще что-то. Не иначе. Благотворительностью он не занимается, и награды в виде легкой работы от него не дождешься.

Меня постепенно охватывают всякие опасения и подозрения. А главное, я никак не могу понять, что такое мог учуять Кузьмич в этом деле. И это меня больше всего злит. Конечно, сравняться с Кузьмичом в интуиции и опыте я не мечтаю. Насчет опыта это когда-нибудь еще может случиться. Но в интуиции… Вот я уже почти пять лет учусь у Кузьмича, прохожу его «университеты». Пять лет! Это же еще один университетский курс, если хотите. И я сам чувствую, сколько дали мне для моей профессиональной квалификации эти годы, сколько жизненного опыта я приобрел. Да, видимо, все может передать ученику такой человек, как наш Кузьмич, все, кроме самого главного — своего таланта.

После такого неутешительного вывода настроение у меня окончательно портится.

Троллейбус катится по длинной, плохо освещенной улице. Вот и моя остановка. Я выскакиваю на обледенелый тротуар. Больница совсем недалеко. Огромные белые корпуса ее с освещенными окнами в глубине темного сада кажутся океанскими пароходами.

В шумном, просторном вестибюле — в этот час разрешены свидания, и все «ходячие» больные спустились вниз — я сдаю пальто гардеробщице и, прихватив кулек с апельсинами, приготовленными еще с утра, поднимаюсь на третий этаж. В больницах, слава богу, перестали выдавать посетителям халаты, за которыми была вечная очередь.

Иду по длинному, чистому коридору мимо палат, процедурных кабинетов, небольшой, аккуратной столовой, отделенной от коридора стеклянной стенкой, беленького столика дежурной сестры.

Палата Игоря в самом конце коридора. Она всего на двоих. Соседа Игоря я заметил внизу, в вестибюле. Это молодой, застенчивый парень, студент журналистского факультета по имени Элисбар. Он почти одного роста со мной, но невозможно тощ.

Я, между прочим, привык обращать внимание на рост, потому что мой собственный то радует меня, то огорчает. Метр восемьдесят девять, вот ведь как вымахал. Отец уверяет, что это выскочил ген моего прадеда с его стороны, который, единственный из четырех известных нам поколений нашего рода, отличался таким же ростом. Никогда невозможно предсказать и даже ожидать, какой ген в тебе проявится и к чему это приведет. Полезно, однако, изучать семейную генеалогию, что там ни говори. Это, мне кажется, отнюдь не только аристократические причуды. А мы почему-то занимаемся этим применительно к собакам, ну, и, кажется, еще лошадям. Здесь мы видим очевидную пользу и даже научный смысл.

Игоря я застаю одного. Он смотрит телепередачу. В проходе между кроватями, на тумбочке, удобно разместился переносной телевизор «Юность». Прошлый раз я этой роскоши в палате не заметил.

— Элисбару приволокли его любвеобильные старики, — здороваясь, с усмешкой поясняет Игорь. — Чтобы ребенку было нескучно в компании с таким типом, как я.

— Может быть, ты стал занудой или ипохондриком? — бодро осведомляюсь я, даже слишком бодро, пожалуй.

— Эх, старик, — вздыхает Игорь. — Тут и не тем станешь. Гляди.

Он слегка откидывает одеяло и указывает на правую руку. С мучительным напряжением Игорь пытается пошевелить пальцами, но они лишь еле заметно вздрагивают, бледные, тонкие, совсем не его пальцы.

— Видал? — с отчаянием спрашивает он. — И говорят, так останется. Перебит какой-то нерв.

— Это еще сто раз надо проверить, — возражаю я. — Мало ли что говорят. Мне, например, отец рассказывал про одного профессора. За светило держали. Так вот он одной больной заявил, что у нее на ноге гангрена и в опасности вторая, и чуть эту ногу ей не отхватил. А то была простая трофическая язва, которую вполне можно лечить. Представляешь? А тебя небось еще ни один профессор-консультант не смотрел. Так что ничему пока не верь. И выкинь из головы всякие глупые мысли. Выкинь! Я к тебе такого специалиста приволоку, который тебе не только пальцы, но и голову починит, если надо.

Я говорю убежденно, с апломбом, пристроившись на постели в ногах у Игоря, и очищаю ему апельсин.

Но Игорь как будто не слышит меня и ведет спор с кем-то другим, может быть с самим собой.

— Куда я буду годиться? Куда я пойду? В юрисконсульты? Мне моя работа нужна! Я же не могу без нее, что они, не понимают?!

— Ты погоди паниковать, — сурово говорю я. — Что-то я тебя не узнаю.

— Паниковать? — Игорь смотрит на меня с раздражением и вызовом. — Я могу глупость совершить, просчет, могу на нож, на пулю нарваться. Но я не буду паниковать, не умею, понял? — Он стискивает зубы и цедит, глядя куда-то в пространство: — Я им докажу, что они врут. Сам докажу. Без твоих специалистов. Увидишь.

— Это другой разговор, — соглашаюсь я. — Но все-таки мой старик тебя посмотрит. Он сказал. Из чистого любопытства.

— Слушай, — Игорь неожиданно переходит на другое и даже приподнимается на локте. — Кто сейчас той группой занимается, Кольки Быка? Они вот-вот на преступление пойдут.

— Валя Денисов будет заниматься.

— А почему не ты?

— Другое дело возникло.

— Эх, жаль. Валька, он — ну, как бы сказать? — слишком спокоен, что ли. А тут, старик, надо поволноваться. Понимаешь, в группе этой появился один паренек. Они его Витька Заика прозвали. Он случаен там. Его надо в первую очередь спасти, а уже через него… Ты понимаешь? Он, между прочим, книги любит. Читает прямо запоем.

— Кто книги читает запоем, тот на преступление не пойдет, — убежденно говорю я.

— А если характера не хватает сопротивляться? Если насели на него и грозят? Все не так просто в этой жизни, старик. Не так просто.

Игорь вздыхает и откидывается на подушку.

Некоторое время мы молчим.

Я гадаю, о чем он сейчас думает. Об этом любителе книг Витьке Заике, о своей перебитой ножом руке или о своих семейных делах, вконец разлаженных, запутанных и трудных. Нет, не вернется он к Алле, не вернется. И я ловлю себя на том, что одобряю это. Потом меня вдруг посещает запоздалое сожаление, что Кузьмич взял у меня дело по той группе. Игорь снова заразил меня своими заботами и мыслями о ней.

Тогда я рассказываю Игорю о сегодняшнем происшествии на стройке, и мы принимаемся обсуждать его.

— Если она была там с кем-то, самоубийство исключается, — категорически объявляет Игорь. — Ищи убийцу.

— Да, скорей всего, — соглашаюсь я. — Но вот мотив… Кольцо и часы не взяты. Выходит, ограбление исключается. Насилие, судя по всему, тоже. Остается ревность, месть…

— Ты забываешь, что исчезла сумочка.

— Да, но…

В этот момент в палату заходит Элисбар, и я, умолкнув на полуслове, здороваюсь с ним. Затем начинается общий разговор, в просторечии — треп, о последних футбольных играх чемпионата страны и о «дубле», который сделали ереванцы, о хоккее и неожиданном успехе «Крылышек», о чертовой погоде, о болезнях и больницах и снова о хоккее.

Элисбар когда говорит, то страшно смущается, и мы над ним добродушно подтруниваем, уверяя, что журналисту смущаться нельзя, ему придется брать интервью и беседовать, может быть, с президентами и министрами, а он робеет в присутствии двух сыщиков.

Засиживаюсь я долго. Слава богу, мне некуда спешить. Это такое редкое и счастливое состояние, что только после третьего предупреждения дежурной сестры я неохотно поднимаюсь и начинаю прощаться.

— Ну, до скорого, — говорю я Игорю. — Работай над собой. А Вале я все расскажу, как приедет. Да он небось и сам к тебе заедет. И вот еще что. Насчет того Витьки. Надо Петю Шухмина, по-моему, подключить. Доложу Кузьмичу. Уж Петя станет с этим Витькой приятелями раньше, чем ты или я. Не сомневайся. А это половина дела.

— Пожалуй, — улыбнувшись, соглашается Игорь.

Петин талант всюду находить приятелей нам известен. Счастливый, надо сказать, талант.

— Ну ладно. Пошел, — решительно объявляю я. — Ведите себя хорошо, мальчики. Чтобы тети тут на вас не жаловались.

Уже в дверях я машу Игорю рукой.

Он довольно грустно кивает в ответ. И мне становится тоже грустно. Непонятно почему.

И вот я снова иду по темному, ветреному саду. Под ногами чавкающая каша мокрого снега. Высоко над головой в черном небе шумят голые кроны деревьев, скрипят раскачиваемые ветром стволы. Сыро, холодно и пусто кругом.

Мысли мои теперь неотступно кружатся вокруг нового дела. Я думаю о погибшей женщине, о странном поведении Кузьмича, который как будто что-то заподозрил, и надеюсь, что завтрашний день хоть что-нибудь прояснит в этой сложной ситуации.

Утром я получаю медицинское заключение по результатам вскрытия и обследования трупа.

Как и следовало ожидать, бедную девушку никто не отравил, она очень скромно поела среди дня. В ней также не было ни капли алкоголя. Вечером она не успела даже поужинать. Между тем смерть наступила в десять или одиннадцать часов вечера. Вероятно, был трезв и ее спутник. Что ж, все могло случиться и в трезвом состоянии, и в этом случае психический аффект с его стороны вполне возможен. Конечно, если человек по своему характеру склонен к этому и достаточно серьезен повод. Так, так. Все это следует запомнить.

Дальше. У девушки не обнаружено никаких серьезных поражений внутренних органов, то есть практически она, видимо, была вполне здорова. На теле также не обнаружено пулевых или ножевых ран и следов побоев. Причина смерти — падение в котлован, и вследствие этого серьезные повреждения черепа и грудной клетки. Никаких признаков насилия или попыток насилия не имеется.

Итак, падение в котлован. Однако убийство это или самоубийство, экспертиза установить не может. Сама женщина с отчаяния бросилась в этот чертов котлован или кто-то сбросил ее туда — это предстоит узнать нам.

«Давай порассуждаем», — предлагаю я себе, откидываясь на спинку кресла в своей комнате. Напротив меня пустой стол Игоря, но мне кажется, что Игорь сидит сейчас за ним, как обычно, и, склонив голову набок, скептически прислушивается к моим рассуждениям. Скептицизм Игоря вовсе не означает недоверия или неприятия, нет, это привычка к самоконтролю, к объективности, к непременному поиску возражений и опровержений, словом, привычка к самой придирчивой проверке на прочность любой версии, любого вывода. И я замечаю, как постепенно это становится и моей привычкой. Что ж, я тоже готов оспорить любой свой вывод.

Итак, будем рассуждать. Попытаемся реконструировать, в самом первом приближении конечно, события, которые произошли в тот роковой вечер на безлюдной стройплощадке возле глубокого котлована будущего гаража.

Двое шли по той улочке, тоже пустынной в этот час и полутемной. Было сыро и холодно, с черного неба падал редкий снежок. В общем-то, было еще не так поздно, только что закончились спектакли в театрах и лишь недавно начались последние сеансы в кинотеатрах. Но те двое забрели на ту улочку случайно, им там нечего было делать. Они не жили в окружающих домах и не были здесь у кого-нибудь в гостях — ребята из местного отделения милиции за эти сутки уже обшарили все вокруг. На той заброшенной улочке нет ни клуба, ни кино, ни кафе, никакого другого места, где бы эти двое могли провести время. Следовательно, они зашли туда случайно, может быть гуляя и, вероятно, о чем-то очень серьезном и важном разговаривая. Они, очевидно, гуляли давно, иначе девушка успела бы после работы поесть. Нет, во всяком случае, поначалу они не ссорились. Даже на самой стройплощадке если и произошла ссора, то не сразу. Я хорошо помню их следы на снегу, возле березок. Сначала спокойные, ровные шаги, потом остановка. Девушка, наверное, прислонилась спиной к березке, а мужчина стоял перед ней, не слишком далеко и не слишком близко, как при обычном разговоре, стоял вначале спокойно: два следа его глубоко и четко отпечатались на снегу, особенно каблуки. Но потом он, кажется, начал нервничать, и возникли новые его следы, торопливые, быстрые, беспорядочные. А девушка все стояла на месте. Повторяю, в тот вечер они ничего не выпили, они даже нигде не закусили, во всяком случае девушка. Значит, у них был вполне трезвый и очень важный для обоих разговор. Как вдруг… взрыв ярости, ревности? А сумочка? Почему она пропала? Нет, что-то не сходится, не получается в этой реконструкции, что-то в тот вечер произошло не так, как мне представляется. Мало данных. Я рано взялся за эту работу.

Кузьмич требует представить ему план дальнейших мероприятий по делу. Но сейчас, особенно после медицинского заключения о причинах смерти, главной и пока единственной задачей остается установление личности погибшей. Тут мы все, что возможно, уже делаем. Ребята из отделения милиции посещают московские гостиницы, ни одну не пропуская. Я надеюсь, что они это делают добросовестно. Стоит только кому-нибудь из них проявить небрежность, торопливость или излишнюю самоуверенность — и вся наша работа пойдет насмарку. Ибо мы уйдем в сторону от той единственной гостиницы, куда не пришла ночевать молодая женщина. И с каждым днем мы будем уходить в своем поиске все дальше в сторону от верного пути.

Но пока гостиницы нам ничего не дали, хотя наши сотрудники посетили уже больше половины из них.

Второе, что мы сделали, — это разослали запросы по Москве, области, по прилегающим к Москве областям — не поступало ли заявление об исчезновении молодой женщины, и сообщили ее приметы. Ответа на наш запрос еще нет. Но я знаю, сотни людей взяли на заметку нашу просьбу, они вспоминают, просматривают папки с бумагами, расспрашивают окружающих. Это же не шутка: пропал человек! Это же неминуемо кого-то уже встревожило или вот-вот встревожит и он поднимет тревогу. В этом случае человек обратится за помощью к нам. К кому же еще? И вот тут-то сотрудник милиции должен вспомнить наш запрос. Да, я знаю, сотни наших товарищей сейчас насторожились. А вдруг один из них проявит недобросовестность или просто несобранность, рассеянность? Всего лишь один! Этого может оказаться вполне достаточно, чтобы зачеркнуть всю нашу работу. Но об этом лучше не думать.

Итак, второе — это запросы. Что еще мы можем сделать, чтобы установить личность погибшей девушки? Больше ничего. Остается только ждать. И это самое неприятное и самое трудное. А главное, ведь это ожидание может длиться до бесконечности. Мало ли какие причины могут помешать близким немедленно поднять тревогу. Если это приезжая, то родственники могут неделю, а то и больше ждать от нее писем из Москвы. А в самой Москве она могла остановиться в квартире друзей, которые уехали из города. Да я могу представить себе десятки подобных обстоятельств. А ведь с каждым днем исчезают какие-то следы, улики, стираются в памяти людей факты и события — все то, что должно повести нас дальше, к раскрытию причин происшедшего и, если придется, к задержанию преступника. И если последний существует, если девушка все-таки убита, сколько же у него появляется возможностей скрыться, пока мы ждем чьего-то сигнала. Исчезновение сумочки, где, возможно, лежали какие-то документы, в этом случае может быть отнюдь не случайным.

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, я решительно поднимаюсь и хватаю с дивана свое пальто. Надо ехать снова на ту стройку, надо еще раз обшарить всю площадку и котлован, а главное, надо потолковать с рабочими, которые первыми обнаружили труп, надо заставить их вспомнить какие-то детали обстановки, которые потом уже были нарушены, может быть, даже ими самими, непроизвольно, конечно.

Телефонный звонок возвращает меня уже от двери. Звонит дежурный:

— Ты на месте? К тебе человек пришел.

— Кто такой?

— Фамилия Сизых, Григорий Трофимович.

— А-а! Давай его сюда скорей! — обрадованно кричу я в трубку.

— Идет, — коротко отвечает дежурный.

Я скидываю пальто, но на этот раз не на диван, а аккуратно вешаю его в шкаф.

Не случайно пришел ко мне Сизых, ох не случайно. И не по пустяку. Тут я уверен. Дел у него и без того хватает.

Через минуту, после короткого стука в дверь, на пороге возникает знакомая приземистая фигура в перепачканном пальто и заляпанных грязью сапогах. На обветренном лице Сизых с маленькими черными глазками-буравчиками и толстым носом блуждает улыбочка. В руках он теребит старую, потерявшую всякую форму шапку-ушанку.

— Можно, товарищ начальник? — сипло осведомляется на всякий случаи Сизых.

— Ну что за вопрос. Заходите. Садитесь. Снимайте пальто, — радушно отвечаю я, искренне обрадованный его приходом.

— А! Мы привыкшие и в пальто, — машет рукой Сизых, — всюду не наснимаешься.

Он садится возле стола, приглаживает заскорузлой, темной ладонью волосы и сообщает насквозь простуженным баском:

— Значит такое дело. Кран, значит, вчерась починили. Пока — тьфу, тьфу!

— работает, зараза. И раствор, представь себе, сегодня с утра, слава тебе господи, привезли. Так что, значит, помаленьку сегодня всешь-таки работаем.

— Поздравляю, — нетерпеливо откликаюсь я на это сообщение. — Но что из этого следует?

— Следует? А ничего не следует, — хрипит в ответ Сизых. — Завтра, не ровен час, кран опять поломается, раствор, значит, не привезут, и опять стоп кобыла. Беги, Григорий Трофимович, кричи и ругайся. Вот чего из этого следует. Ты думаешь, я глотку что, простудил? Я ее сорвал… И где я ее сорвал, думаешь, с ребятами своими? С начальством я ее сорвал. Ведь ты гляди, что получается…

Он зажимает шапку между колен и растопыривает левую руку, собираясь, видимо, правой загибать на ней пальцы, пересчитывая свои беды и трудности. При этом лицо его принимает скорбное выражение и морщины, вначале собранные возле рта и вокруг глаз, укрупняются и пролегают уже по красным, задубленным щекам.

— Ладно, — говорю я. — Верю. Но вы же ко мне, надеюсь, не жаловаться пришли? Все равно помочь я вам не смогу. Свободного крана у меня нет. И раствора тоже.

— Точно, — сокрушенно кивает Сизых. — Помочь вы не можете. Вот посадить вы меня можете, когда я липовые процентовки выводить буду.

— Вот и не выводите.

— А что делать? Ты сообрази… — Мой собеседник начинает не на шутку распаляться: — Ты им попробуй не выведи зарплату. Да они завтра же разбегутся. И правильно сделают. Они, что ли, виноваты, что кран стоит, что раствора нет? А люди, дорогой товарищ, всюду у нас нужны. Тем более строители. Так что, я один буду тот гараж строить, будь он неладен?! Да по мне пропади он пропадом. Людей только жалко, ей-богу. Сколько они его ждут. А то бы…

Я уже не рад, что ввязался в этот разговор. Сизых так «завелся», что теперь не скоро остановится. Поэтому я принимаю решительные меры.

— Вот что, — сухо и деловито говорю я. — Вы извините, но мне пора. У вас какое дело ко мне?

И даже поднимаюсь со стула.

— Погоди, погоди, — спохватывается Сизых и тоже вскакивает. — Я же зачем пришел? Значит, начали мы сегодня работать-то, кран пошел, раствор; ребята, значит, забегали. Ну, и вот чего нашли. Гляди-ко.

Он торопливо расстегивает пальто и из внутреннего его кармана извлекает продолговатую глянцево-черную сумочку с крупным желтым замком посередине.

В первую секунду я даже не верю своим глазам и машинально переспрашиваю:

— Где, говорите, нашли?

— Да засунули ее, понимаешь, между кирпичами. Ну, где кладка-то у нас началась. Слева. Плиты там еще уложить успели. Представляешь? А угол, значит, из кирпича вывели, и еще кирпич… как бы сказать… там лежит…

Пока Сизых путается в словах, я забираю у него сумочку и дергаю замок. Сумочка не просто открывается, а разваливается гармошкой, и первое, что я вижу, это паспорт. Паспорт! Я достаю его, раскрываю, и на меня смотрит юное лицо, милое, улыбчивое, живое, очень знакомое лицо. Итак, это, оказывается, Топилина Вера Игнатьевна, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, жительница Москвы, незамужняя, работает… Ох, нет! И не жительница она уже, и нигде она уже больше не работает… Тем не Менее паспорт сообщает мне домашний адрес Веры и место ее последней работы, в одном из министерств.

— Поехали, — говорю я Седых, захлопывая сумочку. — Быстро поехали, покажите, где нашли.

Я бегом спускаюсь вниз по лестнице. За спиной гремит сапогами Сизых.

К счастью, дежурная машина на месте.

— Меня только туда, — успокаиваю я дежурного. — Ждать не надо. Через двадцать минут будет обратно.

Дежурный машет рукой: поезжай, мол.

По дороге я спрашиваю Сизых:

— Вы эту сумочку сами нашли?

— Не. Ребята принесли.

— Кто именно?

— Именно?.. — Он мучительно скребет под шапкой затылок. — Именно Федька Чуев… а может, Серега. Да вот сейчас приедем и спросим.

Машина наша вскоре тормозит у распахнутых ворот стройплощадки, и колеса слегка заносит в грязном снежном месиве.

Мы направляемся к котловану, откуда, как и вчера, торчит ажурная стрела крана, правда занявшая уже новое положение.

На полпути Сизых неожиданно останавливается, пристально смотрит на высокий земляной отвал и только по одному ему известному признаку определяет:

— Ребят там уже нет, — он кивает в сторону котлована. — Пошли в вагончик. Выходит, значит, обед у них. Ну, и раствора, конечно, больше не везут, — он вздыхает. — Звонить надо.

Мы поворачиваем и бредем назад, к воротам, скользя в жидкой грязи и стараясь обходить наиболее глубокие лужи.

Действительно, в вагончике набилось человек пять парней в ватных брюках и телогрейках. Один, устроившись в углу, читает какую-то рассыпающуюся книжонку, остальные за шатким фанерным столом стучат костяшками домино. Тут же стоят вспоротые консервные банки, белые кефирные бутылки, на куске газеты лежат остатки хлеба и колбасная кожура.

— Привет начальству, — говорит один из играющих, не отрывая взгляда от костяшек на столе.

— Федор, — строго окликает его Сизых, — ты эту штуковину нашел, сумку то есть?

— Черненькую-то? Мы с Серегой.

Парень продолжает играть и отвечает небрежно, через плечо.

— Где именно? Выдь, покажи товарищу.

Что-то в интонации бригадира, видимо, настораживает парней. Они прерывают игру и оборачиваются в мою сторону, с любопытством меня разглядывая. Парень, читающий в углу, тоже отрывает глаза от книги.

Во взгляде Федора я кроме любопытства улавливаю еще и некоторую опаску и неприязнь. Он недовольно хмурится.

— Обед у нас…

— Я пойду! — торопливо восклицает паренек, читавший книжку, и вскакивает с табуретки.

Сизых поясняет мне:

— Это он и есть, Серега, значит. — И оборачивается к Федору: — А ты форменный дурень, никакой в тебе сознательности нет. Целый день вот так бы и стучал.

— И еще б бутылка, — с насмешливой мечтательностью говорит Федор.

— Утонешь скоро в бутылке.

— И вытрезвитель нынче подорожал, — язвительно добавляет кто-то. — Одни неприятности от него.

— А уж Катька твоя точно уйдет, — говорит Серега и хлопает Федора по плечу, — прошлый раз еще грозила, когда за зарплатой пришла, помнишь?

— Предложу вакансию, — подхватывает другой парень. — Такой бабе пропадать никак нельзя.

Видно, Федька пользуется дурной репутацией и дружков у него тут нет.

Мы с Серегой выходим из вагончика, минуем ворота и направляемся к котловану. На этот раз мы не забираемся на высокий земляной отвал, а огибаем его и добираемся до пологого, выложенного неровными бетонными плитами спуска. Идти трудно, ноги разъезжаются в жидкой грязи из снега, воды и глины. В самом котловане к этому прибавляется еще и битый кирпич.

Сергей уверенно пробирается среди наваленных бетонных плит, огибает грузно осевший, словно уснувший кран и в дальнем конце котлована подводит меня к груде кирпича.

— Вот тут мы ее и нашли, — говорит Сергей и смотрит на меня веселыми и любопытными глазами, двумя серыми плошками, освещающими узкое, совсем мальчишечье лицо с нежным золотистым пушком на щеках.

Я внимательно оглядываю место, указанное мне Сергеем. Далековато, однако, оказалась эта сумочка от своей хозяйки. Совершенно очевидно, что при падении девушки в котлован сумка не могла отлететь сюда, для этого ей надо было, кроме всего прочего, перепрыгнуть по пути через кран. Следовательно, кто-то ее сюда забросил, специально забросил, подальше от трупа. А Точнее даже, не забросил, а запрятал, вон туда, в щель между кирпичами. Но при этом оставил в сумочке паспорт, профсоюзный билет, всякие женские пустяки вроде пудреницы и губной помады и даже кошелек, а в нем какая-то Мелочь. Тем самым как будто бы подтверждается версия убийства, а также и тот факт, что ограбления тут не было. И все же полной уверенности у меня по-прежнему нет.

— Скажи, Сергей, ты позавчера был на работе?

— Позавчера? Это, значит, во вторник? Был, конечно.

— Помнишь этот день?

— А чего его помнить? День как день.

— Ну да, — смеюсь я. — Кран сломан, раствора нет. Можно весь день в домино стучать.

— К вашему сведению, я этими глупостями не занимаюсь, — сухо отрезает Сергей. — У меня других дел хватает.

— Ладно. Не обижайся. Лучше вот что вспомни: когда ты ушел в тот день домой? Это очень важно.

— Когда ушел? Сейчас…

Сосредоточившись, Сергей мгновенно забывает об обиде. Нет, он определенно славный парень.

— Мне в тот день к матери на работу надо было заехать, — припоминает между тем Сергей. — Взять деньги, отвезти к дяде Вове. У матери я был, кажется, в шесть, потому что к дяде Вове приехал в семь, как раз хоккей начинался. Мы его посмотрели, я чаю выпил и домой приехал часов в одиннадцать. Точно, не раньше, потому что еще по дороге заезжал… Все правильно. — И уже громко объявляет: — Выходит, отсюда я часов в пять ушел. Вообще-то можно было бы и раньше, все равно не работали, да зачитался, тепло у нас там… — И в свою очередь спрашивает: — А вы, значит, из милиции?

— Ага.

— Из уголовного розыска?

— Именно.

— Насчет этого дела? — Он, хмурясь, кивает в ту сторону, где был обнаружен труп девушки.

— Да, насчет того дела.

— И расспрашивать не полагается?

Я не выдерживаю и улыбаюсь.

— Не полагается.

Сергей, запрокинув голову, смотрит на меня с таким жадным любопытством, что мне становится неловко. Наверное, начитался о нас всяких книг. В этих книгах обычно много преувеличений, и все там выглядит слишком уж героично и необыкновенно.

И, как бы отвечая на мои мысли, Сергей хлопает себя по карману и весело объявляет:

— Вот про вас книжку читаю. Во книга! Сегодня отдать надо.

Я улыбаюсь.

— К нам поступить не надумал?

— Не. Лучше про вас читать. А у меня интерес к технике. И отчасти к науке. А в вашей работе я… Слушайте, — вдруг возбужденно прерывает он сам себя, — а ведь я в тот вечер еще раз здесь был. Ну, конечно.

— Когда? — невольно настораживаюсь я.

— Ну, часов в пол-одиннадцатого. Вы понимаете, — торопливо продолжает Сергей. — Я же тут недалеко живу. Ну, считай, рядом. Меня начальник участка потому сюда и прислал. Я ж еще вечером в школе рабочей молодежи учусь. Так чтоб мне меньше времени на дорогу тратить. Он у нас во мужик! Ну так вот. Я когда от дяди Вовы ехал, вспомнил, что книжку забыл, чужую. Здесь, в вагончике нашем. Вот я по дороге домой и забежал. А замок там висит, так он любым гвоздем открывается. Вот я, значит, и заехал. И знаете… в общем, никакой девушки я не видел тут.

— Ты что же, на площадку заходил?

— Нет. Чего мне там делать? Забрал книжку и айда. Я говорю, на улице не видел, у ворот. А в темноте у меня, между прочим, знаете какое зрение? Как у совы. Почти инфракрасное.

— И вообще никого не видел на улице в это время? — допытываюсь я. — Постарайся припомнить.

— Вообще? — Сергей задумывается и неуверенно произносит: — Двое каких-то работяг прошли…

— Откуда и куда?

— Оттуда вон, — машет рукой Сергей. — Мимо, значит, вагончика и… вроде в ворота зашли. Бутылка, я помню, у них была… — Уже уверенно добавляет: — Точно зашли. Я теперь вспомнил.

А я чувствую, как меня начинает охватывать знакомое волнение. Итак, картина разыгравшихся в тот вечер событий усложняется. Появляются еще два действующих лица, появляются именно в то время, когда эти события развертывались. Значит, те двое или участвовали в этих событиях, или, во всяком случае, должны были что-то видеть. Но какими бы они ни были пьянчугами и опустившимися людьми, если бы на их глазах убивали женщину или эта женщина кинулась бы сама в котлован, они бы, даже побоявшись вмешаться, все-таки в этом случае прибежали бы к нам, я полагаю. И то, что никто из них не прибежал, указывает… Впрочем, рано еще строить предположения. Пока что надо попробовать этих двоих найти.

— Ты их разглядел? — спрашиваю я Сергея.

— Да вроде бы… — неуверенно отвечает он. — Вот в глаза бросилось… Ну, как сказать?.. Ну, очень разными они мне показались, что ли. Один низенький такой, толстый, в рваной телогрейке. Он все подпрыгивал и еле поспевал за другим. А тот, другой, здоровый такой малый, в шляпе и… вот не помню, чего еще на нем было.

— А почему ты решил, что они выпивать шли?

— Так этот-то, низенький, бутылку волок. Руки в рукава телогрейки засунул, холодно же было, а бутылку к себе прижимал, — поясняет Сергей и показывает, как тот парень нес бутылку.

Мы все еще стоим в котловане, в дальнем его конце, за краном. Я почему-то медлю отсюда уходить. Мне все время кажется, что я еще чего-то тут не увидел, на что-то не обратил внимания и чего-то не нашел. Но ведь ребята из отделения вчера внимательнейшим образом осмотрели котлован и ничего не обнаружили. Как же они просмотрели сумочку? А потому, что она была специально запрятана в груду кирпичей. И она бы могла пролежать там бог знает сколько дней, если бы не привезли сегодня раствор и рабочие не принялись бы за кладку фундамента. Кто же мог спрятать сумку — убийца? Да, конечно, только убийца. Больше некому. Значит, самоубийство окончательно отпадает? Пожалуй, что так. Но тогда какой может быть мотив этого убийства? Насилие исключено. Грабеж? Но даже кошелек с деньгами остался в сумке, не говоря уж о кольце и часах. Остается ревность, месть или просто ссора. Но тогда убийцей должен быть человек, по крайней мере знакомый с этой девушкой, а скорее даже ухаживающий за ней или даже ее возлюбленный. Такая славная девушка, почему бы ей и не иметь возлюбленного? Но зачем ему понадобилось прятать сумку? Чтобы не обнаружили документы? Это, между прочим, логично. Что ж, теперь связи убитой установить будет несложно, а следовательно, и обнаружить этого человека тоже.

Мы с Сергеем выбираемся из котлована. Около вагончика я с ним прощаюсь. Заходить мне туда больше нет необходимости. Я спешу вернуться к себе в отдел, доложить обо всем Кузьмичу и начать разматывать клубок, — оказывается, совсем не такой уж запутанный клубок.

Установим по паспорту место работы и место жительства Веры Игнатьевны Топилиной и через два-три дня, ну, самое большее через неделю, в зависимости от количества знакомств у этой самой Веры Игнатьевны, я смогу рапортовать Кузьмичу о раскрытии дела. Преступник будет разоблачен — в этом я не сомневаюсь. Ему некуда будет деться. Я его обложу уликами. Да к тому же не закоренелый он убийца. Тут, скорей всего, имел место аффект, помутнение разума, приступ внезапной ярости, и сейчас этот человек, наверное, мучается и не находит себе места.

Мне становится удивительно легко и уверенно на душе. Я уже кажусь самому себе эдаким асом розыска, эдаким Мегрэ, черт возьми, для которого нет тайн, с которым советуется на равных Кузьмич, а полковник Коршунов из министерства, мой и Игоря давний кумир, приглашает меня к себе в помощники, инспектором по особо важным делам. Впрочем, я еще подумаю. Таким начальником, как наш Кузьмич, тоже не бросаются, да и без Игоря работать я не согласен. Эх, до чего же приятно мечтать в такие вот минуты! И от этого очень трудно удержаться, когда тебя переполняет радость удачи, грядущей удачи, так будет точнее. И я полагаю, ничего плохого в этом нет.

…Кузьмич, правда, воспринимает мой оптимистичный доклад сдержанно, но я вижу, что и он доволен. Да и как может быть иначе? Вслед за тем Кузьмич одобряет план дальнейших действий, он даже не вносит никаких изменений и дополнений, что редко, надо сказать, случается, и отпускает меня.

Вернувшись к себе, я прежде всего внимательно проглядываю обнаруженные в сумочке документы. Начинаю с паспорта. По имеющимся в нем записям я тут же узнаю адрес Веры и место ее работы. Ну-с, а что мне может сообщить ее профсоюзный билет? На всякий случай, однако, просматриваю к его. И тут же настораживаюсь. В первый момент я даже не могу понять отчего. И только спустя какой-то миг понимаю, что внимание мое привлекли совсем свежие марки членских взносов, наклеенные там, и какие-то пометки на них. Я пристальней вглядываюсь в эти пометки и наконец догадываюсь, что это числа, и тут оказывается, что Вера последние членские взносы уплатила в день своей гибели. Дальше в сумочке я вижу комсомольский билет, поспешно достаю его, раскрываю, сам еще не понимая, что именно вдруг меня взволновало. Так и есть. Членские взносы уплачены здесь тоже в тот самый день, последний день Вериной жизни. Но это означает…

Однако, прежде чем делать какой-нибудь вывод, я звоню в министерство, где работала Вера Топилина, в главную бухгалтерию, и там, перезвонив еще по нескольким указанным мне телефонам, я наконец получаю нужную мне справку. Да, в тот день в министерстве сотрудники получили зарплату. Получила ее и Вера Топилина. Мало того, оказывается, она получила еще и деньги за отпуск и со вчерашнего дня числится в отпуске. Из всего этого следует, что в сумочке Веры находилась немалая сумма денег, около двухсот рублей. И деньги эти пропали. Но, может быть, эти деньги спокойно лежат у нее дома? Вряд ли. Если бы Вера, зайдя после работы домой, выложила бы деньги, то вместе с деньгами она бы вынула оттуда и документы, которые явно каждый день с собой не носила, ведь они еле помещаются в ее сумочке. Видимо, Вера спешила уйти, иначе, придя домой, она бы поела. Ведь она только слегка перекусила на работе, во время обеденного перерыва.

Если все это так, то зачеркивается версия, которую я считал единственно верной. Ее вытесняет другая — грабеж. И тогда изучение связей Веры нам ничего не даст. Тогда на первый план выступают два неизвестных человека, появившиеся поздно вечером на полутемной улице возле стройплощадки. Впрочем, и эта версия мне уже не кажется единственной.

Туман, сплошной туман снова затягивает трагическое событие того вечера. Я опять ничего не могу различить сквозь него.

Глава 2 НАКОПЛЕНИЕ ТУМАНА

Я уже знаю, так бывает всегда, в любом более или менее сложном деле. Вначале идет «накопление тумана». Каждый новый обнаруженный нами факт, еще не связанный причинной и логической зависимостью с другими, в большинстве своем пока нам неизвестными, кажется непонятным, загадочным, а порой даже невозможным. На основании этих отрывочных и до конца не понятных фактов опасно делать выводы и строить версии. А это всегда так соблазнительно, и, в общем-то, естественно, даже необходимо.

Вот и сейчас идет «накопление тумана». Самую большую порцию его мы получаем, когда приезжаем в дом, где жила Вера Топилина, и в присутствии понятых заходим в ее комнату. Именно заходим, ибо комната оказывается не запертой.

— А мы с Верочкой и никогда-то не запираем, — говорит маленькая старушка соседка.

Голос ее прерывается и дрожит, глаза еще красные, распухшие от слез. Она только что горько плакала, узнав от нас о случившемся.

— Верочка, даже когда к Нине в Подольск уезжала, и то не запирала. Это сестра ее родная. Я вот так и думала, что она к Нине поехала. Удивлялась только, что мне ничего не сказала. Ну, думаю, спешила небось, отпуск уж на носу. А тут вот горюшко-то какое, беда-то какая…

Я открываю дверь Вериной комнаты, и старушка с глухим возгласом всплескивает руками. Мы все застываем на пороге. Всем нам ясно: комната ограблена.

Распахнуты створки платяного шкафа, там болтаются пустые вешалки, какие-то вещи — кофточки, белье, полотенца — свалены на аккуратно застеленной постели, на полу валяются книги, тоже какое-то белье, тетради, на столе брошены, видно, выхваченные из вазы странные сухие цветы, на сдвинутых стульях — два из них опрокинуты — брошены платья, летний плащ, пестрый, от солнца, зонт. Да, вор торопился, но в то же время вовсе не стремился действовать бесшумно. Значит, он забрался в комнату, когда никого в квартире не было, но опасался, что в любой момент может кто-то прийти. В квартире, кроме старушки и Веры, живет еще одна семья.

Начинаем, как всегда, внимательно, по часовой стрелке, осматривать еще одно «место происшествия», составляем подробный протокол осмотра, упоминая каждую мелочь и описывая каждую вещь. Эксперт исследует предметы, на которых преступник или преступники могли оставить отпечатки пальцев. Двое сотрудников отправляются беседовать с жильцами дома и осмотреть двор, куда выходят окна квартиры.

Я увожу старушку соседку в ее комнату, успокаиваю как могу и приступаю к расспросам. Но старушка не в силах отвечать. Маленькая, беспомощная, с распущенными седыми волосами, в стареньком темно-зеленом байковом халате и растоптанных, спадающих с ног шлепанцах, она сидит на краешке дивана, подперев голову руками. Потом она просит накапать ей лекарство из пузырька, стоящего на буфете, жадно выпивает его, затем трубно сморкается и в последний раз вытирает красные от слез глаза с набрякшими, тяжелыми веками. После этого она прячет платок в карман.

— Полина Ивановна, — говорю я, — Веры нет уже три дня. Кто-нибудь за это время приходил к ней?

— Никто не приходил. Ни одна душа. Да нешто я кого-нибудь пустила бы?

— Ну, кого-нибудь все-таки пустили бы?

— Вот Нину, конечно, пустила бы. Она Верочки чуть постарше будет. В прошлом году замуж вышла. Ну и к мужу-то переехала, в Подольск. Господи, что теперь с ней будет, с Ниной! Это же надо, такое горе, такое горе…

Она всхлипывает, и слезы снова начинают бежать по пергаментным, сухим щекам. Я принимаюсь ее успокаивать и торопливо накапываю в рюмочку лекарство. Но Полина Ивановна отводит мою руку, достает платок и снова оглушительно сморкается. Я это воспринимаю как сигнал готовности к дальнейшему разговору.

— А звонил Вере кто-нибудь за эти дни? — спрашиваю я.

— Кто-то звонил… — неуверенно отвечает Полина Ивановна и вздыхает. — Не назывался только.

— У вас в квартире четыре комнаты?

— Ну да, четыре. По одной у нас с Верочкой. А две у Надежды. Они оба на железной дороге работают. Сейчас вот в рейсе. И она, и Петр. Это муж ее. А девочка сейчас, значит, в интернате, Наташа-то. Шестой год будет.

— А знакомых Вериных вы знаете, подруг, молодых людей? — продолжаю расспрашивать я.

Следует все время помнить, что версии самоубийства и убийства из ревности или мести окончательно не отброшены, хотя после того, что мы обнаружили, вероятность их стала минимальной. Но Даже если их и отбросить окончательно, все-таки кто-то был с Верой в тот злосчастный вечер, кто-то безусловно знакомый, с кем она забрела на пустынную, полутемную улицу и оказалась возле тех березок у котлована. Это или убийца, или важнейший свидетель. Этого человека следует найти во что бы то ни стало среди, вероятно, немалого числа Вериных поклонников и знакомых.

— Кого же из них вы знаете, Полина Ивановна? — повторяю я свой вопрос.

— Кого из подруг, из молодых людей?

— Кого знаю? — переспрашивает она. — Сейчас, милый, сейчас.

Старушка достает из кармана халата круглые очки в тонкой пластмассовой оправе и деловито укрепляет их на толстом, пористом носу, словно без очков этих она ничего вспомнить не в состоянии, в то же время это, очевидно, означает, что со слезами покончено надолго.

Вслед за тем Полина Ивановна начинает медленно перечислять Вериных подруг, которых она знает. Однако, назвав два имени, она умолкает, затем снова повторяет уже названные имена, потом еще раз, но дальше двинуться ей так и не удается. Всего два имени: Люба — сослуживица Веры и Катя — школьная ее подруга. Если отыскать Любу, вероятно, труда не составит, то Катю — значительно сложнее, ибо ли ее фамилии, ни адреса Полина Ивановна не знает, а ведь Катя скорей всего наиболее близкая из подруг. Но сейчас меня заботит совсем другое.

— Ну, а молодые люди, — напоминаю я. — Какие молодые люди приходили к Вере?

— А никакие, — сердито отвечает Полина Ивановна. — Больно они ей нужны были.

Эта неожиданная запальчивость меня слегка озадачивает. Может быть, кто-то когда-то обидел Веру, обманул или как-то еще заставил ее страдать и Полина Ивановна теперь не желает даже вспоминать того обидчика? Но если это история давняя и уже, во всяком случае, закончившаяся разрывом, то… Впрочем, всякое бывает в жизни. Даже мой не такой уж богатый жизненный опыт подтверждает это. Причем преобладающую долю его составляет опыт профессиональный, а это тоже что-нибудь да значит. Вообще я не знаю, какая еще профессия знакомит так человека со всеми самыми сложными и драматичными сторонами жизни, как моя. Итак, какой-то мужчина, видимо, оставил след в жизни Веры, но Полина Ивановна об этом говорить явно не хочет.

— Не может быть, чтобы за такой красивой девушкой никто не ухаживал, — говорю я. — Среди этих людей может оказаться человек подлый, жестокий и ревнивый. А тогда может случиться всякое, Полина Ивановна. Самое страшное даже.

Старушка поднимает голову и сердито смотрит на меня сквозь очки.

— Подлец к Верочке даже не приблизился бы. Подлецов она за версту видела. Знали бы вы, что это за чистая душа была. Да вы хоть у кого спросите, если не верите.

— Ну, не подлец. Конечно, не подлец. Но хороший человек мог за ней ухаживать? — не сдаюсь я. — Даже не мог, а должен был ухаживать. Какой-нибудь хороший человек. Ну, вспомните же, Полина Ивановна. Помогите нам. Неужели вы хотите, чтобы мы его не нашли, того, кто поднял руку на Веру?

И тут же жалею о своих последних словах.

— Это я-то не хочу? — Старушка даже бледнеет от негодования. — Да как у тебя язык-то поворачивается?..

— Так помогите же нам его искать.

— Господи, да я что хочешь сделаю, чтобы помочь.

Убийство, самое страшное из всех преступлений, несет в себе такой силы эмоциональный и нравственный заряд, который даже самого равнодушного не может не взволновать и не возмутить. А сам убийца, как бы автоматически и вполне естественно, становится врагом каждого, кто только услышит о совершенном злодеянии. Поэтому расследовать убийство одновременно и легче и труднее, чем любое другое преступление. Легче потому, что здесь тебе обеспечена особенно активная и горячая помощь окружающих. Легче еще, конечно, и потому, что на раскрытие такого преступления бросаются обычно все силы и средства. Я, например, убежден, что через два или три дня Кузьмич сам подключится к этому делу, если за это время у нас не появятся реальные шансы на его раскрытие. Ну, а труднее потому, кроме всего прочего, что ты сам взволнован, что тебя самого переполняют гнев и нетерпение. И, прежде чем справиться с труднейшей задачей, стоящей перед тобой, тебе предстоит справиться с самим собой, а это очень непросто, уверяю вас. И в таком состоянии я все время боюсь совершить какой-нибудь просчет, какую-нибудь ошибку.

Вот и сейчас я вижу побелевшую от негодования Полину Ивановну и чувствую, как у меня у самого начинают дрожать Нервы, и понимаю, что это никуда не годится.

— Успокойтесь, Полина Ивановна, ну, прошу вас, — говорю я, стараясь и сам успокоиться при этом. — Я же знаю, что вы готовы нам всем помочь. Но припомните все-таки человека, который ухаживал за Верой или просто дружил с ней.

Я продолжаю бить в одну точку и ищу того, кто был с Верой в тот вечер. Но в то же время я чувствую, что ухожу с другого пути, от другой версии, которую упустить тоже ни в коем случае нельзя: исчезновение денег из Вериной сумочки и ограбление ее комнаты. Связаны эти преступления между собой? Когда произошло ограбление комнаты, в какой из трех дней после убийства или самоубийства Веры?

В этот момент в комнату заходит один из сотрудников, извиняется и, наклонившись к моему уху, тихо говорит:

— В мочь убийства под окнами этой квартиры стояла чья-то черная «Волга», эм двадцать один. Номер не известен. Приехали двое. Один куда-то уходил, второй ждал его в машине. Пока все. Работаем дальше.

Сотрудник кивает мне и выходит.

Сообщение это лишь добавляет пищи к моим сомнениям и опасениям по поводу пути, по которому я иду. Все мои мысли на минуту переключаются на то, что случилось в комнате Веры, и я не сразу понимаю, что сообщает мне Полина Ивановна.

— Ну, заходил один, заходил, — говорит она неохотно.

— А почему же вы его пустили без Веры? — невпопад вырывается у меня.

— Как так «без Веры»? — удивленно переспрашивает Полина Ивановна. — Она ж сама ему дверь отворила. А я так, из кухни только выглянула.

— Тьфу ты! — окончательно прихожу я в себя. — Ну конечно. Он, наверное, раньше еще приходил?

— Да, считай, еще летом.

— Летом?

— Ну да.

— Он что же, один раз всего и приходил?

— Зачем один раз? Не один. Только ничего там не было, — машет рукой Полина Ивановна. — Если бы что было, Верочка мне сказала. А этот как пришел, так и ушел. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой, ничего не знаю. Потому как Верочке он был безразличен. А то бы уж будь спокоен…

— Какой же он из себя, тот человек? — не очень вежливо прерываю я старушку, хотя и не слишком надеюсь на ее память.

Так оно и оказывается. Никаких особых примет во внешности того человека Полина Ивановна, конечно, не запомнила.

— Ну хорошо, — говорю я. — А вот эти три дня, последние? И особенно первый из них, понедельник. Вы можете вспомнить, куда вы в понедельник уходили из дома, в котором часу и по каким делам?

— А чего вспоминать-то? Я и так знаю. У меня каждый день одни дела. Утром, значит, иду за молоком, хлебом. Ну, и там мясца кусочек или куренка. Но это при моей пенсии не часто можно. Да и возраст запрещает. Наш врач, участковый, двадцать лет он, считай, все у нас, дай бог ему здоровья, Валериану Афанасьевичу…

— Значит, в магазины вы утром ходите, так? — снова вынужден я прервать Полину Ивановну. — В котором же это часу получается, в десять, в одиннадцать?

— Ну, считай так, — сухо подтверждает старушка, видимо задетая моей невежливостью.

— А днем гулять не выходите?

— Почему же не выхожу? Выхожу. На бульваре сижу, около метро. Очень там хорошие люди собираются. И поговорить-то приятно.

— Вот и отлично. Теперь к вечеру подойдем.

— Вечером я, милый, дома сижу. Пасьянс раскладываю. Или чего у Верочки читать беру. Но два пасьянса уж непременно. Это меня еще покойная Серафима обучила, светлая ей память. Там уж, как они себе хотят, сходятся, не сходятся, но больше двух ни-ни. Спать себе в колыбельку иду.

— Часов в десять уже спите, наверное?

— А как ты думал? В десять непременно. Давление у меня. Мне участковый доктор наш… Ну, да это тебе не интересно, — Полина Ивановна обиженно поджимает губы.

— Не в том дело, — оправдываюсь я. — Спешу очень. Ведь у нас так: минуту упустишь — за месяц потом можешь не наверстать. Живые люди, они во все стороны разбегаются. Кто куда, знаете. Один через час на работу ушел, а другой через два часа уже в Киеве у дяди.

У меня и в самом деле портится настроение, когда я думаю об этом.

Полина Ивановна снисходительно кивает в ответ.

— Ну, понятно, понятно. Что ж, я вашей работы не знаю? По телевизору смотрела. Это уж я так.

— И последняя к вам просьба, — говорю я. — Посмотрите Верины вещи. Не скажите ли нам, что пропало?

— Ну, всех-то вещей я, конечно, не знаю…

— Что знаете.

— О господи! Попробую. Про остальные вам Нина скажет, Верочкина сестра. Уж она-то все до последней пуговки знает.

Полина Ивановна вздыхает и, опираясь руками о колени, тяжело поднимается со стула.

Мы выходим в коридор, и я поручаю старушку заботам одного из сотрудников, самому деликатному и терпеливому, Грише Воловичу. Он галантно берет Полину Ивановну под руку и ведет в комнату Веры.

Впрочем, Волович не рядовой сотрудник, он начальник уголовного розыска того отделения милиции, на территории которого обнаружен труп Веры Топилиной, и не меньше меня заинтересован в быстрейшем раскрытии этого дела, и спрос с него тоже не меньший.

Воловичу и его ребятам в этой квартире и вокруг нее предстоит еще немало работы. Вот ведь и машина еще какая-то появилась. Интересно, что за машина. Ради одного этого предстоит опросить чуть не каждого жильца окружающих домов. И вовсе не каждый, между прочим, будет от этого в восторге. Вот такая наша работа. Романтики в ней гораздо меньше, чем может показаться с первого взгляда. Словом, дел здесь еще много. Но меня ждут в другом месте, и мне не терпится побыстрее туда приехать.

Простившись с ребятами, я иду по коридору к выходной двери и по пути обращаю внимание на массивный замок, висящий на двери одной из комнат. Случай, надо сказать, уникальный. Такие замки висят на амбарах или индивидуальных гаражах. Методом исключений я прихожу к выводу, что этот замок принадлежит неведомой мне еще Надежде и ее мужу Петру, железнодорожникам, в данное время находящимся в очередных рейсах. Уникальный замок на их двери западает мне в память.

Спустя полчаса я уже стою в толпе прохожих на широченном тротуаре и, запрокинув голову, рассматриваю громадное, из стекла и бетона здание, где еще совсем недавно работала Вера Топилина. Небольшая площадка перед главным подъездом забита машинами, они рычащим стадом вползли и на тротуар позади меня, нас разделяет лишь ряд чахлых, недавно посаженных деревцев, опирающихся на высокие колья, вбитые в землю рядом с ними. Падает густой снег. И сквозь эту движущуюся белую кисею высокое, с зеркальными лентами окон здание кажется сказочно воздушным и почти нереальным.

Я направляюсь к подъезду, сверкающему стеклом и начищенной бронзой, пересекаю огромный, как вокзал, вестибюль, сдаю пальто в гардеробе и на одном из бесчисленных лифтов мчусь вверх.

Далее мой путь лежит по широкому суетливому коридору, устланному красной ковровой дорожкой, мимо высоких дубовых дверей с блестящими бронзовыми ручками невиданной величины и, вероятно, стоимости.

В самом конце этого длиннейшего коридора я обнаруживаю нужную мне комнату и, на всякий случай постучав, но так и не дождавшись ответа, толкаю тяжеленную дверь, которая, однако, распахивается с неожиданной легкостью и стремительностью.

В комнате шумно, и вполне естественно, что мой деликатный стук никто не расслышал. Здесь пять столов и пять девиц, одна красивее другой. При моем появлении пять пар подведенных, лукавых и любопытных глаз устремляются на меня. При этом девушки так приветливо улыбаются, что всякая скованность тут же покидает меня. Я улыбаюсь им в ответ и говорю:

— К вам просто опасно заходить.

— Вам не опасно, — смеется самая бойкая из девушек. — Вы такой длинный.

— Именно, — подхватываю я. — Поэтому мне виднее, чем другим, какие тут сосредоточены опасности. Особенно для холостого человека.

— Женатые иногда тоже пугаются, — весело объявляет все та же девушка и добавляет: — Но вам все это не грозит. Вы же из милиции, правда? И вам нужна Люба?

— Все верно. Удивительно только, как вы догадались.

— Ничего удивительного. К нам такие высокие молодые люди еще не приходили. И из милиции никогда не приходили. Вот мы и сопоставили. А Люба вот. Ждет вас.

И девушка указывает на свою соседку.

Люба, пожалуй, выглядит скромнее всех в этой девичьей комнате. А может быть, на нее так действует мой визит. Это очень тоненькая, узколицая девушка с длинными льняными волосами, которые падают ей на плечи; брови, как и ресницы, сильно подкрашены, щеки, по-моему, тоже, уж очень они румяные. На Любе голубенькая кофточка с длинными, широкими рукавами и тонкая ниточка блестящих бус, наверное, из чешского стекла. Большие Любины глаза смотрят на меня с любопытством и легким испугом.

— Неужели вы по поводу сапожек? — неожиданно спрашивает все та же бойкая девушка.

— Каких сапожек?..

— Сапог-чулок, которые мы с Любой вчера купили, на полуплатформе, — не скрывая беспокойства, объясняет девушка. — Ну что тут такого? Мы ведь просто обегались, пока достали. Один музыкант привез из Испании. Конечно, жутко дорого. Чуть не месячная зарплата.

— И никакого мужа, — насмешливо вставляет кто-то из девушек. — Только мама и папа.

— Перестань, — резко обрывает ее первая и снова обращается ко мне: — И вообще, если хотите знать, тут я виновата, а не Люба. Это я музыканта того нашла.

— Да что вы! — восклицаю я. — Какие еще сапожки? Я даже понятия о них не имею… — И, в свою очередь, обращаюсь к Любе: — Если бы вы были мужчиной, — говорю я ей, — то я бы предложил вам выйти покурить.

— Вы и сейчас можете мне это предложить, — отвечает она, доставая из лежащей на столе сумочки пачку сигарет и изящную зажигалку.

Люба легко поднимается, и я галантно пропускаю ее вперед. У нее совершенно идеальная фигурка и стремительная походка, которую не портят даже огромные, неуклюжие «платформы» на ее точеных ножках.

В коридоре мы действительно закуриваем, пристроившись возле окна, и я уже совсем другим тоном спрашиваю Любу:

— Скажите, вы очень дружите с Верой Топилиной?

— Да. А что случилось?

— Последний раз когда вы виделись?

— Мы?.. В понедельник. Вере пришлось последний день работать. И зарплату надо было получить. А во вторник она собиралась за путевкой. Ей обещали, в Тепловодск.

— Не очень-то подходящее время, а? Конец ноября.

— Что делать. Вере надо лечиться. И Тепловодск ей очень помогает. Но вы не ответили. Что-нибудь случилось?

Я со вздохом киваю в ответ:

— Да, Люба. Случилось. Вера погибла.

— А!..

Люба прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня расширенными от ужаса глазами, потом, запинаясь, спрашивает каким-то сдавленным шепотом:

— Как… погибла?.. Что вы говорите?..

— Ее тело нашли утром, во вторник. В котловане одной стройки. Это или убийство, или самоубийство. И случилось вечером, в тот самый день, когда вы ее видели.

— Нет, нет, — машет рукой Люба. — Какое там самоубийство? Она же собиралась лечиться. Она выздороветь хотела. У нее и в мыслях не было, что вы…

Слезы текут по Любиным щекам, она ищет платок, но он остался в сумочке на столе. Тогда Люба отворачивается к окну и судорожно всхлипывает.

С женщинами бывает особенно трудно при расследовании такого рода преступлений. Отчаяние и неожиданность потери захватывают их до такой степени, что они не в состоянии стать помощниками в нашей и без того сложной работе, не могут не только что-либо вспомнить, но даже ответить на самые простые вопросы.

Мне приходится задать Любе один и тот же вопрос два или три раза, пока он до нее доходит, и она рассеянно отвечает:

— Я не помню…

— Ну, вспомните, — настойчиво повторяю я. — В котором часу вы с ней виделись?

— Часа… часа в два, наверное. Во время обеда.

— О чем вы с ней говорили?

— Ну, я же не помню! — с болью восклицает Люба. — Не помню! Как вы не понимаете?..

— А вечером? Она не говорила вам, что собирается делать вечером?

— Не говорила, — резко отвечает Люба.

Я делаю паузу и затем продолжаю разговор уже совсем другим тоном. Я как-то интуитивно чувствую, что в таком состоянии, в каком находится Люба, человека надо встряхнуть, каким-то толчком вывести из охватившего его тупого отчаяния.

— Вот что, Люба, — сухо, почти официально говорю я. — Вы что же, не хотите, чтобы мы нашли преступника?

Люба так стремительно поворачивается ко мне, словно я ее ударил. На лице ее проступают красные пятна.

— Вы что?.. — губы ее дрожат. — Вы что говорите?.. Как вы смеете… так говорить?..

— Почему же вы так себя ведете? — продолжаю наступать я. — Почему не хотите отвечать на мои вопросы? Почему вы не хотите ничего вспомнить? Вы что, не понимаете, как это сейчас для нас важно?

— Да, да, — говорит Люба, словно просыпаясь, и проводит рукой по лбу. — Вы правы. Я постараюсь… Но это все так ужасно, так неожиданно…

— Тем не менее возьмите же себя в руки, — говорю я сердито. — Неужели вы такая слабая? И еще одно поймите: нам дорога каждая минута. У нас такая работа.

— Ну хорошо… — через силу говорит Люба и до боли закусывает губу. — Спрашивайте. Ну, что же вы?..

— Вспомните ваш последний разговор с Верой.

Люба снова отводит взгляд в сторону окна и, хмурясь, некоторое время молчит, потом медленно начинает говорить:

— Вера сказала, что завтра поедет за путевкой… что это большая удача… что напишет мне, как приедет… что… Ах, да! Что она все-таки перейдет на другую работу, что ей трудно на этой…

— Кем Вера работала?

— Секретарем у нашего зама.

— У товарища Меншутина?

— Да.

— Как его зовут?

— Станислав Христофорович. Вон его кабинет, — Люба указывает рукой. — Раз, два, три, четыре… пятая дверь налево.

— Спасибо. Ну, а что еще Вера говорила в тот раз?

— Еще?.. Что же еще?.. — Люба старается сосредоточиться. — А-а, вспомнила. Вечером она собиралась позвонить сестре в Подольск. Проститься. Заехать к ней она уже не успевала. Потом… потом что-то постирать собиралась в дорогу, что-то починить. Она одно платьице купила, оказалось длинно, а так как на нее сшито.

Вот это уже существенно. Выходит, вечерняя прогулка и встреча не были запланированы заранее. Значит, тот человек неожиданно зашел за Верой или вызвал ее по телефону. И Вера очень заторопилась. Она не успела поесть, не успела даже выложить из сумочки документы и деньги. Да, скорей всего, это было так.

— Скажите, Люба, а что за человек была Вера? Только постарайтесь быть объективной, хорошо?

Девушка снова поворачивается ко мне и горячо говорит:

— Знаете, я сама над этим часто задумывалась. Вера была чудесным человеком, просто чудесным. Она совершенно не умела лгать, ну, совершенно, представляете? И в то же время… она была не то что скрытной, а… ну, как вам сказать?.. не болтунья, в общем. Ей, например, можно было доверить любой секрет, понимаете? Тут у нее был какой-то… прямо мужской характер. Твердый, понимаете? И еще она была ужасно верным другом. Она готова была чем угодно поделиться, все отдать, если надо. Такой подруги, если хотите знать, у меня больше никогда не будет, никогда…

У Любы начинает дрожать подбородок.

— А у нее был кто-нибудь? Она собиралась замуж?

— По-моему, кто-то у нее был. Но она мне ничего об этом не рассказывала. Ну, ни словечка.

— Он москвич?

— Я же вам говорю, ничего не знаю. Я вот ей про все рассказывала. А ее спрошу… Она только махнет рукой, и все. «А, Любаша, не стоит об этом». Но знаете что? Замуж, по-моему, она не собиралась. Так мне кажется.

— А где вы с ней бывали? — спрашиваю я. — В каких компаниях?

— Знаете, ни в каких. Я ее ну никак не могла никуда вытащить. Так, в театр ходили, в кино. Дома болтали, чай пили.

— А кто еще с вами бывал?

— Ну, иногда мои знакомые.

— И никто не пытался за Верой ухаживать?

— Ой, что вы! Еще как пытались. Только Вера какой-то равнодушной оставалась. А это сразу мужчина чувствует. И реагирует. Верно?

— Да, конечно, реагирует, — невольно усмехаюсь я.

— Поэтому я и догадалась, что у нее кто-то есть. Раз такая она к ним ко всем равнодушная.

Люба оказывается очень непосредственной и искренней девушкой и, видимо, действительно любила Веру. Впрочем, Вера это, кажется, вполне заслуживала. Но характер у нее был сложнее, чем у подружки. И мне надо его понять. Только тогда можно будет понять и поступки, а может быть, и угадать их.

— Скажите, — снова спрашиваю я Любу, — а с кем Вера еще дружила, кроме вас?

— С Катей, — убежденно отвечает Люба. — Это ее школьная подруга. Очень славная девушка.

Однако ни фамилии, ни телефона этой Кати она не знает. С ней Люба встречалась лишь у Веры, и то не часто.

— Последний вопрос, — говорю я. — Вы не знаете, почему Вера хотела уйти с этой работы?

Люба пожимает плечами.

— Ей было трудно, тут вечная беготня.

— Она вам это говорила?

— Ой, что вы! Но я это прекрасно понимала. Я сама одно время работала секретарем.

— Ну, как сама Вера объясняла вам, почему она хочет уйти с этой работы?

— Как? Вот что устала, что… ну, так конкретно она больше ничего не говорила.

Люба немножко растеряна.

— А вы не знаете, — снова спрашиваю я, — как к ней ваш начальник относился?

— Станислав Христофорович? Он вообще очень деловой, справедливый, выдержанный, и все его уважают.

Люба оглядывается. Мимо нас снуют люди.

— И Вера уважала?

— Наверное. Мы об этом с ней не говорили.

— Не ухаживал он за ней?

— Ой, что вы! Он же совсем пожилой, — Люба скромно опускает глаза. — Ему, наверное, пятьдесят лет. И у него семья.

Я невольно усмехаюсь.

— Всякое, знаете, бывает.

— Да, да. Конечно, бывает. — Люба оживляется. — Я тоже знаю такие случаи. Ей двадцать, а ему пятьдесят. И безумный роман. Прямо как Мария и Мазепа. Помните? — Она слабо улыбается. — Только тут ничего подобного не было. У любой нашей девочки спросите.

Я смотрю на часы. Подошло время моей встречи с товарищем Меншутиным, о которой я еще утром с ним условился. Поэтому я прощаюсь с Любой, и она, застенчиво кивнув мне в ответ, исчезает за дверью.

А я направляюсь по коридору к кабинету Меншутина.

В приемной обращаю внимание на девушку, сидящую за столиком секретаря. Совсем юная, худенькая, стриженная «под мальчика», с тщательно выложенными на висках локонами, в красивом черном платье, она строга и совершенно неприступна, всем своим видом она как бы говорит входящему: «И не думайте ко мне приставать с глупыми и неслужебными разговорами, я очень занята, у меня очень важная работа, и мне не до пустяков». Но эта чрезмерная строгость идет у нее, как мне кажется, от непривычки к новой работе, к окружающим людям, от неуверенности в себе. А вообще эта девушка любит смеяться, но сейчас ей страшно, я по ее глазам это вижу.

Чтобы не смущать юную секретаршу, я выполняю ее немой приказ и сдержанно прошу доложить начальству о моем приходе. Девушка бросает на меня по-детски любопытный взгляд и торопливо исчезает за дверью.

Интересно, что ждет за этой дверью меня. Я знаю, всякие служебные неприятности, ссоры, взыскания, иной раз несправедливые, обычно тяжело переживаются людьми. И если психика чуть-чуть неустойчива, если легко ранима, то последствия здесь могут оказаться весьма тяжелыми.

Но вот секретарша снова появляется передо мной и с подчеркнутой строгостью приглашает пройти к своему начальнику. Смешная девочка.

Кабинет товарища Меншутина светел, просторен и солиден, стены отделаны под ясень, огромное, во всю стену, окно, под ногами пушистый синий ковер, удобная, тоже светлого дерева мебель, в длинном книжном шкафу под стеклом мерцают золотом корешки энциклопедий и других толстых и почтенных справочников.

Меншутин оказывается высоким, почти с меня ростом, грузным человеком с мясистым, загорелым лицом, короткими темными усиками и большими залысинами на лбу, нижняя губа у него чуть отвисла, что придает ему несколько заносчивый и пренебрежительный вид. Одет Меншутин добротно и модно, даже несколько франтовато, с претензией, пожалуй, на излишнюю моложавость. Такой, наверное, любит хорошо пожить, вкусно поесть и поухаживать за молодыми женщинами. И всегда очень доволен собой. Счастливое чувство. Впрочем, все это мне, возможно, и кажется. Вид у Меншутина сейчас деловой, сосредоточенный и в то же время приветливый.

— Прошу, прошу, — говорит он, встречая меня у самой двери и широким жестом указывает на мягкие кресла и круглый столик в стороне от огромного письменного стола, заваленного бумагами.

Я опускаюсь в одно из кресел. Напротив меня располагается Меншутин, небрежно перекинув ногу на ногу. Он вынимает из кармана пиджака пачку «Кента», угощает меня, затем предупредительно щелкает передо мной заграничной газовой зажигалкой. Закурив сам, он с удовольствием откидывается на спинку кресла и любезно, но чуть снисходительно осведомляется:

— Так чем могу быть полезен, уважаемый товарищ?

— Дело в том, Станислав Христофорович, — говорю я, — что три дня назад погибла ваша сотрудница Вера Топилина.

— Что?! — едва не подпрыгивает в своем кресле Меншутин и, подавшись ко мне, неуверенно переспрашивает: — Погибла?..

— Да, — утвердительно киваю я. — Погибла. Пока еще только не ясно, убийство это или самоубийство. Ведем расследование. В связи с этим я и приехал к вам.

— Но позвольте, позвольте! — взволнованно восклицает Меншутин. — Откуда может взяться самоубийство? Молодая, красивая, психически нормальная женщина. Это же нонсенс. Абсурд. Она что же, письмо оставила?

— Нет, письма мы пока не обнаружили.

— Ну вот, видите. Но как же это все случилось, скажите, ради бога? Какой ужас, какой ужас…

Он нервно затягивается и стряхивает пепел в хрустальную пепельницу на столике. От его самоуверенности и снисходительности не осталось и следа. Он даже растерян, и ему требуется немало сил, чтобы снова взять себя в руки. Мое сообщение оглушило его.

Тем временем я очень коротко сообщаю об обстоятельствах гибели Веры. Когда я кончаю, Меншутин, уже придя в себя, безапелляционно объявляет:

— Это убийство. Уверяю вас. Посудите сами…

И он пускается в наивные, пустые, абсолютно дилетантские рассуждения, но с таким видом, будто он сообщает мне и растолковывает необычайно тонкие и глубокие умозаключения и вдобавок снисходительно поучает, как надо работать.

Есть, знаете, такой тип людей, который я, кстати, терпеть не могу. Они считают, что все знают лучше всех, что могут поучать кого угодно: врача — как лечить, гидростроителя — как надо строить плотину и как не надо, режиссера — как ставить спектакль, летчика — как водить самолеты, писателя — как надо писать книги, шахтера… Словом, кого угодно. Вот сейчас он поучает меня. И в отличие от всех других, которые могут послать его ко всем чертям с его советами и поучениями, я этого сделать не могу. Он мне нужен для моей работы, и я заставляю себя быть с ним терпеливым и вежливым.

Но, хотя и очень вежливо, я все же вынужден прервать поток его рассуждений и поучений.

— Простите, Станислав Христофорович, — говорю я. — Но не смогли бы вы мне охарактеризовать Веру?

— Веру? Пожалуйста, — охотно откликается Меншутин. — Это была чудесная девушка. Мягкая, добрая, спокойная. Мы с женой в ней души не чаяли. Свои-то, знаете, разлетелись.

— Вера бывала у вас дома?

— Да, да. Случалось.

— Какие-нибудь поручения?

— Не только. Иногда просто завозил ее на чашку чая. Лиза всегда была рада. Это моя супруга. Елизавета Михайловна. Так, знаете, по-семейному вечер коротали.

Загорелое, грубоватое лицо Меншутина с фатоватыми усиками и капризно оттопыренной нижней губой внезапно становится добрым и даже растроганным. Он, наверное, в общем-то, неплохой человек.

— Вера рассказывала вам о себе?

— Да, конечно.

— Она была замужем?

— Замужем?.. Нет. По-моему, нет, — Меншутин пожимает плечами. — Правда, она работала у меня всего два года. Может быть, до этого… Не знаю.

Действительно, я задал не очень удачный вопрос, скорее на него могла бы ответить Люба, а еще точнее — Полина Ивановна. А Меншутину откуда это знать. И я перехожу на более знакомую ему область:

— Скажите, а как Вера работала?

— В общем она справлялась. Правда, ей было нелегко. Мы ей все время помогали с путевками.

— Она, кажется, и сейчас собиралась на курорт?

— Да, да. Вот и сейчас помогли.

— О ее дружеских связях вы, наверное, ничего не знаете?

— Нет, признаться. Это как-то не обсуждалось.

— А были у нее какие-нибудь неприятности по работе?

Меншутин усмехается.

— Вы никак не можете отбросить мысль о ее самоубийстве, я вижу. Ну, разве не ясно…

— Мы должны проверить все, Станислав Христофорович.

— Ну что ж, ну что ж. Проверяйте. Воля ваша. Тратьте попусту время, если угодно. Но на работе у нее серьезных неприятностей не было. Это точно. Мелочи, конечно, не в счет. Что-то сделает не так, что-то забудет. Редко, но бывало. Да и с кем не бывает? Все это сущие пустяки, уверяю вас. А вообще Веру у нас, если хотите знать, любили. И со всеми у нее были превосходные отношения. Нет, нет, как хотите, но это убийство.

Меншутин гасит докуренную чуть не до фильтра сигарету, энергично раздавив ее в пепельнице, и тут же достает новую. По всему видно, что он не на шутку расстроен. И это вполне понятно. Только бы не лез больше со своими дурацкими поучениями.

Что ж, больше у меня вопросов нет, и надо прощаться. Меншутин мне мало симпатичен. Впрочем, я не сомневаюсь, что на мои вопросы он ответил правдиво. А это все, что меня интересует. Я чувствую потребность хоть час посидеть где-нибудь один и подумать перед тем, как идти на доклад к Кузьмичу и к следователю прокуратуры Виктору Анатольевичу Исаеву. Мне просто необходимо спокойно подумать.

Маленькое, шумное, забитое посетителями кафе. Я с трудом нахожу себе место за одним из столиков. Удивительного в этом ничего нет: время обеденное. Хорошо еще, что не пришлось стоять в очереди на улице, так тоже бывает. За моим столиком сидят немолодая усталая женщина и парень с девушкой, которые все время шушукаются между собой то весело и лукаво, а то вдруг сердито, почти злясь, и тут же снова улыбаются.

Кругом суета и неумолчный гул голосов. Никому до меня дела нет. Я один. Так выглядит одиночество в большом городе. И можно подумать. Впечатлений вокруг такое множество, что они как бы съедают друг друга, мешают человеку воспринять хоть что-то, и мозг автоматически выключается из этой сумасшедшей сферы просто в порядке самосохранения.

Впрочем, у меня полной отрешенности никогда не бывает. Но это уже чисто профессиональное, наверное. Какой-то краешек моего сознания все время настороже, глаза и уши словно настроены на какую-то волну, на какой-то особый раздражитель, что ли. И пока он не появляется, глаза, уши и настороженный уголок мозга позволяют мне размышлять о своих делах.

Вот, например, здесь, в кафе, пока я пробивался к столику, ждал официантку, делал заказ, я все никак не мог сосредоточиться на своих делах, вокруг была масса раздражителей — мельканье самых разных лиц, обрывки фраз в гуле голосов вокруг. И хотя никому не было до меня никакого дела, но я словно должен был убедиться, что и мне никакого дела до них нет. И когда я в этом наконец убеждаюсь, будто кто-то мне тогда говорит: «Все вокруг пока нормально, можешь думать». И тогда к ощущению одиночества добавляется и ощущение покоя, временного, конечно, зыбкого, но другого я и не знаю, даже дома со своими стариками, даже у Светки. И я уже, представьте, к этому даже привык. Так и сейчас, в кафе. Я почти машинально глотаю сначала тепловатый, невкусный рассольник, потом гуляш с гречневой кашей и размышляю о своих делах.

Итак, убийство или самоубийство? На первый вывод наталкивают пропажа денег из сумочки, обнаружение ее самой очень далеко от места падения тела, к тому же спрятанной в груде кирпичей, затем одновременное ограбление квартиры и, наконец, двое подозрительных пьяниц, оказавшихся возле котлована как раз в то же время, что и Вера. Правда, она была там со спутником, но те могли напасть на обоих, а спутник Веры мог оказаться трусом и убежать. Спутник… Вот кто нужен нам сейчас до зарезу. Он был свидетелем всего, что случилось. И он же… да, он же мог быть и убийцей. Но в любом случае этот человек был знаком Вере, хорошо знаком, иначе она не бродила бы с ним целый вечер, не зашла бы в такое глухое место, не стояла бы возле тех березок. Если все это так, то убийство могло произойти, допустим, из ревности. Но пропавшие деньги? И ограбление квартиры? Нет, тут что-то не сходится.

Но все эти версии относятся к убийству. А что говорит за самоубийство? В самом деле, Меншутин прав: как могла молодая, красивая, здоровая, психически нормальная женщина вдруг покончить с собой? Впрочем, не совсем, кажется, здоровая. Но она же как раз собиралась ехать лечиться я радовалась, что достала путевку. Из-за того, что собираются вылечить, самоубийством не кончают. Вот если бы… Стоп, стоп. А вдруг в этот день она узнала… Поехала в поликлинику за курортной картой, без которой путевки не выдают, и там случайно узнала, кто-то ей сказал, лечащий ее врач, допустим, о подлинной ее болезни… да, вот первый пункт по проверке версии о самоубийстве. Надо узнать, в какой поликлинике лечилась Вера, и поехать туда.

Но это только первый пункт. Что еще могло толкнуть Веру на такой шаг? Ну, сама собой напрашивается неудачная любовь. Был у Веры роман? С кем? Люба не знает, Полина Ивановна тоже. Может быть, об этом хоть что-нибудь знает Катя? Или Верина сестра Нина? Следы около березок, следы довольно высокого, худощавого, щеголеватого молодого человека. Да, он такой, тот парень, об этом и рассказали его следы, точнее, даже дорожка следов, которую нам удалось обнаружить. Они расскажут нам еще кое-что — рельеф подошвы ботинок у того парня имеет много характерных особенностей.

Итак, несчастливая любовь. Этот пункт требует, конечно, серьезной проверки. Что еще может толкнуть такого человека, как Вера, на самоубийство? Неприятности по службе? Их не было. Что-то темное в биографии? Ну, какая там особенная биография могла быть у этой молоденькой девушки? Родители? Совсем маловероятно. Хотя и это следует проверить.

Вот такие пункты в версии о самоубийстве. Больше я ничего придумать не могу. Может быть, придумают Кузьмич или Виктор Анатольевич? Возможно. Но у меня такое ощущение, что все эти пункты в ходе проверки отпадут. Хотя со вторым из них, несчастной любовью, это случится лишь после того, как мы установим того парня. Вот тогда, я уверен, окончательно рухнет вся версия о самоубийстве. И парень тот выведет нас на что-то важное в первой и главной версии — убийство. Именно убийство произошло поздним ненастным вечером на пустынной улице возле глубокого котлована стройки. Уверен, что убийство.

Так я и докладываю спустя час или полтора нашему Кузьмичу, положив на стол перед ним план оперативных мероприятий по делу.

План этот должен еще утвердить и следователь прокуратуры, но Виктор Анатольевич где-то задержался, и с ним придется встретиться отдельно. Ждать мы не можем. Пока идет поиск, вся тяжесть работы и главная ответственность за раскрытие преступления падает на нас, нам бегать и искать, мы уголовный розыск.

Итак, Кузьмич водружает на нос очки и становится ужасно похожим на Макаренко, каким мы его однажды видели в фильме. Наш Кузьмич, пожалуй, только помассивнее, а так все точно: и скуластое, угловатое лицо, и чуть раскосые глаза за круглыми стеклами очков, седоватый ежик волос на голове, коротко подстриженные, топорщащиеся усики, а главное — взгляд, это вы сразу уловите, ну, точно такой же, как у Макаренко в фильме, чуть близорукий, добродушный, даже рассеянный, с какой-то наивной лукавинкой. Но я вам как-то, по-моему, уже говорил, что эта простоватость Кузьмича чисто внешняя и может только ввести в заблуждение некоторых, на их беду.

Словом, как я сказал, Кузьмич надевает очки, достает из ящика стола начатую пачку сигарет — он ее всегда прячет куда-нибудь подальше, чтобы реже попадалась под руку, — и, закурив, углубляется в изучение нашего творчества. Я говорю «нашего», ибо план мы составили вдвоем с Гришей Воловичем, который сейчас тоже сидит в кабинете напротив Кузьмича. Гриша, правда, поначалу хотел, чтобы я один шел к начальству с нашим планом, но этот номер у него не прошел. И к Виктору Анатольевичу в прокуратуру мы тоже поедем вместе. Докладывать начальству, получать указания, а то и головомойку вовсе не только моя привилегия.

Прочитав план, Кузьмич берется за протоколы осмотра второго места происшествия — Вериной комнаты и допроса Полины Ивановны. Между прочим, Полина Ивановна назвала целый ряд исчезнувших из Вериной комнаты вещей, и, в частности, новый транзистор, дорогое кольцо с двумя бриллиантами, доставшееся Вере от матери, которое сама Вера почти не надевала и хранила в шкатулке на туалетном столике, кстати, исчезла и сама шкатулка. Затем Полина Ивановна, видимо хорошо знавшая Верин гардероб, не досчиталась двух довольно дорогих костюмов, новых туфель, зимних сапожек, меховой шубки и еще нескольких ценных вещей. Словом, комната оказалась ограбленной основательно.

Осмотр места происшествия показал, что грабитель или грабители могли проникнуть в комнату только через дверь. Хотя квартира помещалась на первом этаже, но оконные рамы оказались уже заклеенными в предвидении зимы.

— А как замки? — коротко осведомляется Кузьмич, взглянув исподлобья на Воловича.

— У эксперта оба — и от квартиры, и от комнаты, — поспешно отвечает Гриша. — Заключение обещали к концу дня.

Мы все трое невольно смотрим на часы. Двадцать минут шестого. По существу, конец дня уже наступил.

— А ну позвони, — кивает мне Кузьмич. — Пусть пока на словах сообщат главное.

Я тут же звоню. Эксперты в трассологической лаборатории все мне знакомы. И один из них охотно дает справку. Экспертиза закончена. Вывод категорический: ни один из замков не взломан, следов отмычки также нигде не обнаружено. Отсюда следует единственный вывод: грабители имели ключи от обоих замков или, во всяком случае, от входной двери, если Верина комната была открыта. Вывод очень важный, он значительно сужает область нашего поиска.

— Во всяком случае, ключ от входной двери у них, значит, был, — говорю я.

— Именно, — кивает Кузьмич. — А для этого достаточно быть знакомым не с Верой, а с ее соседями, к примеру.

— Но старушка ведь была весь вечер дома, — замечает Гриша.

— Если преступники явились на квартиру после убийства, — возражаю я, — то Полина Ивановна должна была уже давно спать. А больше в квартире никого не было.

— В котором часу примерно стояла под окнами та машина? — неожиданно спрашивает Кузьмич.

— Свидетель видел ее во втором часу ночи или около двух, вот так, — отвечает Гриша.

— М-да… с машиной больно сомнительно… прямо под окнами… — качает головой Кузьмич и хмуро смотрит на Воловича. — И все-таки ее придется искать, милые мои. Ничего не поделаешь.

— Будь она неладна, — ворчит Гриша. — Ведь ни номера, ни особых примет, ну буквально ничего.

— Машина стояла не одну минуту, — еще больше хмурится Кузьмич. — Ее многие должны были видеть. В том числе, между прочим, и владельцы машин. А частных машин во дворе небось не одна стоит. Вы наверняка еще не всех опросили. А надо всех, до последнего человека. Что это я тебе должен такие вещи говорить? И дальше. Еще пункт. В плане его у вас почему-то нет. Это изучить связи соседей. Кто у них ключ-то мог позаимствовать?

— Самих соседей нет на месте, — сухо отвечает Гриша, уязвленный выговором Кузьмича. — А у старухи какие там связи.

— Она у метро, на бульваре любит сидеть, — вспоминаю я. — Там, по ее словам, хорошие люди собираются.

— А! Одни пенсионеры, — машет рукой Гриша. — Нужен им ее ключ. Им бы свой где-нибудь не потерять при таком склерозе.

— У пенсионеров бывают весьма инициативные и сообразительные внуки, — смеюсь я. — А Полина Ивановна могла очень красочно все живописать там, на скамейке, и про Верину красоту, и про одиночество, и про всякие ее вещички.

При последних словах у меня, однако, пропадает всякая охота смеяться. Снова Вера, как живая, встает передо мной. Я ловлю себя на том, что только о ней и думаю все эти дни, или о ней, или об обстоятельствах и людях, с ней связанных.

— Какой-нибудь подлец мог соблазниться, — добавляю я.

Гриша в ответ упрямо трясет головой.

— Ладно тебе накручивать, — говорит он. — Сам небось этому не веришь. Старуха — какому-то пенсионеру, пенсионер — внуку, а тот, видите ли, бандит.

— Конечно, это не самая лучшая версия, — уступаю я.

А Кузьмич сухо добавляет:

— Но и ее надо проверить, прежде чем отбросить. Сам знаешь, отбросишь — не воротишь.

Волович в ответ только вздыхает.

А Кузьмич между тем продолжает:

— Значит, связи соседей — это два. Кстати, те железнодорожники когда возвращаются, узнали?

— Пытаемся, — отвечает Гриша. — Там в этом хозяйстве черт ногу сломит. Один к другому нас и посылает. С дороги на дорогу. От начальника к начальнику. Бог даст, завтра наконец все выясним.

— Будем надеяться, — сухо кивает Кузьмич.

Я его уже хорошо изучил и вижу, что он недоволен, причем главным образом почему-то Воловичем. Гриша словно что-то чувствовал, когда посылал меня одного к нему.

— А теперь третий пункт, — говорит Кузьмич, — которого у вас в плане тоже почему-то нет. Надо объявить розыск по вещам. Немедленно. Чтобы закрыть все скупки, комиссионные магазины, рынки и другие возможные места сбыта. Тоже забыли? Хорошо, Исаева нет. Стыдно было бы ему показать такой план, — сердится Кузьмич. — Пиши ориентировку.

Он протягивает Воловичу протокол допроса Полины Ивановны, где указаны украденные вещи, и обращается ко мне:

— Ну, а что у тебя?

Я докладываю о беседе с Любой и Меншутиным, подробно докладываю, вспоминая самые незначительные на первый взгляд детали, как и требует от нас Кузьмич. Между прочим, это помогает и мне самому освежить в памяти все полученные сведения и еще раз оценить их.

— Так, так… — кивает головой Кузьмич и, вздохнув, снимает очки. — Хорошая, видно, девушка была. Думаю, связи ее ничего нам не дадут. У хорошего человека друзья тоже хорошие люди. Как правило, конечно. А вот нас интересуют исключения. Заметили? Нас всегда интересуют только исключения. Вот ведь какое неприятное дело. Так и с этими друзьями.

— Да и друзей-то не густо, — добавляю я.

— М-да… — кивает Кузьмич и, надев очки, снова придвигает к себе наш план. — По версии самоубийство ты предлагаешь проверить поликлинику. На предмет ее болезни? Так. Верно. Это надо сделать. Дальше. Побеседовать с сестрой о домашних делах… А где, кстати, эта сестра живет, адрес есть?

— Подольск. Больше ничего не знаем. А главное, фамилия сестры неизвестна. Она же теперь по мужу значится. Так что ее еще установить надо, Нину эту.

— М-да… — задумчиво трет ладонью затылок Кузьмич. — А найти ее надо непременно, учти.

— И еще одну Верину подругу надо искать, — говорю я. — Школьную. Зовут Катя. И тоже больше пока ничего не известно. Ни фамилии, ни адреса. А подруга закадычная, говорят. Она многое может знать. Даже того парня, я думаю.

— Верно, верно, — соглашается Кузьмич. — Может знать. И вот еще что возьми на заметку себе. Начальник-то ее сказал, что любили они с женой Веру как дочь? Ну, допустим, дочь не дочь, но, возможно, супруга-то знала о Вере побольше, чем он сам. Дело-то женское, тут и доверия больше, и любопытства. Понял ты меня, а?

— Понял, Федор Кузьмич.

— Вот и действуй. Еще не поздно. Звони-ка ему на работу. И сегодня же вечером с супругой повидайся. Быстро все надо делать, раз решено. Никогда не откладывай на завтра, если можно успеть сегодня. За правило возьми.

У Кузьмича под внешней медлительностью и даже флегматичностью скрыт необычайно реактивный характер, и когда эта пружина в нем вдруг разворачивается, то угнаться за ним в решениях и действиях не сможет и человек вдвое моложе его. Это мы уже давно знаем и ничему не удивляемся.

Прямо из кабинета Кузьмича я звоню на работу Меншутину. К счастью, он еще не ушел.

— Какой может быть разговор! — восклицает он, когда я излагаю ему свою просьбу. — Милости просим.

Меншутин охотно диктует мне свой адрес и, на всякий случай, сообщает номер домашнего телефона. Все это он делает с энтузиазмом. Он горит желанием нам помочь.

Тем временем по другому телефону Кузьмич вызывает к себе Петю Шухмина.

Я кончаю говорить с Меншутиным как раз в тот момент, когда в кабинет заходит Петя.

В это время Гриша Волович кончает писать ориентировку и показывает ее Кузьмичу. Тот, кивнув Пете, снова надевает очки и знакомится с Гришиным творчеством. В двух или трех местах он что-то поправляет и протягивает листок Грише:

— Давай отпечатай. Сегодня же отправим. Немедленно.

Затем Кузьмич оборачивается к Пете:

— Собирайся, милый, в Подольск. Завтра с утра. Надо срочно отыскать там одну женщину.

Он коротко вводит Петю в курс дела и добавляет:

— Все подробности узнаешь у Лосева, — и смотрит на меня, вертя в руке очки. — У тебя еще есть время?

— Есть, — отвечаю. — Сейчас только семь. А мы условились на девять. И ехать недалеко.

— Ну, вот и давайте беседуйте. Если что, — обращается он к Пете, — то ты успеешь еще к этой старушке заскочить, к Полине Ивановне. Лосев говорит, она в десять спать ложится. Но гляди, без этой самой Нины в Москву не возвращайся.

— Добуду, — бодро отвечает Петя. — Это не проблема.

Легкомысленный все-таки Петя человек.

К девяти часам вечера я приезжаю по указанному мне адресу и в новом, светлом доме, на седьмом этаже обнаруживаю квартиру Меншутиных.

Признаться, я уже здорово устал. В этом, правда, нет, ничего удивительного, все-таки двенадцать часов на ногах. Поэтому надо в двух словах поговорить с этой Елизаветой Михайловной и скорее домой, а еще лучше к Светке. Но эти мысли не успевают обрасти всякими соблазнительными подробностями, ибо я их поспешно прогоняю, чтобы окончательно не расстроиться. Тем более что если говорить откровенно, то никакой пользы от этого визита я не жду. Как же, будет Вера откровенничать с женой своего начальника. Если даже Любе ничего не рассказывала, даже Полине Ивановне, то уж не знаю, какой должна быть эта Елизавета Михайловна, чтобы Вера поделилась с ней такими сокровенными чувствами. Во всяком случае, Елизавета Михайловна должна быть прямой противоположностью своему супругу, который, по-моему, на откровенность людей никак не вызывает и никакого доверия и расположения внушить не может.

Дверь мне открывает высокая, худая старуха, серебряные пряди волос гладко собраны в пучок, черные глаза смотрят колюче и подозрительно. Лицо у нее узкое, костистое, с тонким и длинным, как сосулька, носом. Неприятная старуха.

Я не успеваю еще открыть рот и представиться, как в переднюю выходит сам хозяин в теплой, кирпичного цвета пижаме с красными в клетку отворотами и такими же пуговицами. Под пижамой белоснежная сорочка и модный пестрый галстук. Я с удивлением отмечаю про себя, что на работе он был в другом галстуке, узком и строгом. Неужели ради меня такой парад?

— Прошу, прошу, — громко и приветливо говорит Меншутин и даже порывается помочь мне снять пальто, что при его массивной фигуре и явной непривычке к таким услугам выглядит довольно комично. — Кажется, Виталий Павлович? Очень, очень рады. Ждем.

Придерживая меня двумя руками за талию, словно боясь, что я от него убегу, он вводит меня в большую, ярко освещенную комнату. Это, очевидно, гостиная. Огромная и очень дорогая хрустальная люстра под потолком, роскошный импортный гарнитур, полированное темное дерево и зеленая, какая-то жатая обивка, все солидно, тяжело и удобно, с некоторыми элементами старины даже. На полу, от стены до стены, пушистый, красивый ковер, в одном углу большой, кажется, цветной телевизор, а в другом на специальной, из черного дерева подставке длинная узкая ваза. Да, обстановка здесь впечатляет, ничего не скажешь.

Из глубокого кресла возле низенького чайного столика мне навстречу поднимается высокая, представительная женщина с бледным лицом и темными, с проседью, высоко взбитыми волосами.

— Знакомься, Лизонька, — ласково говорит Меншутин, подводя меня к жене.

— Это тот самый Виталий Павлович, о котором я тебе говорил. — И поворачивается ко мне: — Моя жена.

Я пожимаю вялую, узкую ладонь Елизаветы Михайловны и, следуя ее кивку, опускаюсь в кресло напротив. Меншутин тоже садится и тут же властно и привычно овладевает разговором. Предварительно мы с разрешения хозяйки закуриваем, и Меншутин, удобно откинувшись на спинку кресла, принимается вещать:

— Разрешите мне, уважаемый Виталий Павлович, предварительно вам кое-что пояснить. Собственно говоря, я должен был это сделать еще там, — он небрежно машет рукой, — при первой нашей встрече. Вот. Дело в том, что у Верочки были весьма сложные и, я бы сказал, хлопотливые обязанности, и вы должны ясно представить себе их. Должны представить ее рабочий день, выявить весь круг ее обязанностей, четко понять предъявляемые сегодня высокие требования к должности секретаря. Вот. Я подчеркиваю: именно сегодня, в эпоху научно-технической революции, когда все звенья неимоверно усложнившегося административно-управленческого аппарата требуют особой четкости, ритма, деловитости, образованности, широты мышления от каждого работника, а главное, конечно, идейной, политической зрелости. Вот. Без усвоения этих основ, я бы сказал — азов нашей работы вы не сможете понять психологии, нервной нагрузки, уровня ответственности сегодняшнего советского специалиста

— управленца вообще и Веры в частности. А понять вам ее психологию, например, необходимо. Ибо раскрытие любого преступления невозможно без проникновения в эту сферу. Вам это следует всегда иметь в виду. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, — киваю я в ответ, с тоской и раздражением думая о том, что мне, вероятно, не скоро удастся выбраться из этого словесного потока, и чувствуя, как от тепла, покоя и усталости у меня начинают слипаться глаза.

Я поспешно закуриваю новую сигарету. Что-то мне подсказывает, что не следует прерывать Меншутина и надо заставить себя внимательно слушать, ибо когда человек говорит так много, то среди вороха пустых, громких, хвастливых слов может промелькнуть и что-то полезное, ведь этот человек хорошо знал Веру, ее окружение на работе и саму эту работу.

И я с огромным усилием заставляю себя сосредоточиться на том, что так важно, авторитетно и самодовольно растолковывает мне Меншутин.

Изредка я поглядываю на хозяйку дома. Она сидит очень прямо, опустив глаза и перебирая на коленях концы платка, накинутого на плечи. Кажется, что она внимательно, даже благоговейно слушает разглагольствования своего супруга. А может быть, и в самом деле слушает, хотя ей это совсем не так нужно, как мне. Последняя мысль помогает мне самому взбодриться и окончательно прогнать подступающую дремоту.

— …Поэтому разрешите мне коротко очертить круг ее обязанностей и информировать вас о той специфике, которая имеется в работе именно нашего управления, — продолжает между тем Меншутин, развалившись в кресле и свободно перекинув ногу на ногу. — Итак. С одной стороны, мы связаны с большим числом учреждений и предприятий в самой Москве, а с другой — с большим числом сельхозуправлений по всей стране, а также с отдельными совхозами и колхозами, которые засыпают нас бесчисленными заявками и просьбами на сельхозтехнику и особенно на транспортные средства. Вот. Вы скажете: снабжение сельхозтехникой дело объединений сельхозтехники, не правда ли?..

Действительно, я мог бы это сказать. Именно такая мысль у меня и родилась. Вот благодаря таким живым интонациям, которыми он, вероятно, будит на собрании своих слушателей, Меншутин не дает уснуть и мне.

— …И вы будете правы! — с необычайным пафосом и торжеством восклицает он. — Но дело в том, что у нас тоже есть кое-какие резервы, и мы призваны ими умело и мудро маневрировать, исходя, естественно, из государственных интересов, политической ситуации и деловой целесообразности. Вот требуемый сегодня уровень. Вы согласны со мной? — И, не ожидая от меня ответа, Меншутин все с тем же подъемом продолжает: — Ну, а что касается транспортных средств, то мы их получаем согласно специальному постановлению Моссовета из числа списанных в различных автохозяйствах, но еще вполне годных к эксплуатации в условиях сельской местности. Вот. Таким образом, работа наша, как видите, сложная, ответственная и весьма нервная. Вам же известно, я надеюсь, каков у нас спрос, не побоюсь даже сказать — голод, на все это, не так ли? Вот. Просто рвут из рук, рвут на части. И с мест, замечу вам, прибывают не только заявки, просьбы, требования и прочие слезные челобитные, но и люди. Люди! — Меншутин поднимает палец и, сделав паузу, многозначительно смотрит на меня. Одутловатое, загорелое лицо его принимает выражение торжественной строгости. — Бумага, уважаемый Виталий Павлович, все стерпит, но человек на это не способен. Вот. А если этому человеку к тому же строжайше приказано, допустим, без самосвала или автобуса домой не возвращаться? Вы представляете, на что такой человек способен? Но к кому же он, как, впрочем, и бумага, прежде всего попадает? К секретарю. К нашей Верочке. Вот. Чувствуете ответственность? Чувствуете нервную нагрузку, а? И ей, Верочке, приходится выслушивать все просьбы и мольбы, ей приходится объявлять об отказе, а иногда и отбиваться от всяких подарков и ухаживаний. А ведь она и вообще не дурна была, правда, Лизонька? Ну вот. Так этих подарков и ухаживаний было ой-ой сколько. Правда, Лизонька?

Елизавета Михайловна снова кивает и впервые за всю беседу подает реплику:

— Даже жениться предлагали.

И тонко улыбается при этом.

А я горестно соображаю, сколько же человек со всех концов страны нам придется проверить. Ведь вполне возможно, что как раз кто-то из них и оставил те самые следы у березок. Да, открывается новое и весьма важное обстоятельство. Ради одного этого стоило прийти в этот дом и столько времени терпеливо выслушивать его хозяина. Но теперь, кажется, мне можно взять инициативу в свои руки.

— Скажите, Елизавета Михайловна, — обращаюсь я к молчаливой хозяйке. — Вера не рассказывала вам о каком-нибудь человеке, который за ней ухаживал и ей самой бы нравился?

— Ах, Виталий Павлович, Виталий Павлович, — вмешивается Меншутин и укоризненно качает головой. — Вот опять вы не туда сворачиваете. И все-то вам самоубийство мерещится. Ну, я же вам уже говорил: забудьте этот вариант. Во-первых, самоубийцы оставляют письма. А Верочкиного письма ведь вы не обнаружили, не так ли? Во-вторых, для самоубийства нужны веские причины. Вот. Таких у Верочки не было и быть не могло. А любовь нынче на самоубийство молодых людей не толкает. Не тот век. Не тургеневские, знаете, нравы. Цинизм кругом, практичность. То есть я хочу сказать — у некоторой части молодежи. Вот. А у большинства — многообразие интересов, работа в коллективе, дух соревнования, творчества. Ну какое тут может быть самоубийство, помилуйте?

— Я не настаиваю на этой версии, Станислав Христофорович, — говорю я. — Но ведь слишком необузданная любовь может привести и к убийству тоже.

— Современный Отелло? — со снисходительной усмешкой осведомляется Меншутин. — Чепуха, мой дорогой. Прошли тургеневские времена, прошли и шекспировские. Я вам уже сказал: в наш рациональный век молодежь уже на это не способна. А вернее, от всего этого излечилась. Правда, Лизонька? — обращается он к жене.

Та в ответ неопределенно пожимает плечами, а на бледном ее лице появляется такая же неопределенная улыбка.

— А все-таки, — не очень вежливо настаиваю я, обращаясь к ней, — говорила вам Вера что-нибудь на этот счет? Может быть, называла какое-нибудь имя?

— Нет, — качает своей пышной прической Елизавета Михайловна. — Она ничего мне не говорила. Она была сдержанной и воспитанной девушкой. И посторонним людям…

— Ну, Лизонька. Ну что ты!.. — Меншутин перебивает жену и даже наклоняется в ее сторону. — Вот уж никак не посторонние. Мы принимали в ней такое участие. Что ты скромничаешь?

— Да, конечно, — смешавшись, говорит Елизавета Михайловна, и в холодных глазах ее мелькает беспокойство. — Но Вера была такая… скованная. Чашку чая даже… как-то неловко… все порывалась быстрее…

— Да, да, — подхватывает Меншутин. — Она была очень застенчивой, бедная девочка.

— Но вы сказали, что ей даже предлагали жениться, — напоминаю я Елизавете Михайловне. — Кто же, вы не помните?

— Ах, не помню уже, — она устало проводит тонкой, почти прозрачной рукой по лбу.

— Не тот ли парень из Латвии? — пытается помочь ей Меншутин. — Помнишь, они заезжали к нам по пути в гостиницу? — И, обернувшись ко мне, поясняет: — Вера ехала дальше, в Моссовет, с бумагами, но одна оказалась мной не подписана. А я как раз обедать приехал.

— Нет, кажется, не он, — качает головой Елизавета Михайловна. — Кажется, тот был с Украины. А впрочем… Нет, не помню.

Она снова проводит рукой по лбу.

— Верно, верно, — подхватывает Меншутин. — С Украины. Как же его фамилия была? — Он задумывается. — Сейчас, сейчас… В общем, это нетрудно будет установить.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Разрешите заехать к вам на работу, допустим, завтра?

Но про себя я решаю, что по поводу всех этих ухаживаний и возможных романов, пожалуй, лучше всего побеседовать с Любой и другими девушками в ее комнате. «И куда приятней», — тоже мысленно добавляю я.

— Приезжайте, — покровительственно говорит Меншутин. — Всегда рад.

Я благодарю, поднимаюсь из теплого, удобного кресла и начинаю прощаться.

На улице, шагая к метро, я продолжаю думать о новых, так неожиданно возникших осложнениях. Сколько же людей по всей стране нам предстоит разыскать? И как среди них найти того, единственного, который был в тот вечер с Верой? А может быть, он и не среди этих людей?

Мне приятно пройтись. Морозно, тихо, ветра нет, падает легкий как пух снежок. Голова болит, во рту противный вкус от последней сигареты. И еще я здорово голоден.

Я не могу не думать о делах, когда все так неясно еще, все висит в воздухе, когда перед нами десятки дорог и тропинок, загадок и вопросов. Накопление тумана. А перед глазами у меня стоит Вера, две Веры — мертвая и живая, и кто-то должен ответить за эту несправедливую, противоестественную, ужасную смерть. Кто-то должен ответить. Этого требует не только чувство элементарной человеческой справедливости, не только служебный мой долг и не только закон, но и сознание, что только так можно рассчитывать не допустить в будущем ничего подобного. Неотвратимость наказания — великий тормоз в дурных, преступных побуждениях. Когда-нибудь исчезнут эти побуждения. Когда-нибудь… А пока что надо раскрыть вот это конкретное дело. И главное здесь сейчас — найти того человека. Кто может его знать, кроме самой Веры? Из тех людей, до которых мы можем сейчас добраться? Люда, Полина Ивановна отпадают, они не знают его. Кто еще? А еще Катя, школьная подруга. Ее надо непременно найти. Но как — вот вопрос. Что-то надо придумать. Может быть, эту Катю знает Верина сестра Нина? И когда Петя ее найдет… Нет, нельзя ждать. У Пети задача потрудней моей. И я могу найти Катю даже раньше и тогда, возможно, помогу Пете. Ведь Нина старше Веры всего года на два. Сестры могли учиться в одной школе. Наверняка даже. И Катя… Стоп, стоп. Что-то тут есть…

Я невольно замедляю шаг. Мне очень не хочется сейчас оказаться в метро. Я чувствую, этот переход от тишины и простора пустой, полутемной улицы к свету, шуму, суете метро меня собьет, уведет от чего-то интересного, что вертится у меня в голове. Кажется, можно найти Катю. Кажется, я нащупал к ней путь. Что ж, совсем неплохой план поиска постепенно выстраивается у меня в голове. Да, да, совсем неплохой. Значит, так…

К метро я подхожу с гудящей головой, но довольный.

Ну и денек предстоит мне завтра! Кроме новой поездки в министерство, а также в поликлинику, где лечилась Вера, придется осуществить еще и этот нелегкий поиск неведомой пока Кати. Неужели я завтра найду Катю?

Только бы мне сейчас уснуть побыстрее. Может быть, взять у мамы таблетку? Завтра предстоит трудный день, и надо выспаться.

Но назавтра меня ждет открытие, которое разом переворачивает все мои планы.

Глава 3. САМЫЕ РАЗНЫЕ ВСТРЕЧИ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ОПАСНЫЕ

Утром мне звонит прямо домой старый мой знакомый Володя Граков. Еще рано, и я только сажусь завтракать, сбегав вниз, к почтовому ящику, за газетами.

Володя работает в одном из отделений милиции города. Он способный и старательный парень, но поразительно невезучий. Володя давно мечтает перейти на работу к нам в отдел, и уже третий раз дело срывается: то одно начальство в чем-то засомневается, то другое вдруг сочтет это нецелесообразным, а то и сам Володя неожиданно схлопочет какое-нибудь замечание, — на нашей работе без этого не бывает, тем более Володя человек инициативный и азартный. И живется Володе трудно. У него давно болеет жена, которую он страшно любит, да еще двое ребят и ни одной бабушки. Володя вечно озабочен поисками продуктов, и на работе, за его столом, всегда сложены какие-нибудь покупки. Ну, и денег у него, конечно, всегда не хватает. Другой на его месте давно бы взвыл и на все махнул рукой. Но Володя обладает редкой жизнестойкостью и оптимизмом. Мне Володя как-то оказал большую услугу в одном деле, и с тех пор я у него в неоплатном долгу. Но видимся мы редко, а уж домой он мне вообще не помню когда звонил.

— Привет, — говорит Володя, — это по твоему делу была вчера ориентировка на женские вещи? Два костюма джерсовых, голубой и коричневый, пальто, туфли, сапожки, кольцо какое-то?

— Да! — кричу я в ответ. — Точно! Мое дело! Что ты там разыскал, выкладывай скорей!

Признаться, я меньше всего ожидал пока удачи с этой стороны, ведь ориентировка была отправлена только вчера. И я сгораю от нетерпения узнать, что Володе удалось раскопать. Не будет же он мне зря звонить.

— Ну, выкладывай же, — повторяю я.

А Володя вместо этого начинает разводить церемонии.

— Ты уж извини, что я так рано звоню, — говорит. — Да еще домой. Но я…

— Кончай, — нетерпеливо обрываю я его. — Ты что, министру звонишь или послу иностранной державы? Тем более что ты просто так никогда не позвонишь, что, я тебя не знаю? Выкладывай давай.

— Понимаешь, я тут, по-моему, один из двух костюмчиков нашел, — с некоторым сомнением в голосе отвечает Володя. — Продавали его.

— Где он?

— Да вот, передо мной лежит.

— А кто продавал?

— Кто продавал тоже тут, у меня. Поэтому я тебе и звоню. Может, подъедешь?

— Какой разговор? Сейчас приеду.

— Понимаешь, утром до работы побежал на рынок то-се купить и вдруг вижу такое дело: продают вроде твою вещь. Ну, и пришлось задержать. А мои голодные сидят, меня ждут. Поэтому ты уж меня извини, но я сейчас побегу. Коля Филатов тут его пока постережет. А я через час вернусь. Договорились?

— Ну, конечно. Давай беги. А я сейчас еду.

Я бросаю трубку и на ходу выпиваю остывший стакан чая. Бутерброд я дожевываю уже на лестнице.

Мама торопится к себе в поликлинику, но за мной, конечно, не поспевает.

Она только сердито говорит мне вдогонку:

— Имей в виду, вот так именно и наживают язву желудка. Просто безобразное отношение к собственному здоровью. Пять минут ничего же не решают.

Мама хороший врач, но плохой психолог. Во всяком случае, меня она понять уже не в состоянии. Какие могут быть пять минут, когда меня просто лихорадка бьет от волнения и нетерпения.

На улице мне неожиданно подворачивается свободное такси. В такое время это редкая удача. Черт с ним, потрачу рубль. Интересно, кого Володя задержал? Это надо же, такая удача. Что за молодец! Замороченный всеми своими делами и заботами, сам голодный и зная, что его ждут… Нет, пока у нас есть такие работники, как он, мы еще кое-что можем. Кого же он задержал? Но тут я вдруг вспоминаю, что костюм еще надо опознать, и это может сделать только Верина соседка, Полина Ивановна.

— Вот что, друг, — говорю я водителю, — совсем забыл. Поворачивай. Мы еще одну старушку захватим с собой.

— Молодую бы интереснее, — смеется тот и послушно разворачивается. — Куда поедем?

Я объясняю.

Спустя полчаса мы с Полиной Ивановной приезжаем в отделение милиции, и она, представьте себе, совершенно категорически и вполне официально опознает украденный из комнаты Веры костюм.

Вот теперь уже беседа с задержанным на рынке человеком, который этот костюм пытался продать, приобретает бесспорный интерес. И я прошу привести этого человека в кабинет, который мне тут временно отвели.

Предварительно Володя, который уже успел появиться на работе, сообщает мне все сведения об этом человеке, которые успели собрать за полтора часа, прошедшие с момента его задержания. Оказывается, Володя позаботился и об этом, прежде чем бежать с продуктами домой. И я уже предвкушаю, как выигрышно подам его роль в справке, которую составлю после раскрытия дела. Может быть, Володина мечта наконец сбудется.

А задержанный оказывается Жилкиным Иваном Зосимовичем, слесарем одного из ЖЭКов, контора которого, кстати говоря, расположена как раз напротив того дома, где жила Вера Топилина. По работе характеризуется Жилкин плохо: пьяница и хапуга, вечно халтурящий на стороне. Хотя судимостей у него и нет, но имеется два ареста за мелкое хулиганство. В общем, личность малопочтенная и весьма подозрительная, как видите. Ко всему еще Жилкин с утра уже слегка где-то хлебнул. Это обстоятельство может оказаться для нас в равной мере и благоприятным и неблагоприятным.

Итак, Володя приводит в кабинет маленького кривоногого человечка, всклокоченного, с каким-то свернутым набок широким носом и бегающими черными глазками. Вид у Жилкина отнюдь не испуганный, а скорее заискивающий и как бы сконфуженный, словно ему неловко, что на него тратят время, и он готов на все, чтобы облегчить нам нашу задачу. Одет Жилкин в старую, перепачканную телогрейку, под которой видна мятая и тоже старая клетчатая рубашка, брюки вправлены в сапоги, в руках он мнет кепку.

Войдя в комнату, Жилкин поводит своим кривым носом, словно к чему-то принюхиваясь, зыркает по углам хитроватыми черными глазками и останавливается посреди кабинета, слегка колеблемый неведомым ветерком, как бы недоумевая, двигаться ему дальше, к моему столу, или остаться на месте.

— Подходите, подходите, Жилкин, — говорю я. — И садитесь. Разговор у нас с вами будет серьезный.

— А вот это уж ни к чему, я так скажу, уважаемый, — трудно, с натугой рокочет Жилкин, не двигаясь с места. — Никаких разговоров, очень прошу.

Я даже не ожидал, что у такого тщедушного человечка окажется такой густой и могучий бас.

— Все-таки поговорить нам придется, — весело возражаю я. — Откровенно поговорить, Жилкин, по душам.

— Душа у меня сейчас разговору не приемлет, — Жилкин решительно крутит кудлатой головой. — Не в себе она.

— А что же ваша душа приемлет? — невольно усмехаюсь я.

— Ей бы сейчас, извиняюсь, соснуть. Вот это да. Это как раз что ей нужно, горемычной.

И он для убедительности блаженно прикрывает глаза.

— Ничего не выйдет, Жилкин, — уже строго говорю я. — Садитесь, и будем говорить.

Он безнадежно вздыхает и, колеблющейся походкой приблизившись к моему столу, осторожно опускается на самый кончик стула, двумя руками при этом почему-то придерживая стул.

Я строго смотрю на него, и Жилкин виновато отводит глаза, словно заранее совестясь предстоящего разговора.

Я все так же строго спрашиваю:

— В доме семнадцать, напротив вашей конторы, бываете? Правда, он не вашего ЖЭКа.

— Чего?.. — непонимающе спрашивает Жилкин и растерянно смотрит на меня.

Он не ожидает такого вопроса, он считает, конечно, что разговор начнется и будет вестись вокруг вещи, которую у него отобрали. Я и рассчитываю сейчас именно на внезапность и еще на некоторую затуманенность, что ли, в его голове.

— Так да или нет? — требовательно спрашиваю я. — Бываете вы в доме семнадцать или нет? Отвечайте, Жилкин.

— Ну, а чего же… я всюду, значит, бываю… Чего ж… запрещено, что ли?.. Я человек необходимый… Зовут, я и иду…

— У кого же вы там бывали, например?

— Да нешто я помню? Их тыща небось, а я один. Кто позовет. Засор там или, допустим, смеситель поменять, потек, значит. Да мало ли… Своего-то слесаря не дозовутся. А я всегда людям помочь готов. Натура у меня сильно отзывчивая. А их Васька…

— Их Васька, наверное, по вашим домам ходит, — насмешливо говорю я. — Там он тоже отзывчивый.

Жилкин в ответ задумчиво пожимает плечами.

— А кто его, Ваську-то, знает? Может, и ходит. Поди его попробуй проверь. Он тебе проверит.

— Ну хорошо. Значит, в доме семнадцать вы во многих квартирах бывали, так, что ли?

— Ясное дело, во многих. Всюду течет, всюду, как есть, засоряется. Хозяйство наше такое, система, значит. За ней глаз нужон, я скажу, а это деньги стоит для правительства. Ну, и…

Я, однако, прерываю его государственные размышления.

— Вы Полину Ивановну, старушку из четвертой квартиры, помните, наверное? — спрашиваю я таким тоном, словно она-то его помнит прекрасно, хотя про себя я сейчас досадую, что не догадался спросить Полину Ивановну о Жилкине.

— А всюду их сколько хошь, старушек этих, — небрежно машет рукой Жилкин. — Как днем пойдешь, одни они так и лезут. Нешто всех упомнишь? Как вы сказали, звать-то? Полина Ивановна? Гм…

Жилкин хмурится и сосредоточенно смотрит в потолок, всем видом своим давая понять, как он добросовестно пытается вспомнить это имя.

— Ну да, Полина Ивановна, — подтверждаю я. — С первого этажа. Маленькая такая, припоминаете?

— Вроде бы… — неуверенно произносит наконец Жилкин. — Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровенности ради говоря, все сейчас маленько в тумане. Соснуть бы не мешало. — Он зыркает черными глазками в мою сторону и неожиданно предлагает: — Может, я пойду, а? После обеда я у вас как штык буду. Свеженький. Я ведь завсегда так. Меня до обеда лучше не трогай.

— Так у нас дело не пойдет, Жилкин, — говорю я. — Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из четвертой квартиры в доме напротив помните или нет?

— Ну, помню, помню, — сварливо отвечает Жилкин. — Холера старая. За каждый гривенник торгуется. А у самой кажинный день засор. Спокою от нее нет.

— А еще кто там живет, в той квартире?

— Да живут… — вздыхает Жилкин. — Только завсегда они, значит, на работе. А так, конечно, живут. Чего им…

— И ни разу вы с ними не встречались?

— Ну, почему же это так — ни разу? — как будто даже обижается Жилкин. — Одной там даже заграничный замок врезал. Только ей мало показалось.

— Это как понимать? — спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

— А вот так и понимать. Велела, значит, еще висячий повесить. То есть, значит, петли под него врезать. Ну, и за все, понимаешь, дыней расплатилась. «Ты, говорит, ее продай. У тебя ее с руками схватают. Она не наша, она, говорит, с Ташкента». Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две… этих… хватило. Извиняюсь, конечно.

Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:

— Где же она работает?

— А с бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба… и!..

Жилкин неожиданно громко икает, все его тщедушное тело сотрясается, и он чуть не сваливается с краешка стула. Взмахнув руками и вновь утвердившись в этом зыбком положении, он сердито бурчит:

— Ух, берет. Определенно соснуть надо…

— Уже скоро, — подбадриваю я его. — Так вы говорите, самостоятельная она женщина?

— А то! Другой раз спросила, продал я ту дыню али нет. Сколько дали. И, значит, еще мне две сунула, на продажу, — довольно толково поясняет Жилкин и с горечью заключает: — Моя б такая была, и-их… бонба, а не женщина, я так скажу. Усе разорвать может.

При этом он энергично взмахивает руками и снова чуть не сваливается с кончика стула, на котором только что с таким трудом утвердился. Я сознательно не предлагаю ему сесть поудобнее, опасаясь, как бы он тут у меня не уснул, а рискованное положение, которое он сам же избрал, заставляет его не терять бдительности.

Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в преступлении не замешан, он, скорей всего, не грабил комнату Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но где-то рядом с этими событиями он все-таки находится. Ведь принимает же он всякие поручения. Вот о дынях он рассказал весьма охотно. Интересно, не расскажет ли он так же охотно и о костюме, с которым его задержали, и о тех, кто поручил ему этот костюм продать.

— Так, насчет дынь ясно, — говорю я и небрежно спрашиваю: — Ну, а костюм за сколько велела продать?

— Чего?.. — словно не расслышав, переспрашивает Жилкин и, деликатно прикрыв рот, снова икает, на этот раз, правда, не так болезненно. — Чего говорите?..

Я все так же небрежно повторяю вопрос.

Жилкин скребет свалявшиеся темные волосы на затылке и неуверенно говорит:

— Вот уж… ей-богу… чтой-то запамятовал. Это уж со мной завсегда так. Как с рельс сошел, все из головы вон.

— Как выпьете, так, значит, с рельс и сходите?

— Ну зачем? — обиженно рокочет Жилкин, отводя глаза в сторону. — От этого дела я с рельс нипочем не сойду. А вот как, значит, меня из рынку вынули и сюда, значит, на новые рельсы поставили… Так ведь?.. Ну, и колесики у меня здесь, — он не очень твердо указывает корявым пальцем на лоб, — того… в другую сторону, значит, завертелись. Вот ежели бы соснуть дозволили…

— Дозволим, дозволим, — утешаю я его. — А пока напомню, что костюм тот вы продавали за восемьдесят рублей. Сколько же себе оставить собирались?

— Я-то?..

— Да, вы.

— Ну, значит, что ж… я, значит…

Глаза у Жилкина неудержимо слипаются. Весь он клонится набок, но тут же вздрагивает и испуганно хватается обеими руками за сиденье стула.

— Ух, берет, зараза… — уважительно рокочет Жилкин, снова утверждаясь на краешке стула.

— Отвечайте, Жилкин, — строго говорю я, начиная уже терять терпение. — Чей костюм вы продавали?

— А ничей! — с вызовом отвечает он, вздергивая вверх небритый подбородок. — Свой. Велик мне, вот я…

— Да костюм-то женский.

— Женский?.. — озадаченно переспрашивает Жилкин. — Ну, тогда чего ж… Другое дело, значит…

Я прошу принести костюм, показываю его Жилкину и снова терпеливо спрашиваю:

— Чей же это костюм, а? И кто велел вам его продать?

Жилкин задумчиво скребет затылок и наконец неуверенным тоном изрекает:

— Небось Сидор…

— Это кто такой?

— Сидор-то?

— Да, да, Сидор.

— Известное дело кто. Кум мой.

— Где работает?

— Да в бане. Ба-альшой специалист. Бывалоче, мы…

Я встаю.

— Едем в баню, Покажете мне этого Сидора.

— Ни-ни, — Жилкин откидывается на спинку стула и машет перед собой руками. — Нипочем не поеду. А может, это не Сидор? Почем вы знаете?

— Это не мы, это вы должны знать.

— Ни-ни. Я своего друга не продам, — упрямо крутит головой Жилкин. — Меня хоть на куски, хоть как. Слова не скажу.

— Ну, а если этот друг кражу совершил? — спрашиваю я. — Или еще чего похуже? Тогда как?

— Тогда пущай сам и кается.

— Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?

— Как так — нет? У меня ее знаешь сколько? Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю, допустим сказать, на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.

— А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?

— Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.

Нет, кажется, с ним сейчас не сговоришься. Но как отпустить Жилкина домой? Он же может побежать к тому человеку, который дал ему для продажи костюм, и все ему рассказать. А человек этот конечно же участник ограбления квартиры. Это по меньшей мере. И он, конечно, немедленно скроется. Нет, Жилкина отпускать нельзя. Я имею право задержать его на несколько часов. За это время я доложу о нем Виктору Анатольевичу, он уже, наверное, пришел к себе в прокуратуру. И мы посоветуемся, что делать с Жилкиным дальше.

— Думаю, вам и в самом деле надо отоспаться, — говорю я Жилкину. — Что-то не получается у нас разговор.

— Во. В самую точку!.. У-у-ы-ых!.. — Жилкин мучительно потягивается всем своим худеньким телом в грязной рубашке, согнутые в локтях руки он судорожно и несколько картинно разводит в стороны, потом вытягивается вверх.

— Ладно. До вечера, — соглашаюсь я и добавляю. — У нас поспите.

— Это еще зачем? — вполне искренне изумляется Жилкин. — На кой я вам сдался?

Как будто я не бьюсь с ним вот уже целый час, как будто он уже ответил мне на все вопросы и всякая надобность в нем миновала. И смотрит на меня широко открытыми, удивленными глазами, словно только что с неба упал. Ишь ты, артист какой нашелся!

— Рано нам еще расставаться, Жилкин, — сухо говорю я. — Вот проспитесь, ответите мне на все вопросы, и тогда распрощаемся. А сейчас спрашивать вас, я вижу, бесполезно.

— Нет, сейчас спрашивать! — Вдаряется в амбицию Жилкин и даже притопывает ногой. — Сей момент! Желаю у себя дома спать, понятно?

— Ну хорошо. Чей костюм продавал?

— Эх, мать твою так! — неожиданно кричит Жилкин. — Да что я, некрещеный, что ли?.. Петька дал! Петькин костюм. Мне с него только десятка причитается.

— Где же он сейчас, Петька этот?

— По железной дороге укатил. Служит он на ней.

— А живет где?

— Как так — где? Да в квартире четыре, где же еще ему жить. С Надькой со своей, с волчицей, проще сказать.

— Погодите, Жилкин, — озадаченно говорю я. — Это что же за квартира? Это не та, где Полина Ивановна живет?

— Во. Та самая. Петька ж сосед ихний.

— Когда же он вам этот костюм передал?

— Когда?.. Погоди, погоди…

Жилкин мучительно хмурится и шевелит губами, потом для верности начинает загибать пальцы, пристально вглядываясь в них и словно мысленно советуясь с каждым, прежде чем его загнуть. В результате загнутыми оказываются сначала три пальца, потом четыре, затем снова три, и на этом процедура заканчивается.

— Во, — с удовлетворением говорит Жилкин, показывая мне загнутые пальцы. — Выходит дело, три дня, как он мне его выдал.

— Три дня назад? — переспрашиваю я. — Да три дня назад он не мог дома появиться. Он неделю уже как в отъезде.

— Может, дома он и не появлялся, а у меня появился.

Но у меня в голове никак не укладывается такой вариант ограбления комнаты Веры. Что же, этот самый Петр Горбачев на минуту появился в квартире и снова исчез? И как это он вдруг решился на такое преступление? И еще. Почему Горбачев дал именно Жилкину поручение продать этот костюм? Потому, что его супруга поручала тому продавать дыни? А впрочем, все эти рассуждения ничего не стоят. Ведь Горбачева уже неделю нет в Москве, так же как и его супруги.

— Ох, Жилкин, — говорю я, вздохнув, — подумайте еще раз как следует. Был Сидор, теперь Петр. Может, еще кого назовете?

— Ни боже мой! — истово кричит Жилкин и бьет себя зажатой в кулак кепкой по груди, при этом он снова чуть не скатывается со стула, но, отчаянно взмахнув руками, все же удерживается на нем. — Да чтоб мне белого света не видеть! Чтоб подавиться и не встать! Петька дал. Утречком пришел, с кровати меня стянул. Еще и выпили мы с ним, и закусили… этими… как их?.. Ну да… Гранатами. Он по той же линии, что и Надька, мотается, на Азию, проще сказать.

Последние подробности заставляют меня уже серьезнее отнестись к словам Жилкина. Нет, видимо, этим Горбачевым придется заняться вплотную. Хотя сейчас, вполне возможно, его и в самом деле нет в Москве.

Жилкина я передаю Володе Гракову. Затем докладываю обо всем случившемся по телефону Виктору Анатольевичу. Надо официально оформить изъятие у Жилкина краденого костюма и его показания по этому поводу.

У меня же впереди другое дело.

Сейчас я еду в районную поликлинику, где лечилась Вера Топилина, и разыскиваю ее участкового врача. К счастью, он оказывается не на вызовах, и, с разрешения главного врача, мы устраиваемся в каком-то пустом кабинете. Из регистратуры нам приносят Верину историю болезни.

Сам участковый врач — Валериан Афанасьевич Дубинин — оказывается толстым стариком со старомодным пенсне на широком, в красных склеротических жилках носу, из ноздрей торчат пучки волос, из ушей тоже, и брови у него какие-то кустистые. Бородка клинышком и усы еще темные, а голова совсем седая, просто грива седых нестриженых волос. Одет он старомодно и небрежно, на жилетке видна цепочка от карманных часов. У Валериана Афанасьевича огромные, пухлые, розовые руки и добрейшие, немного грустные глаза. Впрочем, сейчас они совсем грустные. Он по-настоящему жалеет Веру.

— Славная девочка, — говорит он с одышкой. — Да, да, она, конечно, болела. Язвенная болезнь. Препротивная штука, доложу я вам. Диета. Боли. Весной и осенью обострения. И тогда викалин. И диета еще строже. Но курорт ей помог. Давно ее выпихивал. Весьма помог. Во второй раз должна была сейчас ехать.

— Но это все-таки не такая болезнь, чтобы… Чтобы прийти в отчаяние, правда, Валериан Афанасьевич? — спрашиваю я.

— Господь с вами, — машет пухлой рукой он.

— И никаких других заболеваний не было?

— Ровным счетом. Ну, правда, нервы. Последний год-полтора стал замечать. Она, конечно, не жаловалась. Скрытная девочка, все в себе. Таким натурам, я вам скажу, особенно трудно живется. И еще гордая девочка была, и справедливая. Словом, редкая душа, уж поверьте. Ах, какое несчастье, какое несчастье…

— Вы давно ее знаете? — спрашиваю я.

Валериан Афанасьевич вздыхает:

— К вашему сведению, я на этом участке уже двадцать семь лет. И мать их, Наталью Максимовну, прекрасно помню. А вот отца, признаться, не запомнил. Как Вера-то, младшая, родилась, так он чуть не через год пятки салом смазал.

— А Нину, конечно, знаете?

— Ну как же. Год как замуж вышла. В Подольск, к мужу, переехала. Ребенка ждет.

— Мы не знаем, как ее отыскать. Надо же ей сообщить о случившемся.

— Да проще простого. Я вам адрес дам. Она меня как раз с минувшим праздником поздравила, открытку прислала. Только вот… — Он нерешительно умолкает и с тревогой смотрит на меня. — Как ей сказать? Это же травма какая.

Он достает огромный белый платок и, сняв пенсне, трубно сморкается, потом вытирает красную, в складках шею.

— Хотя Нина отнюдь не сентиментальна, — неожиданно добавляет он, засовывая платок в карман брюк. — Сугубый прагматик, если угодно. Дитя века. Характер, между прочим, прямо противоположный Вериному.

— Как вы это объясните? — заинтересованно спрашиваю я. — Вот мы говорим: все зависит от воспитания. А в данном случае? Одна семья, одни условия воспитания, достаток один, двор, школа одни и те же, а характеры-то оказались разные. Чем вы это объясните?

— В данном случае только наследственностью, милостивый государь, — качает седой головой Валериан Афанасьевич. — И потому в идеале, я бы сказал, надо детей в семье воспитывать по-разному, в соответствии с их наследственными чертами характера. Но, увы, сие пока невозможно в наших условиях. Зачем далеко ходить? Вот вам Вера и Нина. Верочка вся была в покойницу-мать. Тихая, сердечная, душевно тонкая. Ее исключительно добром и лаской воспитывать надо было. Так покойная Наталья Максимовна только и могла. Так обеих дочек и воспитывала. А Нину, между тем, надо было строго, требовательно, даже сурово держать. Она, видите ли, не только деловита и расчетлива. Это я уж так вам сказал, чтобы не вдаваться. А Нина еще и хитра, и завистлива, и жадна. Она всюду только выгоду ищет. Я ведь обеих девочек превосходно знаю. Наталья Максимовна не один год у нас в поликлинике процедурной сестрой проработала. Да, так вот, Нина… Она и замуж вышла, думается мне, не без расчета. Муж-то ее какой-то немалый пост занимает по торговой части. Ну да ладно, — неожиданно спохватывается он. — Разболтался. Уж извините великодушно. Старость, она удивительно болтлива, сам замечаю. Никогда прежде таким не был, уверяю вас.

Он, по-моему, и обаятельным таким раньше не был. Встречаются, знаете, лица у стариков, которые только годы, кажется, сделали такими милыми и мудрыми. Вот и Валериану Афанасьевичу ужасно идут и эта седая, всклокоченная грива волос, и старомодный костюм с цепочкой часов, и пенсне, которые давно уже никто не носит, и я их видел, кажется, только у Чехова на портрете.

— Спасибо вам, — говорю я. — Все, что вы мне рассказали, нам очень пригодится. Мы должны точно установить, что случилось с Верой.

— Ну да, ну да, — кивает седой головой Валериан Афанасьевич. — А как же? Иначе нельзя. Дело у вас такое. Святое дело, справедливое. И не легкое, само собой. Как же тут не помочь, разрешите спросить? Это же просто… непорядочно.

— К сожалению, это еще не всем понятно, — говорю я.

— Господи, да что же может быть справедливее, чем покарать за злодеяние? — удивленно восклицает Валериан Афанасьевич, и круглое румяное лицо его неожиданно становится серьезным. — Человек должен жить свободно, безбоязненно. Он для этого создан. Он без этого не может человеком себя до конца ощущать.

— Это верно, — соглашаюсь я. — Человек должен жить безбоязненно. Это самое главное.

— Именно это, — кивает седой головой Валериан Афанасьевич. — И не только безбоязненно думать или говорить, что думаешь, но и поступать. Не во вред другим, понятное дело. Скажем, куда-то ехать, где-то жить, где-то работать, встречаться с друзьями, гулять с девушкой. А тут вдруг, в какой-то момент, изволите ли видеть, появляется на моем пути некто и вторгается в мою жизнь, а то и обрывает ее по своему звериному произволу. Так как же за это не карать? Не-ет. Ваша работа наиважнейшая, как я ее понимаю, конечно. Хотя она у вас вроде медали.

— Это как же понять? — улыбаюсь я.

— А вот как. Две стороны. Как повесить. Важно, молодой человек, правильно повесить. Иначе, доложу вам, обратная картина может получиться, произвол, допустим, бездушие и формализм. В нашем медицинском деле тоже, замечу вам, такая опасность присутствует. Но у вас, мне кажется, особенно, как нигде, уж очень у вас острый инструмент в руках.

Я молчу. Старый доктор говорит, в общем-то, знакомые и бесспорные слова, но говорит он их так, что мне кажется, это моя собственная совесть мне это говорит, а знакомые слова наполняются вдруг особым, свежим и мудрым смыслом.

— Опять заболтался, — виновато говорит Валериан Афанасьевич и машет пухлой рукой. — Простите великодушно. Деловой человек, минута небось на счету, а я вас тут… А! Так адресок Нинин запишете?

— Обязательно. Он у вас с собой?

— Именно что. Я его, изволите ли видеть, в книжечку себе переписал. Вдруг, думаю, пригодится. И вот как раз…

Он, сопя, лезет под халат и из кармана пиджака медленно извлекает старую, рассыпающуюся книжечку, стянутую тонким резиновым колечком, как коробочка с лекарством. Валериан Афанасьевич, сняв колечко, раскладывает книжку на столе перед собой. Многие из замусоленных страничек в ней приходится даже не перелистывать, а перекладывать. Видно, что служит эта книжица доктору с незапамятных времен. И еще я замечаю, как много фамилий в ней обведено неровной чернильной рамкой. Это все ушли от него друзья, наверное. У стариков много потерь.

Но вот Валериан Афанасьевич утыкается толстым пальцем в одну из Страничек своей книжки и не торопясь диктует мне адрес Нины Топилиной. То есть теперь уже не Топилиной, а, оказывается, Сорокиной.

Что же, надо срочно передать этот адрес в Подольск, Пете Шухмину и попросить его привезти Нину в Москву.

Я сердечно прощаюсь со старым доктором, заодно прошу разрешения воспользоваться телефоном, оказавшимся в кабинете, и звоню Кузьмичу.

Из поликлиники я еду в министерство. Там мне надо повидать Меншутина, Любу и ее подружек, причем с последними надо не просто повидаться, а побеседовать по душам.

Вот из чего главным образом состоит наша работа. Как видите, меньше всего в ней погонь, стрельбы и засад. Хотя, конечно, без этого не обходится. Но главное — это бесконечные встречи с самыми разными людьми, размышления и поиски пути, единственного пути в немыслимой путанице людских характеров, отношений, поступков и судеб, иначе говоря — во всех сложностях сегодняшней непростой жизни. Сколько надо знать, сколько уметь, чтобы в конце концов все же найти этот единственный путь?

Всю дорогу до министерства, погруженный в свои мысли, я ощущаю на душе какое-то непонятное, теплое чувство, словно что-то хорошее случилось сегодня со мной. И все вокруг, на что я только ни посмотрю, как будто окрасилось этим добрым чувством: люди вокруг, дома, магазины… И только уже перед самым концом пути, подходя к министерству, я ловлю себя на том, что неотступно возвращаюсь мыслями к старому доктору. Жаль, мне, вероятно, не представится случая еще раз повидаться с ним. Есть люди, от встреч с которыми память остается надолго, как ни мимолетна была встреча, люди не просто умные и добрые, а побуждающие и других делать добро. Характерно, что даже черствая, расчетливая Нина не забывает старика. Вряд ли ей что-то надо от него. Видимо, старый доктор задел что-то доброе в ее холодной душе, остался где-то в уголке ее, и этим он ей, наверное, дорог, за это она ему благодарна.

Просторный, весь в зеркалах лифт стремительно и бесшумно несет меня вверх. Я невольно оглядываю себя в зеркале, поправляю галстук и наконец сосредоточиваюсь на предстоящих делах.

Итак, мне надо повидать Меншутина, а также Любу и других девушек, надо узнать от них, кто из приезжих ухаживал за Верой. Пока что Меншутин довольно неопределенно упомянул об одном человеке с Украины и о другом, из Прибалтики, кажется. Оба они из колхозов или совхозов и приезжали в Москву как толкачи, поэтому вполне возможно, что ухаживали они за Верой отнюдь не бескорыстно. А ведь девушка могла такому человеку и поверить.

В комнате, где сидит Люба, девушки встречают меня как старого знакомого. Когда я вхожу, то ловлю на себе их тревожные и любопытные взгляды. Они, конечно, уже все знают от Любы, и им сейчас не до шуток. Все взволнованы, напряжены. Как же иначе? Они ведь знали Веру.

— Давайте наконец познакомимся, — предлагает бойкая Любина соседка. — Вас, кажется, Виталий Павлович зовут?

— Просто Виталий.

— А меня Нина. А вот это — Наташа, а эту девушку зовут Леля, а эту — Таня, — знакомит она меня со всеми присутствующими и под конец говорит: — Скажите нам, вы что-нибудь узнали? Ну что же случилось? Неужели Вера действительно покончила с собой?

— А вы это допускаете?

— Ой, мы уже охрипли спорить. Вот Леля, например, — она указывает на полную темноволосую девушку с большими задумчивыми глазами. — Леля уверена, что на Веру напали хулиганы. На нее недавно тоже напали, прямо в подъезде, представляете?

— Это ужас, — тихо произносит Леля, опуская глаза. — Это просто звери какие-то…

— Ну, а Наташа думает, что здесь любовная драма, — продолжает Нина.

Наташа высокая, плотная, спортивного вида, с высоко взбитыми рыжеватыми волосами. Синяя трикотажная кофточка обтягивает ее высокую грудь и мощные бедра. Она упрямо вскидывает подбородок и, прищурив серые, ярко подкрашенные глаза, говорит:

— Не думаю, я знаю.

— Что же вы знаете? — спрашиваю я.

— Что Вера ему отказала, и он просто ее убил, — убежденно говорит Наташа и двумя руками поправляет свою высокую и довольно замысловатую прическу. — По-моему, этот парень на такое способен. Ужас, какой горячий и необузданный. Я их видела вместе.

— Какой парень? И где вы их видели? — нетерпеливо допытываюсь я. — Вспомните, Наташа.

Она усмехается и пожимает плечами.

— Тут и вспоминать не надо. Мы его все знаем. Он с Украины. Главный механик совхоза «Приморский». Красивый парень. Высокий, белозубый, с чубом. И шрам на лбу.

— Как же его зовут?

— Фоменко, — говорит Наташа и снова поправляет волосы. — А зовут Грицко. Ну, Гриша, в общем.

— И он ухаживал за Верой?

— Еще как! Ужас просто.

— Между прочим, не один он за ней ухаживал, — скептически замечает Любина соседка.

Сама Люба, кстати, не проронила еще ни слова. Она как-то пришибленно молчит. По-моему, у нее совсем больной вид. Неужели на нее так подействовала смерть Веры?

— Но этот самый нахальный, — между тем возражает Наташа.

— А был он в этот понедельник в Москве? — спрашиваю я.

В ответ Нина безапелляционно замечает:

— Это уж ваше дело проверить, между прочим. К нам он во всяком случае не заглядывал.

— Но это ровным счетом ничего не означает, — вставляет Наташа. — Он мог и ради Веры приехать.

Она права. И этого самого Фоменко придется проверить.

— Ну, а кто еще за Верой ухаживал? — продолжаю допытываться я.

— Я еще одного знаю, — вмешивается сдержанная, серьезная Таня. У нее, кажется, у единственной здесь поблескивает на пальце тонкое обручальное колечко. — Я встретила однажды Веру с этим… Ну, как его?.. — она досадливо стукает кулачком по столу. — Из Латвии он…

— С Освальдом, — тихо подсказывает Люба.

— Ну да, — облегченно соглашается Таня. — Именно с ним. Я их встретила на улице Горького. Он отнимал у Веры сумку. Хотел сам ее нести. Такой чудак неуклюжий. Я теперь и фамилию его вспомнила: Струлис. Мы их колхозу оформляли машины, помните, девочки?

— А я еще одного сейчас вспомнила, — неожиданно говорит Наташа. — Такой рекламный мальчик. В светлом французском костюме, очень модном. А галстук итальянский, белый с синими звездами. Ужасно красивый. Как же его звали?..

Постепенно девушки вспоминают еще трех или четырех человек, по их мнению ухаживавших за Верой. Меня этот список пока не очень пугает. Я уверен, стоит только проверить, кто из этих людей появился три дня назад в Москве, и от довольно длинного списка останутся рожки да ножки.

В разгар нашей дискуссии дверь неожиданно открывается, и на пороге возникает массивная фигура Меншутина. Девушки сконфуженно умолкают. Но Меншутин, узнав меня, улыбается и обеими руками делает успокаивающие движения, как бы прижимая всех нас к своим стульям.

— Занимайтесь, занимайтесь, — говорит он покровительственным тоном и несколько свысока, словно мы выполняем прямое его задание. — Не буду вас отрывать и попрошу… — он строго оглядывает девушек, — отнестись к беседе с товарищем со всей серьезностью. — После чего он оборачивается ко мне и уже совсем другим тоном, почти дружески, спрашивает: — Вы потом заглянете ко мне, надеюсь?

— Постараюсь вас не обременять, — улыбаюсь я. — Девушки, кажется, мне во всем уже помогли.

— Нет, нет, прошу, — непререкаемым тоном возражает Меншутин. — Все обсудим. Это вам пригодится. Так что жду, — твердо заключает он и уходит.

Девушки уже так освоились со мной, что не скрывают своего отношения к начальству.

— Душечка Христофорыч, — насмешливо говорит ему вслед Нина. — Он всегда неотразим.

— А экстерьер какой, — добавляет Наташа. — Смерть девкам.

Но амурные дела товарища Меншутина меня сейчас не занимают. Уж конечно не из-за несчастной любви к нему покончила с собой Вера Топилина. И я возвращаю моих собеседниц к прерванному разговору. Солидный список «ухаживателей» меня, повторяю, не беспокоит. Беспокоит меня другое: все они, так сказать, из одного «ряда», все «ходоки» из разных концов страны, познакомившиеся с Верой на ее работе. Что ж, у нее не было других знакомых? Это же не может быть. Просто какая-то существенная сторона Вериной жизни целиком выпадает из моего поля зрения. О ней, видимо, никто из этих девушек ничего не знает, даже Люба. Хотя все они самым искренним образом пытаются мне помочь и наперебой вспоминают о Вере все, что они слышали, замечали или даже только предполагали.

Совсем другой разговор происходит у меня час спустя в кабинете Меншутина, куда я все же вынужден заглянуть, чтобы сохранить расположение начальства.

Уважаемый Станислав Христофорович встречает меня нетерпеливым вопросом:

— Ну-с, каковы наши успехи?

И широким жестом указывает мне на знакомое кресло возле журнального столика.

— Ничего, — говорю я, доставая сигарету из протянутой мне пачки. — Понемногу работаем.

Мой уклончивый ответ Меншутина ничуть не смущает, и он принимается поучать меня. Небрежно, великодушно и солидно, как профессор явившемуся на консультацию студенту, он вещает банальнейшие, малограмотные истины, почерпнутые бог весть из каких популярных книжонок. Я с большим трудом скрываю скуку и раздражение. А Меншутин, удобно развалившись в кресле, продолжает вещать, сам упиваясь и гордясь своей эрудицией.

Вскоре, однако, я замечаю, что его интересует еще одна тема: что рассказали мне его сотрудницы о нем самом. Вопросы на эту тему он задает мне как бы по пути, мимоходом. Настороженно вслушиваясь в мои ответы. Постепенно, однако, он успокаивается, поняв из моих ответов, что я вовсе не интересовался этой щекотливой темой.

Как и следовало ожидать, разговор с Меншутиным мне ничего нового не дал. Тем не менее расстаемся мы с ним вполне дружелюбно, и это, по-моему, нам обоим уже стоит некоторых усилий. Станислав Христофорович, кажется, остается недоволен моей сдержанностью. Он, видимо, привык, чтобы к его указаниям относились более внимательно.

Выхожу я из министерства, когда рабочий день уже заканчивается. Совсем стемнело. Улицы полны огней. Нескончаемым, сверкающим потоком льются машины, занимая всю ширину огромной магистрали Садового кольца. Трудно поверить, что когда-то, по словам моих родителей, большую часть его действительно занимали густые, тенистые бульвары, вторым зеленым кольцом охватывая центр города.

Я уже предупредил Гришу Воловича, что вечером приеду к нему. Мы хотим пока сами, без начальства, подвести кое-какие предварительные итоги, обменяться информацией, мнениями, поспорить и вообще «повариться в деле», как выражается наш Кузьмич.

Первый, кого я, к своей радости, застаю в тесном кабинетике Воловича, это Петя Шухмин, уже успевший вернуться из Подольска. Днем ему передали по телефону из Москвы адрес Нины Топилиной, теперь уже Сорокиной, Петя побывал у нее дома и сообщил о случившемся несчастье.

— Эх, как же она переживала! — сокрушенно качает круглой стриженой головой Петя. — Вы бы только видели. А уж хороша, ну просто картина неизвестного художника.

— Она сможет приехать? — спрашиваю я. — Все-таки в положении.

— Завтра утренним поездом приедет, — отвечает Петя и добавляет: — Между прочим, никакого живота у нее нет. Прыгает, как коза, и, по-моему, рожать не собирается.

— Много ты в этом деле понимаешь, — насмешливо замечает Гриша Волович.

— Вот что красавица — это ты усечь еще можешь.

— Здравствуйте. Не дите все-таки, — обижается Петя и говорит мне: — Вот ты сам завтра увидишь.

Да, интересно будет встретиться с этой женщиной, особенно после всего того, что я о ней услышал от старого доктора Валериана Афанасьевича.

Между тем кабинет наполняется людьми. Пришли все сотрудники, участвующие в работе по этому делу.

— Григорий Александрович, а можно мне доложить? — обращается к Воловичу молодой вихрастый паренек, которого я раньше тут не видел, совсем, наверное, зеленое пополнение. — Мы ведь кое-что нашли как-никак, — азартно добавляет он.

Гриша Волович улыбается, и по этой улыбке я вижу, что паренек ему нравится и он готов ему многое простить, в том числе и вот такое выскакивание «поперед всех».

— А почему не Константин Прокофьевич? — все-таки спрашивает Гриша, видимо, из чисто педагогических целей.

— Так он мне поручил.

— Пусть, пусть, — басит кто-то за моей спиной.

Впрочем, старого оперативника Сухарева я знаю давно и уважаю тоже давно. Его уважают все, кто его знает.

— Ну, Володя, давай, — соглашается Волович.

— Значит, так, — с подъемом начинает тот. — Задание у нас было сложное, как вы понимаете. Найти тех двух, что в тот вечер очутились на стройплощадке одновременно с Верой Топилиной и ее спутником. Мы рассудили так. Вернее… — Паренек сбивается и под добродушные смешки товарищей, краснея, поправляется:

— В общем… Константин Прокофьевич, конечно, рассудил.

Да, Сухарев рассудил. Откуда эти двое могли прибрести на стройку с бутылкой водки, чтобы там ее, видимо, распить? Скорей всего, они ее только что купили и торопились побыстрее выпить. Только что купили. И Константин Прокофьевич с Володей, вооруженные теми немногими приметами, которые повторил им известный мне уже Сергей, направились в обход ближайших магазинов, где торгуют вином. Это, однако, ничего не дало. Во-первых, ни один продавец не мог вспомнить среди последних покупателей в тот день этих двоих, низенького в телогрейке и высокого в шляпе. К тому же и время их появления на стройплощадке — около одиннадцати часов вечера — указывало, что водка, если она не была куплена заранее, могла быть приобретена в этот час только в единственном по соседству дежурном магазине, где, однако же, продавщица этих двоих покупателей тоже не вспомнила. Оставались, правда, еще в округе две закусочные и кафе, но переплачивать там за водку эти двое вряд ли стали бы.

Вот тут-то Сухареву и пришла в голову поистине гениальная мысль: а что, если Они получили ту бутылку как премию или как плату в том же самом дежурном магазине? И предположение блестяще подтвердилось. Действительно, около десяти часов вечера в магазин привезли с холодильника рыбу: днем водитель и грузчики не управились со всеми ездками, и последний маршрут пришлось делать так поздно. Грузчики получили от обрадованного директора, заждавшегося своей рыбы и совершенно изволновавшегося, королевское вознаграждение и рыбой и водкой. Грузчиков было двое, и по приметам они весьма смахивали на тех, которых видел Сергей.

Установить автобазу, откуда подавалась машина, не составило труда, и Константин Прокофьевич вместе с Володей немедленно отправились туда. Диспетчер назвал им фамилию водителя, который привез рыбу в тот дежурный магазин. На базе, однако, его не оказалось, он был с грузчиками на линии, но до конца их работы было уже недолго. И Володя остался ждать. Я себе представляю, как он при этом нервничал. Но на этот раз водитель работал совсем с другой бригадой грузчиков. Однако он легко вспомнил тех, кто был с ним в тот самый день, и назвал их имена: Федор Мухин и Иван Зинченко. Все это произошло вчера, и вчера же вечером Сухарев и Володя установили, что оба грузчика исчезли и вот уже вторую ночь не являются домой. Не удалось их отыскать и сегодня. На работе они тоже в эти дни не появились.

— Поиски мы продолжаем, — тем не менее весьма оптимистично заключает свой рассказ Володя.

— Ну, давай ты теперь, Николай Иванович, — обращается Волович к другому сотруднику и поясняет мне: — Он тем соседом занимается, на которого Жилкин указал.

Николая Ивановича я знаю мало. Это длиннющий дядя, не ниже меня, только очень худой и потому, наверное, сутулый, с длинной узкой физиономией, редкие светлые волосы гладко зачесаны назад, а под густыми бровями глубоко посаженные, удивительно живые и добрые глаза.

— Разобрался я в их делах. Разобрался… — повторяет он, откашливаясь.

— Исходные данные оказались не совсем точные. Надежда Горбачева, верно, проводник. А муженек ее, Петр, — директор вагона-ресторана. Зашибает небось будь здоров сколько, и слева, и справа. А потому вопрос: зачем ему соседку грабить? Чушь собачья. Тем более что и отношения у них были вполне нормальные. Не один год, между прочим.

— Выходит, врет Жилкин? — спрашиваю я.

— Врет, — убежденно отвечает Николай Иванович. — Что он, разве дорого возьмет, чтобы соврать?

— Но почему он указал именно на Петра, что, у него других приятелей нет? — не сдаюсь я.

— А потому, что любого другого мы сразу же за бока возьмем. А этот — ту-ту — уехал.

Доля резона в рассуждениях Николая Ивановича, бесспорно, есть, и я понимаю, что присутствующие это тоже улавливают.

— А он действительно все эти дни был в отъезде? — спрашиваю я. — Тогда с ним вообще нет вопроса.

Длинное лицо Николая Ивановича, на котором все время бродила усмешка, становится вдруг сосредоточенным, мохнатые брови сходятся на переносице. Он потирает костлявыми пальцами тяжелый, как будто оттягивающий вниз все лицо подбородок и глуховато говорит:

— Вот тут-то как раз есть одна закавыка. Дело в том, что в ночь с понедельника на вторник его вагон-ресторан стоял на путях Курского вокзала и принимал продукты. Его срочно подцепляли к другому поезду. Словом, вечером вагон пришел в Москву, а утром уже ушел. Всю ночь его грузили, ну, и всякий там мелкий ремонт и технический осмотр. В таких случаях, как мне пояснили, директор домой не уезжает.

— Ну, а как было в данном случае? — спрашиваю я и тут же досадливо машу рукой. — Впрочем, у кого это теперь можно выяснить.

— Совершенно точно. Вагон в рейсе.

— Когда возвращается?

— Завтра. В двадцать один тридцать.

— И на этот раз Горбачев, надо думать, будет ночевать дома?

— Видимо, да. Если чего-нибудь не случится.

— Значит, спокойнее все-таки встречать его на вокзале, в момент прибытия поезда, — заключаю я.

— Так и сделаем, — подтверждает Гриша Волович.

Николай Иванович только молча кивает тяжелой головой, как-то на редкость неудобно устроившись своим длинным туловищем на стуле и словно переломившись пополам.

— Теперь третье направление поиска, — говорю я Воловичу. — Машина, которая в ту ночь стояла во дворе, под окнами. Кто ею занимается?

— Я сам, — недовольно говорит Гриша. — Получив личное на то указание начальства. Пока удалось только установить, что машина служебная и на ней круглые противотуманные фары. Никто не видел, как она въехала во двор и как уехала. Но водитель в ней сидел, не уходил, его заметили. Вот, пожалуй… Да, еще: машина черная или темно-синяя. Вот и все. Не густо, как видишь.

— Тем не менее…

— Да, конечно, — подхватывает Гриша. — Вот теперь хлопцы обшаривают все автохозяйства. Ведь без путевки ни одна государственная машина не выйдет на линию, тем более ночью.

— Ох, мало тут перспективы, — качает тяжелой головой Николай Иванович, сутулясь и закинув одну длиннющую ногу на другую и зацепив ее даже носком ботинка, при этом худые его руки сцепились вокруг костлявого колена, и кажется, что только такая сложная конструкция и может удержать его на стуле.

— Товарищ Лосев, а как обстоит дело по линии… любви? — чуть запнувшись, спрашивает со своего места Володя.

— И всяких там ухажеров, — уточняет кто-то из сотрудников.

— По этой линии, — усмехаюсь я, — составлен первый список из числа приезжих в Москву. Человек семь, кажется. Дано поручение нашим товарищам на местах проверить, выезжали эти люди в указанные дни куда-нибудь или нет, а если выезжали, то куда именно. Вот ждем ответов.

— Маловато это все, — досадливо замечает за моей спиной Сухарев. — Версия-то важная.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Кажется, понимают это и все остальные, кроме Володи, судя по его настороженному, пытливому взгляду, устремленному на меня. И я, главным образом ради него, подтверждаю:

— Конечно, маловато. Надеюсь, что после разговора с сестрой и со школьной подругой появится еще кое-что по этой линии.

— А пока главным остается, думаю, поиск этих прохиндеев-грузчиков, — спокойно произносит Сухарев.

Константин Прокофьевич конечно же самый опытный и самый знающий из всех нас. Служит он в уголовном розыске с незапамятных времен, с середины тридцатых годов, семнадцати лет туда пришел. Образование у Константина Прокофьевича всего семь классов, и потому при своем майорском звании и стаже работы он дальше инспектора уголовного розыска не пошел. Как-то так уж у него получилось: до войны не успел, после войны вроде уже поздно было, семья — пять ребятишек, где тут учиться? Но и на пенсию никто пока Константина Прокофьевича отправлять не спешит, да и сам он не торопится, хотя если и не по возрасту, то уж по стажу работы он мог оформить ее уже лет десять или пятнадцать тому назад. А не спешит руководство проститься с Сухаревым не случайно. Ибо это оказался прирожденный оперативник, талант, каких мало, с таким поразительным чутьем и пониманием человеческой психологии и поступков людей, с таким знанием всех сложностей, трудностей, неожиданностей и кажущихся нелепостей нашей жизни, с таким умением располагать к себе самых разных людей, вызывать уважение и доверие, что Константину Прокофьевичу удавалось «поднимать», то есть раскрывать, дела, об которые все уже, что называется, обломали зубы и ногти.

А с виду… Нет, вы бы только посмотрели с виду на Константина Прокофьевича, и лучше всего даже не здесь, на работе, а, допустим, на улице. Вы бы непременно решили, что этот пожилой невзрачный, скромно одетый дяденька приехал первый раз в столицу из «глубинки», и потому он такой простоватый, добренький, улыбчивый и внутренне спокойный какой-то, основательный, не то что нервные, торопливые москвичи. С ним хочется не официальный разговор вести, а выпить где-нибудь в тихом месте и, пригорюнившись, изливать Душу.

Ну, а мы привыкли прислушиваться к мнению Константина Прокофьевича. Вот и сейчас мы с ним вполне согласны. Действительно, главным сейчас является поиск этих «прохиндеев-грузчиков». Завтра, может быть, что-то другое будет главным, а сегодня это.

В самом деле, почему Зинченко и Мухин не являются домой ночевать? Грузят ночью какие-нибудь вагоны на железной дороге? Ну, а почему они не являются домой утром? И на работу тоже последние два дня не показываются. Почему? И это им сходит с рук, прохиндеям. Как нам объяснили, грузчиков страшным образом не хватает. И прогуливают они часто, и пьют. Но начальство старается, если можно, этого не заметить. Выгнать-то легко, а где взять других? Вот и эта пара — Зинченко и Мухин — тоже не подарок, а увольнять их как будто не собираются, хоть и не являются они второй день на работу. Но нам найти их необходимо, и как можно быстрее. Может быть, они хотя бы сегодня явятся домой ночевать? А возможно, их жены что-то наконец узнали о своих муженьках?

В конце концов мы решаем, что надо ехать снова к Зинченко и Мухину домой, сейчас ехать, немедленно, и ждать их там хоть до утра. Другого выхода нет.

Я звоню Кузьмичу и докладываю ему наше решение.

— Бесполезное это дело, — сухо отрезает он, — в доме их ждать. Каждую ночь будете дежурить, что ли? А между прочим, и там и там — семьи. На следующий день вся округа будет знать, что милиция у них по ночам дежурит. Тут надо по-другому. Надо, пожалуй, организовать засаду где-то невдалеке.

— Но мы хоть эту ночь…

— Я говорю: бесполезно. И даже вредно.

Но меня охватывает раздражение и упрямство. Хуже-то от этого, во всяком случае, не будет. И какой слух? Ведь одну ночь всего мы там побудем. А вот польза вполне возможна. Так я и говорю Кузьмичу. Но он больше ориентируется, кажется, не на мои слова, а на то, как я их произношу.

— Не лезь в бутылку, Лосев, — сердито говорит он. — И слушай, что тебе говорят. Отправляйтесь-ка по домам.

— А я вам ручаюсь! — почти кричу я. — Надо же познакомиться с обстановкой там.

— Надо. Но для этого не требуется ночевать там. Ну, и хватит, Лосев. Мне твои ручательства не нужны.

— Я не согласен, Федор Кузьмич. Как хотите, — с раздражением говорю я.

— Дыхнуть самостоятельно не даете.

Это моя первая крупная стычка с Кузьмичом, и я сам удивляюсь, как это меня вдруг повело на нее. Видимо, удивляется и Кузьмич.

— Дыхнуть, говоришь, не даю? Гм… Ну ладно. Попробуйте. Учиться надо и на ошибках. Дай-ка мне адреса, куда едете…

Я кончаю разговор. Товарищи мои давно поняли его характер и теперь смотрят на меня с немалым уважением. Вступить в такой отчаянный спор с Кузьмичом не каждый решится. Я же очень горд одержанной победой, но стараюсь это не показывать.

Мы уславливаемся, что к Зинченко — тому низенькому, в телогрейке, который нес водку, — поедут Сухарев и Володя, а ко второму, Мухину, — Гриша Волович и я.

Честно вам скажу, что, пока мы все это обсуждали и решали, я как-то не задумывался, что меня ждет бессонная тревожная ночь в чужом и отнюдь не гостеприимном доме, что на улице холод и слякоть, и пронзительно свистит за окном ветер, и живет этот Мухин у черта на куличках, я и не слышал никогда про такую улицу или проезд.

Да, я только сейчас в полной мере осознаю, какая мерзкая перспектива ожидает меня. Впрочем, на работе мы обычно находимся в таком состоянии предельного напряжения и психологической готовности к любому повороту событий, что всякая неожиданность воспринимается нами как вполне естественная. Так и на этот раз. Надо только позвонить домой и предупредить моих, что ночевать я не явлюсь. Ну, а Светку можно пока об этом не предупреждать. И звонить ей отсюда неудобно. Разговор у нас всегда получается слишком… Ну, как бы это сказать? Личным, что ли. Словом, неудобно.

И потому я звоню только домой, своим старикам. Тут можно быть деловитым и кратким. Мама, конечно, первым делом спрашивает, хорошо ли я одет, и дает всякие ценные советы, как уберечься от простуды, хотя я прекрасно понимаю, что ее куда больше волнуют неведомые и потому кажущиеся особенно опасными события, в которых я этой ночью должен участвовать. Мама никак не может к этому привыкнуть.

После меня звонят по очереди домой все участники этой ночной операции.

Я тем временем проверяю пистолет, которым, слава богу, давно уже не пользовался. Будем надеяться, что и на этот раз воспользоваться им не придется. Тем не менее проверяю я его весьма тщательно.

И вот мы едем с Гришей в дежурной машине по вечерней, залитой огнями Москве. Путь наш далекий, в сторону Южного порта и еще дальше.

За это время Гриша успевает мне кое-что рассказать о Федоре Мухине. В местном отделении милиции его, оказывается, хорошо знают. Это отпетая личность. У него уже есть судимость за кражу, и он около трех лет отбывал наказание в колонии. Прописали его снова в Москве, только поверив его клятвенным заверениям, устным и письменным, что он не только сам ничем больше не нарушит общественный порядок, но и бывшим своим дружкам не позволит это делать. Не последнее значение имело и то обстоятельство, что в Москве проживала его семья — старуха мать и жена с двумя детьми. Мыслимое ли дело было им сниматься вслед за ним в чужие края? А с другой стороны, факты подтверждали, впрочем, и так очевидную истину, что человек, возвращаясь из заключения в родную семью, в знакомый коллектив на работе, легче становится на ноги, чем один-одинешенек в чужом городе.

Однако с Мухиным все получилось неудачно. Вернулся он домой года два назад. На фабрику, где раньше, до ареста, работал слесарем, он поступить не пожелал. Стал перебиваться случайными заработками, пьянствовать, появились и соответствующие дружки. От благих его намерений и клятв остались только корявые заявления в отделении милиции, где на него давно уже махнули рукой, как на помощника в борьбе с преступностью, и старались только уследить, чтобы он сам не совершил какого-либо преступления. Дважды за это время он все же отбывал административные наказания за пьяные скандалы и драки, первый раз семь суток, второй — пятнадцать. Силой Мухина бог не обидел, здоровяк он отменный, к тому же задира и наглец, а когда напьется, то, говорят, такая в нем лютая злость просыпается, что страшно к нему подойти — убьет. Семья от него стонет и плачет. А слушается он, оказывается, только мать, в пьяном виде даже больше, чем в трезвом. Мать — старуха молчаливая, злющая и твердая как кремень. Жена уж сколько раз от Мухина собиралась уходить, но старуха не отпускает, и та ей подчиняется.

Вот какие интересные подробности сообщает мне Гриша, пока наша машина несется по знакомым, а потом уже и мало или совсем незнакомым улицам, то ярко освещенным, людным, широким, а то и пустынным, полутемным, кривым и узким.

Улицы становятся все темнее и пустыннее. Мы забираемся в какой-то совсем далекий и удивительно старый район. Кругом лишь одноэтажные или двухэтажные домики, длинные темные заборы каких-то складов и фабричонок. Кое-где улицы вовсе не асфальтированы, и машину кидает на булыжных ухабах.

Водитель сбрасывает газ, и мы еле ползем, всматриваясь в названия улиц на перекрестках и в номера домов. Прохожих не видно, и спросить дорогу не у кого.

Изрядно проплутав по кривым темным улочкам, мы наконец обнаруживаем нужный нам проезд. В нем всего-то два дома, а по другой стороне тянется длинный, местами покосившийся забор. Один из двух домов тот, который нам нужен. Вернее, номер тот, а под этим номером, оказывается, числится целых пять или шесть «строений».

К счастью, здесь нам попадаются двое прохожих, и после осторожных, не вызывающих подозрений и любопытства расспросов, ибо эти люди сами живут где-то поблизости и могут знать Мухина, мы выясняем кое-какие детали местной топографии и некоторые имена. Мухин в разговоре, естественно, даже не упоминается.

Затем мы стучим в один из домиков и после такого же осторожного разговора выясняем, что нам нужно «строение № 3». Этот ушедший в землю домишко расположен в самой глубине обширного темного двора.

Машину мы вынуждены отпустить, и у нас такое ощущение, что вместе с ней обрывается последняя связь с внешним миром.

Но идти прямо в это «строение» и спрашивать Федьку тоже нельзя. Сперва следует хоть бегло осмотреть этот огромный темный двор. Мало ли что может произойти, и предварительное изучение «места действия» стало у нас законом.

Мы медленно обходим двор, приглядываемся, прислушиваемся, запоминаем. Двор хотя и большой, но совсем не просторный, и так и эдак расположились в нем большие и малые сараи и сарайчики, то и дело образуя темные закоулки и тупики. Да и сами «строения» разбросаны по двору без всякого порядка. Одно из них оказывается двухэтажным, каменным, а остальные деревянные, в один этаж. Из некоторых окон струятся в темный двор золотистые полоски света и слышатся голоса. К каждому домику прилепились еще какие-то пристройки, крылечки с навесом.

Вскоре мы устанавливаем, что двор имеет несколько выходов на соседние улицы и в окружающие дворы.

Теперь, пожалуй, настало время направиться и к «строению № 3», где живет Федор Мухин. Знакомство с местной топографией можно считать законченным. Ноги у нас уже отсырели от шлепанья в темноте по глубокой грязи и мокрому снегу, и сами мы изрядно продрогли.

В этот момент из-за какого-то сарая появляется невысокая, темная фигура в расстегнутом пальто и ушанке набекрень. Судя по пружинистым, быстрым движениям, человек весьма молод. Об этом можно судить и по задиристому, нагловатому тону, каким он нас окликает:

— Эй, парни! Чего тут вынюхиваете, гады?

— Чего лаешься? — отвечает Гриша миролюбиво. — По-человечески не умеешь?

— Ха! Культурный какой, — презрительно усмехается парень. — Кого, спрашиваю, ищете?

— Да Федька нужен…

— Это который?

— А у вас их тут сколько?

— Хватает. Вот я, к примеру, тоже Федька.

— Ты? Мелковат ты для Федьки, — смеется Гриша. — Нам бы побольше нужен.

— Ах, побольше… — загадочно произносит парень. — Есть у нас такой.

— Не знаешь, часом, где он? — в свою очередь спрашивает Гриша. — Дело у нас к нему. К Федьке Мухину, конечно.

Я молча стою за спиной у Гриши и безуспешно стараюсь разглядеть встретившегося нам парня. В первый момент он чуть выставился под косой луч света из недалекого окна, но тут же поспешно отступил в тень. Подозрительно это. Учуял что-то опасное в нас? Боится, что его узнают?

— Ну да. К Мухину, — повторяет парень. — Понятно. Только его дома нет. Гулять ушел. Сам видел.

Врет он нахально и почти в открытую.

— Вот те раз, — досадливо говорит Гриша. — Крах фирмы. Где ж он может быть, не знаешь?

— А какое у вас дело-то? — любопытствует парень.

Гриша небрежно машет рукой:

— Железнодорожное дело. Погрузка-разгрузка.

— А-а… — Парень с минуту медлит, что-то про себя соображая, потом добродушно сообщает: — У Полины он сейчас, кажись. Гуляет там.

— И отпускает его жинка-то?

— Ха! А чего она сделает? — Парень решительно запахивает пальто и поправляет шапку на голове. — Вот так, мужики. Топайте до Полины. Она во-он в том доме живет, — он указывает на один из дальних домиков во дворе. — А я побег. Замерз тут с вами.

Он поворачивается и кидается куда-то в темноту, исчезнув за ближайшим сараем.

А мы чуть не на ощупь начинаем пробираться к домику, где живет неизвестная нам Полина.

Уверенности, что мы там застанем Федьку, у меня нет, и парень, сообщивший нам об этом, никакого доверия не вызывает. Но проверить на всякий случай надо. Мало ли что. Да и с Полиной этой тоже познакомиться интересно. Почему-то именно ее назвал тот парень.

Из двух затянутых занавесками окон до нас доносится лихой перебор гитары и нестройный, азартный хор голосов. Знатная, однако, там гулянка. Возможно, что Федька ею и соблазнился.

Недалеко от крыльца мы с Гришей останавливаемся, прячемся за угол ближайшего сарайчика и совещаемся, как поступить дальше.

— Заходить туда не очень-то с руки, — озабоченно говорит Гриша.

— Посмотрим, кто откроет, — предлагаю я. — И вызовем Федьку на крыльцо. Ты давай спрячься. Я один. А то двое всегда настораживают.

— Ну, правильно, — соглашается Гриша. — Только вызову я. А то ты по силуэту опасней выглядишь.

Я соглашаюсь, усмехаясь про себя Гришиному витиеватому выражению. Но в принципе он прав. Такая каланча, как я, может вызвать опасение, а Гриша невысокий, щуплый, его можно не опасаться.

Итак, я остаюсь за углом сарая, а Гриша поднимается на крыльцо и не сильно стучит, скромно, деликатно, словно заранее извиняясь за беспокойство. Раз стучит, потом, переждав, стучит снова, все так же деликатно. После второго стука за дверью слышится возня, и немолодой женский голос сердито спрашивает:

— Ну, кто там? Кого еще принесло?

— Мне Полину, пожалуйста, — вежливо говорит Гриша.

Почему Полину? Надо же вызывать Федора! Значит, Гриша решил сделать это через Полину? Решил, наверное, что за дверью соседка, которая может не знать всех гостей. Тем не менее я чувствую смутное беспокойство от Гришиной инициативы. Ведь условились мы не так.

В это время за дверью снова слышится какая-то возня, звякает замок, и дверь открывается.

На пороге, в тусклом свете горящей в прихожей лампочки, я различаю невысокую женскую фигуру в пальто, накинутом на плечи.

— Это вы меня звали? — доносится до меня возбужденный женский голос. — Ну, и что вам надо? Вы скорее, там гости у меня.

— Федю мне надо. У вас он, говорят.

— У меня? Ха, ха, ха! Кто это вам сказал?

Но Гриша не успевает ответить. На крыльцо выскакивает какой-то высокий, всклокоченный парень и, загородив собой Полину, с угрозой кричит:

— Я те дам Федьку! И он у меня еще заработает. А ну катись, пока не врезал. Да я вот…

Он порывается соскочить с крыльца, и я уже весь напрягаюсь, предвидя неминуемую драку, когда Полина повисает на руке у парня и жеманно говорит:

— Ну, Валечка, ну, перестань. Никакой Федька мне не нужен. Ты мне нужен! Ты. Ну пойдем, пойдем… — Она увлекает парня за собой и холодно бросает через плечо Грише: — Так что никакого Федьки здесь нет и не было. Ясно вам?

Дверь с треском захлопывается.

В наступившей непроглядной темноте я не различаю даже Гришу, стоящего в нескольких шагах от меня.

Постепенно, однако, глаза привыкают, и я начинаю кое-что видеть. Гриша подходит ко мне.

— Соврал нам тот парень-то, — зло говорит он.

— Соврал или ошибся, кто его знает.

— Нет, именно соврал, — убежденно возражает Гриша. — Зачем только ему это понадобилось, не пойму пока.

— Ладно. Пойдем теперь к Федьке домой, — говорю я. — Час целый мы тут с тобой потеряли.

— Ну, может, и не совсем потеряли, — ворчит Гриша.

Ежась от пронизывающего ветра и окончательно продрогшие, мы добираемся наконец до «строения № 3». Огибаем его, находим крыльцо и, поднявшись по скрипучим ступенькам, с трудом разбираем корявую надпись белыми буквами на железном почтовом ящике: «Мухины». Значит, все верно. И мы стучим.

Тут мы ситуацию приблизительно знаем: жена, старуха мать, дети. Больше в доме никого не должно быть. Точнее, в этой половине дома, а во второй живет другая семья, и у нее отдельный вход.

На стук нам никто не открывает. И мы стучим снова, уже сильнее и требовательнее. Звонка мы в темноте так и не нашли.

— Ну, чего расстучались-то? — раздается за дверью суровый старушечий голос. — Чай, не в казенку стучитесь, а в дом к людям. Чтоб вам кулаки обломать, ироды! Кого надо, спрашиваю?

— Федора, — громко говорит Гриша. — Откройте, мамаша.

— Ну да. Конечно. Каждому открой. Нет его!

— Все равно откройте, мамаша. Нам с вами поговорить надо.

— Это кто же вы такие будете, чтоб со мной разговаривать?

Старуха упорно не желает открывать дверь. Но у Гриши ангельское терпение.

— С работы мы, — говорит он миролюбиво. — Из комитета.

— Какого еще комитета?.. — ворчит старуха.

Но, видимо, эта солидная рекомендация на нее действует. За дверью гремит засов, щелкает один замок, потом второй, и дверь наконец приоткрывается.

На пороге стоит низенькая толстая старуха в драной меховой жилетке, из-под темного платка выбиваются седые волосы, круглое лицо удивительно тугое и гладкое, сливой висит красный склеротичный нос.

— Тише галдите-то, — сердито предупреждает она. — Дитев только-только уложили.

— Ладно, ладно, не разбудим, — успокоительно отвечает Гриша. — Сами вот вы только…

— А ты не указывай. Я, чай, у себя дома, — обрывает его старуха.

Мы оказываемся в маленькой, тесной передней. Я чуть не задеваю головой низкий, потемневший от времени, дощатый потолок. В нос бьет какой-то горько-кислый запах, не то квашеной капусты, не то соленых грибов.

Старуха указывает нам на маленькую кособокую дверку в тонкой, словно фанерной стене. Когда я эту дверку толкаю, вся стена заметно содрогается.

Мы заходим в полутемную, обшарпанную комнату с грязными обоями, с прогоревшим матерчатым абажуром, свисающим с потолка над колченогим, покрытым старой клеенкой столом. У стен стоят три или четыре таких же стула и бугристая, с пружинным матрацем допотопная тахта, истертая и засаленная.

Старуха идет вслед за нами и останавливается в дверях, исподлобья буравя нас подозрительным, неприязненным взглядом.

— Ну, и чего надо? — спрашивает она.

— Нам Федор нужен, — вступаю в разговор я.

Старуха вздергивает вверх розовый, весь в седых волосинках подбородок и со злостью смотрит на меня.

— А я говорю, нет его. Чай, не глухой?

— Где он? — не повышая голоса, снова спрашиваю я.

— Почем я знаю, — отрезает старуха. — Не докладывает он мне.

— Тогда позовите Анну Сергеевну, — все тем же тоном говорю я. — Пожалуйста.

Мне кажется, старуху больше всего злит этот ровный, спокойный тон, она привыкла к крикам и ругани.

— Да на кой вам Федька-то?.. Что он вам сдался?.. Что вы человеку дыхнуть не даете?.. — с подвыванием выкрикивает она. — Всем вдруг нужон стал! То Алешка прибег: скорей, скорей. То вы теперь. Отцепитесь вы от человека за ради Христа. Покоя он через вас лишился. Дома родного боится…

— Нам предупредить его надо, — неожиданно говорит из-за моей спины Гриша.

В первый момент я не могу понять, почему он это сказал.

— Ишь, предупредители! — накидывается на него старуха. — Чтоб вам повылазило! Знаю, знаю вас! То, видишь, Алешка предупреждать куда-то побег. То вы вот. Чтоб вас лихоманка взяла!

— Вы б, мамаша, вели себя потише, — строго говорит Гриша. — Ведь дети спят, сами сказали.

— Ах ты, окаянный! — взвизгивает старуха. — Ты мне не указывай! Ты лучше проваливай отседа!

У меня не остается сомнений в том, что Федька скрывается и явно чего-то боится. Но чего? Неужели это он и Зинченко убили Веру Топилину? Но где же в этом случае был ее спутник? Убежал? А ограбление квартиры?.. Нет, этого Федьку надо найти во что бы то ни стало. Тем более если он скрывается. И скрывается он, конечно, от нас. От кого же еще ему скрываться? И какой-то Алешка побежал его предупредить о чем-то… Предупредить? Уж не о нас ли? Не о том, что мы его ищем? Но тогда…

У Гриши, очевидно, тот же самый ход мыслей, только возникли они у него раньше, чем у меня, потому что он вдруг говорит:

— Ну, точно. Мы Алешку только что во дворе встретили. Тоже послали Федьку предупредить.

— Ага. Как раз. Вы пошлете… — с неутихающей злостью шипит старуха. — Сам он побег. Что, я не знаю? — И, спохватившись, испуганно добавляет: — Кто его знает, куда побег, может, домой, раз Федьку не застал.

Как же провел нас этот стервец Алешка! Ведь он нарочно послал нас к Полине, чтобы выиграть время и успеть предупредить Федьку. Но зачем же он забегал сперва сюда? Думал застать Федьку дома? Вряд ли. Значит… Неужели старуха знает, где ее сынок скрывается? Это вполне возможно. Так или иначе, но из встречи с Алешкой надо извлечь пользу.

— Федьку непременно надо предупредить, — говорю я, понижая голос. — Его же Валька Полинкин убить грозится. Чтоб к Полине не подкатывался. Сейчас только грозился, при нас.

— Да кому эта драная кошка нужна! — яростно вскидывается старуха. — Подавись он ей, зараза! У-у, так бы зенки ей все и выцарапала!

Она поворачивается к окну и трясет перед собой пухлыми кулаками.

— Вы все-таки позовите Анну Сергеевну, — напоминаю я. — Нам с ней надо…

Но в этот момент дверь за спиной старухи приоткрывается, и в комнату робко заглядывает худенькая женщина в темном платке на плечах.

— Вы меня, что ли? — негромко спрашивает она.

Старуха недовольно сторонится, и женщина заходит в комнату, нерешительно и испуганно смотрит на нас, теребя концы платка.

Мне кажется, испуг никогда не сходит с ее бледного, исхудавшего лица, это ее обычное состояние, наверное. И ничего страшнее для человека, мне кажется, быть не может. Эта женщина все время, каждую минуту, чего-то или кого-то боится — мужа, свекрови, чужих людей, близкой, неминуемой беды, нужды, наконец, которая уже затаилась в углах этого старого дома, впрочем, не затаилась, она на виду.

— Где ваш муж, Анна Сергеевна? — спрашиваю я. — Он нам очень нужен.

— Нету его… — тихо отвечает она, опуская глаза.

— А за вещами его кто приходил? — неожиданно спрашивает Гриша.

— Да Иван.

— Ну, вот. Значит, он у Ивана.

— Нет, что вы, что вы!.. — почему-то пугается Анна Сергеевна. — Нету их там…

— Ты, милая, разболталась чего-то, — сердито обрывает ее старуха. — Ничего-то не варит глупая твоя башка.

— Так они же спрашивают…

— Мало ли чего они спросят. А у тебя у самой тут что, мякина? — старуха с силой стукает женщину по лбу, и та в испуге отшатывается от нее. — Они кто? Чужие люди, неведомые. А он тебе муж родной…

— Ну ладно, — вмешивается Гриша. — Вы, мамаша, не очень-то руки распускайте. И язык, кстати, тоже. Не глупее вас Анна Сергеевна. И сама, наверное, знает, что говорить и что не говорить. А вообще-то… — он оглядывается по сторонам, — придется нам Федора обождать. Что ж, мы зря в такую даль ехали? Да и Федька потом ругаться будет, что его не обождали, как условились. Так, что ли?

Гриша смотрит на меня, и я киваю в ответ.

— Это докуда же вы ждать будете? — грозно спрашивает старуха, упираясь кулаками в бока.

— Докуда придется. Хоть до утра.

— Да я тут сплю, ирод!

— Ну, тогда на кухне посидим. И условие, — строго предупреждает Гриша.

— Кто ни постучит, открывать будем мы. А то еще кого вместо Федьки принесет.

— Да ты кто такой, чтоб командовать? — взвизгивает старуха и грозно надвигается всем своим тучным телом на Гришу. — Знать я тебя не знаю! Тьфу, тьфу!

Невысокий, худощавый Гриша кажется рядом с ней мальчишкой, и хохолок на затылке у него торчит тоже совсем по-мальчишечьи.

— Кончайте, мамаша, шуметь, — говорит Гриша. — Уже вот одиннадцать часов. Спать вам пора… — И поворачивается к жене Мухина: — Вы нам разрешите Федора обождать, Анна Сергеевна? Хотя бы на кухне. Мы вам не помешаем.

Он разговаривает с ней подчеркнуто уважительно и с оттенком явного сочувствия и даже симпатии. И это, по-моему, особенно злит старуху.

Словом, мы располагаемся на кухне. В доме постепенно все замирает. В одной комнате спит Анна Сергеевна с детьми, в другой — старуха. Злющая эта старуха долго еще что-то яростно бормочет про себя, кряхтит и бранится. Но наконец засыпает и она, клокочущий, громкий храп доносится из ее комнаты.

Мы не спим. Курим, пьем воду из крана и травим вполголоса всякие истории.

Чего только в эти тихие, настороженные ночные часы не поведаешь другу, сидящему рядом. Я рассказываю Грише о Светке, о скорой нашей свадьбе и о всяких проблемах, с этим связанных. А Гриша рассказывает, как ушла от него жена в прошлом году. Первый раз поехала на курорт, в Крым, и там влюбилась в какого-то летчика. Так домой и не явилась. Только письмо прислала: прощай, мол, и вышли вещи в Николаев. А кроме вещей, между прочим, остались две девочки, четыре годика и семь, первоклассница. К Грише после этого приехала мать жены, живут они теперь вместе. А на письма дочери теща не отвечает. Вот какой переплет. А девочки, между прочим, умненькие и смышленые, и красивые тоже. Гриша с такой нежностью говорит о своих дочках, что совсем по-другому приоткрывается мне вдруг этот человек.

— Нам бы часам к семи утра управиться, — вздыхает Гриша, — я бы Натку в школу успел отвести перед работой. А то Мария Зиновьевна никак не успевает. И Ниночка еще спит.

Я киваю. Да, неплохо бы к утру управиться.

Что ж, как ни неприятно в этом признаться, но, кажется, Кузьмич был прав. Мухин конечно же не появится в доме. И старуха завтра разнесет по всей округе весть о ночных гостях. Малоприятная перспектива. А если это дойдет до Мухина, то он, чего доброго, вообще из Москвы удерет. Ищи тогда его. И от этих беспокойных мыслей мне становится не по себе.

Бесконечно тянется эта проклятая ночь. Тихо в доме. Даже старуха перестала храпеть. Слышно только, как капает из крана вода.

Мы уже потихоньку клюем носами. Я смотрю на часы. Три. Самое тяжелое время, середина ночи. Надо сделать по кухне хоть несколько осторожных шагов и встряхнуться. Гриша сонно следит за мной.

Вдруг чуть слышно скрипит кухонная дверь, приоткрывается. На пороге стоит Анна Сергеевна. Поверх ночной рубашки она накинула пальто. Лицо у нее совсем бледное и губы дрожат. Одной рукой она стягивает на груди края пальто.

Анна Сергеевна останавливается в дверях и тихо, еле слышно спрашивает:

— Вы правду скажите, вы не из милиции?

Гриша серьезно и сочувственно смотрит на нее и тоже тихо отвечает:

— Да, мы из милиции, Анна Сергеевна.

Женщина вдруг прижимает свободную руку ко рту и молча плачет, еле слышно всхлипывая и втягивая ртом катящиеся по щеке слезы.

— Ну что вы, Анна Сергеевна… Ну что вы… Ну, успокойтесь, — наперебой говорим мы, вскочив со своих табуреток.

Гриша придвигает ей свою:

— Да вы садитесь…

Анна Сергеевна неловко опускается на табуретку, стараясь запахнуть полы пальто.

— Вы… забрать его… пришли?.. — давясь слезами, спрашивает она.

Ладонь ее уже не прижата ко рту, она опустилась ниже и обхватила горло, словно пытаясь помешать рвущимся оттуда словам.

— Нет, — отвечает Гриша. — Пока нам надо только поговорить.

Но она в отчаянии трясет головой.

— Что вы! С ним нельзя говорить! Это зверь. Он и слов-то не понимает!.. Простых слов!.. Я же… я в ногах у него валялась. Я умоляла… не пей, не пей! Семья же у тебя, дети… Как он измывается над ними, надо мной… вы бы видели только… Заберите!.. Христом-богом прошу, заберите… сил моих больше нет так жить…

— Успокойтесь, Анна Сергеевна, — волнуясь, говорит Гриша. — Я вас прошу, успокойтесь. Нельзя так.

Я поспешно протягиваю ей стакан воды.

— Выпейте…

Но она ничего не видит, ничего не слышит, она словно в бреду и не может остановиться.

— Я бы уже давно… но как без отца? Два мальчика ведь… И эта ведьма еще… кружит, кружит… А мне он опостылел, ну совсем… со страхом жду его каждую ночь, с жутью… пьяный, грязный лезет в постель… скотина чище, ласковей… трясусь вся… Я вас прошу… — Она вдруг соскальзывает с табурета на пол и тянет к нам руки. — Ну, люди вы или нет?.. И дети же…

Гриша кидается ее поднимать.

Но в этот момент дверь кухни с треском распахивается и вбегает старуха. Она подскакивает к Анне Сергеевне и наотмашь бьет ее по лицу раз, другой…

— А-а, сука!.. На мужа родного!.. — вопит она. — Да я тебя… убью!.. Своей рукой убью!.. Морду искровеню!..

Тут уже вмешиваемся мы. Но скрутить старуху оказывается не так-то просто, она вырывается, кидается во все стороны, плюется, кусается и изрыгает площадную ругань. По мне, так лучше любой пьяный хулиган, чем вот такая фурия.

Анна Сергеевна забилась в угол и оттуда испуганно наблюдает за безобразной сценой.

А когда уже нам удается угомонить старуху, из-за стенки раздается тонкий детский плач, а другой голос, постарше, к тому же хриплый спросонья, недовольно басит:

— Мам, опять эта стерва на тебя гавкает? Зарежу я ее, увидишь…

— Тише, Юрочка, тише, — давясь слезами, отвечает Анна Сергеевна. — Спи, ради бога.

— Этот, что ли, припер? — продолжает допрашивать детский голос.

— Не пришел, не пришел. Спи.

— Ну и ладно… — засыпая, бормочет за стенкой мальчик. — Пусть только придет…

Старуху мы отводим в ее комнату, и она со стоном и руганью валится на тахту.

Потом мы возвращаемся в кухню, и я говорю Анне Сергеевне:

— Но где же он, Федор? Как до него добраться? Без этого ведь ничего нельзя предпринять.

— Он тут… Он недалеко… — еле слышно шепчет она. — В сарае… там…

— Анна Сергеевна делает слабый жест рукой.

Я низко склоняюсь, чтобы уловить эти тихие, шелестящие слова, и в этот момент раздается осторожный стук в окно.

Гриша мгновенно гасит свет, и я раздвигаю плотные занавески. За окном непроглядная темень. Но когда привыкают глаза, я начинаю различать возле дома чьи-то неясные тени, двух или даже трех человек.

— Я открою форточку, — говорю я Анне Сергеевне, — а вы спросите, что им надо.

И толкаю форточку.

— Чего надо? — громко, звенящим голосом спрашивает Анна Сергеевна.

— Здесь Лосев? Или Волович? — кричит со двора чей-то знакомый голос.

Свои! Уж не прислал ли кого-нибудь за нами Кузьмич? Так или иначе, но это свои. И я громко откликаюсь:

— Здесь мы. Это кто?

— Володя! И Константин Прокофьевич тоже здесь. Выходите. Дело есть.

— Сейчас!

Я закрываю форточку и обращаюсь к Анне Сергеевне:

— Так где же этот сарай, вы нам покажете?

— Ой, боюсь!.. Хотя… когда Федор придет домой, она ему все скажет… он и взаправду убьет… Ну, что за жизнь, господи…

— Так покажите же нам этот сарай. Хотя бы издали.

— Да, да… издали… сейчас оденусь.

— Мы обождем на крыльце, — говорит Гриша.

Во дворе нас поджидают Константин Прокофьевич, Володя и с ними какой-то незнакомый паренек.

— Товарищ из штаба дружины, — поясняет мне Володя и, обращаясь к пареньку, солидно, хотя и дружески, говорит: — Все. Спасибо. Вы свободны.

Оказывается, наши товарищи неожиданно получили вполне достоверные данные о том, что Иван Зинченко, которого они поджидали у него в доме, сейчас находится у Мухина.

Сообщил им об этом приятель Ивана, зашедший вечером в гости к его сестре. Это подтвердила в конце концов и сама сестра, до того молчавшая как рыба. Только вчера она завезла к Федору домой какие-то вещи для Ивана и отдала их старухе, которая обещала все это тут же ему передать.

— Так что они где-то здесь, близко, — заключает Володя.

— Сейчас нам покажут, где они, — загадочно и чуть торжествующе говорит Гриша.

Вскоре на крыльцо выходит Анна Сергеевна, и мы в кромешной тьме молча следуем за ней, то и дело спотыкаясь и налетая друг на друга. Как слепцы, вытянув вперед руки, мы ощупываем стены и углы бесчисленных ветхих сараев, между которыми порой еле протискиваемся. Анна Сергеевна изредка останавливается и поджидает нас. Она легко ориентируется в этом лабиринте. А я вот не сразу соображаю, что мы находимся уже в соседнем дворе. Это мне удается, только когда мы осторожно огибаем ветхий одноэтажный домик с высокой покатой крышей и ставнями на окнах, которого не было во дворе, где живет Федор.

Пока мы пробираемся вслед за Анной Сергеевной, я пытаюсь составить план дальнейших действий. Прежде всего надо будет обследовать тот сарай снаружи, а потом уже попытаться неслышно проникнуть в него, если…

Но тут я неожиданно в темноте наталкиваюсь на остановившуюся Анну Сергеевну.

— Вон, видите? — волнуясь, шепчет она, притянув меня за рукав к себе и указав другой рукой в сторону неясно темнеющего и, кажется, довольно большого сарая в нескольких шагах от нас.

— А кто там еще, кроме Федора? — тоже шепотом спрашиваю я. — Не знаете?

— Откуда же мне знать? Иван небось, — торопливо отвечает Анна Сергеевна и добавляет: — Ну, я побежала.

Она неслышно и мгновенно растворяется в темноте. Да, сами мы в жизни не нашли бы этот сарай не только ночью, но, наверное, и днем тоже.

Как же надо было оскорбить и обидеть женщину, унизить ее и заставить возненавидеть, чтобы она решилась на такой поступок.

Тем временем мы, не сговариваясь, начинаем именно с того, о чем я и думал. Мы осторожно и неслышно обследуем снаружи сарай. В темноте, когда больше доверяешь рукам, чем глазам, это занимает немало времени. В конце концов мы устанавливаем, что дверь тут одна и она плотно заперта изнутри. Больше никаких выходов из сарая обнаружить нам не удается.

У нас с собой фонари, но мы не решаемся пока прибегнуть к их помощи. Поэтому все приходится обшаривать на ощупь, при этом чутко прислушиваясь к тому, что происходит в сарае. Но там стоит глухая, просто мертвая тишина, и на миг у меня даже закрадывается сомнение: да есть ли там вообще кто-нибудь? Вот только дверь… она заперта. А снаружи торчат пустые петли для замка. И в ней нет врезного замка, который можно запереть ключом снаружи. Нам не удалось его нащупать. Значит, дверь заперта изнутри.

Мы собираемся в стороне от сарая и шепотом обсуждаем, как поступить дальше. Тихо отпереть дверь не удастся. Это ясно. Взламывать ее бессмысленно. Может быть, постучать и вызвать Федора, а в крайнем случае объяснить ему через дверь, что сопротивляться бесполезно и даже вредно? Пожалуй, ничего больше не остается, и это самое разумное.

— Чердак, — шепчет Константин Прокофьевич. — Вон он какой высокий. Наверное, есть перекрытие. Это надо обследовать. Давайте кто-нибудь туда.

Верно. Чердак надо непременно обследовать. А вдруг через него можно неслышно проникнуть в сарай? Кроме того, через него можно и скрыться из сарая.

После короткого совещания на чердак вскарабкивается Володя, предварительно встав мне на плечи.

— Только тихо, — шепчу я ему. — Медленно и тихо…

Довольно простая эта процедура занимает, однако, немало времени. Ведь все, каждое движение — на ощупь, затаив дыхание, семь раз отмерив и приладившись.

Но вот Володины ноги отделяются от моих плеч. Он подтягивается на руках и осторожно протискивается в небольшое чердачное оконце, которое он предварительно с трудом открыл, чуть не обломав ногти и знатно намяв мне плечи.

Я прислушиваюсь. В сарае по-прежнему тихо. Ни звука не доносится оттуда. Зато на чердаке я улавливаю легкий шорох и скрип досок. Наверное, Володя убедился, что там есть перекрытие, и теперь осторожно передвигается по нему в темноте, пытаясь отыскать спуск вниз.

Наступает самый трудный и рискованный момент в операции.

Ожидание всегда тягостно, но такое ожидание, как наше, просто невыносимо. Хочется взорвать чем-то эту наэлектризованную тишину, хочется, чтобы что-то уже наконец случилось, что угодно, лишь бы не ждать. Нервы не выдерживают такого напряжения, и самое главное в такой момент — это побороть самого себя, намертво зажать собственное нетерпение.

Правда, у нас нет никаких оснований предполагать, что люди, находящиеся в сарае, представляют хоть какую-нибудь опасность. Больше того, у нас нет прямых данных, что они совершили преступление. Нам всего лишь надо с ними побеседовать и кое о чем расспросить. Совсем, казалось бы, безобидное дело у нас к ним, и можно было бы вести себя открыто и безбоязненно.

Но люди эти почему-то скрываются и вот уже третьи сутки не ночуют дома. И это уже само по себе в какой-то мере настораживает нас. Но главное даже не в этом. Главное — острое ощущение опасности, которое каждый из нас испытывает и которому мы привыкли доверять. Его лишен, пожалуй, еще только Володя, по молодости и неопытности.

Да, я улавливаю его неосторожные движения там, наверху, на чердаке, досадую на его излишнюю торопливость и какую-то небрежность в движениях, которая бьет мне по нервам. Вот опять неосторожное движение, опять излишний шум.

И вдруг… Грохот!

Грохот обрушивается на нас, как обвал. И сразу крики, чьи-то яростные возгласы, возня, удары…

Мы кидаемся к дверям сарая, уже не таясь, не заботясь о шуме, который производим. В наших руках вспыхивают фонари, и мы втроем наваливаемся на дощатую дверь сарая.

— Федор, открой! — кричит Гриша. — Немедленно открой!..

В этот момент из сарая раздается, покрывая на миг крики, ругань и шум борьбы, высокий и отчаянный Володин вскрик:

— А-а!..

И тут же до нас доносится чей-то захлебывающийся, яростный голос:

— Назад, гады!.. Стрелять буду!..

Но у нас в ушах стоит еще Володин крик. Больше ничего мы воспринять не можем.

Я, разбежавшись, всем телом кидаюсь на шатающуюся уже дверь и вместе с рухнувшими ее створками вваливаюсь в сарай, падаю, больно ударяюсь грудью о поломанные доски.

А в сарай уже, перепрыгивая через меня, врываются Сухарев и Гриша Волович.

И тут же гремит выстрел…

Он раздается, как мне кажется, откуда-то сверху. Одновременно я слышу крик Гриши, ощущаю какой-то толчок, и на меня валится Константин Прокофьевич, потом вскакивает и не своим голосом кричит:

— Григорий!..

Все это происходит в какие-то считанные секунды. И вот уже я, поднявшись на ноги, хватаю какого-то человека, пытавшегося юркнуть мимо меня в дверь. Хватаю заученной, мертвой хваткой, задыхаясь от боли и какого-то нахлынувшего на меня вдруг отчаяния. И человек, которого я схватил, вскрикнув, валится на землю.

Я оглядываюсь, вижу, как Володя старается дотянуться до человека, которого я повалил, но почему-то ему трудно это сделать, вижу, как стоит на коленях Сухарев над распростертым Гришей, и уже порываюсь кинуться к нему, но в этот момент до меня доносится какой-то шум наверху, на чердаке, и я, еще ничего не соображая, почти автоматически кидаюсь назад, во двор, и там уже слышу, как за углом сарая что-то обрушивается на землю, слышу чье-то прерывистое, тяжелое дыхание и топот ног.

Человек убегает, и я, не раздумывая, кидаюсь за ним.

Это тот, кто стрелял. Я уверен. Это самый опасный из всех, кто был в сарае. И он выстрелил в Гришу. Его надо поймать во что бы то ни стало. И я его поймаю, поймаю…

У меня бешено колотится сердце и не хватает дыхания. Несмотря на то что в руке у меня фонарь, я то и дело больно стукаюсь о какие-то выступающие из темноты бревна, углы сараев. У меня нет времени вглядываться, я боюсь отстать, боюсь, что вот-вот перестану вдруг слышать топот ног впереди. Только бы вырваться из этого лабиринта!

Я вдруг с силой ударяюсь обо что-то, падаю, чувствую сильную и тупую боль в плече, но тут же вскакиваю и снова бегу, и уже не чувствую боли. Я слышу бегущего впереди человека. Он уже близко!

Но тут из темноты гремит выстрел, за ним второй.

Я падаю и слышу сверлящий свист пуль над головой. Я невольно плотнее прижимаюсь к земле, гашу фонарь и свободной рукой нащупываю и вытаскиваю пистолет. Ну что ж. Раз так, то что ж… Сейчас я тоже буду стрелять — на любой шорох, на любой звук.

Но тихо кругом. И вдруг… Снова топот ног!

И тут же я снова вскакиваю и снова бегу.

Где-то хлопают двери, в окнах вспыхивает свет. Выстрелы разбудили людей в домах, слышны испуганные голоса.

Но все это не задерживается в моем сознании. Я знаю одно: мне надо бежать, быстрее бежать, еще быстрее, надо задержать, схватить того, чей удаляющийся топот ног я все еще слышу. И только через минуту, выбежав, сам не ожидая того, на какую-то пустынную, полутемную улицу, я вдруг понимаю, что человек, за которым я гнался, исчез, бесследно исчез, мне его уже не догнать.

Дрожа и на миг слабея, я прислоняюсь к длинному дощатому забору, тяжело, прерывисто дышу и вдруг чувствую, что по щекам у меня почему-то текут слезы.

Глава 4 ЛЮДИ ИЗ ДВУХ РАЗНЫХ ВЕРСИЙ

Часов в пять утра дежурная машина привозит меня домой, измокшего, перепачканного, в ссадинах и царапинах, предельно усталого и издерганного. Мои старики, конечно, давно спят, и я, раздевшись и кое-как умывшись, валюсь на постель, не забыв, однако, поставить будильник на восемь утра. На работе я должен быть вовремя, слишком много дел предстоит переделать завтра, то есть уже не завтра, а сегодня… В голове все путается, и я засыпаю каменным сном без сновидений.

Впрочем, сновидения, может быть, и были, потому что утром за завтраком мама мне говорит, будто я так стонал во сне, что она хотела даже меня разбудить. Наверное, мне снился Гриша и его нелепая гибель.

Да, Гриша Волович погиб этой ночью. В последний момент он загородил собой Константина Прокофьевича, вернее, он просто отбросил его в сторону и на миг оказался на его месте. А стрелял Федор Мухин. И скрылся.

За завтраком я сижу мрачный и еле цежу слова, а вид у меня такой измученный и невыспавшийся, к тому же изрядный желто-фиолетовый синяк растекся по щеке, что мама хватается за градусник, а отец предлагает сварить покрепче кофе и влить туда немного коньяку. От градусника я угрюмо отказываюсь, а кофе пью с наслаждением и даже наливаю себе еще рюмку коньяку. Родители мои поражены: такого еще не бывало, чтобы я утром выпил хоть рюмку. Но я поднимаю ее и, хмурясь, говорю в пространство:

— За одного моего друга…

Мама слегка бледнеет, прижимает руку к груди и тревожно переглядывается с отцом. Что-то она в моем тоне уловила, наверное. Ну и пусть. Не могу я все время следить за собой и не хочу.

Я выпиваю свою рюмку, встаю, целую маму в висок, киваю отцу и молча натягиваю в передней пальто.

Часть пути на работу я разрешаю себе проделать пешком. Привычная уличная толпа, холодный, просто ледяной ветер, дующий мне в лицо, гудки и рычанье машин — все это постепенно стряхивает с меня вялость от короткого, беспокойного сна.

Но мысли продолжают кружиться вокруг вчерашних событий. Нет Гриши. Я сегодня уже не должен ему звонить. Кто-то другой будет теперь сидеть в знакомом до мелочей тесном кабинетике, все там по-своему переставит…

Если бы только мы послушались Кузьмича, Гриша был бы жив. Подумать только: жив! Но разве можно было такое предвидеть? А в главном прав был все-таки я. Мы нашли Мухина и Зинченко. Последний нами задержан. Я его здорово зажал тогда. Потом его схватил уже Володя. И все-таки… Все-таки послушайся мы тогда Кузьмича, и Гриша остался бы жив. А я сказал: «Дыхнуть не даете». Это особенно задело Кузьмича. Ну и пусть! Он привык диктаторствовать, подавлять своим авторитетом. Но сейчас… Гришина смерть словно разделяет нас.

И еще я думаю о том, кто поедет к Грише домой, к его девочкам, к этой странной теще, которая пожелала жить с ним, а не с родной дочерью. Кто сообщит им о смерти Гриши, и что с ними будет в этот момент, и что будет потом. Я чувствую, что у меня не хватит душевных сил ехать туда, видеть этих людей. Впрочем, это должен сделать кто-то близкий, кто-то давно и хорошо им знакомый. И я догадываюсь, что это, скорей всего, сделает Константин Прокофьевич, если он только в силах будет, конечно. Но ведь он столько уже похоронил боевых друзей на своем веку, неужели у него не хватит сил еще на одного друга…

В отдел я приезжаю ровно в девять. Все уже знают от дежурного о случившемся, все поглядывают на меня сочувственно и испытующе, но, впрочем, без чрезмерного драматизма. Наша работа приучила нас к сдержанности, даже к суровости в оценке жизни и смерти не только чьей-то, но и своей собственной.

Нет, не подумайте, гибель товарища во время операции мы переживаем очень тяжело. Это объясняется еще и тем, что за такой гибелью всегда стоит враг, живой и опасный. Где-то в теории, в далеком будущем можно предположить, что из врага удастся сделать друга. Но сейчас, когда перед глазами стоит павший от пули или удара ножа товарищ, сейчас человек, совершивший это, — враг и только враг.

Иногда за такой гибелью стоит еще и ошибка, просчет, невнимательность или неопытность. Но вот вчера… Ну кто мог предположить, что у этого Федьки Мухина окажется пистолет? Ведь обыкновенный пьянчуга и «суточный» хулиган. Вот какой сюрприз может подкинуть случай.

— Да нет, ошибки у вас не было, — хмуро говорит Кузьмич, выслушав меня и Константина Прокофьевича.

Володя, третий участник операции, присутствовать здесь не может, он лежит дома с вывихнутой ногой и сильными ушибами: не очень-то удачно свалился с чердака. «Грохнулся, как последний идиот», — огорченно заключил он, когда я позвонил ему, придя на работу.

Но в ответ на успокоительный вывод Кузьмича, который меня в какой-то мере все же утешает, Константин Прокофьевич страдальчески кривится и мотает головой, как при сильной зубной боли.

— Нет, нет, — говорит он. — Не согласен. Ошибка была. На чердак надо было забраться мне, Лосеву, Воловичу, кому угодно, только не Володе. У него же нет опыта, и он поторопился, черт возьми. Это же понятно.

— Просто старое, сгнившее перекрытие, — возражаю я только для того, чтобы его успокоить. — Свалиться мог любой из нас. Там же проломилась доска.

Но на самом деле я согласен с Константином Прокофьевичем. Я прекрасно помню торопливые, неосторожные Володины шаги по темному чердаку.

— Нет, нет, — упорно повторяет Константин Прокофьевич. — Ошибка была.

Кузьмич упорно не смотрит в мою сторону. Неужели он считает, что была совершена совсем другая ошибка, в которой виноват я?

В кабинете кроме нас еще присутствует Петя Шухмин и вернувшийся вчера из командировки Валя Денисов, молчаливый, педантичный и осторожный Валя, который сто раз рассчитает каждый свой шаг, прежде чем его сделать. Вот если бы он пробирался вчера по чердаку, черта с два обломилась бы та проклятая доска.

Петя смотрит на часы и напоминает:

— К двенадцати, Федор Кузьмич, приедет эта Нина Топилина из Подольска. То есть Сорокина! Все я путаю.

Кузьмич рассеянно кивает. А я замечаю:

— Еще есть время.

— Может, мне с ней побеседовать? — предлагает Петя. — Мы ведь уже знакомы.

— Беседовать будет Лосев, — резко отвечает Кузьмич.

— Но надо немедленно допросить Зинченко, — говорю я. — Пока он не остыл.

— Им следователь сейчас займется, он предупредил. Ну, и мы с Константином Прокофьевичем тоже, — многозначительно говорит Кузьмич и хмурится. — Мухина надо брать как можно быстрее. А для этого требуется не только все пути отхода ему отрезать, но и про него самого все узнать. Ну, а дружки знают его лучше, чем мать родная. Надо только вопросы правильно поставить.

— И по делу Топилиной вы Зинченко без меня будете допрашивать? — немного даже ревниво спрашиваю я.

— Нет, — все так же хмуро отвечает Кузьмич. — Кто ж лучше тебя факты тут знает? Договоришься с Виктором Анатольевичем, и в конце дня допросите. А не сможет он, так по его поручению сам допросишь. Может, и я вырвусь, — насупившись, он трет ладонью затылок, потом достает из ящика стола сигарету, прикуривает от Петиной зажигалки и, разогнав рукой дым, продолжает: — Так. А теперь давайте-ка проверим еще разок план мероприятий по розыску и задержанию Мухина. Предварительный план, кстати говоря. Мы туда еще потом не один пунктик внесем. Да и Виктор Анатольевич авось что-нибудь подкинет, когда посмотрит. Но пока что так…

Кузьмич надевает очки и медленно, даже задумчиво читает пункт за пунктом.

Что ж, пока что мы вроде бы предусмотрели все возможное. Город уже закрыт. Оповещены все посты ГАИ, все милицейские посты и патрули на всех вокзалах, шоссе, аэропортах, на каждой станции, во всех населенных пунктах вокруг Москвы. Всюду ждут Мухина, всюду известны его приметы. Это сделано было еще ночью, через час после выстрела, и одновременно повсюду.

Но этого мало. Мухина ждут и в самой Москве, по всем известным нам адресам, и конечно, дома, и в окрестностях дома тоже. Правда, адресов тех, где возможно появление Мухина, нам пока известно немного. Все остальные или большую часть их Кузьмич, вероятно, надеется получить в ходе допроса задержанных ночью парней. Но и это еще не все. Мухина ждут и на работе, на автобазе, на железнодорожных путях и вокзальных службах, ждут в магазинах, где он привык не только разгружать товар, но и клянчить, вымогать водку. Тут тоже еще не все адреса известны, и допрос Зинченко поможет сделать нашу сеть покрепче и понадежней.

Да, сеть наброшена на город, неприметная для постороннего глаза, но, как видите, достаточно густая и крепкая. И убийца не уйдет. Это тот случай, когда он не может уйти. Он известен, и он неминуемо будет схвачен. Вопрос только во времени: через сутки или через неделю. Вот это и беспокоит Кузьмича, беспокоит всех нас. Преступник вооружен, крайне озлоблен, возбужден и потому чрезвычайно опасен. Невозможно укрыть, спасти всех от него, надо схватить и изолировать его от всех. И тут дорог каждый час, ибо каждый час может произойти трагедия, каждый час может оказаться для кого-то последним, пока вооруженный преступник остается на свободе. Вот сжатая до предела суть нашей работы, чертовой работы, проклятой и, по-моему, святой тоже.

Но лично у меня сейчас задача иная. В том деле, над которым я бьюсь, я не знаю пока имя убийцы, я даже не знаю, есть ли он вообще. Я пока иду как бы на ощупь от человека к человеку, от факта к факту.

Сейчас, например, мне предстоит встреча с Ниной Сорокиной, очень не простая встреча.

Нина должна приехать прямо на квартиру, где жила Вера. Помимо разговора со мной, я надеюсь, что Нина добавит к списку украденных вещей, составленному со слов Полины Ивановны, еще что-нибудь. Да, тяжкая потеря обрушилась на молодую женщину, и не легким будет ее приезд на квартиру погибшей сестры. Без страданий и слез здесь не обойдется. И я по дороге готовлю себя ко всяким тяжелым сценам.

Первое, что я отмечаю в Нине, это ее пунктуальность. Она приезжает точно, как обещала, к двенадцати. Второе, что бросается сразу в глаза, это то, что она действительно очень хороша собой, особенно в этой дорогой меховой шубке, ярко-красном кашне и кокетливой, тоже меховой шапочке. Движения ее порывисты и решительны, видно, что она привыкла командовать, по праву всех хорошеньких женщин, очевидно. Ярко подведенные глаза ее сейчас смотрят грустно и строго, но вообще-то лицо у нее улыбчивое, лукавое, хотя и несколько грубоватое.

Я помогаю Нине снять пальто, и она остается в красивом темно-зеленом платье. На груди у нее большой, замысловатый янтарный кулон на тонкой цепочке. На пальцах обеих рук я замечаю несколько довольно дорогих, по-моему, колец с крупными камнями.

Нина машинально поправляет перед зеркалом в передней вьющиеся каштановые волосы и нерешительно направляется в комнату Веры.

Остановившись на пороге, она с испугом оглядывается и всплескивает руками:

— Господи, что же это?!

Не замечая меня, Нина кидается к шкафу, распахивает его створки и гневно оглядывает сиротливые, пустые вешалки. Потом она торопливо, один за другим, выдвигает ящики, заглядывает в них. Губа у нее нервно закушена, глаза сухие и сердитые.

— Все забрали! Ну, все совершенно!..

Я показываю ей список.

— Да тут половина! — горестно восклицает Нина. — И той нет. Вы пишите, пишите! Я же ее, как куколку, одевала. Мне ничего для родной сестренки не жалко было. Надька, соседка ее, умирала от зависти.

Она неожиданно всхлипывает.

— Что же, Вера сама одеться не могла? — осторожно спрашиваю я.

— Ах, что она могла! — Нина досадливо машет рукой. — Она у нас какая-то блаженная была. Или, как Витя говорит, идеалистка. Это мой муженек, к вашему сведению.

И Нина принимается диктовать мне, что еще украдено из комнаты Веры. Список получается солидный. Нина очень подробно описывает каждую вещь. Как это все у нее в голове умещается, я не понимаю.

— Ну вот. Теперь, кажется, все, — наконец объявляет Нина, в последний раз обходя комнату.

Мы усаживаемся на тахту, закуриваем, и я спрашиваю:

— Что же, Вера была такая непрактичная?

— Еще какая! Вы себе просто представить не можете. Мучение с ней было. И в смысле вещей ничего ей, видите ли, не надо! И в смысле личной жизни. Все витала где-то в облаках и принца ждала. Нет, нет! Вы только не подумайте! — горестно восклицает Нина. — Я Верочку не осуждаю. Папка наш ее очень напугал, когда нас бросил. Представляете, в артистку влюбился? Разве это любовь? Она же каждый день в театре страсть к кому-то из мужчин переживает. А это бесследно не проходит. Вот у них и мужья, как перчатки. Ну, и нашего папку эта артисточка бросила.

— Отец ваш сейчас жив?

— Не знаю, — Нина хмурится. — Он давно нам не отец.

— Ну, а Вера так принца и не встретила? — спрашиваю я.

— Теперь, знаете, другие принцы, — рассудительно говорит Нина. — Верочка никак не хотела этого понять. Вот мой Витя — это принц! Он же сделает все, что я захочу. И достанет все. Как у О'Генри я недавно читала. Помните? Она среди зимы захотела персик. И ее возлюбленный — он гангстер был

— достал. Даже стрелял в кого-то. Вот это любовь. А она говорит: «Я же просила апельсин». Представляете?

— Почему вы думаете, что Вера ждала какого-то принца? — интересуюсь я.

— Как — почему? Она же говорила. И вообще… Она очень чувствительная была. Знаете, над книжкой даже иногда плакала. Это уж совсем смешно. В наш век. Сейчас книжки пишут, чтобы горизонт расширять, а не плакать над ними. Вы со мной согласны? Витя говорит, что нервные клетки надо беречь. Нервные клетки не восстанавливаются. Вы про это когда-нибудь слышали?

— Да, слыхал.

— Вот, вот. Я, например, люблю книги, где большая любовь, благородная, чистая, чтобы хоть на минуту забыться, унестись. А философия, она для пожилых. А Верочка вот по-другому смотрела. Она говорила, есть люди интеллигентные, образованные, а есть полуинтеллигентные, полуобразованные. И вот эти «полу», значит, опаснее, чем совсем необразованные. Чепуха, правда? Хорошо одеться, красиво квартиру обставить — это что, не интеллигентность разве? В человеке все должно быть красиво — и тело, и душа, и одежда. Это же Горький сказал. Или Чехов, я точно не помню. Но разве теперь я Верочке что-нибудь докажу? — Нина глотает слезы. — Разве она меня услышит?

Ох, что-то много было недосказано и недоспорено между сестрами. И это даже сейчас гложет Нину, не дает ей покоя.

Вот ушла из жизни тихая, скромная, мечтательная, совсем непрактичная девушка, а с каким волнением и беспокойством, что ли, вспоминают ее самые разные люди, словно растревожила она их чем-то.

— Скажите, — снова спрашиваю я, — а были у Веры какие-нибудь неприятности в последнее время? Или какая-нибудь беда?

— Вы знаете, — Нина поднимает на меня полные слез глаза, — она же из всего делала трагедию, из каждого пустяка.

— Ну, например.

— Например? Вот хотя бы поухаживает за ней ее начальник, подарок какой-нибудь сделает. Уже трагедия. И брать, конечно, не желает. А ведь он тоже мужчина. Ему молодая и красивая женщина не безразлична. И что тут такого, правда?

— Подарок подарку рознь, — туманно отвечаю я.

— Вот именно! — подхватывает Нина и даже всплескивает руками. — Ведь не дом, не автомобиль дарит. Не разорится из-за нее. Только ради внимания, пустяк какой-нибудь.

— Что же он ей, например, дарил?

— Пытался. Я же вам говорю: она ничего не принимала.

— Ну, пытался.

— Прелестную сумочку, например. Мы потом такую у одной иностранки видели, Вера мне показала. Умереть можно, какая сумочка. Ну, что еще? Да? Шкурку на воротник хотел подарить. Норку. Ему откуда-то привезли. Ну, всякую мелочь еще. То помаду, то пудру заграничную. А однажды путевку хотел подарить.

— Дорогие, однако, подарки, — замечаю я.

— Вы что думаете, у них связь была? — оскорбляется Нина.

— Ну что вы! Просто удивляюсь.

Я и в самом деле удивляюсь. С какой стати Меншутин преподносил своей секретарше такие подарки? Пытался ухаживать? Уж не из-за этого ли… Да нет, чепуха! Она его благополучно отшила, после чего он даже познакомил ее с женой и разыгрывал из себя эдакого старшего друга. Ну, была минутная слабость у человека, увлекся. А потом одумался. С кем не случается! Да, конечно, скорей всего так и было.

— Кто еще за Верой ухаживал, вы не знаете?

— Нет, — грустно качает головой Нина и, вздохнув, снова достает сигареты.

Прикурив, она глубоко и жадно затягивается. Глаза ее по-прежнему полны слез. Она все-таки любила сестру и тяжело переживает случившееся.

— Верочка была ужасно скрытной, — вздохнув, говорит Нина. — Она все в себе переживала, словечка из нее не вытянешь. Мамочка наша ей всегда говорила, когда еще детьми были: «Не молчи, расскажи, самой легче будет». А Верочка сожмет губки, насупится, так и уходит. Она еще, знаете, очень гордая была, — добавляет Нина таким тоном, словно сообщает о каком-то пороке или физическом недостатке.

И тон этот напоминает мне совсем о другом.

— Кажется, Вера больна была? И путевку ей трудно было достать в этом году летом?

— Кто это вам сказал? — снова оскорбляется Нина. — Да Витя любую путевку ей мог достать! Куда хотите.

— Почему же она не поехала летом?

— Не хотела.

— Может быть, начальник не отпустил?

— Да вы что? Он ее просто упрашивал. Господи, мне бы такого начальника.

— А у вас какой? — улыбаюсь я.

— У меня старый дурак, который без меня давно бы в тюрьму сел, — резко отвечает Нина.

— Ого! Кем же вы работаете?

— Бухгалтером.

— А ваш муж?

— Он экономист, — неожиданно скромно отвечает Нина. — Кончил Плехановский. Я, между прочим, тоже в этом году его кончила. Сейчас ведь без высшего образования нельзя, особенно культурному человеку. И, между прочим, мужчины очень это в женщинах ценят, правда? Тем более и за границу теперь с женами ездят. Мы с Витей в Болгарии были, в Венгрии, в Австрии даже.

Увлекаясь, Нина легко уходит в сторону от разговора. Это вообще, как вы уже заметили, редкая болтушка, кроме всех других ее достоинств, конечно.

— Но почему же все-таки Вера не хотела ехать лечиться летом? — спрашиваю я.

— Я же сказала: не знаю.

Но я ей почему-то не верю.

— Нина, — серьезно говорю я, — мы ведем не пустой разговор. И с моей стороны это не простое любопытство. Ведь мы до сих пор не знаем, что случилось с Верой. Но мы должны это узнать. И вы обязаны нам помочь.

Нина отворачивается и тихо говорит:

— Что случилось, что случилось… Нет ее — вот что случилось. Никогда я ее больше не увижу, не обниму. А как это случилось, уже все равно.

— Нет, не все равно, — возражаю я. — Если в этом кто-то виноват, он должен быть наказан. Так требует закон. И так требует совесть. Но нам надо сначала найти его, этого человека. Если, конечно, он вообще существует.

— Все это понятно, — с раздражением отвечает Нина. — Что вы как газету читаете? И без вас прекрасно понимаю, не волнуйтесь.

«Что это с ней? — удивленно спрашиваю я себя. — Почему вдруг такая враждебность, что я такого сказал?»

— Ладно, — говорю я. — Обещаю вам не волноваться. Но ответьте мне: почему Вера не хотела ехать лечиться летом?

Нина резко выпаливает:

— Потому что не хотела встречаться с одним человеком, ясно вам?

— Не совсем. Кто этот человек?

— Не знаю. Ну, честное слово, не знаю, — она прижимает руки к груди, и губы ее начинают снова дрожать. — Это я уж сама догадалась. Верочка мне ничего про него не говорила. Ну, ничегошеньки! Словно я чужая ей была. Она не верила, что я ее пойму. Вот почему. А кто же ее понял бы, как не я, ее сестра? Ведь у нас больше никого на свете нет. Ой, господи!.. Ведь это у меня теперь на свете никого нет!..

Она закрывает руками лицо и горько, навзрыд плачет, впервые за все время нашего разговора. Мне кажется, что она только сейчас по-настоящему поняла, какое горе ее постигло.

Я курю и жду, когда она успокоится. Я не могу, да и не хочу ее утешать. Наконец-то она поняла. Так уж пусть и переживет это по-настоящему.

Постепенно Нина успокаивается, вытирает слезы и глубоко вздыхает. А меня вдруг осеняет одна мысль.

— Нина, — говорю я, — покажите мне Верин альбом со всякими фотографиями. Есть у нее такой альбом?

— Конечно, есть, — отвечает Нина. — Она там совсем маленькой снята, с мамочкой. И со мной тоже. А потом школьницей. Такая хорошенькая. Сейчас я вам покажу.

Ей самой захотелось взглянуть на этот альбом. Она торопливо роется в ящиках туалетного столика и наконец извлекает небольшой альбом для фотографий в пухлом цветном переплете. Часть фотографий вставлена в прорези плотных страниц, а часть просто вложена между страницами, это, вероятно, последние.

Мы с Ниной медленно, осторожно перелистываем страницы. Маленькая девочка, просто пузырь вначале, постепенно превращается в неуклюжего, голенастого подростка и, наконец, в стройную, очень красивую девушку с большими, задумчивыми глазами.

Нина что-то рассказывает мне, что-то, волнуясь, вспоминает из событий тех, детских лет. Я не очень вникаю в ее слова. Я жду, когда она возьмет в руки и начнет перебирать последние Верины фотографии.

Вот они!.. А вот и то, что мне нужно!

Вскоре я прощаюсь. Нина провожает меня до двери. Она еще остается. Ей хочется побыть одной в этой разоренной, опустевшей комнате. Одной. При этом в глазах у Нины такое отчаяние, что я прощаю ей все, что она наговорила мне лишнего за эти два часа. Так сильно, как она, Веру все-таки никто не любил. Так мне сейчас кажется, во всяком случае.

По дороге к себе в отдел я пытаюсь в который уже раз продумать все, что стало нам известно по этому запутанному делу. Мне кажется, убийство Веры начинает решительно перевешивать все другие версии и получает все новые подтверждения. И самое главное здесь — странное поведение обоих грузчиков, Мухина и Зинченко. Если люди не причастны к преступлению, они не будут скрываться, заметать следы, явно бояться чего-то и уж конечно они не будут так отчаянно сопротивляться, когда их обнаружат, а тем более стрелять, да еще в работников милиции. Последнее означает, что им уже нечего терять, что это отпетые бандиты и могут пойти на все. Но что означает, что им нечего терять? Это, скорей всего, означает, что у них за спиной такое преступление, страшнее которого и опасней ничего быть не может, и большего наказания, чем за него, они уже получить тоже не могут. А поскольку нами твердо установлено, что именно эти двое были в тот самый вечер и даже в тот самый час там, где произошло преступление, где погибла Вера, то вполне естественно предположить, что именно они-то и совершили преступление.

Правда, тут остается еще много неясного. И прежде всего — ограбление Вериной комнаты. Кто это совершил? Те же Мухин и Зинченко? Но как они могли узнать адрес? Ведь они не были раньше знакомы с Верой, они случайно столкнулись с ней. И как они смогли проникнуть в квартиру? Нашли ключ в сумочке? Узнали по паспорту адрес? Нет, это слишком сложно. К тому же ключи-то ведь остались в сумочке. Значит, Мухин и Зинченко исключаются, и ограбил комнату Веры кто-то другой? Кто же? Слесарь Жилкин назвал Вериного соседа, Горбачева. Но с какой стати он вдруг будет грабить свою соседку? И что она убита, он тоже не мог знать. И тем более не мог совершить это преступление. Горбачев вообще только на одну ночь появился в Москве и при этом вряд ли успел побывать дома, ведь он должен был безотлучно находиться в своем вагоне-ресторане. Но почему тогда на него указывает Жилкин? А интересно, этот Жилкин не узнает, допустим, Ивана Зинченко?..

Но вот и моя остановка. Я выскакиваю из троллейбуса и торопливо пересекаю улицу. Движение сегодня заметно меньше, чем обычно. Сегодня суббота. Вот такая у меня суббота, как видите. У нас у всех, точнее говоря. И когда и чем эта суббота кончится, никто не знает. Оказывается, ровно неделю мы занимаемся уже делом о смерти Веры Топилиной, как раз с понедельника. Сколько людей и событий промелькнуло за это время! Но дело далеко от завершения, и даже окончательной ясности в нем тоже пока нет. Сейчас я очень рассчитываю на допрос Ивана Зинченко. Надеюсь, он уже пришел в себя после ночных событий.

И вдруг я на секунду останавливаюсь. Я вспоминаю о Грише Воловиче. Для него ночные события оказались последними в жизни. Он-то уж никогда не придет в себя после них. Проклятая работа! Там, где люди, обыкновенные люди, естественно стараются избегнуть опасностей, особенно таких бессмысленных, как бандитская пуля или нож, мы почему-то обязаны эти опасности искать, идти им навстречу. Обязаны! И вот Гриша пошел им навстречу, пошел, спасая товарища, — это тоже нельзя забыть.

Я поднимаюсь к себе в отдел, и Петя Шухмин мне сообщает, что Кузьмич и Виктор Анатольевич Исаев, наш следователь, куда-то выехали после допроса Зинченко. Я понимаю, они заняты Мухиным, только Мухиным, это сейчас главное. Вооруженный бандит на свободе!

— Сами занялись, — многозначительно заключает Петя. — А тебе Виктор Анатольевич разрешил еще раз допросить Зинченко. Так что валяй действуй.

Петя в своем репертуаре: валяй действуй. Если бы он дал себе труд минуту подумать, то, наверное, понял бы, что все не так просто. Я не могу допрашивать Зинченко, пока не поговорю с Кузьмичом. Ведь он уже его допрашивал, уже составил впечатление об этом парне, уже, возможно, нащупал что-то в его характере, в манерах, в поведении. И потому Кузьмич может мне дать важный совет, как строить допрос. А может быть, Зинченко уже что-то рассказал, в чем-то признался Кузьмичу? Даже наверное, у Кузьмича бесплодных допросов не бывает. Да и Виктор Анатольевич следователь знающий и опытный, допрашивать тоже умеет.

Короче говоря, приходится ждать, пока приедет Кузьмич. Пользуясь этой вынужденной паузой, я звоню в больницу к Игорю. Я уже три дня у него не был, а вчера даже не звонил. Бешеный какой-то был вчера день, вы же знаете. Дежурные в справочном бюро больницы нас уже всех знают. Ведь мы обычно не просто задаем короткий вопрос о состоянии больного, а стараемся их разговорить, расположить к себе и выведать у них побольше сведений о нашем друге. Поскольку на обоих концах провода оказываются молодые, веселые и разговорчивые люди, то дружеские контакты у нас возникают мгновенно и действуют безотказно.

Вот и сейчас дежурная сообщает мне об Игоре такие подробности, которые вообще-то сообщать не принято. Ей самой, я чувствую, интересно поболтать со мной. Кроме всего прочего, романтическая сторона нашей профессии оказывает на девушек неотразимое впечатление.

В этом самом смысле нам приходится гораздо труднее, чем, предположим, полярникам, морякам, разведчикам или космонавтам. Ведь мы вынуждены действовать на глазах у сотен людей во многих уголках страны одновременно, в самых запутанных и трагических ситуациях. А это, согласитесь, совсем не просто. И ведь тут ничего не скроешь, ты не во льдах, не в космосе, не за кордоном, ты все время среди людей, взволнованных людей, которые знают, что произошло, и знают, чем ты занят. Нет, по-моему, более просматриваемой со всех сторон профессии, чем наша. Вот попробуй и произведи неотразимое впечатление, в том числе и на медицинских сестер.

Тем не менее последнее нам вполне удается, и об Игоре мы всегда имеем, как я уже сказал, самую подробную информацию.

— Зиночка, а ему ничего не надо привезти? — спрашиваю я.

— Все есть. Я сегодня утром к нему забегала. Смеется уже.

— А вчера у него кто-нибудь был, не знаете?

— Как всегда, та девушка. Высокая такая, рыжая. Знаете, наверное. А это кто, жена? Девочки наши что-то сомневаются.

Как ей сказать, кто такая для Игоря эта девушка? Это пока не жена, но самый близкий Игорю человек. С женой Игорь расстался. Какая это была длинная и мучительная история! Даже для меня. Но я все больше прихожу к убеждению, что так должно было рано или поздно случиться. Скоро, наверное, Игоря выпишут из больницы, и тогда… неужели пальцы у Игоря останутся мертвыми и он так и не сможет ими пошевельнуть? Что будет тогда с моим другом? Уйдет от нас? Но куда? И какая это будет для него трагедия!

Я уже давно повесил трубку и сейчас грустно курю, поглядывая на пустой стол Игоря напротив.

Но вот наконец приезжает и Кузьмич. Я коротко докладываю о своем разговоре с Ниной, не преминув, однако, охарактеризовать некоторые ее взгляды и вкусы, хотя это и не имеет прямого отношения к делу.

Кузьмич, как всегда, внимательно и молча меня выслушивает. Но на этот раз я за этим молчанием не ощущаю одобрения. Холодно и хмуро слушает Кузьмич.

Потом мы рассматриваем взятую мною из Вериного альбома фотографию, и Кузьмич хотя и весьма сдержанно, но все же одобряет мою идею.

Вслед за тем он рассказывает мне о допросе Зинченко. Речь там конечно же шла только о Мухине. О деле Веры Топилиной впрямую не было сказано ни слова. И Виктора Анатольевича, и тем более Кузьмича в данный момент интересовал только скрывшийся Мухин. Но о своем дружке Зинченко ни на один более или менее важный вопрос не ответил, и ничего нового от него узнать пока не удалось. Зинченко очень испуган всем происшедшим и, очевидно, боится Мухина, оставшегося, как ему известно, на свободе. И тем не менее, сам того не замечая, он все же кое о чем проговорился. Хоть парень он и не глупый, но взялись-то за него великие мастера. Что именно рассказал Зинченко, Кузьмич мне не сообщает, все это относится только к поискам Мухина, а это сейчас не моя задача.

Мне предстоит теперь самому допросить Зинченко, и, наверное, это будет не такой квалифицированный допрос, как первый. Однако я все же постараюсь кое-что у Зинченко узнать и потщательней разобраться в нем самом, постараюсь установить тот невидимый, но всегда явственно ощутимый психологический контакт, без которого нужного результата добиться трудно. А мне нужно, чтобы Зинченко совершил своеобразный «подвиг» и все честно рассказал бы мне о том, что произошло неделю назад, поздно вечером, на полутемной, безлюдной стройплощадке возле глубокого котлована.

При этом еще я надеюсь, что Зинченко сегодня ночью не очень-то разобрался, кто именно его так жестоко прихватил в дверях сарая, когда он пытался улизнуть от нас. По словам Кузьмича, Зинченко до сих пор еле ворочает шеей и вскрикивает при каждом резком движении.

Итак, я звоню и прошу привести Зинченко ко мне. Он еще не в тюрьме, а у нас, поблизости, и потому доставляют его довольно быстро.

Это оказывается невысокий, плотный парень с треугольным веснушчатым лицом, бегающими рыжими глазами и крупным ртом с толстыми губами. Длинные сальные волосы неопределенного желто-серого цвета сосульками падают ему на плечи. Вот такой он, оказывается, модник вдобавок ко всему. На нем темное, перепачканное в чем-то пальто и рыжая бобриковая шапка.

Смотрит на меня Зинченко исподлобья, настороженно и враждебно.

— Будем, Иван, говорить? — спрашиваю я довольно миролюбиво. — Давай сразу договариваться.

— Чего это еще я буду договариваться? — презрительно усмехается Зинченко. — Чего знаю, то и скажу. Ой!..

Он стремительно хватается рукой за шею, словно прихлопывает там комара, и на лице мелькает гримаса боли.

После первых «анкетных» вопросов о нем самом, на которые Зинченко отвечает без особой охоты, но и не упираясь, мы постепенно переходим уже к более существенным делам.

— Всегда вместе с Мухиным работали? — спрашиваю я.

— Ага…

— Не обманывал он тебя?

— Чего?! — изумляется Зинченко. — Больно ему надо.

— А почему вы с ним дома не ночевали, это ты понял?

— Чего ж тут понимать-то? Работали…

— Где?

— Где, где! На железной дороге — вот где.

— Каждую ночь?

— Ну… почти. Ой!..

Зинченко опять неудачно повернул голову. Морщась, он трет себе шею и заодно хитровато стреляет в меня рыжими глазами.

— А зачем надо было в сарае ночевать? — продолжаю я бить все в ту же точку. — Почему не дома?

— Федька позвал, я и пошел, — прикидывается простачком Зинченко. — Выпивка его была.

— А сам, значит, что заработаешь, все домой несешь? — улыбаюсь я. — Такой ты примерный, выходит?

— Это уж как когда, — ответно усмехается Зинченко.

Такой абстрактный разговор ему, конечно, больше по душе. Но я быстро возвращаю его на грешную землю:

— А про пистолет у него ты знал?

— Да что ты!.. — пугается Зинченко и даже машет на меня обеими руками.

— Да ни в жисть!..

— И что ищем мы вас, тоже, значит, не знал?

Голос мой твердеет, в нем уже нет ни искры добродушия.

— Да откуда мне знать-то?

— А ведь мы вас искали, Зинченко. Вы скрывались, а мы вас искали. И ты это знал, чего уж там говорить.

— Да ей-богу…

— Бога ты оставь в покое. Не веришь, так не поминай зря, а веришь, так побойся. Мы сейчас все выясним и без него. Так вот. Что ищут вас — это ты знал, иначе чего бы тебе столько дней дома не ночевать и вообще носа туда не казать? Зачем в сарае по ночам прятаться? Зачем просить, чтобы вещички тебе сестренка принесла? Выходит, боялся ты. Знал, что ищут тебя. А вот почему вас ищут, ты знал?

— Да ей-богу…

— Ну, вот опять!

— Да не знал я! — орет выведенный из себя Зинченко. — Тебе говорят!.. О-ой!..

Он с воплем хватается за шею. От боли у него даже слезы выступают на глазах. Отдышавшись, он добавляет:

— Ну говорю же, монету гнали. Подрабатывали на железной дороге. Ну, а потом, — он криво усмехается, не рискуя шевельнуть головой, — выпить охота была, с девками повозиться.

— А заодно и пистолетом побаловаться, да? — в тон ему добавляю я. — Пальнуть в кого.

— Да разве я знал, что у него… — запальчиво начинает было Зинченко.

Но я перебиваю его:

— Вот тут ты верно говоришь. Этого ты мог и не знать. И тут мы с тобой возвращаемся к началу. Выходит, все-таки обманывал тебя Федор? Ты и не знал, зачем он по ночам с пистолетом скрывается. Для выпивки да для девок пистолет не требуется. Так ведь?

— Ну, так… — неохотно соглашается Зинченко.

— И не такой ты дурак, Иван, чтобы не понимать, что пистолет — это дело серьезное, что это может кому-то жизни стоить. Согласен ты?

— Ясное дело.

— И Федор, между прочим, не такой дурак, чтобы ни за что ни про что из него по людям палить. Зачем же этот пистолет ему понадобился, как ты думаешь? Может, он бандитский налет какой задумал? Но один он на это не пошел бы. А ты его лучший друг, с тобой он…

— Ни-ни! Какой там налет! — вполне искренне пугается Зинченко. — И в мыслях не было, что ты!

— Что ж, он его так, для обороны, таскал? Да не таскал, а прятал, вот ведь что. В сарае прятал. Так ведь?

— Выходит, так, — соглашается Зинченко и, спохватившись, добавляет: — Только выстрелил он спьяну. Ей-богу, спьяну.

— Допустим. И пока это оставим. Давай теперь, Иван, вспоминать, — вздохнув, предлагаю я. — Чего такое вы с Федькой неделю назад сотворили? Или чего увидели однажды вечером, а?

— Ничего не увидели и ничего не сотворили, — угрюмо отвечает Зинченко, упершись взглядом в пол.

— Не помнишь, значит? Ну давай вместе вспоминать. Первый раз вы не пришли ночевать в ночь с понедельника на вторник.

— Мы и раньше…

— Про раньше оставь, — обрываю я его. — Раньше вы с пистолетом в сарае не ночевали. И Алешка предупреждать вас не бегал, что кто-то, мол, к Федьке пришел, кто-то Федьку ищет. Так вот, в ту самую ночь… Последний рейс у вас тогда получился поздно, часов в десять вечера вы приехали в продмаг номер семьсот три по адресу… — я называю адрес того магазина. — Это все водитель Слепков нам показал и завмаг тоже. Было это?

— Ну, было… — через силу соглашается Зинченко, не отрывая глаз от пола.

— Сверх всего получили вы от завмага бутылку и кое-какую закуску. Это тоже было?

— Ну…

— Куда же вы потом пошли?

— На Курский вокзал.

— Не-не. Бутылку-то вы сначала выпили, так?

— Ясное дело.

— Ну вот. Забрели вы на какую-то темную улочку. Да?

— Ага…

— Верно, Иван, верно. Вижу, ты меня не обманываешь. Потому что на этой улочке вагончик рабочий стоит, около стройки. Не заметил? И оттуда, из этого вагончика один парень вас видел, тебя и Федьку.

— Ну, и я его видел, — неожиданно объявляет Зинченко. — Длинный такой, в ушанке.

— Точно. Его Сергей зовут. Но это пока неважно. Пойдем дальше. Значит, выпили вы там эту бутылку. Что потом?

— Потом?..

Напряженная работа мысли отражается в маленьких рыжеватых его глазках, глубоко запрятанных в глазницах, под бровями, отчего временами и не уследишь за его быстрым взглядом. Но сейчас они сосредоточены и неподвижны. Словно Зинченко чувствует, как затягивается вокруг него петля, и пытается отыскать, разглядеть выход, лазейку, щелочку какую-нибудь.

— Потом?.. — повторяет Зинченко, и я улавливаю чуть заметное облегчение в его голосе. — Потом, значит, и поехали.

— А где вы ее выпили? — осторожно и многозначительно спрашиваю я. — Где именно? Где точно?

Зинченко рывком поднимает голову и впивается в меня взглядом. В нем откровенный страх, один только страх, и больше ничего. Он все понял.

— Точно?.. — хрипло переспрашивает он и осторожно откашливается, боясь неловко дернуть головой. — Я тебе вот что скажу, начальник. Точно будет, когда Федьку поймаете. А пока можешь мертвым меня отсюда вынести, я тебе все равно ничего не скажу. Так и знай.

И я чувствую, что он действительно больше не скажет ни слова. Поэтому, помолчав, я спокойно говорю, хотя это спокойствие дается мне совсем не просто:

— Хорошо, Иван. Федька скоро будет тут. Тогда мы с тобой снова встретимся. И я тебе твои слова напомню.

Сегодня вечером в Москву возвращается Петр Горбачев. Мы знаем, в каком поезде находится его вагон-ресторан, и внимательно вот уже вторые сутки следим за его продвижением к столице из Средней Азии. Следим мы, конечно, не только за движением самого поезда, а главным образом за поведением директора вагона-ресторана. По нашей просьбе работники уголовного розыска железнодорожной милиции, а когда требуется, то и крупных городов, мимо которых проходит поезд, внимательно наблюдают за Горбачевым и людьми, с которыми он в дороге общается. Нам уже известны кое-какие небезынтересные результаты этих наблюдений.

В частности, нам сообщили о случившемся вчера вечером в вагоне-ресторане ЧП: с признаками отравления снята с поезда и отправлена в больницу официантка, и вместо нее Горбачев поспешно принял другую. Эта другая была ему рекомендована директором местного вокзального ресторана по просьбе наших товарищей там. На хитрость надо порой тоже, как вы понимаете, прибегать к хитрости. Если Горбачев честен и добросовестен, это не принесет ему вреда. Однако кое-какие его коммерческие операции и плутни, зафиксированные еще до болезни официантки, отнюдь не свидетельствуют о его непорочности и даже элементарной порядочности. Кроме систематических «недовложений» продуктов в ресторанные блюда, отмечена спекуляция продуктами, а также прихваченными, видимо из Москвы, промтоварами. Кроме того, обнаружена его связь с местными спекулянтами и тайный, при этом, естественно, не безвозмездный, провоз их товаров в различные города по пути следования поезда, а возможно, и в Москву, в чем мы постараемся убедиться сегодня вечером.

Словом, Горбачев — личность достаточно грязная. А последние сутки пути до Москвы, я уверен, дадут нам еще более очевидные тому доказательства. Впрочем, и без этого Горбачева предстоит арестовать за уже выявленные преступления. Но это не наша задача, и мы все материалы передадим в железнодорожную милицию, если, конечно, Горбачев не представит специального интереса для нас в связи с делом Веры Топилиной.

Вот в этом последнем я, признаться, пока что сильно сомневаюсь. Каким бы прохвостом и жуликом ни был Горбачев, но грабить соседку, с которой столько лет живешь бок о бок, а тем более выследить, подкараулить и убить ее, — в это поверить невозможно. Да к тому же и поезд, в составе которого находился вагон-ресторан Горбачева, пришел в тот вечер в Москву, как мы установили, по крайней мере, час спустя после смерти Веры. Значит, не только принять участие в убийстве, но и узнать о нем Горбачев никак не мог. Ну, а заскочив среди ночи часа на два-три домой, чтобы, допустим, убедиться, что все там в порядке, помыться, взять чистое белье или какие-то другие вещи, Горбачев не мог даже предположить, что Веры нет дома, что она не спит у себя в комнате и тем более что ее уже нет в живых. Кажется, убедительно?

И, однако, Жилкин указал на Горбачева.

Конечно, этого мало, чтобы обвинить Горбачева и тем более заставить его в чем-то признаться. Да он просто откажется от того костюма, если даже и в самом деле отдал его Жилкину для продажи. И я тут ничего не смогу доказать. Впрочем, над этим стоит поразмышлять.

Допустим, что Горбачев каким-то образом узнал, что Вера убита, и проник с целью грабежа в ее комнату. Допустим. Он взял там много вещей, нам известен длинный их список. Но только один костюм он дал для продажи Жилкину. Что это означает? Во-первых, его намерение немедленно избавиться от краденого. И это вполне логично. Во-вторых, что он не решился нести вещи в комиссионный магазин или в скупку. И это тоже логично. Наконец, в-третьих, самое главное, что все другие вещи остались у него. Вряд ли Горбачев каждому знакомому дал по вещи на продажу, кроме всего прочего, для этого потребовалось бы иметь больше тридцати таких знакомых вроде Жилкина. В то же время у него, видимо, нет в Москве какого-либо скупщика краденого; которому можно было бы выгодно и безопасно сбыть сразу все вещи. Иначе Горбачев не отдал бы дорогой костюм Жилкину. Итак, все остальные вещи должны были остаться на руках у Горбачева, если, повторяю, допустить, что он совершил эту нелепую и рискованную кражу. Что же он будет в этом случае делать с оставшимися вещами? Жене он их тоже конечно, не осмелится подарить, хотя та, по словам Нины, и умирала от зависти при виде их. Что же остается предположить? По всей вероятности, только одно: он должен был взять их с собой в поездку и попытаться сбыть по дороге. Это для него не составило бы трудностей. Он же связан со многими спекулянтами в других городах. И конечно, легкий и выгодный сбыт может толкнуть такого человека на кражу.

Да, все получается очень стройно и убедительно. Остается сущий пустяк: доказать, что Горбачев эту кражу совершил. И если Горбачев, то… Вот я и вернулся к исходной точке.

Итак, кто же совершил эту кражу? Первая версия — Горбачев — весьма сомнительная. Вторая — те, кто убил Веру. При этом они почему-то не взяли ключи от ее квартиры. Это тоже слабая версия. Наконец, третья — убийство Веры или, точнее, ее смерть и ограбление ее комнаты — случайное совпадение. Преступники, совершившие ограбление, могли приехать на той самой темной «Волге» и действовать, допустим, «на стук», путем подбора ключей, а проникнув в квартиру, они убедились, что комната Горбачева закрыта на замок, и даже не один, в комнате Полины Ивановны кто-то спит, и только комната Веры открыта и в ней никого нет. Это версия самая простая, возражений пока не вызывающая, но в случае ошибки уводящая далеко в сторону от истинных событий.

Все эти соображения я и выкладываю в конце дня Кузьмичу вместе с отчетом о безрезультатном допросе Зинченко.

Помолчав, Кузьмич досадливо заключает:

— Ты рано кончил допрос.

— Но он же больше не ответил бы ни на один вопрос! Он так и сказал. Я вам точно передаю.

— Почему же не ответил бы? Он ведь отвечал до этого. И как хорошо отвечал-то. Вот они разгрузили машину, получили бутылку водки, пошли по той улице, дошли до стройки, увидели паренька рабочего, наконец, распили свою бутылку. Ну, а дальше-то что было?

— А дальше была Вера! Дальше он как раз и не захотел ничего говорить.

— Не захотел? А ты бы перепрыгнул через то место и пошел дальше. Распили они, значит, бутылку. И куда потом поехали? Они ведь домой в ту ночь не пришли. И это была первая такая ночь. Где же они были, что делали? Вот это он тебе, может быть, и сказал бы.

— Сомнительно, — качаю я головой. — Скорей всего, соврал бы.

— Не обязательно. И даже вряд ли, — усмехнувшись, возражает Кузьмич, вертя в руках очки. — Прими в расчет вот что. Он же, этот Зинченко, видел, что ты о том вечере знаешь, все знаешь, кроме главного — что они делали или видели у котлована. Поэтому ему выгодно было бы и дальше продолжать говорить тебе правду, которая к тому же ему ничем не грозит. Так инстинктивно поступает любой преступник, стремясь вызвать доверие к своим словам, стремясь потопить в этом потоке правдивых слов крупицу неправды, миг преступления. Улавливаешь?

— Улавливаю.

— И еще учти. Правду говорить всегда легче, приятней, чем врать. И преступнику тоже. Он просто не знаю как радуется, когда может сказать правду. И Зинченко с удовольствием еще что-нибудь рассказал, если бы ты перепрыгнул через ту опасную точку. Ну ладно. Теперь давай продумаем тактику завтрашнего допроса Горбачева. Мы потом с Исаевым ее уточним, если успеем. Но пока хотя бы вчерне надо продумать.

— А может, его сразу же Допросить, сегодня еще?

— Что ж, ты хочешь его сразу с поезда снять?

— Ну да. Принцип неожиданности сработает.

— Не советую, — сдержанно говорит Кузьмич.

В таких случаях, между прочим, он никогда не запрещает и не приказывает, почти никогда. Кузьмич всегда предпочитает посоветовать, даже поспорить, особенно он любит поспорить. Такой у нас редкий начальник.

— Почему не советуете? — спрашиваю я.

— А потому что если Горбачев и в самом деле совершил эту кражу, то он уже начеку, он, подъезжая к Москве, уже ко всему готов. Задержание на вокзале для него будет не неожиданностью, а сигналом: «Ага, на меня пало подозрение, что-то узнали». К такому обороту дела он тоже готов, не сомневайся. А вот если ты завтра утром приедешь к нему на квартиру и там с ним столкнешься, это будет выглядеть совсем по-другому и вполне естественно. Он уже от соседки все будет знать и решит, что ты просто хочешь с ним побеседовать, раз он сосед. И приготовится к роли свидетеля, даже помощника. И вот тут-то собранные против него факты будут полной неожиданностью. Но сначала ты позволь ему сказать все, что он хочет. Тут тоже кое-что интересное может оказаться. А вот потом начинай прижимать фактами. И тогда ему придется рассказать кое-что из того, что он рассказывать не собирался.

Трудно не согласиться с Кузьмичом, когда он вот так начинает рассуждать. Но я все же пытаюсь спорить с ним на первых порах. Я вообще не умею сразу соглашаться, я обязательно стремлюсь найти, к чему бы придраться и в чем бы усомниться.

Но тут спорить не приходится.

— В принципе согласен, — говорю я, оставляя за собой право поспорить о частностях.

— Ну, а если он решит не ехать домой и надумает скрыться, — предупреждает Кузьмич, — это ему позволить нельзя. Придется задерживать немедленно. Понял?

— Так точно, — отвечаю я.

Мы договариваемся, что с момента прибытия в Москву за Горбачевым будет установлено наблюдение на все время, пока он не будет арестован. А арестовать его в ходе следствия по всем другим, уже вскрытым преступлениям, все равно придется.

Я прошу у Кузьмича разрешение встретить поезд и на первых порах хотя бы визуально познакомиться с Горбачевым. Кроме того, мне надо встретиться с новой официанткой вагона-ресторана. Обычно директор уезжает домой последним, лишь сдав всю отчетность, деньги, остатки продуктов, инвентарь и тому подобное. А официантка, отчитавшись перед ним еще в дороге, освобождается чуть не сразу по приходе поезда. Этим обстоятельством я и хочу воспользоваться, чтобы увидеться с ней.

— Не возражаю, — говорит Кузьмич. — Поезжай. Только мы с тобой еще не кончили. И у нас еще есть время, — он смотрит на часы. — Вон до прихода поезда еще чуть ли не четыре часа.

Я это тоже знаю. И рассчитывал использовать это время совсем по-другому. Например, хотя бы на часок заглянуть к Светке. Я даже на миг представляю себе, как я ее обниму.

— Так вот, — говорит Кузьмич, разом возвращая меня на землю. — Как ты будешь беседовать сегодня с той девушкой-официанткой, это ясно. А вот как ты завтра утром — поедешь прямо из дома, пораньше! — как ты будешь говорить с Горбачевым, об этом мы с тобой пока договорились только в принципе.

Кузьмич усмехается.

Я же вздыхаю про себя. Не брякни я это дурацкое слово, может быть, Кузьмич и не стал бы меня задерживать.

Тактика всякого допроса строится, исходя из личности допрашиваемого, его характера, поведения, связей, из характера преступления, в котором этого человека подозревают, и, конечно, из суммы улик, которые против него собраны.

Личность Горбачева нам уже довольно хорошо известна.

Для этого, правда, нашим товарищам, в частности Пете Шухмину, как бы в порядке компенсации за то, что ему ничего не пришлось делать в Подольске, на этот раз досталось изрядно беготни и хлопот. Пришлось побывать не меньше чем в двух, а то и в трех десятках учреждений, к которым в разное время так или иначе имел отношение Горбачев, и не просто побывать и поговорить с людьми, но помочь многое вспомнить, и, наконец, перерыть горы архивов. Когда все добытые таким образом сведения сошлись вместе, — а это случилось, надо сказать, впервые за все годы сознательной жизни и весьма активной деятельности Горбачева, — то перед нами предстала весьма любопытная картина, особенно на наш профессиональный взгляд.

После окончания семи классов во время войны Горбачев поступает на завод, но вскоре самовольно бросает работу там и на несколько лет исчезает из Москвы. Вновь появляется он здесь уже вполне взрослым человеком. С этого момента и начинается «писаная» история его жизни и «подвигов». Поступив на работу в один из научно-исследовательских институтов, он предъявляет, как потом выяснилось, фальшивый диплом инженера-экономиста и «липовую» орденскую книжку, а также и трудовую книжку с записями о занимаемых им инженерных должностях в весьма солидных учреждениях. Вызывает удивление даже не то, что все эти «документы» были доверчиво приняты и их обладатель зачислен на работу, а тот факт, что он сумел на это» работе продержаться около трех лет! Карьера его прервалась лишь внезапным арестом за кражу вещей у своих сослуживцев. Одновременно разоблачается афера с документами, орденами и воинской службой, У Горбачева наступает вынужденный перерыв.

Однако, выйдя из заключения, он принимается снова судорожно и упрямо прокладывать себе неправедный путь в жизни, вынеся при этом кое-какие уроки из своих прежних неудач. Через некоторое время у него появляется диплом пищевого техникума и трудовая книжка с фальшивыми записями о работе по новой специальности и, естественно, с полным отсутствием следов судимости. От воинской славы Горбачев на этот раз сам предусмотрительно отказывается.

В последующие годы он работал заведующим столовыми, закусочными, кафе и даже ресторанами, а также занимал весьма ответственные должности в пищеторгах различных городов. Затем следует новая судимость, уже за хищения, и довольно длительная отсидка.

А вслед за тем у неутомимого Горбачева появляются в который уже раз «чистые» документы и свежие записи в трудовой книжке, свидетельствующие, что все это время он честно и даже самоотверженно трудился на ниве общественного питания. На этот раз, однако, он выбирает кочевую жизнь на железных дорогах, в вечных разъездах и ловком заметании следов. Женитьба, однако, возвращает его к оседлой жизни в столице, благо у молодой жены имеется здесь немалая площадь.

И вот все последние годы Горбачев, умудренный немалым житейским и всяким иным, менее почтенным, опытам, благополучно заведует вагоном-рестораном, удачливо совмещая эти хлопотливые обязанности с еще более хлопотливыми, но и куда более выгодными операциями, о которых я уже упоминал. Конечно, и в сегодняшних его документах тоже нет и следа его прошлых судимостей.

Такая пестрая и бурная жизнь, естественно, должна повлиять на тактику допросов и бесед, которые нам предстоят с Горбачевым, и в частности той, которая завтра утром предстоит мне.

В свете этой жизни становится ясным, в общих чертах конечно, и характер Горбачева, и его вкусы и повадки. Тут надо добавить, что у него немалое самообладание, апломб и манера с открытой и какой-то подкупающей наглостью смотреть в глаза собеседнику, которого он пытается обмануть. Все это тоже весьма ценные сведения, как вы понимаете.

Но вот сегодняшние связи Горбачева нами изучены слабо. На это просто-напросто не хватило времени.

И все-таки хуже всего обстоит у нас с уликами против него по делу Веры Топилиной. Тут, кроме показаний Жилкина, мы больше пока ничем не обладаем. А если учесть все остальные соображения, то и вообще причастность Горбачева к этому делу кажется весьма сомнительной.

— Да, один Жилкин ничего не стоит, — сухо соглашается Кузьмич. — Что-то надо еще.

Все эти дни мне кажется, что Кузьмич не может мне простить гибель Гриши Воловича. Но вчера я случайно узнал совсем другое. Кто-то напомнил ему о нашей телефонной стычке, и Кузьмич якобы сказал: «Ехать надо была. Зря я тогда кобенился. Стар, видно, стал». Однако слова эти могли и придумать и исказить. Поэтому я наедине с Кузьмичом до сих пор чувствую себя как-то неуютно.

— Конечно, прежде всего Горбачев будет отрицать, что приезжал ночью домой, — говорит Кузьмич. — Так?

— Так, — соглашаюсь я. — И его тут действительно никто не видел…

— Да, конечно… никто не видел… тут… — медленно повторяет Кузьмич, устремив взгляд в темное окно и бережно попыхивая последней за этот день сигаретой. — Но его кто-то мог видеть той ночью в вагоне. Должен был видеть. Он же срочно готовился к новому рейсу наутро. — Кузьмич поворачивается ко мне. — Так ведь?

— Там могли заметить, что он уехал. Вот и все. А куда уехал, этого он им мог и не докладывать, — возражаю я.

— Мог. Но скорей всего — доложил. Ты представь себе обстановку. Все спешат, суета, тысяча дел, утром новый рейс. И вдруг директор уезжает. Куда, зачем, надолго ли? Естественно же все это сказать окружающим. «Проверю, как там дома, захвачу кое-что…» Ну, как не сказать? Тем более что у него и в мыслях пока ничего дурного нет. Это уж потом, когда он домой приедет…

Ох, какое сомнение сквозит в голосе Кузьмича, когда он произносит последние слова!

— Чует мое сердце, Федор Кузьмич, что и тогда у него никаких дурных намерений не возникло, — вздохнув, говорю я.

— М-да… — Кузьмич досадливо трет ладонью затылок. — И тем не менее…

Некоторое время мы еще обсуждаем различные детали завтрашней моей встречи с Горбачевым. Потом я смотрю на часы и говорю без всякого энтузиазма, ибо я терпеть не могу делать бесполезную работу:

— Мне пора, Федор Кузьмич. На вокзале надо еще осмотреться и поговорить с товарищами.

— Давай, — устало соглашается Кузьмич.

Он тоже, по-моему, не в восторге от положения дел.

Пока я добираюсь до вокзала, я не перестаю думать о том, что мы идем по какому-то ложному пути. Все произошло иначе и проще. Случай… Его превосходительство Случай вмешался в дело. Вот и все. И это может спутать все карты, как известно. Конечно, Горбачев отменный прохвост и способен на все. Но должно было что-то случиться…

Мне, однако, не удается продумать все до конца. Я приезжаю на вокзал.

Там я прежде всего разыскиваю комнату милиции, где меня уже ждут наши ребята.

Один из них в форме. Он должен открыто зайти в вагон-ресторан, осведомиться у Горбачева, все ли у него в порядке, и незаметно передать официантке, что ее ждут в одной из комнат для транзитных пассажиров, где, кстати, она и переночует, чтобы завтра уехать назад, в свой город. Остальные сотрудники должны будут взять под наблюдение Горбачева и убедиться, что он поедет ночевать домой. В случае, если он попытается скрыться, им предстоит его задержать. Ну, а я лишь издали буду наблюдать за вагоном-рестораном, постараюсь увидеть Горбачева — это поможет мне в завтрашнем разговоре с ним, — увидеть официантку, и это упростит нашу встречу, да и вообще я понаблюдаю за всем, что будет происходить вокруг вагона-ресторана за время его стоянки у перрона. Мало ли какие встречи произойдут у Горбачева и какие люди неожиданно появятся здесь.

Некоторое время я прохаживаюсь по людным и шумным, несмотря на поздний час, залам ожидания, мимо закрытых киосков и высокой буфетной стойки, возле которой, напротив, жизнь бьет ключом и сгрудилась изрядная очередь. Я бреду между длинными, массивными скамьями, где сидят и лежат люди и где очень много детей. Кто-то здесь спит, другие читают, закусывают, играют в карты или домино, беседуют. Детишки или спят, или капризничают, им тяжко проводить так ночь, я их очень хорошо понимаю. Мне самому тяжко. Тьфу! Глупость какая в голову лезет.

Но вот глухой скрипучий голос диктора, еле перекрывая шум в зале, сообщает о подходе нужного мне поезда.

Я застегиваю пальто, поглубже нахлобучиваю шапку и выхожу на перрон. Холодно, сыро. Ветер остервенело задувает со всех сторон, от него нет спасения. Люди пятятся спиной к нему, прячутся за выступы стен, за уснувшие ларьки и киоски. Гремят пустыми тележками носильщики в белых фартуках, рассыпаясь вдоль перрона и по пути сердито окликая зазевавшихся людей.

Я уже знаю, где приблизительно должен остановиться вагон-ресторан, и иду к тому месту, лавируя среди встречающих и обходя тележки носильщиков. Встречающих, кстати, удивительно много. Я даже не ожидал, что в такой поздний час и в такую чертову погоду их будет так много. А впрочем, возможно, именно поэтому прибыло такое количество встречающих. У многих я вижу в руках теплые пальто, ведь поезд-то из Средней Азии. Это хорошо, что на перроне так много людей, тем незаметнее будем здесь я и мои товарищи.

Добравшись до нужного места, я нахожу небольшой выступ в стене вокзального здания, который хоть отчасти может спасти меня от свирепых порывов ветра, и прячусь за него. Кстати, отсюда, оказывается, удобно наблюдать и за людьми на перроне. Он и вообще-то хорошо освещен, а одна из ламп висит прямо над тем местом, которое меня интересует. Мне все отлично видно.

И вот через некоторое время мне начинает казаться, что вовсе не я один ожидаю прибытия вагона-ресторана. Не поезда вообще, а именно вагона-ресторана. Ожидающие его люди — двое мужчин и три или четыре женщины — тихо и беспокойно переговариваются между собой, стараясь, однако, делать это незаметно для окружающих и притворяясь, что не знают друг друга. В руках у женщин большие кожаные сумки на «молниях», а у одного из мужчин даже объемистый чемодан.

Физиономии и повадки этих людей мне не нравятся. Кажется, первые сообщения с пути следования поезда подтверждаются: Горбачев, очевидно, участвует в каких-то спекулятивных махинациях. Если так, то его можно задержать немедленно, с поличным, то есть с «товаром», который он этим людям, очевидно, везет, а заодно и самих этих спекулянтов. И тогда Горбачеву будет некуда деться. Это не только облегчит задачу товарищам, которые будут вести следствие по его делу, но и поможет нам, ибо отвлечет внимание Горбачева, притупит его настороженность и все опасения в отношении вещей Веры Топилиной, если, повторяю, они вообще у него имеются. Что же делать? Взять Горбачева немедленно, тут же? Но что на это скажет Кузьмич? Ведь я нарушу его приказ. А у меня, к сожалению, и так уже испорчены с ним отношения.

Но сейчас ситуация сложилась иначе, совсем иначе, чем мы с Кузьмичем предполагали. В руки идут прямые доказательства, изобличающие Горбачева в преступлении. Что же касается нашего дела, то главное, что заботило здесь Кузьмича — элемент внезапности, — остается, ибо арестованный Горбачев будет ждать завтра от меня совсем не те вопросы, которые я ему задам.

Пока эти мысли проносятся у меня в голове, я не спускаю глаз с людей, которые вызвали мое подозрение. И подозрение это все больше крепнет.

В это время вдали, из темноты, уже доносится нарастающий гул приближающегося состава, слышатся свистки электровоза. Суета на перроне усиливается, людей становится еще больше. Все напряженно смотрят в одну сторону, откуда вот-вот должны возникнуть огни прибывающего поезда.

Так брать Горбачева или не брать? А вдруг я ошибаюсь, вдруг не удастся взять его с поличным? Тогда придется отпустить да еще извиниться. И лучшего для него сигнала об опасности трудно придумать. И большего провала операции тоже. Вот уж когда элемент внезапности исчезнет начисто. И Кузьмич спросит с меня «на всю катушку». Что же делать? К тому же никого из товарищей я не вижу, зрительная связь нарушена, мы не ожидали такого количества людей на перроне. А я один не смогу задержать всю группу.

— Вон он!.. Вон!.. Идет!.. — восклицает какая-то женщина недалеко от меня. — Видите?! Видите?!

— Да!.. Идет!.. Идет!.. — подхватывают другие голоса.

В самом деле, из темноты вырываются сначала яркие снопы света, а затем надвигается грохочущая темная масса электровоза. Вслед за ним мимо нас проплывают ярко освещенные окна вагонов. К ним прильнули взволнованные, улыбающиеся лица. Пассажиры что-то кричат за стеклом, машут кому-то руками.

Один за другим проплывают мимо меня вагоны. И вот еще издали я вижу, точнее, угадываю по темным окнам приближающийся вагон-ресторан.

Все медленнее, медленнее плывут вагоны. Ресторан уже совсем недалеко. Еще ближе, еще… Слышится легкий лязг. Поезд останавливается.

Проводники вагонов распахивают тяжелые двери, освобождают металлические лесенки и первыми спускаются на перрон. У каждого вагона внизу уже толпятся встречающие, слышатся радостные и возбужденные возгласы, смех, кто-то кого-то обнимает, вырывает из рук багаж.

Я вижу, как дверь вагона-ресторана тоже открывается и по ступенькам спускается высокий дородный мужчина в меховых сапогах, в которые вправлены брюки, в красивой меховой безрукавке поверх пиджака и в пушистой шапке-ушанке. Улыбаясь, он здоровается с одним из подошедших. В это время за его спиной в вагон шмыгают две или три женщины. Через минуту они появляются снова, у них в руках тяжелые свертки и сумки. Мужчина в безрукавке и шапке всего этого как будто не замечает. Сумки и свертки тут же принимают из вагона оставшиеся на перроне женщины и мужчина. Рядом уже появляется носильщик со своей тележкой.

Ну, нет! Этого уже я не допущу. Будь что будет, но я нарушу приказ. За Горбачевым следят мои товарищи. Если я к нему подойду, они поймут, в чем дело, и помогут задержать всю группу. Этих жуликов нельзя упустить. А то, что они жулики, можно дать голову на отсечение.

Я делаю порывистое движение…

Но вдруг происходит что-то непредвиденное. Я вижу, как к вагону-ресторану сразу с нескольких сторон подходит группа людей. В ту же минуту человек, который только что взял сверток у женщины с площадки вагона, бросает его и пытается бежать, какая-то из женщин пронзительно визжит и тоже пробует скрыться, а другая бьет сумкой кого-то из удерживающих ее людей, потом падает на перрон и начинает отбиваться ногами. Сцена безобразная, но женщину быстро подхватывают и уводят, остальные не сопротивляются. Вместе с другими уводят и негодующего красного Горбачева.

Вот так история! Я не знаю людей, проведших эту операцию. Я только не сомневаюсь, что это работники милиции и, скорее всего, их привела сюда на перрон, к поезду, группа спекулянтов, за которой они следили. Тогда они шли с другого конца цепочки, и Горбачев им не был известен.

В этот момент появляются двое наших работников в форме и берут под охрану вагон-ресторан. Один из них мне знаком, это он по нашему плану должен был зайти открыто в вагон-ресторан.

Я подхожу к нему и он мне шепчет:

— Товарищи появились в последний момент. Мы решили, что вашим планам они не помешают.

— Будем надеяться, — не слишком уверенно отвечаю я и добавляю: — Зайдите и предупредите официантку, я ее буду ждать где договорились.

Молодой лейтенант ловко вспрыгивает на площадку вагона и исчезает за дверью.

Я спрашиваю второго сотрудника:

— Откуда товарищи, которые провели операцию?

Он называет мне номер городского отделения милиции и даже фамилию и должность старшего группы.

Теперь все ясно.

Спустя несколько минут в комнату, где я нахожусь, заглядывает невысокая полная девушка и настороженно спрашивает:

— Можно?

— Если вы Галя, — улыбаясь, отвечаю я и встаю ей навстречу. — А вы Галя?

— Ага, — ответно улыбается она. — А еще я лейтенант Воронцова.

И хотя эта белозубая улыбка очень ее украшает, в глазах девушки настороженность не исчезает.

— Ну совсем хорошо, — говорю я. — Садитесь, Галя, и докладывайте о своем путешествии. Я — старший лейтенант Лосев, и зовут меня Виталий. Любуйтесь.

И протягиваю ей свое удостоверение.

Галя довольно придирчиво его изучает, после чего взгляд ее смягчается, и в нем светится уже явное дружелюбие.

Девушка усаживается напротив меня, устало расстегивает пальто, стягивает с головы вязаную шапочку и достает из сумочки сигареты.

Мы закуриваем, и Галя приступает к рассказу.

Она, между прочим, оказывается весьма наблюдательным, памятливым и находчивым человеком.

Галя не только подтверждает уже известные нам факты хищений продуктов, спекуляции и при этом называет мне фамилии людей из числа поездной бригады, которые все это знают и могут подтвердить. Галя сообщает и два чрезвычайно важных для меня факта. Оказывается, Горбачев продавал по пути вещи, причем вещи женские, драл за них втридорога, хотя вещи эти и в самом деле были дорогими и модными. Об этом Гале рассказали женщины из поездной бригады.

А две последние вещи Горбачев продал уже при Гале. Одну из них он сразу предложил ей. Она была чрезвычайно удобным для него покупателем: ведь на следующий день ее уже не будет в Москве. Галя покупать эту кофточку, естественно, не собиралась, но, как бы сомневаясь, показала ее еще двум женщинам-проводницам, и одна из них все-таки решилась купить ее для дочки.

Вторую вещь — платье — Горбачев при Гале продал другой проводнице. Та долго торговалась с ним, прозрачно намекая, что знает о нечистом пути, каким это платье попало к Горбачеву. И тот, наконец испугавшись, продал ей это платье чуть не вдвое дешевле, чем собирался. А проводница потом смеялась и хвасталась, как она ловко припугнула Горбачева, ничего, конечно, не зная о платье, но зато хорошо зная самого Горбачева.

Галя называет мне фамилии обеих проводниц. Первую, я вижу, ей жалко, а вторую — нисколько. Дело в том, что, если обе вещи окажутся крадеными, их придется конфисковать.

И неожиданно заключает:

— А обе вещи из вашей ориентировки, это точно. У меня на вещи глаз ужас какой точный. Можете даже не сомневаться.

— Это мы сейчас проверим, — скрывая волнение, говорю я и вынимаю копию нашей ориентировки. — Ну-ка укажите здесь эти вещи.

И Галя, придвинувшись ко мне и пробежав список глазами, не колеблясь, указывает толстеньким, ярко наманикюренным пальцем на две строки в длинном перечне украденных вещей.

— Вот, точно! — восклицает она и победно смотрит на меня. — Не сойти мне с этого места!

— Ну, Галочка, если это так, то я не знаю, как вас наградить, — говорю я.

Да, если это так, то Горбачеву некуда деться. Это именно то, чего не хватало мне для его допроса, для победы в этом допросе.

Я смотрю на часы. Почти двенадцать ночи. И тем не менее надо действовать. Галя предупредила: вторая из проводниц, кажется, намерена в свою очередь продать то платье. Тогда исчезнет важнейшая улика против Горбачева. Так что время терять нельзя. Поезд пришел в Москву всего сорок пять минут назад. Значит, проводницы еще не убрали вагоны, не сдали белье, они еще в поезде, который стоит где-то недалеко, на запасных путях. Надо успеть застать их там.

Я вижу, как устала Галя. Да, сутки такого нервного напряжения выдержит далеко не каждая. Все надо было увидеть, оценить и запомнить. А все увидеть совсем не просто, да еще так, чтобы не заметил, не насторожился Горбачев, опытный, травленый жулик, да и вообще чтобы никто не насторожился, чтобы все вокруг вели себя обычно, естественно, как всегда. Да, это было непростое задание. И поэтому Галя прямо-таки валится с ног от усталости и засыпает уже сидя, у меня на глазах.

Я и сам изрядно устал, и голова болит нестерпимо. Ведь спал я прошлой ночью каких-нибудь три часа, а до этого, той же ночью, мы брали бандитов, и по мне стреляли. Это, между прочим, тоже отражается на нервах.

Но делать нечего. Я торопливо прощаюсь с Галей, желаю ей спокойной ночи и еще раз благодарю за помощь.

Спустя несколько минут, захватив с собой еще одного сотрудника, двух комсомольцев-дружинников в качестве понятых и прикомандированного к нам железнодорожным начальством молчаливого усатого дядю из службы резерва, мы шагаем в темноте по шпалам, огибаем черные, застывшие вагоны, домики для рабочих, стрелки. В этом бесконечном лабиринте поездов можно заблудиться и днем. Какой-то вымерший, таинственный город на колесах.

Но где-то вдруг мелькает свет, хотя мы еще довольно долго пробираемся к нему, огибая цепочки вагонов.

Вот наконец и нужный нам состав. Окна его вагонов освещены, кое-где мелькают людские тени.

Мы разыскиваем начальника поезда и объясняем причину своего появления. Он не удивляется, он уже знает об аресте Горбачева и ждет дальнейших неприятностей.

Вся процедура изъятия краденых вещей — а я не сомневаюсь, что они краденые, хотя формально они так будут называться лишь после опознания их Ниной или Полиной Ивановной, — вся процедура эта занимает немало времени и достаточно неприятна. Немало времени это занимает потому, что приходится составлять протоколы «выемки» этих вещей, а до этого прождать чуть не час, пока приедет следователь, которому поручено вести дело Горбачева и группы связанных с ним спекулянтов. Кроме протоколов, мы подробно записываем показания обеих женщин о том, как эти вещи к ним попали, причем вторая из проводниц вначале вообще не желала выдать платье, а затем попыталась умолчать о некоторых подробностях своей сделки с Горбачевым. Освобождаемся мы только в третьем часу ночи. И всю длинную дорогу домой я мечтаю только об одном: бухнуться в постель и уснуть.

— Ничего не знаю, — резко заявляет мне Горбачев на следующее утро, когда я вместе со следователем вызываю его на допрос. — Ничего не знаю и знать не желаю! Провокация! Я буду жаловаться!

— Что именно вы считаете провокацией? — вежливо осведомляется следователь.

— Мой арест, что же еще! Предупреждаю: вам это даром не пройдет. Я до генерального прокурора дойду! Я ваши номера знаю! Ученый!

— Спешите, Горбачев.

— Что значит «спешите»?

— Надо бы сначала узнать, в чем вас обвиняют.

— Знать не желаю!

— Ну-у, что это за позиция? — усмехается следователь. — Другой на вашем месте сперва бы выяснил, не только в чем обвиняют, но и чем обвинение доказывают. А потом бы уж решал, жаловаться ему или защищаться.

Горбачев тяжело разваливается на стуле, огромный, рыхлый, у него бритая до глянца, крупная голова, оплывшее бабье лицо и живые, очень сметливые глаза.

— Ну ладно, — снисходительно соглашается он. — Выкладывайте, что у вас там есть.

Прищурившись, он в упор смотрит на меня.

— Следователь, — говорю я, — предъявит вам обвинение в хищении продуктов, в спекуляции, в подделке документов и в сокрытии прошлых судимостей.

— Так это следователь, — насмешливо говорит Горбачев. — Ну, а вам что от меня надо?

— Чтобы вы ответили на один вопрос: откуда у вас вещи Веры Топилиной, вашей соседки по квартире?

— Какие еще вещи? — враждебно спрашивает Горбачев. — Чего вы мне клеите. У меня грехов и так хватает.

Я терпеливо перечисляю: костюм, кофточка, платье, и называю людей, у которых эти вещи обнаружены.

— Врут они! — хладнокровно заявляет Горбачев.

— Что врут?

— Все! И вы на меня это дело лучше не вешайте. Не пройдет! Я и дома-то в ту ночь не был.

— Это кто-нибудь может подтвердить?

— Э-э, уважаемый, на такой крючок меня не подденешь. Я воробей стреляный. Это вы доказывайте. А я погляжу, что у вас получится. Кто меня дома видел? Кто видел, что я эти тряпки у Верки брал? Никто не видел. Нет таких людей, понятно? Значит, и прямых улик у вас нет. А на косвенных вы далеко не уедете. Сто раз суд будет возвращать на доследование. Мартышкин труд. А я вам ничего не скажу. Положь мне прямые улики, тогда поговорим. Вот так.

Глава 5 НАШИ НЕОБЫЧНЫЕ ПОХОРОНЫ

Я сижу в кабинете Кузьмича и от досады прошу разрешения закурить, совершенно забыв на миг наше неписаное правило не курить в его кабинете.

— Перебьешься, — говорит Петя Шухмин.

— Пусть потянет, — сухо разрешает Кузьмич. — Ишь какой расстроенный. Как будто он ожидал, что этот Горбачев упадет перед ним на колени и все расскажет. А он, милый ты мой, всю юриспруденцию знает не хуже нас с вами. Имел возможность изучить. На собственном опыте. И он прав, конечно: выкладывай доказательства. А у нас…

— Но вещи же! Вещи же с кражи! — не выдерживаю я.

— Ну и что? — сердито спрашивает Кузьмич. — А как они к нему попали, ты знаешь? Да он скажет, что купил по дешевке у какого-то бродяги на вокзале. Или под забором нашел. И все. Ты ничего не докажешь.

Да, с задержанием Горбачева и обнаружением у него краденых вещей дело нисколько не продвинулось вперед. Ведь мы и раньше, от Жилкина, знали, что у Горбачева каким-то образом появились вещи Веры Топилиной. Кстати, сегодня утром и Нина, и Полина Ивановна опознали обе вещи, платье и кофточку. Но откуда они взялись у Горбачева, остается неясным.

— Неизвестно даже, ездил он в ту ночь домой или нет, — задумчиво говорит Петя Шухмин. — Вот черт!

— Кто был с ним ночью в вагоне-ресторане? — спрашивает Кузьмич. — Ты выяснил?

— Конечно, — отвечаю я и безнадежно машу рукой. — Никто не видел, чтобы он уезжал куда-нибудь.

— Кто же все-таки был? — невозмутимо повторяет свой вопрос Кузьмич. — Давай назови.

— Ну, официантка была. Та самая, что потом заболела в пути. Повар был. Слесарь, электрик. Потом экспедитор, который продукты привез. Двое грузчиков.

— Грузчиков?! — подскакивает на своем стуле Петя.

— Можешь не волноваться. Совсем другие грузчики.

— А те? Они тоже в ту ночь были на вокзале? — не унимается Петя.

— Неизвестно. Зинченко ничего про это не сказал. Но вообще-то они все там возле ворот и на путях крутятся. Как кликнут, так и бегут. Паспортов не спрашивают и регистрации не ведется. На два-три часа живая сила нужна, чтобы продукты быстрее перегрузить. Вот и все.

— С кем же ты про Горбачева говорил? — спрашивает Кузьмич.

— С поваром. Со слесарем. С экспедитором. Никуда, говорят, он надолго не отлучался. Но они тоже не всю ночь, конечно, при нем находились.

— М-да. С этой стороны, пожалуй, не подберешься, — соглашается Петя. — А ведь подход должен быть. Взять хоть Зинченко…

— А! — безнадежно машу я рукой. — Этот больше ничего не скажет, пока мы того бандита не поймаем, Федьку.

— По кличке Слон, — безразличным тоном добавляет Кузьмич.

Мы с Петей на минуту умолкаем, ожидая, не сообщит ли Кузьмич еще что-нибудь об этом Федьке. Мы, конечно, не забыли, что Федькой Кузьмич занялся сам, занялся потому, что тот совершил слишком уж дерзкое и опасное преступление, и еще потому, что каждый час пребывания его на свободе грозит бедой. Ну, а когда Кузьмич за что-то берется, то можно ожидать открытий и почище того, какая у этого бандита Федьки имеется кличка. Однако расспрашивать Кузьмича мы не решаемся, да и бесполезное это занятие. Кузьмич сообщает всегда только то, что нужно знать по тому или иному делу, и очень редко то, что знать нам интересно и любопытно; так что расспросами у него все равно ничего не добьешься.

— И вот еще что не забудьте, — говорит Кузьмич. — Завтра в семнадцать часов хороним Воловича. Из морга районной больницы выносим. Знаете, где она?

— Найдем, — киваю я. — И вообще траурное объявление висит.

— Оно не только там висит, — поправляет меня Кузьмич. — Оно во многих местах висит.

Что-то в его голосе невольно настораживает меня, но я не задерживаю на этом внимания. Тем более что вслед за этим Кузьмич добавляет и вовсе уже странные слова:

— Если увидите меня там, не подходите.

При этом тон его не позволяет задавать какие-либо вопросы в связи с таким странным приказом. И мы с Петей только коротко и сдержанно отвечаем почти одновременно:

— Слушаюсь.

А я вновь возвращаюсь мыслями к Горбачеву, который куда больше меня занимает, чем все слова и интонации Кузьмича.

— Все-таки подозрителен этот Горбачев, — задумчиво говорю я. — Возможно, что он и в убийстве замешан. На нем пробы негде ставить.

— Насчет убийства… не думаю, — качает головой Кузьмич. — Опять ты психологии не учитываешь. На убийство малознакомого человека при определенных обстоятельствах он, может быть, еще и пойдет. А соседки, которую столько лет знает, да еще из-за тряпок… нет, не думаю. Но работать вокруг него надо, это ты прав. И узнать, каким ветром к нему эти вещи задуло, тоже надо. Я, кстати, говорил утром с тем городом, где официантку сняли. Ей уже лучше, и врачи разрешили ее допросить. Вот ребята наши ее и поспрошают насчет той ночи в Москве. Ну, и обо всем другом, конечно. Там мой знакомый один оказался, опытнейший работник. На него надеюсь.

Горбачев Горбачевым, но ты и о другом не забывай, — ворчливо добавляет Кузьмич. — Ты мне того человека найди, который был вечером с Верой на стройке. Чтобы из-под земли мне его нашел, понял? Это важнейший свидетель, если… если не хуже, конечно.

— Гвоздем он у меня в голове сидит, этот тип, — говорю я сердито. — Сегодня мне должны дать сведения о тех, кто за Верой ухаживал, их человек семь набралось. — И, усмехнувшись, добавляю: — Все по линии ее работы, так сказать.

— Про фотографию смотри не забудь. Может, кто из них снят там. Чем черт не шутит.

— Проверю. Будьте спокойны, — я вздыхаю. — К сожалению, Нина никого там не знает. И Полина Ивановна тоже. И Люба. Теперь только на школьную Верину подругу надеюсь, очень близкую подругу. Но ее еще найти надо. Ни фамилии, ни адреса.

— Вот и ищи.

Нет, Кузьмич ничего мне не простил. Хотя я по-прежнему не понимаю, в чем моя вина, в том, что настоял на операции, в которой погиб Гриша? Но он же сам сказал…

Я возвращаюсь в свою комнату и усаживаюсь к столу. Закурив, по привычке откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги далеко в проход между столами, и рассеянный мой взгляд упирается в пустующий напротив стол Игоря.

Эх, обсудить бы мне с моим другом план поиска! Как легко рождаются гениальные идеи, когда мы думаем вместе. Как спокойно и уверенно я себя чувствую, когда рядом Игорь. А сейчас вот сиди и думай сам. И неизвестно, когда наконец Игорь появится за этим столом. И появится ли вообще…

Придя к такому грустному выводу, я, невольно вдруг спохватившись, заставляю себя сосредоточиться на делах.

Да, сегодня я наконец должен найти эту Катю. Школьная подруга. Школьная! Отсюда и надо плясать. Школа должна быть недалеко от дома. А Вера родилась и всю свою короткую жизнь прожила в одном и том же знакомом мне доме. Оттуда она и ходила в школу. И кончила ходить каких-нибудь пять лет назад. Я кончил ходить чуть не десять лет назад, а меня еще в моей школе прекрасно помнят. Ну что ж. Надо действовать.

Я решительно поднимаюсь, гашу сигарету и натягиваю пальто. Дежурная машина за считанные минуты подбрасывает меня к дому, где жила Вера. Оттуда я начинаю свой поиск.

Первый мой визит конечно же к Полине Ивановне.

Старушка выглядит неважно, глаза покраснели, опухли и смотрят с тоской и какой-то даже отрешенностью, морщинистое лицо еще больше осунулось и стало совсем птичьим. А движения ее кажутся еще суетливее.

Сейчас Полина Ивановна орудует на кухне. Она уговорила меня выпить чаю. Я чувствую, как ей тоскливо и страшно и как хочется говорить о Вере, как приятно вспоминать прошлое, а совсем далекое тем более.

— Сколько же лет вы знали Веру? — спрашиваю я.

— Да, считай, как она родилась, так и познакомились, — отвечает Полина Ивановна, доставая из шкафа печенье. — И мать покойницу Наталью Максимовну знала, царствие ей небесное, да и того, беглого, тоже знала, — уже совсем другим, враждебным тоном добавляет она. — Бог его, говорят, наказал.

— И в школу девочки при вас ходили?

— А как же? Ясное дело, при мне. И Верочка, и Нина.

— Вы, случайно, Катю не знаете, подружку Верину по школе?

— Почему же не знаю, — обиженно отвечает Полина Ивановна. — Знаю я ее. В штанах ходит.

Она опять вскакивает и начинает что-то торопливо отыскивать на полках шкафчика.

— А фамилия этой Кати как?

— Вот уж, милый, не знаю. Катя и Катя, вот и все.

— Ну, может, знаете, где живет?

— Да недалеко. Как, бывало, позвонит по телефону-то, так через пять минут и прискачет. А в гостях у нее я не бывала. Нечего мне там делать. А тебе-то она зачем?

— Все мне надо знать, — улыбаюсь я. — Очень я, понимаете, любопытный. Вот скажите, здесь, в доме, у Веры подружек не было, которые с ней вместе в школу ходили?

— Ну, как так не было? Только ведь кто куда, — отвечает Полина Ивановна, продолжая озабоченно рыться на полках шкафа. — Все больше замуж повыскакивали. Уж и не знаю, кто и остался. Ей-богу, не знаю.

Про себя я решаю, что надо бы зайти в домоуправление и по домовой книге отыскать женщин того же года рождения, что и Вера, а дата прописки укажет, ходили ли они в школу, живя здесь, или переехали сюда позже. Может быть, кто-нибудь из них вспомнит Катю? Это путь, конечно, обнадеживающий, но кропотливый, и я потеряю здесь немало времени.

Но тут мне приходит в голову новая мысль.

— Полина Ивановна, — говорю я, — а вы, часом, не помните, где находится школа, куда Вера ходила?

— Как же не помнить! По сто раз на день мимо хожу. Туточки, за углом, она и будет, — обрадованно отвечает старушка.

Она наконец разыскала то, что хотела. Это оказывается небольшая баночка с вареньем, как видно, домашним, собственного изготовления, при этом тщательно закрытая и перевязанная. Судя по тому, как Полина Ивановна ее искала, это единственная баночка. Но старушка так обрадована моим приходом, что непременно хочет его чем-то отметить.

И я энергично протестую:

— Не надо, не надо, Полина Ивановна. Я варенье не люблю.

После всяческих уговоров она со вздохом убирает банку, которую я так и не дал открыть, и снова подсаживается к столу.

А я украдкой поглядываю на часы и спрашиваю:

— Так где же все-таки эта школа? За каким углом?

Старушка принимается довольно сбивчиво объяснять, и я хоть и с трудом, но все же постепенно начинаю разбираться в местной географии.

Потом я прощаюсь.

В последний момент, уже в передней, надев пальто, я вспоминаю о Нине. Полина Ивановна сообщает, что та сегодня утром, после опознания Вериных вещей, уехала к себе в Подольск. Муж приехал за ней на грузовой машине, и они уложили туда все, что было в Вериной комнате. Только диван не вошел, за ним они отдельно приедут, и дверь по этому случаю заперли.

— Хоть бы мне чего на память о Верочке оставили, — с обидой вздыхает старушка. — Хоть какую-нибудь безделицу. Все забрали. Подчистую. И ложечку с кухни. Веник Верочкин и тот увезли. Сам все углы обшаривал.

Да, милые люди, ничего не скажешь. Прав был старый доктор. Конечно же в папочку эта Нина пошла, не в мать же. В мать пошла Вера. Вот они, гены, никуда от них пока что не денешься, ни от плохих, ни от хороших. Переделывать характеры удается, как известно, редко, и то уж когда навалимся, если что-то особо опасное появляется на свет божий. Да и в этом случае не всегда получается. Это тоже известно.

Полина Ивановна провожает меня до двери. И я слышу, как запирает она за мной все замки и еще цепочку накидывает, видимо напуганная событиями последних дней.

Я выхожу на улицу и останавливаюсь, чтобы сориентироваться и прикинуть «на местность» путаные старушкины объяснения, затем решительно направляюсь в сторону большого гастронома, указанного мне в качестве одного из ориентиров. Следуя дальнейшим указаниям Полины Ивановны, я уверенно сворачиваю за угол, прохожу весь переулок до самого конца, но никакой школы не обнаруживаю.

Зато мне неожиданно попадается ватага ребятишек с портфелями. Вот эти-то юные граждане охотно указывают мне проходной двор, через который, по их словам, я и попаду в соседний переулок, где находится школа.

Дальше я следую уже куда уверенней, хотя на пути у меня неожиданно возникает массивная ограда из бетонных секций, в которой, однако, энергичные школьники умудрились все же выломать пару солидных стоек и тем обеспечить себе кратчайший путь в храм познаний.

Вскоре я оказываюсь перед четырехэтажным, потемневшим от времени зданием с огромными и замысловатыми арками окон и массивной резной дверью. Наверное, в незапамятные времена тут размещалась еще гимназия, не иначе.

Я попадаю в просторный высокий вестибюль, по сторонам которого полукружьями тянутся гардеробы, отделенные от самого вестибюля красивыми мраморными барьерами. Широкая, тоже мраморная лестница ведет наверх. А возле нее на одной из высоких массивных дверей вполне современная табличка: «Канцелярия». Мне сюда.

В большой комнате несколько столов. За каждым что-то пишут и читают пожилые, на вид суровые женщины. Однако на мои вопросы они отвечают охотно, к тому же весьма обстоятельно и не торопясь, словно для того, чтобы я успел все за ними записать.

Наконец я подсаживаюсь к одному из столов, и очень полная седая женщина начинает вместе со мной перелистывать большую книгу с записями. Здесь все выпускники школы того года, когда заканчивала учебу в ней Вера Топилина.

— Верочку я помню, — улыбается женщина. — Ах, какая прелестная девочка была! На выпускном вечере у нас был в гостях тогда маршал. И Верочка преподнесла ему цветы от класса. А он ее поцеловал и цветы отдал ей. Вы помните, Анна Львовна? — обращается она к одной из женщин и получив утвердительный кивок, снова поворачивается ко мне: — И Верочкину сестру помню. И маму. Я ведь здесь скоро двадцать пять лет. Всех детей помню. Можете меня о ком хотите спросить. А как Верочка живет, не знаете?

У меня не поворачивается язык сказать ей правду. Но и утаивать случившееся тоже ведь глупо. И все же я довольно невнятно бормочу:

— Не знаю. Мне вот Катю надо отыскать.

— Сейчас, сейчас, — говорит женщина, перелистывая страницы. — Давайте смотреть. У них ведь там, кажется, не одна Катя была.

Да, Катей в этом выпуске оказывается целых четыре. Но в классе, где училась Вера, всего одна — Катя Стрелецкая. Скорей всего, это и есть Верина закадычная подружка.

— Тоже очень славная девочка, — говорит женщина и улыбается каким-то своим воспоминаниям. — Заводилой была и баловницей немыслимой.

Я выписываю адрес Кати Стрелецкой.

Это совсем недалеко, в том самом переулке, который мне указала Полина Ивановна. И я снова бреду уже известным мне проходным двором, протискиваюсь через пролом в ограде. Интересно, почему бы тут не сделать калитку? Хотя бы потому, что ребятам так ближе в школу. Мы не приучены обращать внимание на такие пустяки.

Дом, где живет Катя Стрелецкая, оказывается стареньким, двухэтажным, вросшим в землю в самой глубине большого двора, и деревья упираются в серое небо черными, безлистыми уже сучьями высоко над его крышей. Первый этаж дома кирпичный, а второй бревенчатый, это легко заметить, потому что штукатурка во многих местах отвалилась и из-под нее выступает внизу кирпичная, осыпающаяся кладка, а наверху — потемневшие от времени и непогод бревна. Уцелел этот древний старичок, наверное, только потому, что уж очень далеко спрятался от глаз людей. Даже попав во двор, его не сразу увидишь за деревьями и путаницей кустарника. И дорогу-то не найдешь — приходится шагать прямо по грязи, через кусты. Но уж летом в этом домике, наверное, благодать, ничего, кроме деревьев, из окон не видно, как в лесу люди живут.

Катина квартира на втором этаже, туда ведет скрипучая полутемная лестница с расшатанными перилами.

Пока я добирался до этого дома, меня не переставало глодать сомнение: а по-прежнему ли живет здесь Катя? Адрес в школе все-таки пятилетней давности, за это время она могла уже сто раз куда-нибудь переехать. Вселяли надежду только слова Полины Ивановны, что Катя после телефонного звонка через пять минут уже оказывалась у подруги. Значит, она по-прежнему живет где-то недалеко от Веры.

Ну, а уже около самого дома, возле низенькой и облупленной двустворчатой двери, я встречаю какую-то девушку, и та мне подтверждает, что Катя Стрелецкая живет здесь и квартира ее на втором этаже и что сама она, кажется, сейчас дома, во всяком случае, час назад эта девушка одалживала у нее соль. Очень словоохотливая девушка попалась мне, как видите.

Вот после этого я уже уверенно поднимаюсь по скрипучей лестнице, чувствую, как пружинят под ногами старые доски ступенек, и я невольно держусь рукой за расшатанные перила. На лестнице царит холодный сумрак, и только верхняя площадка слабо освещена. Там окошко.

На площадку выходят две двери, обитые войлоком, одна напротив другой, между ними как раз и расположено окошко. На каждой двери самодельные таблички со списком жильцов и количеством звонков к каждому из них. Обе двери, кроме того, увешаны почтовыми ящиками. Да, давненько же я не видел таких квартир. Они уже кажутся прямо какими-то доисторическими. Я звоню, согласно указанию на табличке, четыре раза и терпеливо жду. С каждой секундой надежда, что Катя дома, тает. В самом деле, сейчас как раз середина дня, Катя прибежала пообедать и снова уехала на работу. Прождав минуты две, я звоню опять, уже только для очистки совести. К сожалению, встреченная мною девушка оказалась не слишком-то наблюдательной. Я решаю про себя, что если не откроют и сейчас, то я позвоню к соседям, последовательно по всему списку вплоть до семи звонков семейству со странной фамилией Холобабовы. Кто-нибудь из соседей должен ведь знать, когда Катя будет дома.

Внезапно я слышу за дверью быстрый топот каблучков, щелкает замок, дверь порывисто распахивается, и на пороге появляется высокая тоненькая девушка в потертых джинсах, с накрученным на голове полотенцем.

Увидев меня, девушка восклицает:

— Ой, извините! Голову мыла и ваши звонки сразу не услышала! Вы ко мне?

— Наверное, — улыбаюсь я. — Вы Катя Стрелецкая?

— Ага. Проходите. Вон, третья дверь налево. Я сейчас.

Она, повернувшись, стремительно исчезает в глубине коридора, а я еще секунду стою, оглядываясь и соображая, какая именно дверь мне указана.

Темный и длинный коридор заставлен вещами. Какие-то столы, коляски, чемоданы, корзины громоздятся вдоль стен чуть не до потолка, свободное пространство между ними занято подвешенными на гвоздях велосипедами, санями и даже лыжами. Найти в этом хаосе указанную мне дверь представляется в первый момент немыслимой задачей.

И все же в конце концов я добираюсь до Катиной комнаты. Она оказывается неожиданно большой, светлой и просторной.

Я осторожно опускаюсь на диван, расстегиваю пальто, снимаю шапку и, оглядываясь по сторонам, Поджидаю хозяйку.

Через минуту она появляется все с тем же белым тюрбаном из полотенца на голове, но уже в какой-то другой, как мне кажется, кофточке, энергичная, оживленная и слегка сконфуженная.

— За вид мой покорнейше прошу извинить, — объявляет она с некоторым даже вызовом. — Гостей не ждала. Утром только из командировки вернулась. Итак, какое у вас ко мне дело, выкладывайте. И не забудьте сказать, откуда вы сами.

Она устраивается в уголке дивана, ставит между нами пепельницу и, свободно перекинув ногу на ногу, со вкусом закуривает. Ужасно она какая-то длинная, с прямыми плечами, тонкой шеей, нескладная и в то же время по-своему изящная.

— Чтобы не забыть, сразу скажу, что я из милиции.

— Ого! — восклицает Катя. — Это уже интересно.

— Вы, кажется, подруга Веры Топилиной?

— Не «кажется», а точно, — она резко поворачивается ко мне, и в чуть раскосых, темных глазах ее вспыхивает тревога. — Что случилось?

Ох, до чего же мне тягостно который раз сообщать о гибели Веры! Прямо как вестник несчастья появляюсь я в чужих домах.

— Вера погибла, — говорю я тихо.

— Да?! Ну вот!.. — с отчаянием восклицает Катя и стукает себя кулачком по колену. — Что она с собой сделала?

— Скорей всего, с ней сделали.

— Ой!..

Катя кусает губы. Но это гордая девушка, и при постороннем она не собирается плакать. Лишь скуластое лицо ее с чуть раскосыми глазами и крупным ртом словно бы каменеет. Она отворачивается от меня и, глубоко затянувшись сигаретой, глухо спрашивает:

— Ну, а все-таки как это случилось?

Я ей в общих чертах рассказываю, где и когда нашли Веру и что мы по этому поводу предполагаем.

— Но она пришла туда с каким-то человеком, — говорю я.

— Конечно, не одна! — раздраженно восклицает Катя.

— Мы вас просим помочь нам разобраться в одном вопросе, — продолжаю я, стараясь не замечать ее вызывающий тон, ведь каждый переживает горе по-своему. — Так вот. Был у Веры человек, который мог ее ревновать, преследовать, в общем, который любил ее?

— Был, — по-прежнему глядя в сторону, отрывисто произносит Катя. — Что из этого?

— Кто он такой?

— Не знаю…

— А Вера его любила?

— Да.

— Ну, и почему же они…

— Не знаю, — все так же раздраженно цедит сквозь зубы Катя. — Не хотела выходить за него, и все. Бред какой-то!

— Но все-таки должна же быть какая-то причина?

— Не знаю, не знаю. Она ничего не желала мне говорить!

— Но вы можете что-нибудь предположить?

— Интересно, что это я могу, по-вашему, предположить? Ну, болела она. Может быть, не хотела его связывать. Верка была до невозможности благородна.

Я качаю головой:

— Отпадает. Проверял. У нее была язва желудка. Не такая уж страшная болезнь.

— Ну, тогда не знаю! Надо же!.. — Она снова со злостью стукает кулачком по колену. — В голове не укладывается. Только звонить ей собралась.

— Это с ним Вера не хотела встретиться летом в Тепловодске?

— Вполне возможно.

— А где они познакомились?

— Там и познакомились. Впрочем, не уверена. Ведь у этой дурехи все надо было клещами вытягивать. Ну, что я теперь без нее делать буду?!.

— Вы никогда не видели этого человека?

— Представьте себе, один раз видела. Столкнулись. Он ведь не москвич. Я от нее уходила, а он явился. Приехал. Верка жутко смутилась, и я уж поспешила ретироваться. А хотелось бы с этим молодцом познакомиться.

— Если вы его сейчас встретите, то сможете узнать?

— Конечно. Зрительная память у меня отличная. Только мне встречаться с ним уже без надобности.

— А здесь его нет?

Я вынимаю из пиджака взятую у Нины фотографию и протягиваю ее Кате.

Фотография эта сделана где-то в окрестностях Тепловодска. Снята группа отдыхающих, среди них и Вера. Обычная экскурсия, человек двадцать. Весьма живописно расположились среди скал. Возле Веры, которая выглядит как-то смущенно, словно ей неловко фотографироваться здесь, стоит молодая женщина, она обняла Веру за талию и чему-то улыбается. А рядом расположились трое мужчин, молодые, темноволосые, в белых рубашках, у одного ворот расстегнут, двое других в галстуках. Вся эта группа держится как-то особняком от других экскурсантов.

Катя внимательно смотрит на фотографию, потом решительно указывает на одного из мужчин:

— Вот он. Точно. — И, неожиданно уронив фотографию на колени, прикладывает обе руки к вискам. — Боже мой, боже мой, что же с ней случилось, с моей Веркой?..

— Катя, вспомните, — прошу я. — Может быть, Вера называла вам его имя?

— Нет, нет, не называла…

— Тогда что-то еще об этом человеке. Постарайтесь вспомнить. Нам надо найти его. Ведь, скорей всего, это он был с Верой в тот вечер. Ну, с кем бы еще она могла пойти поздно вечером в такое глухое место, правда?

— Да, — грустно кивает Катя. — Только с ним. Но я… ну, убейте, ничего о нем больше не помню.

Я возвращаюсь к себе в отдел и по пути стараюсь систематизировать и обдумать все, что удалось узнать от Кати. Итак, получено первое достоверное свидетельство, что у Веры был любимый человек. Но отношения странные. Почему Вера не хотела выйти за него замуж? Нет, тут дело, конечно, не в ее болезни. Скорей всего, дело в этом человеке. Может быть, он женат, у него семья и Вера не хотела ее разбивать? Я уже достаточно знаю Веру, знаю ее благородство, ее совестливость, ее обостренную, прямо-таки болезненную честность и бескомпромиссность. Да, скорей всего, так оно и было. А тот человек настаивал, уговаривал, требовал, преследовал ее. И сердце рвалось к нему — вот что главное. Бедная девочка. В такой трудной, даже, как могло ей показаться, безвыходной ситуации недолго и покончить с собой. Да, наличие этого человека и всего запутанного узла вокруг него сильно подкрепляет версию о самоубийстве.

Но кто же этот человек? Он не москвич — это все-таки Катя вспомнила. Следовательно, становится вполне вероятным, что это кто-то из тех людей, кого назвали мне девушки в министерстве. Правда, Катя сказала, что Вера будто бы познакомилась с ним на курорте, но потом сама же усомнилась в этом. А тот факт, что этот человек тоже лечился там, позволит легче обнаружить его среди указанных мне людей. Сведения о них — а в списке семь человек — должны вот-вот поступить от товарищей с мест.

Ну и ситуация, черт возьми! Одновременно подкрепляются фактами две прямо противоположные версии, и обе становятся все более вероятными.

Я приезжаю к себе в отдел и первым делом направляюсь к нашему секретарю Галочке. При виде меня она улыбается, кивает, и я уже догадываюсь, что меня ждут какие-то новости. Действительно, Галя выкладывает передо мной шесть листов бумаги со стандартной «шапкой» и грифом «секретно», шесть сообщений на мое имя от товарищей из Латвии, Херсонской области, Краснодарского края, Белоруссии, Калининской области, Горьковской, Шесть ответов на мой запрос о людях из известного уже вам списка.

Я торопливо забираю бумаги и мчусь к себе, сгорая от нетерпения поскорее прочесть их. Тем не менее я сразу же отмечаю, что ответов шесть вместо семи. Значит, об одном человеке я ничего пока не узнаю. Это всегда неприятно, всегда кажется, что именно этот-то человек и может оказаться тем, кого ты ищешь, а все подозрения в отношении кого-либо из остальных на самом деле ничего не стоят.

И тем не менее придется заняться этими шестерыми.

Первый из них отпадает сразу же, ибо оказывается, что он уже третий месяц находится безотлучно в своем совхозе, хороший семьянин, получил недавно премию и спешит закончить постройку нового дома к зиме. Второй человек тоже не представляет для меня интереса, ибо только недавно сыграл свадьбу и никуда не уезжал, а за Верой он, видимо, всерьез и не думал ухаживать. Третий человек уже какой месяц мается, бедняга, в больнице и таким образом тоже отпадает. Четвертый…

Эге, четвертый — это уже что-то интересное! Молод, холост, бойкий парень и ловкач, часто ездит в Москву и сейчас здесь находится. Это — некий гражданин Фоменко Григорий Маркович. Я вспоминаю, что девушки из министерства рассказывали мне о нем. Парень вспыльчивый, горячий и отчаянный, прямо-таки неистово ухаживал за Верой. Между прочим, на лбу у него шрам, который он прикрывает роскошным чубом, для того, мол, и отпустил. Так, так. Этого Фоменко надо взять на заметку.

Пятый… О-о, этот тоже отпадает. Но тут совсем другой случай. Пятый арестован месяц назад. Бухгалтерские махинации по линии ОБХСС. Ну, ну, пусть разбираются. Я, во всяком случае, от этого теперь избавлен.

Последний, шестой человек из списка, тоже представляет для меня прямой интерес. Во-первых, тоже молод, и хотя женат, имеет ребенка, но в доме часты ссоры и размолвки, в этих случаях жена надолго уезжает к родителям. В делах он не очень-то чистоплотен, были всякие неприятности на этой почве, имеет взыскания. Жаден и неуживчив. А главное, сейчас находится в Москве, в командировке от своего колхоза. По профессии механик. Зовут Освальд Струлис, он из Латвии.

Итак, по крайней мере двое из моего списка бесспорно заслуживают пристального внимания. К сожалению, в своем запросе о них я не упомянул о болезни желудка и лечении в связи с этим в Тепловодске. Но это и сейчас нетрудно выяснить.

Итак, двое из шести. О седьмом человеке, инженере большого крымского колхоза Владимире Лапушкине, пока сведений нет. Но меня гложет нетерпение и тревога. А вдруг это тот единственный, кто мне нужен?

Я отправляюсь в нашу дежурную часть и по спецсвязи вызываю крымское управление. Начальник уголовного розыска оказывается где-то в районе, на происшествии, но дежурный, узнав, по какому вопросу я звоню, немедленно дает мне справку:

— Ответ вам направлен сегодня утром. Человек в Москве. По собранным данным, представляет для вас интерес.

— Он в командировке у нас?

— Нет. Выехал по личным делам. Остановился у родственников. Запишите их адрес и телефон.

Он медленно диктует мне то и другое.

Как жаль, что я не могу сейчас же побеседовать с этим типом, надо дождаться прибытия высланных материалов и посмотреть, чем это он представляет для нас интерес.

— Что передать Георгию Александровичу? — спрашивает меня дежурный из крымского управления.

— Привет, благодарность, — весело отвечаю я, в самом деле преисполненный признательности. — И всем товарищам тоже.

Я возвращаюсь к себе и с беспокойством смотрю на часы. Нет, рабочий день еще не кончился и можно успеть переделать уйму дел, если не терять время. И я звоню в министерство:

— Любочка? Привет. Это Виталий. Вы меня еще не забыли?

— Ой, тут захочешь, так не забудешь, — отвечает Люба. — Все девочки только о вас и говорят. Об этом деле, вернее. Даже… — Я чувствую, как она прикрывает ладонью трубку. — Даже начальство волнуется. И вообще все жутко переживают…

— Любочка, — перебиваю я ее, — прежде всего скажите мне, у вас не появлялся Фоменко из Херсона?

— Фоменко? Сейчас я спрошу у девочек. Я не помню… Вот, говорят, появлялся. Говорят, он и сейчас где-то в министерстве.

— Вы можете его отыскать? — прошу я. — Он мне очень нужен. Не трудно вам?

— Позвать к телефону?

— Нет, нет. Под каким-нибудь предлогом задержите его. Я сейчас приеду. Только вы ему не говорите, что из милиции приедут. Можете что-нибудь другое придумать, чтобы человека заранее не волновать?

— Ой, конечно же! Да что угодно! Приезжайте. — Люба вешает трубку, но я успеваю ухватить ее полные ажиотажа слова: — Ой, девочки, что надо…

Это просто здорово, что я обзавелся такими неоценимыми помощницами. К тому же и одна красивей другой. Если бы не Светка, я, наверное, в кого-нибудь из них уже давно влюбился. Просто редкие девушки, честное слово.

Я поспешно натягиваю пальто и почти бегом спускаюсь по лестнице. Только бы перехватить дежурную машину…

Когда я появляюсь в комнате у девушек, то прежде всего спрашиваю все у той же Любы:

— Я забыл вот еще что узнать. А Струлис у вас на этих днях не появлялся случайно?

— Освальд? — переспрашивает Люба. — Он давно здесь. Больше недели, наверное. Правда, девочки? Он вам тоже нужен?

— Ну, а как же? Вы ведь сами мне его назвали. Раз ухаживал за Верой, то может что-то знать. Иной раз бывает, что человек и сам не подозревает, какие он знает важные вещи. Но, девушки… — я строго смотрю на моих помощниц, — очень прошу, на эту тему со Струлисом ни слова. И с другими тоже. Только я сам, договорились?

Первой, конечно, откликается Нина, соседка Любы:

— Если вы считаете нас дурочками, то не надо притворяться.

— Ну что вы… — пытаюсь протестовать я.

— Можете быть абсолютно спокойны, — как всегда серьезно говорит Таня. — Мы все понимаем.

— И дурочки мы не окончательные, — ехидно добавляет Нина — А также понимаем свой общественный долг. — И неожиданно, уже совсем другим, деловым тоном заключает: — Кстати, Струлис будет у нас завтра утром.

В этот момент высокая, рыжеволосая Наташа насмешливым тоном объявляет:

— А сейчас появится неотразимый Фоменко. Приготовьтесь. Будет улыбаться. Причем ослепительно. Так что берегите глаза.

— Где бы мне поговорить с ним наедине, подскажите, девушки, — прошу я.

— Есть тут какое-нибудь укромное место?

— Сейчас! — Нина порывисто выскакивает из-за своего стола и устремляется к двери. — Я возьму ключ от кабинета Свирчевского. Он болен. А вам разрешат.

Кто такой Свирчевский, мне не объясняют, и значения это никакого не имеет.

— С Нинкой не пропадешь, — убежденно говорит Наташа. — Все помнит, все знает, все может. Клад, а не жена будет.

А спустя некоторое время в комнате действительно появляется Фоменко.

Это высокий, грузный человек лет тридцати, с одутловатым лицом и глубоко посаженными черными лукавыми глазами. Белозубая улыбка у него и в самом деле ослепительная. Чувствуется в нем говорун, хохотун и дамский угодник. На лбу у него, под лихим казацким чубом, заметен небольшой розовый шрам.

— Ну, девчата! Ну, баловницы! Чего вы меня сюда заманили, а? Ось я сейчас откуплюсь от вас!

Он широким жестом вынимает из кармана пиджака большую плитку шоколада и, откинув рукой чуб, церемонно преподносит ее Наташе.

— Комплекция не позволяет стать на колени, — улыбаясь, говорит он. — Примите и прочее.

Но тут Фоменко неожиданно видит меня, полное лицо заметно тускнеет, и, обращаясь уже ко мне, он суховато и не очень доброжелательно спрашивает:

— Чую, у вас до меня дило, товарищ, а?

— Совершенно верно, — отвечаю я. — Хотелось бы вас ненадолго вырвать из этого цветника. Не возражаете?

— Чего ж зробыш? — не очень охотно соглашается Фоменко. — Дило есть дило. Оно у нас на первом месте.

Нина уже успела вручить мне ключ.

И вот мы с Фоменко оказываемся в пустом и просторном кабинете, обставленном, правда, скромнее, чем кабинет Меншутина, но тем не менее вполне современно.

Мы усаживаемся в кресла возле лакированного, на тонюсеньких ножках, журнального столика, закуриваем, и я вполне миролюбиво спрашиваю:

— Давно ли вы в столице, Григорий Маркович?

— Погодите, — строго произносит Фоменко и пухлой рукой как бы останавливает меня. — Сперва треба взаимно познакомиться. А то вы меня знаете, а я вас нет.

Улыбки уже и в помине нет на его одутловатом лице, глубоко запавшие черные глазки, как зверьки из норок, настороженно и колюче ощупывают меня, толстые губы поджаты, их почти не видно. Девушки просто не узнали бы этого весельчака и балагура.

— Это верно, — соглашаюсь я. — Знакомство должно быть взаимным. Прошу, прочитайте.

И протягиваю ему свое удостоверение.

Фоменко внимательно изучает его, прежде чем вернуть. Я замечаю, что настроение у него еще больше портится. Я уже научился улавливать самую разную реакцию самых разных людей на мое удостоверение. Она всегда очень выразительна и вполне определенна. Реакция Фоменко относится к числу тех, которые мне не нравятся и обычно сулят трудный разговор.

— Слушаю вас, — хмуро говорит наконец Фоменко, возвращая удостоверение.

Я повторяю вопрос.

— В Москве я одиннадцать дней. Вот командировка, — и он пытается достать из внутреннего кармана пиджака бумажник.

Но я его останавливаю.

— Она мне пока не нужна. С каким заданием вы прибыли?

— Мне надлежит… — Фоменко откашливается. — Надлежит получить для моего совхоза два токарно-винторезных станка, пилораму и автобус.

— Получили?

— Да, да. Зараз уезжать собираюсь, — как-то слишком уж поспешно отвечает Фоменко.

— Вы не в первый раз приезжаете в Москву?

— Не в первый.

— И уже многих тут в министерстве знаете?

— Многих.

Он отвечает скупо, отрывисто.

Другой бы, между прочим, давно уже спросил, что мне, собственно говоря, надо выяснить. А этот почему-то не спрашивает. Робеет? Нет, это на него не похоже. Догадался? Вот это скорее. Ведь о том, что случилось с Верой, знает уже все министерство. И он, конечно, понимает, что милиция должна этим заниматься. И от этого ему так неуютно сейчас, так тревожно? Черт возьми, неужели именно в него влюбилась Вера? Нет, нет, он не похож на того человека с фотографии, это я сразу отметил про себя, как только Фоменко вошел в комнату к девушкам, и лечиться ему в Тепловодске тоже ни к чему. Но, может быть, именно с ним гуляла Вера в тот вечер, с этим «неистовым поклонником», как назвала его одна из девушек. Какое у него напряженное лицо.

— Вы знали Веру Топилину?

— Ох, так вы о Вере? — с непонятным мне облегчением восклицает Фоменко.

— Вы ее знали?

— А як же! Знал, знал.

— Встречались? Проводили вместе время?

Фоменко, набычившись, хмуро смотрит на меня исподлобья и наконец-то спрашивает:

— Вы, собственно, почему у меня об этом вызнаете?

Он снова враждебен и готов к отпору. Ну, сейчас это как раз понятно.

— Если вы встречались с ней незадолго до ее гибели или даже в тот самый день, те, может быть, чем-то поможете нам.

— Не встречался, — вздыхает Фоменко. — Признаюсь вам, хотел. Сильно хотел. Но… она не схотела.

Со следующим вопросом я медлю. Но задать его все-таки придется. Хотя бы для очистки совести.

Фоменко тоже молча курит, грузно откинувшись на спинку кресла и устремив взгляд в пространство.

— Вспомните, Григорий Маркович, — наконец говорю я, — что вы делали в прошлый понедельник.

Взгляд Фоменко из рассеянного становится вновь настороженным и неприязненным. Словно он ждет от меня какого-то подвоха, ловушки, удара из-за угла. Это очень неприятное чувство. Кажется, я ему не дал для этого оснований.

— Вам что же, весь день надо знать? — сипло спрашивает он.

— Пожалуй, опишите весь день.

— Да разве его запомнишь? Москва же! Крутит, вертит, голова пухнет, ноги гудят. Не, не помню я. Вот, ей-богу, не помню. Подписывал бумаги, ждал приемов, щи где-то в столовой хлебал…

Фоменко вдруг становится разговорчив.

— Ну, а вечером? — спрашиваю я.

— Вечером? — он, словно с разбегу, упирается в стенку. — Що вечером?

— С кем вы были в тот вечер?

— А-а! — почти обрадованно восклицает он. — Так вам що, алиби треба, а? Словом, значит, веры нет?

— Не забывайте, Григорий Маркович, ведь мы официальное расследование ведем.

— Бачу, бачу. Зараз припомню. Так… вечером, значит?.. Ну, так… — Он усиленно трет лоб под чубом, по-прежнему грузно развалившись в кресле и все его заполнив собой от подлокотника до подлокотника, так что и руку уже не втиснишь.

— …Ну да… в кино пошли, значит… — с усилием припоминает наконец Фоменко. — С Миколой и его супругой… Ну, да… На последний, значит, сеанс… А до того чаи, значит, гоняли… Ну да…

Микола оказывается его земляком, недавно переехавшим в Москву, у которого Фоменко в этот раз и остановился.

Что ж, хоть и не очень нравится мне наш разговор, особенно кое-какие отдельные моменты в нем, хоть и сам Фоменко симпатии у меня не вызывает, однако он, видимо, не причастен к трагедии, разыгравшейся в прошлый понедельник вечером на стройплощадке.

Мы прощаемся без особой теплоты, а Фоменко, кроме того, с явным облегчением и даже заметно повеселевший. Определенно, он ждал каких-то неприятностей от нашего разговора. Непонятно только каких. Вот теперь радуется. И через минуту готов будет уже снова балагурить с девушками. А зайти он к ним должен, он у них в комнате оставил портфель. Ну, и, конечно, задержится там, как же иначе.

За это время наш сотрудник уже побывает по указанному им адресу, у неведомого нам Миколы и его супруги. Так уж, для верности, чтобы «закрыть вопрос».

…А утром у меня новая встреча.

На этот раз с долговязым, широкоплечим латышом Освальдом Струлисом. Прямые светлые волосы, чуть не до плеч, ему к лицу. Тяжелый, выдвинутый вперед подбородок, глаза то серые, то голубые, по-моему, в зависимости от настроения. Сейчас у Освальда настроение угрюмо-спокойное и глаза совсем серые. «Как и его море в таком же состоянии», — неожиданно думаю я.

Мы сидим в том же кабинете, где вчера я беседовал с Фоменко. Только сегодня перед Струлисом сюда ненадолго заглянул Меншутин. Он действительно очень переживает гибель Веры. Но его присутствие я все же с трудом выношу. Как его выносят другие? Ведь он же, наверное, не только меня, но и всех поучает и перед всеми красуется своей эрудицией, которой грош цена, своей величественной осанкой и эдаким снисходительным, даже слегка покровительственным вниманием. Что за тип! Интересно хоть одним глазом подсмотреть, как он ведет себя с начальством. Тоже поучает или все-таки заставляет себя выслушивать поучения? Нет, по-моему, его невозможно выдержать даже в качестве подчиненного. А со мной он по-прежнему держится, как профессор со студентом, и благоглупости так и прут из него.

Поэтому молчаливый, сдержанный Освальд приносит мне в первый момент даже некоторое облегчение.

Памятуя вчерашнюю встречу с Фоменко, я с самого начала представляюсь Струлису и показываю свое удостоверение. После этого он становится еще угрюмее.

Надо вам сказать, что вчера вечером, после разговора с Фоменко, я все-таки не выдержал и заехал на работу. И позвонил в Ригу своему дружку Арнольду Риманису. Он работает в республиканском уголовном розыске. Отличный парень и талантливый сыщик. Мы знаем друг друга не понаслышке. Арнольду достаточно дать в руки лишь одно, даже самое тоненькое и слабое звено, и он медленно и терпеливо вытянет всю цепочку. И пунктуален он, как хронометр. «Завтра звоню тебе в девять тридцать», — сказал он мне. И действительно позвонил сегодня утром в это самое время и кое-что сообщил дополнительно об Освальде Струлисе. Оказывается, при всех своих отрицательных качествах, за которые его выгоняли с работы из двух колхозов, и несмотря на его бесконечные ссоры с женой, он обожает ее и сына, а ссоры происходят только на почве его слепой и неугомонной ревности, которая тоже может любую женщину свести с ума. Хотя в определенных дозах это каждой приятно, лукаво добавляет Арнольд. Словом, ни о каком романе в Москве, даже о попытке его завести, речи быть не может. И если в этом убежден Арнольд Риманис, то сомневаться не приходится. Однако молоденькие сотрудницы министерства заметили, что Струлис ухаживал за Верой. Ошиблись? Ну, нет. В таких вещах эти особы не ошибаются. Что же тогда? Может быть, это было, так сказать, деловое ухаживание? Какая-то помощь требовалась Струлису от Веры? Он же отменный хитрец, ловкач и доставала. И его угрюмая внешность весьма обманчива. Да, вот это и надо проверить в первую очередь. Ну, и, конечно, тот злосчастный понедельник, особенно вечер того дня.

— Когда вы приехали в Москву? — спрашиваю я.

— В воскресенье, — хмуро цедит Струлис. — Не это, а то.

— Вы приехали в командировку?

— Да. Командировка.

— С какой целью?

— Получить два автомобиля, один автобус.

— Вам это легко удалось?

Струлис бросает на меня исподлобья быстрый, подозрительный взгляд.

— Вполне законный порядок.

В разговоре с таким сдержанным, немногословным человеком надо быть особенно внимательным, чтобы суметь уловить еле заметные оттенки настроений и интонаций. Сейчас я чувствую, что Струлис нервничает. Ему явно не нравятся мои вопросы, относящиеся к его служебным делам здесь, в Москве. Небось что-то крутит, ловчит к мухлюет. Но Вера вряд ли помогла ему тут, несмотря на все круги, которые он вокруг нее делал. Не таким человеком была Вера.

— Вспомните, Освальд Янович, — прошу я, — что вы делали, как провели следующий по приезде в Москву день — понедельник. Где были, с кем встречались.

— О, весь день… вспоминать?

Точно так же ответил мне вчера и Фоменко. Приезжему действительно очень трудно вспомнить во всех подробностях, от начала и до конца, один из суматошных дней, проведенных в Москве. Особенно командированному, да еще если он приехал с таким хлопотливым заданием.

— Ну, вспомните хотя бы вечер, — соглашаюсь я.

Я помню, эта моя уступка принесла Фоменко явное облегчение. Но тут я этого не чувствую.

— Зачем? — резко спрашивает Струлис, полоснув меня враждебным взглядом.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не ответить резкостью. Нельзя. Вредно и недостойно. И все-таки в голосе моем звучит неприязнь, тут уж я ничего не могу поделать.

— Я могу вам и не отвечать на ваш вопрос. И все равно вы обязаны ответить на мой. Обязаны, Струлис. Но я вам все-таки кое-что объясню. Вы знаете, что погибла сотрудница министерства Вера Топилина?

— Знаю. Только это не объяснение.

— Вы были с ней знакомы?

— Да, был. Ну и что?

— Вы встречались с ней вне министерства?

— Это никого не касается.

— Извольте ответить на мой вопрос. Мы ведем официальное расследование по делу Топилиной.

— Встречался… — стиснув зубы, цедит Струлис.

— С какой целью?

— Личной. Красивая девушка.

— Не стройте из себя ловеласа, — строго говорю я. — Ваша Велта, по-моему, этого не заслужила.

Щеки Струлиса неожиданно розовеют, и в сузившихся глазах мелькает растерянность. Он молчит.

— Будете отвечать?

— Нет.

— Ладно. И так ясно. Теперь вспомните, что вы делали вечером в прошлый понедельник.

— Был в гостинице. Смотрел телевизор. Хоккейный матч. Рижане с московским «Динамо». Потом звонил домой.

— В котором часу звонили?

— Около десяти. Можете проверить.

— Обязательно.

Мы действительно все проверим. Но я уже и так чувствую, что Струлис на этот раз говорит правду. В тот вечер он не был с Верой. И я могу кончить этот неприятный разговор.

Мы сухо прощаемся.

Струлис, не оглядываясь, уходит, аккуратно и неслышно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время я еще сижу в кресле, курю и перебираю в памяти наш разговор, сравниваю его со вчерашним. Чем-то они похожи. Да, да. И Фоменко, и Струлис явно чего-то опасаются, когда речь заходит о их служебных делах. Видимо, что-то там нечисто. Оба приехали получать какие-то машины. И не все, видимо, ими тут законно делается, где-то они хитрят, кого-то умасливают, кого-то обводят вокруг пальца и, естественно, при этом все время чего-нибудь опасаются. Вот куда бы вам смотреть, уважаемый Станислав Христофорович, а не учить других. Но только к Вере все эти мелкие пакости отношения не имеют. Это уж точно.

Я смотрю на часы. Ого! Через час ко мне в отдел приедет крымчанин Владимир Лапушкин. Может быть, это он изображен на фотографии? Справка о нем из Симферополя наконец пришла, это мне по телефону подтвердила Галочка. Следовательно, надо ее успеть прочесть и обдумать.

И я мчусь к себе в отдел.

Эх, как приятно пройтись сейчас по улице. С утра снова выпал снег, но на этот раз он и не думает таять. Наоборот, все больше подмораживает, и холодный, прозрачный воздух, пронизанный солнцем, необычайно приятен после стольких дней гнилой, тяжелой сырости.

Но гулять мне некогда, мне надо спешить, и я в последнюю секунду все-таки втискиваюсь в переполненный, уже трогающийся с места троллейбус.

Приезжаю я вовремя. У москвича уже так развито ощущение времени, что он умудряется буквально по минутам планировать не только бесчисленные свои дела, но и скорость своего передвижения на всех видах общественного транспорта с учетом их маршрута, а также всевозможных остановок и задержек в пути. Это происходит почти автоматически. Я, например, не высчитывал, сколько минут мне потребуется, чтобы после ухода Струлиса добраться от министерства к себе на работу, но все же я чувствовал, что успею еще выкурить сигарету, сдать ключ от кабинета, смогу даже две-три минуты подождать троллейбус, и мне понадобится еще шесть или семь минут, чтобы потом пересечь площадь, затем миновать дежурного и подняться к себе на этаж, в свой отдел.

Словом, как я уже сказал, приезжаю я вовремя.

Материал, присланный из крымского управления о Владимире Лапушкине, действительно представляет некоторый интерес. Правда, ничего порочащего Лапушкина тут нет. Разве только, что он выплачивает алименты сразу двум своим бывшим женам на двоих детей. Но выплачивает он аккуратно, и потому с нашей стороны никаких претензий по этой части к Лапушкину нет. Правлением же колхоза он характеризуется наилучшим образом. Честен, исполнителен, инициативен, образован, опытен, чуток к людям, хороший товарищ… Боже мой, сколько достоинств у одного человека! Кроме того, он еще активный общественник и, как сказано в характеристике, «непрерывно работает над собой», он даже редактирует сатирическую стенгазету.

Ко всему этому блестящему перечню нашими товарищами из управления добавлено, что Лапушкин общителен, имеет многочисленных знакомых, часто бывает в командировках, не очень-то ограничивает себя в расходах, несмотря на солидные алименты, любит одеться, кутнуть, не равнодушен к женщинам, которые, в свою очередь, тоже оказывают ему внимание, ибо Лапушкин, ко всему прочему, еще и хорош собой.

Вот это-то средоточие добродетелей и обаяния вскоре и предстает передо мной в лице весьма элегантного, худощавого молодого человека, улыбчивого и полного дружелюбия. Лапушкин тщательно выбрит, только что весьма модно подстрижен — узкие, длинные бакенбарды, уши прикрыты волосами, аккуратная, сходящая на нет тяжелая грива волос. На Лапушкине модный, светло-серый в полоску французский костюм-тройка, широкий и необычайно пестрый галстук. Словом, как точно сказала о нем одна из девушек в министерстве, — «рекламный мальчик». Когда он входит, комната моя наполняется резким запахом одеколона.

Мы здороваемся, разглядываем друг друга, я приглашаю Лапушкина расположиться в кресле и закурить, после чего приступаю к уже приевшимся мне вопросам:

— Давно в Москве, Владимир Карпович?

— Ровно две недели, — охотно отвечает он. — Отпуск использую. Круглый год, знаете, живу на курорте, утомительно, — он позволяет себе пошутить. — Надо когда-нибудь и в рабочей обстановке пожить. Спуску, знаете, себе не даю. Каждый день культурные мероприятия. Сегодня, допустим, МХАТ. Комедия. Я стараюсь только на комедии ходить. В крайнем случае — сатира, — и туманно поясняет: — Как жанр, конечно. Сам, знаете, причастен. Газету редактирую. «Штрихом и словом о нездоровом». Как название? Звучит, по-моему. Ну, еще цирк уважаю. Не скрою. Новое здание особенно волнительно.

— Но и дел не чураетесь? — усмехаюсь я, — Слышал, вы в министерство заглядывали?

— Да разве от этих дел куда убежишь? — подхватывает Лапушкин. — Услышали, что я в Москву собрался, ну и подкинули. А я, знаете, от работы бегать не привык. Интересы дела и интересы коллектива — это первое. Остальное бульон, я вам скажу. Всякие там сюжетики, они для отдыха. Верно я говорю?

— А у кого же вы в министерстве бывали?

— У кого?.. — Он задумывается, а в глазах мелькает неуверенность, даже почему-то испуг. — Я был… Даже не помню, честное слово… столько, знаете, людей, контактов… — бормочет он. — И знаю их всех мало.

Лапушкин просто на глазах тускнеет. Даже его роскошный галстук кажется уже не таким ярким, и улыбка не такой ослепительной, и глаза не блестят, а губы начинают мелко дрожать. Чего это он так испугался?

— Вы товарища Меншутина там знаете? — спрашиваю я.

— М-меншутина?.. Н-нет. Не знаю… То есть слышал! — спохватывается Лапушкин. — Слышал. Н-но… Не видел. Лично. Не пришлось, знаете…

— А секретаря его, Топилину?

— Нет, нет! — в испуге восклицает Лапушкин. — Вообще… не знаю! — Он энергично отмахивается обеими руками, словно прогоняя осу или даже что-то еще опаснее.

— Не знаете его секретаря? — удивленно переспрашиваю я, и в душе у меня возникает какое-то беспокойное ощущение надвигающейся неприятности, может быть, даже беды.

— Секретаря знаю… Но что Топилина… откуда же? — все так же сбивчиво лепечет Лапушкин. — Ну, сидела… и никаких… этих самых… сюжетиков…

— Бросьте, Владимир Карпович, — не выдержав, говорю я. — Ведь вы за ней и ухаживать пытались.

— Я?! Никогда! — с необычайной горячностью восклицает Лапушкин. — Злые языки! Бабьи! Из зависти!.. Из… из ревности! Сплетни разводят! Конечно… одинокий мужчина… Молодой… недурен… образован… кругозор…

В бессвязных выкриках вконец разволновавшегося и перетрусившего Лапушкина чувствуется, однако, набор давно отработанных аргументов.

— Ну, хорошо, — обрываю я его. — Значит, Топилину вы не знаете. Тогда напрягите свою память и постарайтесь вспомнить хотя бы вот что: как вы провели прошлый понедельник, двенадцатого. Ну, хотя бы только вечер. Это-то вы в состоянии сделать?

— Вечер. Двенадцатого. Понедельник, — как ученик перед доской, повторяет Лапушкин. — Одну минуту. Только сосредоточусь.

Он заметно успокаивается.

А у меня вдруг возникает досадное ощущение новой неудачи. В первый момент мне показалось даже, что Лапушкин и внешне похож на того человека с фотографии. Но сейчас я убеждаюсь, что ошибся. А уж внутренне… Вера никогда бы в жизни не смогла влюбиться в этого жалкого человечка.

Между тем Лапушкин торжествующе объявляет:

— Вспомнил! Что было, то было. Театр Сатиры. «Баню» смотрел. Чтобы не быть незрелым в этом вопросе. Четырнадцатый ряд партера. Мест не помню, заранее говорю. Был с кузиной. Вот ее телефончик. Может подойти тетя.

Он начинает торопливо рыться во внутреннем кармане пиджака. Но я раздраженно машу рукой:

— Не надо, Лапушкин. Верю. И можете идти. Я вас больше не задерживаю. До свидания.

Мне противно смотреть на этого человека, и я ничего не могу с собой поделать.

Сегодня мы хороним Гришу Воловича. Хороним почему-то не как обычно. Траурный митинг в нашем клубе будет позже. А пока что гроб с телом Гриши стоит в маленьком зальце при больничном морге.

Возле гроба несколько женщин. Высокая, полная старуха с суровым лицом держит за руку девочку лет семи, уже школьницу, под расстегнутым пальтишком видны коричневое форменное платьице, черный фартук и белоснежная каемка воротничка на тоненькой, нежной шейке. Девочка испуганно жмется к старухе и оглядывает каждого входящего быстрым и жалобным взглядом. Это старшая дочка Гриши, младшую, конечно, не привели, а старуха — это, наверное, его теща. По другую сторону гроба стоит еще одна старушка, маленькая, худенькая, сморщенная, в темном платке на голове. Это мать Гриши. А рядом с ней молодая женщина, удивительно похожая на Гришу, и всем ясно, что это его сестра. Вот и вся Гришина родня. Одни женщины.

Подальше от гроба, уже возле стен, стоим все мы, Гришины сослуживцы и друзья. Мы все в штатском. Другой одежды нам на работе не положено. Мы все из уголовного розыска, самого боевого и оперативного подразделения милиции, в этом каждый из нас твердо уверен. Мы особое братство, боевое товарищество, и смерть каждого из нас еще больше сплачивает остальных.

Эти высокие мысли невольно приходят мне в голову, когда я вижу вокруг посуровевшие, тяжело затвердевшие лица своих товарищей. Сколько, оказывается, наших людей знало Гришу Воловича, сколько их сегодня пришло сюда. Здесь, в этом зальце, места уже нет. Люди только заходят ненадолго сюда, сняв шапку, замрут у гроба и снова выходят во двор.

А во дворе собралась уже немалая толпа. И я обращаю внимание, что большинство из них вовсе не работники милиции. Откуда они? Мужчины, женщины, пожилые и средних лет, а рядом совсем молодые ребята и девчата, скромно одетые, рабочего вида люди, судя по всему, жители этого района — района, где был убит Гриша.

Рядом с собой я обнаруживаю Николая Ивановича. Длинное лицо его с тяжелым, оттянутым вниз подбородком и ввалившимися щеками, на которых пролегли борозды и складки морщин, кажется сейчас совсем старым.

— Откуда столько народу? — тихо спрашиваю я его, не поворачивая головы.

— Объявление о похоронах всюду повесили, — тоже еле слышно отвечает он.

— По всему району. Неужто не видел?

— Я тут с того раза не был. Что написали?

— «При задержании опасного преступника погиб работник московской милиции майор Г.А.Волович, — цитирует мне на память Николай Иванович. — Траурный митинг состоится в морге районной больницы…» Ну, а дальше время, число и адрес. Остальное на словах людям объяснили.

— Выходит, жители пришли?

— Именно.

— И с того двора пришли?

— Да. Это мы особенно постарались.

— Небось знают, что Федька убил?

— Ни одна душа не знает. Это мы тоже постарались.

Я не выдерживаю и скашиваю глаза на Николая Ивановича. И начинаю кое-что подозревать. А Николай Иванович в ответ на мой вопросительный взгляд чуть заметно горько усмехается и все так же тихо объясняет:

— Что в том сарае был Федька, знали только четыре человека: Анна Сергеевна, его мать и Зинченко с Алешкой. Этих двоих мы арестовали, Анну Сергеевну попросили молчать, ну, а старуха и без этого умрет, а не скажет.

— А зачем все это? Пусть бы знали.

— Кузьмич велел. Потом узнают А пока мы слух пустили, что это какой-то, мол, неизвестный стрелял.

М-да… Что-то затеял Кузьмич… Это уж точно. Даже узнавать себя в толпе не велел, вспоминаю вдруг я Но вслух все эти мысли я, конечно, не высказываю. Строгая наша служба приучает не бросаться словами. Вот и Николай Иванович ничего больше не говорит, хотя, наверное, кое-что еще и знает, раз был привлечен к этой работе.

Со двора заходит начальник отделения милиции, где работал Гриша. Это невысокий, плотный, седоватый подполковник, красное обветренное лицо и совсем белые усы. Единственный здесь человек в форме. Он снимает фуражку и, держа ее по форме на согнутой руке, на минуту замирает возле гроба, сумрачно глядя на восковое Гришино лицо. Потом он делает шаг в сторону и гудит простуженным басом:

— Пора начинать митинг, товарищи.

Затем, держа фуражку все так же, на согнутой руке, он почтительно подходит к Гришиной матери и спрашивает:

— Вы разрешите, Мария Трифоновна?

Вместо ответа старушка вдруг утыкается лицом в его шинель и горько, в голос плачет.

Подполковник смущенно гладит ее плечо и еще больше мрачнеет, а стоящая рядом Гришина сестра прерывающимся голосом просит:

— Мама, не надо… Ну, перестань, мама…

Она наконец отрывает старушку от подполковника, и та плачет уже у нее на груди. А молодая женщина утыкается лицом в ее платок и, кажется, тоже беззвучно плачет.

Подполковник делает нам знак.

Мы подходим к гробу, легко, совсем легко поднимаем его на плечи и медленно направляемся к выходу.

Большой двор полон людей. Вся округа собралась тут. Еще бы! Такое событие. Ведь многие слышали выстрелы в ту ночь, и все уже о них знают. Все знают, что милиция задерживала опасных преступников. Ведь это же небывалое дело — чтоб стреляли. И вот убит человек. Не в газете об этом читают, не в книге, а вот сами видят, своими глазами. Как же случилась такая беда, как все там, ночью, произошло? И кто такой убитый человек? Это, конечно, заинтересовало каждого и каждого взволновало. Потому так много народу собралось здесь.

Возле дверей морга, на ступенях установлена высокая подставка для гроба, а в стороне на длинном металлическом штативе укреплен микрофон.

Мы бережно опускаем гроб и отходим, сливаемся с толпой. Около него остаются только близкие, три женщины и маленькая девочка. Они сейчас никого не видят и ничего не слышат. Они не спускают глаз с утопающего в цветах тонкого, желто-окостеневшего профиля. Они прощаются…

К микрофону подходит подполковник, откашливается, расправляет рукой усы и без всякой бумажки, без заранее написанной и утвержденной кем-то речи начинает говорить, волнуясь, чуть сбиваясь и тут же сам себя поправляя.

— Граждане, — говорит он. — Сегодня мы хороним нашего боевого друга, доброго товарища, смелого, честного человека Григория Александровича Воловича, павшего от бандитской пули на своем боевом посту. Даже не на посту. Пост — это что-то такое, я бы сказал, неподвижное и вроде бы на него нападают. А тут все было не так. Я ниже доложу вам, как все было. Сначала я обязан вам сказать, кто такой был Григорий Александрович и как жил. Он совсем молодой человек еще был, ему исполнился только тридцать один год, он тысяча девятьсот сорок третьего, военного года рождения, одиннадцатого февраля. Родился в рабочей ткацкой семье в славном городе Калинине. Вот откуда и приехали сегодня его матушка Мария Трифоновна и сестра Ольга Александровна, — подполковник делает короткий и почтительный жест в сторону стоящих у гроба женщин, и вслед за движением его руки сотни голов поворачиваются в их сторону.

Тишина стоит во дворе. Слышатся только тяжкие мужские вздохи да всхлипывания плачущих женщин. Откуда-то издалека доносятся звуки большого города.

За моей спиной женский голос, давясь слезами, произносит:

— А девочка-то… дочка небось… школьница.

— Дочка… дочка… — жалостливо подтверждают вокруг.

И кто-то вздыхает:

— Надо же такому горю случиться…

— Выходит, работа такая, — рассудительно замечает простуженный мужской голос. — Отчаянная.

— Ой, не говори. Я бы с ума сошла…

— А жена-то его где? — спрашивает кто-то.

— Выходит, нету… Вдовец, значит, был. Раз дочка-то при нем.

— Сироточкой осталась… О господи…

— Хоть поймали бы, окаянного…

— Такого пойди поймай…

Шелестят тихие скорбные слова у меня за спиной. Люди вполголоса переговариваются, вздыхают.

— …Окончил он школу, как все, — продолжает между тем подполковник своим хриплым, натуженным басом. — Ну, а потом, ясное дело, служба в армии, священный долг. Пока, видите, все, как и у других. Но, отслужив срок, идет Григорий Александрович по зову совести и сердца снова в строй, в солдатский строй. Снова идет защищать мир и покой народа, ваш покой, уважаемые граждане. И вот Григорий Александрович работает у нас и учится, постигает правовые науки, кончает высшую нашу школу и вскоре назначается сюда, в наше Краснознаменное отделение милиции на должность начальника уголовного розыска. Это что значило? А то, что заслужил он этот высокий пост. Сколько преступлений раскрыто Григорием Александровичем, вы бы только знали, а еще больше не позволил он совершить. Сколько преступников задержано им для справедливого и законного наказания через суд, сколько краденых вещей возвращено владельцам, сколько жизней им спасено, если хотите знать. Работа эта не знает ночи и дня. Порой сутками работают товарищи. А как же иначе, раз надо? Вот и работаем. Высокая у нас у всех цель, дорогие товарищи. Вы знаете. Чтобы не было преступлений, чтобы каждый гражданин имел совесть, честь, любил труд и уважал себе подобных людей…

Подполковник говорит с таким напряжением и подъемом, так искренне, складно, что я ловлю себя на том, что сам с волнением слушаю его. Мне кажется, я бы в жизни так не выступил, да еще в такой момент и перед столькими людьми. А этот… Даже мне удивительно. И меня переполняет гордость и благодарность к этому незнакомому мне раньше человеку. Вот какой начальник был, оказывается, у Гриши.

— …Ну, а что произошло в ту ночь, — хрипит в заключение подполковник,

— вам расскажут товарищи, которые сами участвовали в той операции. А пока я объявляю траурный митинг открытым. И первое слово предоставляю самому молодому нашему сотруднику, только начавшему под руководством Григория Александровича свой боевой, нелегкий путь — и, замечу вам, хорошо начавшему

— Владимиру Аверкиеву.

И вот Володя, чуть прихрамывая, подходит к микрофону. Звонкий его голос, срывающийся от волнения, разносится по двору:

— Это не только мой начальник! Это мой старший друг и учитель лежит здесь!.. И перед его гробом я клянусь… на всю жизнь…

Как все-таки здорово сделали, что организовали этот митинг! Сколько людей поймут, что если за них кто-то отдал свою жизнь, а еще кто-то готов ее отдать — и не на войне, когда воюют все, весь народ, а сейчас, в мирные дни,

— если кто-то готов отдать за других жизнь, то как же должны жить эти другие, как должны относиться друг к другу! Перед лицом такой смерти люди могут многое решить для себя, для своей жизни дальше, для своих взглядов на эту жизнь.

Но как трудно убедить себя, что и после твоей смерти, если эта смерть будет такой же достойной, как у Гриши, жизнь чуточку изменится к лучшему и кто-то из оставшихся людей станет тоже чуточку лучше. Как трудно убедить себя в этом!

В ту ночь, когда погиб Гриша, я тоже бежал на пули. Разве я думал о смерти? Или о бессмертии? Или о других людях, ради которых я бегу на эти пули? Ни о чем я не думал. Меня в тот миг вели вперед ненависть и долг. И только. Но сейчас мне хочется верить, что смерть Гриши оставит все-таки след в судьбах и мыслях многих людей, мне необходимо так думать. Я тоже не забуду Гришу Воловича. Но пусть и другие его не забудут. Не только друзья. Но и все эти люди, которые случайно пришли сюда сейчас и слышат то, что рассказывает Володя.

А Володе разрешили рассказать почти всю операцию, вернее, весь ее конец, но так, что невозможно догадаться, кто же был тот бандит и кто был с ним. Тут Володя вполне сознательно кое-что искажает. Он, оказывается, прекрасно подготовился к такому рассказу. И он все запомнил, даже этот последний Гришин рывок там, в сарае, когда он загородил собой Константина Прокофьевича.

— …После этого бандит выскочил из сарая и кинулся бежать, — азартно рассказывает Володя замершим от напряженного внимания людям во дворе. — За ним бросился один из наших товарищей. Бандит заметил погоню и начал отстреливаться. Многие из вас слышали эти выстрелы. Но свист пуль слышал только наш товарищ. И все-таки он продолжал преследование.

В этот момент кто-то осторожно берет меня за локоть и шепчет:

— Быстро в машину. За воротами налево.

Я оборачиваюсь и вижу исчезающего в толпе Петю Шухмина и, конечно, тут же устремляюсь за ним. На нас никто не обращает внимания.

Петю я настигаю уже у самых ворот:

— Что случилось?

— Случилось, что Кузьмич пять минут назад взял Федьку.

— Ну да?! Сам?

— Сам. Ну, я маленько помог. Пришел, понимаешь, сволочь, посмотреть, кого это он уложил. Раз никто на него не думает, то почему не прийти? Не утерпел, понимаешь. Такой психологический расчет у Кузьмича был.

Глава 6 БОЛЕВАЯ ТОЧКА ДУШИ

Я не понимаю, почему Кузьмич не привлек и меня к задержанию Федьки. Все-таки это я гнался за ним тогда ночью, на моих глазах он убил Гришу Воловича, и в меня он стрелял. А Кузьмич вспомнил обо мне, когда надо Федьку допрашивать, и вот срочно прислал за мной Петю. И я считаю себя незаслуженно обойденным. Я не могу себе представить, что Кузьмич сделал так, потому что все еще сердит на меня, потому что хочет мне что-то доказать. Это все слишком уж мелко и совсем на него не похоже, на прежнего Кузьмича, во всяком случае. Но если это так, то много же он потеряет в моих глазах.

Мы с Петей приезжаем в отдел и немедленно идем к Кузьмичу. Первый допрос надо провести сразу после задержания, пока этот бандит сбит с толку, взволнован, растерян и испуган.

Кузьмича мы застаем одного. Он расхаживает из угла в угол по своему кабинету и, хмурясь, потирает ладонью седоватый ежик волос на затылке — чем-то, значит, недоволен. Высокая, чуть сутулая фигура его в просторном сером костюме, мятом и давно уже не модном, то почти пропадает на фоне темнеющего окна, то вновь возникает в полосе света от горящей лампы на столе. И тогда бросаются в глаза тяжелые складки на его лице и становится заметным, как Кузьмич устал.

При нашем появлении Кузьмич подходит к двери, зажигает верхний свет и поворачивается ко мне. Смотрит он на меня с довольной усмешкой, чуточку даже, я бы сказал, победно и говорит:

— Вот какие дела. Кое-что, оказывается, еще можем.

Мне понятна, конечно, его радость. Хотя, всегда сдержанный и скромный, Кузьмич обычно не позволяет себе так обнажать свои чувства. Но тут, по-моему, проявился — ну, как бы вам объяснить? — эдакий стариковский комплекс, что ли. Будто все полагают, что ему пора уходить на покой, что он уже свое отработал. А он вот сейчас доказал, что это не так и что он еще о-го-го какой. Но о том, что ему пора уходить, никто и не думает. И доказал он все это, главным образом, самому себе. Но я, конечно, об этом не заикаюсь. Я вообще обижен и сухо спрашиваю:

— А все-таки почему без меня?

— Нельзя было, — качает головой Кузьмич и направляется к столу. — Тут ведь требовалась сверхосторожность, вот что. Тебя видели в том дворе. Тебя и Федька мог заметить, когда вы в сарай заскочили. Ты у нас вообще, — он коротко усмехается, — заметная личность. Даже издали.

— Вымахал, словом, — почему-то довольным тоном подтверждает Петя. — Выше некуда.

— Ладно, — вновь хмурится Кузьмич. — Лучше давай-ка, милый, берись за Федьку. Виктор Анатольевич выехал куда-то, а нам с первым разговором надо торопиться.

— А вы сами-то?

Признаться, я в первый момент слегка робею перед возлагаемой на меня ответственностью.

— Я не могу, — качает головой Кузьмич. — И не должен. Я же его только что брал. Никакого психологического контакта не получится. И вообще никакого разговора. Так что кроме тебя некому. Да и знаешь ты все досконально. Это тоже не последнее дело.

— Слушаюсь, — через силу говорю я.

— Ну вот. Его сейчас приведут к тебе. Значит, давай решим, по каким пунктам ты поведешь допрос.

— Во-первых, пистолет.

— Это — в-третьих. Сначала ты его разговори. Помни, пистолета мы сейчас при нем не обнаружили. В сарае, как ты знаешь, его тоже нет. Выходит, где-то он его прячет. И по какому случаю его взяли, он точно не знает. У него пока полный ералаш в голове. Поэтому о пистолете потом. Разговори на мелочах. И разведай. К примеру, вот: Зинченко он назовет? Кого еще назовет? Как опишет тот вечер на стройплощадке, ту ночь? Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Учти, он сильно взволнован, сильно напуган. У него убийство на совести. Он этой темы сейчас больше огня боится.

— Значит, охотно ухватится за разговор на другую тему.

— Вот, вот. Нерв ты уже нащупал, — сдержанно кивает Кузьмич. — И еще учти обстоятельства задержания. Я тебе их сейчас опишу. Значит, подходит он по переулку к воротам, останавливается и с безразличным видом заглядывает во двор. Там траурный митинг идет. В этот момент к нему сзади тихо подкатывает машина, дверца открыта, там Шухмин. Я подхожу с другой стороны и негромко, очень даже спокойно ему говорю: «Можно вас на минуточку, гражданин?» Но у него же нервы натянуты до предела, да еще перед глазами гроб и в нем убитый им человек. Он моего голоса не выдержал, он больше притворяться не мог. Он так рванулся, будто я его за горло схватил и душить начал. Так рванулся, что человека рядом опрокинул, случайного совсем человека. Он же здоровенный мужик, Федька-то. И кличка у него Слон. Вот тут я беру его на прием. Он поневоле сгибается и вползает в машину. Еле-еле, правда. Уж очень здоров, — Кузьмич чуть заметно усмехается в усы. — Деться ему, однако, некуда. Кости трещат. И ошалел, конечно. Ну, а в машине его уже Шухмин принял.

— Из рук в руки, — весело подтверждает Петя. — Но главное-то Федор Кузьмич уже сделал, — добавляет он, радуя душу начальства.

И я чувствую, что Кузьмичу это приятно.

Он сейчас ничем не дает почувствовать, что сердит на меня. Ну еще бы! Так всем нос утер этим задержанием. Но я все-таки не могу простить ему этой глупой стариковской обиды на меня — обиды, которая так меня оскорбляет и так его самого унижает.

Я невольно начинаю все больше злиться, все больше «накручивать» и настраивать себя против Кузьмича. И только подготовка к предстоящему нелегкому и очень ответственному допросу постепенно снимает накапливающееся напряжение.

А Кузьмич уже снова хмурится.

— …Дорогой Слон этот сидел не шевелясь, — продолжает он. — Ну, и мы ни слова. Так и довезли. Теперь понятно тебе, что из всего этого извлечь можно для тактики первого допроса?

— Надо подумать, — сдержанно говорю я.

Вот чему я уж точно научился — это не выскакивать, не подумав.

— Что вы случайно к нему обратились и только его испуг заставил вас его задержать — это он не поверит, — говорю я. — Уж слишком четко все проделали.

— Ну, конечно, — соглашается Кузьмич.

— Тут финт в сторону нужен, — советует Петя.

— Вот, — Кузьмич многозначительно поднимает палец. — Если его придумаешь, допрос удастся.

— Как это понимать — «удастся»? — спрашиваю я удивленно. — Вы что же, думаете, он на первом допросе во всем признается?

— Ну-ну, Лосев, — хмурится Кузьмич. — Это еще что за детский разговор?

Некоторое время мы продолжаем совещаться, отрабатывая каждый шаг в этом сложном допросе. Нам приходится спешить. Каждый час затяжки — это выигрыш Мухина и, следовательно, наш проигрыш.

Тактика всякого допроса, будь то преступника, или его жертвы, или свидетеля, а также очевидцев преступления, строится, кроме всего прочего, исходя из психологического состояния человека в момент допроса и его характеристики вообще, из того, что о нем известно. Федьку, например, мы уже неплохо знаем. Неуравновешен, вспыльчив, подозрителен, до предела эгоистичен и бессовестен, никаких нравственных запретов и границ у него нет. Словом, комбинация качеств весьма опасная. От такого человека можно ждать что угодно, и толкнуть его можно тоже на что угодно, если это покажется ему выгодным. Ну, а если проанализировать ситуацию, в которой сейчас оказался Федька Слон, то нетрудно определить, что именно может показаться ему выгодным.

Преступник, загнанный в угол, в поисках выхода, естественно, идет на все. Способы, к которым он при этом прибегает, выявляют его характер. Но если известен характер, то можно предвидеть и способ спасения, который этот человек выберет. Один — сдается и все чистосердечно рассказывает. Второй — стремится все свалить на других. Третий же — пытается за счет других откупиться, готов выдать, «продать», потопить всех вокруг, но выкарабкаться самому. В этом случае он выдает себя за горячего нашего помощника и готов поделиться всеми известными ему тайнами. Этот последний случай порой выглядит весьма соблазнительно. Посудите сами. Выгодней, кажется, оказать снисхождение, поблажку одному, чтобы поймать пять других, не менее опасных; не раскрыть до конца одного преступления, зато быстро и эффективно раскрыть пять других. Ну как тут, казалось бы, не соблазниться, не поддаться такому элементарному, очевидному расчету?

Однако — и это Кузьмич нам втолковывал не раз — в последнем случае неисчислимы нравственные потери. Мало того, что «спасенный» убедится, что за счет предательства, доноса, по довольно-таки циничному и не очень совестливому «раскладу» власть может «списать» твое собственное преступление. Так можно ли уважать такую власть? Может ли она иметь авторитет? Может ли требовать нравственных поступков от людей, если она сама безнравственна? А ведь от «спасенного» многие узнают об этой его сделке с властью. Далеко пойдут круги от каждого такого случая.

Но мало этого, утверждает Кузьмич. Такая «выгодная» сделка, а за ней и другая и третья в конце концов расшатают и сметут нравственные принципы у самой власти, у людей, ею уполномоченных вести борьбу с преступностью. И это во сто крат опаснее всего остального. Поэтому никогда ни один из нас не должен даже помыслить о таком пути. Узнай Кузьмич, что нечто подобное пришло кому-нибудь из нас в голову, о последствиях этого страшно даже подумать.

Что же, спросят меня, ваш Кузьмич готов во имя этих высоких и теоретически бесспорных принципов пожертвовать земными тревогами и заботами, покоем и безопасностью людей? И считает, что лучше «чистыми руками» раскрыть всего одно преступление, чем, «испачкавшись», раскрыть все же пять их?

Нет, конечно. Просто есть другие пути. Об этом тоже не устает твердить нам Кузьмич. И не только твердить, но и на практике демонстрировать.

Вор, бандит, хулиган или насильник всегда где-то внутри, а часто и на поверхности эгоист и трус, жалкий трус. И вечный страх сидит у него где-то внутри, временами подавляемый вспышками других чувств. Ибо хотя и подсознательно, но он все же чувствует, что, решившись на преступление, он замахивается не на одного человека, свою жертву, которого он, может быть, и не боится, а на нечто неизмеримо большее — на государство, на общество, где он живет, на все законы его, замахивается на силу, которая в любой момент может обрушиться на него. Отсюда и вечный страх.

Но, кроме того, преступник, как правило, человек ограниченный, примитивный, у которого инстинкт, низменный инстинкт, всегда выше, активнее совести, чести, достоинства и других нравственных категорий. Но где-то, иной раз в самой зачаточной форме, эти категории даже у такого человека все же заложены, чуть-чуть да проклевываются в каком-то, порой лишь в одном, самом болезненном и потаенном закоулке души.

Так вот, первый путь, на который нам Кузьмич всегда указывает, — это найти, нащупать впотьмах эту болевую точку в душе. Именно в случае такой удачи возникают поразительные перемены в человеке. И мы тогда говорим: переродился.

Но это самый тонкий и трудный путь, хотя и самый лучший и полезный, как для человека, преступившего закон, так и для общества в целом.

Есть пути проще. Можно, например, использовать выявленные в преступнике черты характера, чтобы создать у него некоторые новые для него представления об окружающей жизни, чтобы заманить его в логические ловушки и тупики. Пользуясь его же рассуждениями, наконец, можно убедить его, тоже вполне логически, в бесполезности, а то и вредности для него самого, для него лично, занятой им позиции.

К этому обычно можно присоединить и простое объяснение, растолкование элементарных, и не только элементарных, норм уголовного и уголовно-процессуального кодексов и наших законов, о которых эти люди, как правило, ничего не знают или знают неверно, недостаточно, а то и в сознательно кем-то искаженном виде. Между тем многие из этих норм, доходчиво и четко объясненные, сами толкают, поощряют человека, совершившего преступление, к ясно и твердо осознанному поступку — признанию своей вины как наилучшему выходу.

Эти последние пути требуют, по мнению Кузьмича, меньше труда и таланта, но они вполне нравственны, законны и безусловно достойны.

Обсуждая сейчас случай с Федькой Слоном, мы исследуем все пути, пробуем на прочность и «примеряем» к нему, к его характеру, к его интеллекту все доводы и известные нам факты, пытаемся даже заглянуть в Федькину душу и нащупать там хоть одну болевую точку.

— Эге, — говорит Кузьмич, взглянув на часы, — поздно то как. Гляди-ко, и день прошел.

— Но я все-таки допрошу его сейчас, а? — говорю я. — Пока он еще взбудоражен, ошарашен арестом, пока не знает, что подумать. Нельзя такой момент упускать.

— Хм… Может, дать ему ночку помучиться в неизвестности. Завтра ему еще тяжелей будет. Да и Виктор Анатольевич подключится.

Но если Кузьмич отлично знает каждого из нас, то и мы научились неплохо разбираться в нем самом. И сейчас я вижу, что дело вовсе не в пользе этой «ночки», а в том, что Кузьмич сомневается во мне: смогу ли я как надо провести этот трудный допрос? Но я уже охвачен азартом и веду спор на выбранном самим Кузьмичом плацдарме.

— Он ночку не помучается, он успокоится, — не сдаюсь я. — Он линию поведения выберет и замкнется. Нельзя откладывать допрос. Завтра с Федькой труднее будет. Вы же это и сами прекрасно понимаете. Разрешите, Федор Кузьмич. Я готов к допросу. Я его не провалю. Вот увидите.

И сам холодею от добровольно взваливаемой на себя ответственности.

Кузьмич снова смотрит на часы, словно советуясь с ними, и, вздохнув, машет рукой:

— Ладно. Давай.

И берется за телефон.

А я иду к себе. Я сгораю от нетерпения. Одновременно, конечно, и всяческие опасения осаждают меня. Ведь может же так случиться, что я не справлюсь, что не удастся план, который сложился у меня в голове. Нет, я не помышляю, конечно, о высших достижениях, не мечтаю о том, что Федька за два часа вдруг переродится или в нем хотя бы на минуту заговорит совесть. Но кое на что я все-таки рассчитываю в этот вечер.

Раздается негромкий стук в дверь. Я откликаюсь, и милиционер вводит Федьку. Это здоровенный, неуклюжий парняга в грязном, местами порванном ватнике, сапогах и мятой кепке. Круглое лицо его высечено грубо и коряво, расплющенный нос, толстые, чуть не до ушей губы, одутловатые, заросшие золотистой щетиной щеки, кожа в угрях и мелких ссадинах. Громадные ручищи, как старые лопаты в засохшей глине, кривые и грязные до черноты. Где он только не валялся эти дни, где только не ночевал!

Я указываю Федьке на стул, и тот жалобно скрипит под тяжестью этого слоновьего тела.

— Кепочку снимите, — вежливо говорю я.

И Федька, сопя, молча сгребает кепку с жирных, свалявшихся волос.

— Мухин Федор? — спрашиваю я.

— Он самый, — хрипит Федька простуженно. — Чего хватаете-то?

— А чего вы бежите? Вас же только спросить хотели.

— Ха! «Спросить»! А машина тогда зачем, а? А руки зачем за спину? Нашли чурку, да?

Он поводит могучими плечами и морщится от боли.

— Машина была не для вас. А вот узнать у вас кое-что нам действительно надо.

Я чувствую, как миролюбивый мой тон и несколько неожиданный поворот разговора, в котором я не собираюсь, кажется, его в чем-то уличать и разоблачать, а лишь хочу всего-навсего что-то узнать, несколько озадачивает и настораживает Федьку.

— Чего узнать-то надо? — грубовато, но беззлобно спрашивает он.

— Да вот хотел об этом узнать у Ивана, дружка вашего, — отвечаю я, — так он неточно все помнит. Говорит, у Федьки спросите, может, он запомнил.

— Иван скажет… — сердито ворчит Федька на всякий случай, хотя, о чем пойдет речь, понять он никак не может.

Да и трудновато в самом деле это сообразить. Ведь у него в голове гвоздем сидит только одно: убийство. Да еще работника милиции. Эта мысль все другое от него отгораживает, все другое ему уже сущей ерундой кажется. Это убийство наполняет его душу и страхом и паникой. А если на совести у него два убийства? Если это он с дружком ограбили и столкнули Веру в котлован, на кирпичи, на бетон? Впрочем, второе убийство сомнительно. Так и Кузьмич полагает, и Виктор Анатольевич тоже. Не стал бы в этом случае Зинченко так спокойно вспоминать тот вечер, бутылку водки, которую они с Федькой распили, и стройплощадку на пустынной улице, а тем более единственного свидетеля — паренька-рабочего возле вагончика у ворот стройки. Да, не стал бы все это вспоминать Зинченко, если бы участвовал в убийстве Веры. Мой расчет и мой план сейчас именно на этом и строятся, в том числе на этом, так будет точнее.

— Иван сказал, — говорю я, — что помнил, то и сказал. Теперь ваш черед вспоминать.

Моя подчеркнутая вежливость, необычное обращение к нему на «вы» стесняют Федьку, жмут, как непривычные парадные ботинки, и тоже лишают возможности ориентироваться.

— Чего еще такое вспоминать? — насупившись, спрашивает сбитый с толку Федька и неуклюже ерзает на стуле.

— А вот чего, — свободно, даже как будто беззаботно говорю я, словно о сущем пустяке. — В прошлый понедельник, не в этот, не вчера, а в прошлый, вы с Иваном разгрузили машину Слепкова у одного продмага и получили за это дело бутылку. Часов в десять это было. Последняя в тот день ездка. Ну, и пошли вы эту бутылку распивать. Помните это дело?

— Ну?.. — недоверчиво спрашивает Федька. — И что дальше мне скажешь?

— Так было это или нет?

— А я почем знаю?

— Вот тебе раз! Вы же разгружали и вы же не знаете?

— Ну, разгружать я, допустим, разгружал, чего тут такого? — неохотно соглашается Федька, уразумев все-таки, что отказываться от этого факта глупо. И еще глупее из-за такого пустяка ссориться со мной.

— Именно что разгружал, — киваю я. — И дальше, значит, тоже все так было, как Иван рассказал, да? И не один Иван, кстати.

Я чувствую, что мысли Федьки далеки сейчас от всех этих событий, как от луны, что он делает усилие над собой, чтобы вспомнить их. И вопросы мои кажутся ему назойливыми и совершенно несущественными, как мухи, и отмахивается он от них, как от надоедливых мух, нетерпеливо, раздраженно, но и без особой злости. А это кое о чем говорит, кое о чем весьма существенном. Если я, конечно, не ошибаюсь. Ибо Федька конечно же взволнован, обеспокоен до крайности и сейчас теряется в догадках и решительно не знает, как себя вести. Стоит посмотреть, как он все время ерзает на стуле, как беспокойно теребит в руках кепку, словно прощупывая ее всю.

— А чего дальше-то? — тупо смотрит на меня Федька. — Чего он вам там… нес?

— Например, куда вы потом поехали, когда распили бутылку, вы это помните?

Я нарочно пропускаю пока эпизод на стройплощадке. Потом я вернусь к нему. А сейчас этот эпизод может его сковать, как в тот раз Ивана. Мне же важно, чтобы Федор разговорился. И дальше ничего опасного для него ведь не произошло. Дальше, я полагаю, он может рассказывать спокойно.

— Куда поехали? — рассеянно переспрашивает Федька. — Шут его знает, куда мы поехали. Помню я, что ли.

— Ну-ну. Надо вспомнить, Федор, — говорю я и со значением добавляю: — Чем быстрее вы вспомните, тем быстрее мы окончим этот неприятный разговор.

Я жду от Федьки ответной реакции на эти слова. У него вот-вот должна мелькнуть в голове сумасшедшая мысль, что его взяли не за убийство, что его взяли случайно или по другому, явно пустяковому поводу, а скорей всего, просто как свидетеля, и отпустят, как только он удовлетворит любопытство этого долговязого дурня-оперативника.

Но Федька медлит. Ох как тяжело ворочаются ржавые шестеренки у него в мозгу! Он морщит лоб, трет его грязными до черноты пальцами и, кажется, вполне искренне стремится вспомнить тот злополучный вечер. Но такая напряженная мыслительная работа, да еще в момент, когда он так ошарашен внезапным арестом, дается ему ох как трудно.

— Вышли, значит… — бормочет он, устремив взгляд в пространство. — И поехали… Куда же мы поехали?.. Домой, что ли?.. Хм…

— Нет. Не домой, — строго поправляю я его.

— Ну да… — продолжает бормотать Федька. — Ну да… не домой… Чего я там потерял?.. К Ивану… Не-ет… Ему домой дорога заказана…

— Это почему же?

— А! — пренебрежительно машет рукой Федька. — Жинка от него знаешь как гуляет? Ого! Я б не знаю чего ей сделал. А он, малахольный, только доченьку свою ненаглядную, — тон у Федьки становится до невозможности язвительным, — в деревню, видишь, отвез, к бабке. А та — ха-ха-ха! — слепая. Понял? И так из милости у колхоза живет.

— Пока сынок в Москве пьянствует, — не выдерживаю я.

— А он, может, и пьянствует оттого, что переживает, — хмыкает Федька. — Ты почем знаешь?

— Слепой матери от этого не легче.

— А он ей деньгу шлет. Сам видел.

— Ну ладно. — Я решаю вернуть его к прерванному разговору: — Значит, домой к Ивану вы в тот вечер не поехали, так?

— Так…

— Куда же вы поехали?

— Куда поехали?.. На железку, что ли? — задумчиво произносит Федька и с силой скребет затылок. — Чего подкинуть…

— Вот это уже вероятнее, — киваю я.

— Ну, факт. Туда и махнули, — с облегчением констатирует Федька. — Куда же еще…

И вдруг останавливает на мне какой-то странно-задумчивый взгляд. Словно вид мой ему вдруг что-то напомнил или на что-то натолкнул, и он сейчас пытается сообразить и уловить это «что-то».

Новый поворот Федькиных мыслей меня слегка озадачивает. Я его пока что не могу понять.

— На железную дорогу? — переспрашиваю я. — Вагоны, что ли, там грузить собирались?

— Ага, — охотно подтверждает Федька. — Чего придется.

— Ну, и что в тот раз грузили, не помните?

— В тот раз-то? Да разве упомнишь.

— А где?

— Где? Это мы помним. На Казанке — вот где.

Федька заметно оживляется. Тяжкая работа мысли начинает, видимо, давать кое-какие плоды. Взгляд его уже осмыслен и даже хитроват. Если это связано с новым поворотом в его мыслях, то плохо, ибо я все еще не могу этот поворот уловить и понять. Впрочем, возможно, что и нет никакого поворота, а формируется, складывается та самая сумасшедшая мысль, которую я жду? Это вполне возможно; это даже скорей всего именно так, успокаиваю я себя.

— Не вагон-ресторан грузили? — спрашиваю я на всякий случай.

— Во-во! Точно. Его.

Федька так легко ухватывается за эти слова, что я понимаю: нет, не помнит он, действительно, кажется, не помнит, что они делали в ту ночь, и только изо всех сил хочет мне угодить. И это вполне соответствует той сумасшедшей мысли о случайном или пустяковом поводе для его ареста, которая, по моим расчетам, должна была прийти ему в голову. Значит, мой расчет оправдывается? Однако окончательный вывод я делать пока боюсь.

— И часто их грузите? — спрашиваю я.

— Да как придется.

— Знакомые директора-то там есть?

— Ага, есть, — все так же охотно откликается Федька. — Чего не быть? Небось который год там пашем.

— Ну кто, например? Назовите.

Я же прекрасно помню: вагон-ресторан Горбачева приписан к Казанскому узлу. И он, между прочим, как раз в ту ночь грузился там. Может быть такое совпадение или нет?

— Кто знакомый там? — переспрашивает Федька и вновь погружается в тягостную задумчивость, сосредоточенно хмуря белесые брови. — Ну, вот Борис Григорьевич. Во мужик! Завсегда рабочую душу понимает. Потом еще Сурен Арменакович… — с удовольствием и значением перечисляет Федька, словно эти солидные знакомства и его самого должны поднять в моих глазах. — Ну, еще кто?.. Еще Зиночка… — И поспешно поправляется: — Зинаида Герасимовна.

— Что, симпатичная? — усмехаюсь я.

— Ну-у! Очень даже, — подыгрывая мне, расплывается Федька. — Но только ее… ни-ни! Свой хахаль имеется… Э-эх! — вдруг изумленно восклицает он. — Да у нее же в ту ночь и грузили! Чтоб мне с места не сойти, у нее!

— И поднесла она вам под конец-то? — интересуюсь я.

— Само собой, — самодовольно подтверждает Федька. — Никуда не денешься. Посидели малость.

Это уже похоже на правду. Выходит, Федор все же вспомнил ту ночь. И довольно охотно, между прочим, вспомнил. Значит, ничего опасного для него та ночь, видимо, не представляет. Ну что, в самом деле, произошло? Грузили себе мирно тот вагон-ресторан, потом так же мирно выпивали у его директора, Зинаиды Герасимовны.

И я про себя решаю, что проверить все это будет нетрудно в случае чего. Стоит только установить эту Зинаиду Герасимовну. А повидаться с ней и все проверить, пожалуй, придется. Так, для собственного, знаете, спокойствия, чтобы больше к этому не возвращаться. Хотя я и не сомневаюсь, что факты тут подтвердятся.

Что ж, теперь можно отступить чуточку назад и попробовать вернуть Федьку к другим воспоминаниям.

— Все точно, Федор, — удовлетворенно констатирую я. — Все так и было.

— А чего мне врать-то? — басит он в ответ, тоже довольный таким оборотом разговора.

— И в самом деле, — соглашаюсь я. — Теперь нам надо еще только один момент вспомнить. Иван вот говорит, что когда вы в тот вечер после продмага ту первую бутылку тяпнули, то для этого дела на какую-то стройку зашли. Так?

И опять я вдруг ловлю на себе этот напряженный и непонятный Федькин взгляд. Только сейчас в нем, мне кажется, уже не колебания, не раздумья, а какое-то принятое решение, причем рискованное, даже отчаянное решение. Так мне кажется, во всяком случае.

— На стройку зашли. Точно, — медленно произносит Федька, не сводя с меня настороженного взгляда.

— Иван даже запомнил там вагончик у ворот, зеленый такой.

— Вагончик?.. Для рабочих, что ли?.. — Федька на минуту задумывается. — Был такой… Из него еще парень вышел, глядел на нас.

— Правильно, — киваю я. — И он вас видел. А вы, значит, на стройку зашли. На улице пить не стали. Так ведь?

Федька как-то обреченно кивает головой:

— Ну точно. Зашли.

— А дальше вы уж сами рассказывайте, Федор, — предлагаю я. — Это лучше всего, пожалуй, будет.

Если бы кто-нибудь знал, как трудно мне дается этот спокойный, невозмутимый, порой даже сочувственный тон в разговоре с этим человеком, с убийцей Гриши Воловича, с подонком и негодяем, который в душе сейчас смеется надо мной и уверен, что завоевал мое доверие, что благополучно выскочит отсюда, ибо я интересуюсь сущими пустяками по сравнению с тем, что лежит у него на совести, и крови на его руках я не вижу. Животный страх так же быстро сменился в нем тупой, животной уверенностью в спасении.

— Рассказывать?.. — медленно, словно колеблясь, переспрашивает Федька и вдруг с силой швыряет свою кепку на пол, а стул под ним жалобно крякает и, кажется, готов вот-вот рассыпаться. — Эх, мать честная! Рассказывать, да?! — азартно восклицает Федька и смотрит на меня отчаянными глазами. — А сколько мне отломится за такое дело, а, начальник?

— Ты давай рассказывай, — еле сдерживая волнение, говорю я, незаметно для самого себя переходя на «ты», как, впрочем, давно уже сделал сам Федька.

— Чистосердечное признание зачтется? — деловито осведомляется он. — Свистеть не буду.

— Зачтется.

— Ну, тогда пиши, начальник. Пиши, — тон у Федьки торжественный и великодушный. — На признанку иду. Понял? Значит, так дело было… — Он на секунду умолкает, сосредоточивается, на узком, грязном лбу появляются глубокие складки, взгляд уходит куда-то в пространство. — Значит, так… — медленно повторяет он и поднимает с пола свою кепку, кладет на колено. — Зашли мы, значит, в те ворота. Темень там, хоть глаз выколи. Ванька говорит: «Не пойдем дальше. Давай здесь». Ну, мы к заборчику, значит, и прислонились. У меня в кармане, как сейчас помню, огурчики и полбатона. Достаю, значит. Иван по бутылке шибанул, пробка — фьють! Ну, хлебнули. Закусили. О том о сем толкуем. И тут, понимаешь, вдруг крик: «А-а!» Короткий такой. Бабий. Я аж вздрогнул. «Слыхал?» — спрашиваю. А Иван говорит: «Слыхал». Я говорю: «Оттеда орала». Со двора, значит. Из темноты. Куда мы идти не схотели. «А чего там?» — это, значит, Иван спрашивает. А я говорю: «Сейчас поглядим. Может, кто бабу там придавил?» А Иван, говорит: «Тебе-то что? Свидетелем стать хочешь?» Я говорю: «Еще чего. Интересно знать. Вот и все». — «Давай подождем, — говорит Иван, — он все одно через ворота назад пойдет, мужик-то». Ну, мы еще, значит, по разику хлебнули и ждем. Никого нету. Еще ждем. Обратно никого. Уж мы и выпили до донышка. «Пошли, говорю, посмотрим». А Иван говорит: «Иди, если охота. А я, говорит, покойников не люблю». Ну, а мне все же взглянуть охота. И пошел. Вроде уж и видеть в темноте стал. Взобрался, значит. Гляжу: яма. Глубины страшной, аж дна не видно. Приладился так и сяк. Опять гляжу. Внизу вроде что-то лежит на камнях. Позвал Ивана. А сам давай вниз спускаться…

— Зачем? — резко спрашиваю я.

— Ну, как так? Человек же! Разбимшись небось… Мало чего при нем… То есть вообще… — сбивчиво и смущенно бормочет Федька. — Вот и полез. А уж потом и Иван за мной.

— Дальше рассказывайте, что было, — через силу говорю я.

— Долго лезли-то, — охотно продолжает Федька, не замечая моего состояния. — Глубоко там. Ну, а потом спички жгли. В общем, баба там молодая лежала. Помершая. Разбилась, конечное дело. С такой верхотуры-то навернулась. Тут хоть кто. Ну, а у ей сумочка оказалась. Вот мы эту сумочку… Словом… — впервые в голосе Федьки появляется неуверенность. — Деньги там были… Двести целковых… Забрали мы их с Иваном, — он вздыхает и с наигранным сокрушением добавляет: — Ей-то они уже ни к чему были. Раз померла. Такое, значит, мы преступное действие совершили. Как на духу, признаюсь.

— Что в сумке еще было?

— Еще? Да книжечки были. Документы, значит. Паспорт был. Профсоюзный. Еще чего, уж не помню.

— А как женщину звали, поинтересовались?

— А как же! Мы спервоначалу заявить решили. Ну, а потом Иван мне и говорит: «Тебе в свидетели охота идти?» Я говорю: «А кому охота?» — «Ну, тогда, говорит, и без нас завтра найдут». Это уж когда мы на железку приехали, он говорит. Ну, так, значит, и не заявили. По его, Ивана, вине. А вот теперь, гражданин начальник, сознание ко мне пришло, и я официально и добровольно делаю признание. Прошу так и записать.

— Как ту женщину звали?

— Верой ее звали. Верой Игнатьевной. А фамилия Топилина. Иван даже год рождения запомнил.

— А проживала где?

— Ну, этого, гражданин начальник, знать не могу. Мы и так весь коробок извели. А адрес-то в штампе нешто разберешь…

Федька отвечает на вопросы охотно, не задумываясь, и, кажется, вполне откровенно. Теперь мне ясна его новая тактика. Он отказался от надежды выскочить отсюда на свободу, он решился на другое. Решился, конечно, впопыхах, не успев во всем разобраться и все обдумать. Отсюда его шараханье, торопливость и неулегшаяся еще нервная возбужденность. На это именно я и рассчитывал немедленным допросом после задержания. А новая тактика Федьки заключается в том, чтобы чистосердечно признаться в меньшем преступлении, получить минимальный срок, уйти на отсидку в колонию и, таким образом, исчезнуть из Москвы, скрыться от тех, кто ищет его по другому, куда более опасному поводу. Что ж, прием известный. И в данном случае, если бы у Федьки было время подумать, он, возможно, заподозрил бы что-то неладное в своем внезапном аресте и ни на какие признания не пошел бы. Но времени не было. И Федька ухватился за этот прием, который ничем ему, конечно, не поможет. Федька получит сполна за Гришу Воловича, столько, сколько и должен получить злодей и убийца.

Но если Федька все же прибегнул к такой тактике, то это означает, что о преступлении, в котором он уже решил сознаться, он рассказал все, как есть. Тут уж ему путать и врать и тем затягивать следствие никак не следует, тут надо все рассказывать начистоту. Так Федька сейчас, видимо, и поступил. Выходит, Веру никто не убивал? И никого с ней не было? И произошло самоубийство? Нет, рано еще делать такой вывод. Рано. Слишком много еще остается неясного в этой истории. И в частности; кто побывал в ту ночь в комнате Веры, кто ограбил ее? Вряд ли это совершили Федька с Иваном. Не похоже. И дело, конечно, не в том, что Федька не помнит адреса — он, может быть, его и помнит, — и даже не в том, что они оставили в сумочке ключи. Главное заключается в том, что это на них не похоже, такое преступление им не свойственно, они на него никогда не решатся. Ну, а последнюю точку в этой версии окончательно перечеркнет алиби. Зинаида Герасимовна, директор вагона-ресторана, должна помнить, кто в ту ночь грузил продукты у нее и, если это были Мухин и Зинченко, то в котором часу они появились — в это время как раз и привезли ей продукты! — и когда приблизительно кончили погрузку. А разница во времени должна получиться солидная. Если Мухин и Зинченко сразу приехали на железную дорогу, то они могли появиться около двенадцати. Если же они сначала побывали на квартире у Веры, то на железной дороге они оказались никак не раньше двух-трех часов ночи. Да еще с вещами. В этом случае там они их могли за бесценок продать. В том числе и Горбачеву, между прочим.

— Вы там, на дороге, такого Горбачева Петра Ивановича не знаете? — на всякий случай спрашиваю я. — Тоже директор вагона-ресторана.

— Не, — крутит головой Федька. — Нешто всех узнаешь. Их там навалом.

На этом я кончаю первый допрос. Он дал много, даже сверх ожидания много. Кто мог предположить, что растерявшийся Федька пойдет на такие признания. Но и вопросов осталось, да и возникло после этого допроса тоже не мало. Очень много вопросов.

С гудящей головой еду я домой. В пустом троллейбусе я даже боюсь сесть, потому что чувствую, как немедленно и каменно усну, и уже никакой кондуктор не добудится.

Утром Петя Шухмин по приказу Кузьмича отправляется на поиски директора вагона-ресторана некоей Зинаиды Герасимовны. Ему придется, наверное, немало помотаться по различным железнодорожным и ресторанным инстанциям. Но Кузьмич предупреждает его, чтобы он без этой Зинаиды Герасимовны не появлялся. Самое неприятное, конечно, если ее нет в Москве, и самое вероятное, кстати, тоже. Ведь на то и вагон-ресторан, чтобы не стоять на месте и кормить людей в дальней дороге. Что ж, тогда мне или Пете придется лететь и перехватить Зинаиду Герасимовну где-то в пути. Ибо без разговора с ней не обойтись.

Итак, Петя уезжает. А мы с Кузьмичом и Виктором Анатольевичем изучаем протокол допроса больной официантки Ромашкиной, находящейся а больнице одного далекого города по поводу отравления. Чувствует себя она уже вполне прилично, и врачи разрешили нашим товарищам допросить ее в качестве свидетеля. А попросили мы выяснить у нее пока что всего лишь два обстоятельства. Первое: не продавал ли в пути Горбачев какие-либо женские вещи, и если продавал, то где, кому и что именно? И второе. Вагон-ресторан находился перед этим всего одну ночь в Москве. Так вот, уезжала ли Ромашкина на эту ночь домой или оставалась в вагоне? А если оставалась, то не помнит ли, отлучался куда-нибудь ее директор Петр Иванович Горбачев?

Ромашкина показала, что Горбачев в дороге ничего не продавал и что он вообще никогда и ничего подобного себе не разрешает. На второй вопрос она после долгих колебаний, сомнений и уверток все же сообщила, что ночь она провела в вагоне-ресторане. Сообщила она это лишь после того, как ей объяснили, что все ее показания будут в любом случае проверены и лгать бесполезно, даже вредно для ее, по ее же словам, безупречной репутации. Далее Ромашкина показала, что Горбачев временами отлучался из вагона, но, как ей казалось, ненадолго и конечно же по делам службы, ибо для него это самое главное и он давно уже висит на Доске почета.

— М-да, — как будто даже удовлетворенно хмыкает Кузьмич, когда мы кончаем читать протокол. — Такие тебе чего-нибудь скажут, как же! — И мечтательно добавляет: — Вот если бы самому допросить — другое дело…

Виктор Анатольевич кивает головой и добавляет:

— Знакомый тип свидетеля.

Протокол убирается как абсолютно бесполезный. Что поделаешь. Далеко не всякий шаг в розыске дает ожидаемые результаты. Безрезультатных шагов обычно бывает даже куда больше. К этому не только Кузьмич или Виктор Анатольевич, но даже я уже давно привык.

Теперь уезжаю и я. В тюрьму, на допрос Ивана Зинченко, по поручению следователя, конечно.

— У вас с ним, кажется, возник неплохой контакт, — говорит Виктор Анатольевич. — Это я уже почувствовал. Надо воспользоваться.

— Тем более, — добавляет Кузьмич, — что его условие ты выполнил. Не забудь.

И вот Зинченко снова сидит передо мной. Щурит рыжие глазки на бледном треугольном лице. Длинные спутанные волосы на плечах разбегаются сальными змейками. Странно, что его еще не постригли.

— Ну, здравствуй, Иван, — говорю я. — Помнишь, на чем мы с тобой кончили прошлый раз?

— Мне за это не платят, — угрюмо отвечает Зинченко и подчеркнуто равнодушно смотрит куда-то в сторону.

— Ну что ж. Тогда я тебе напомню. Ты сказал: «Когда Федька будет тут, у вас, тогда я и расскажу, что было в тот вечер на стройплощадке, когда мы с Федькой бутылку собирались там распить». Так, что ли, ты сказал тогда?

— Не помню… — еще больше мрачнея, цедит сквозь зубы Зинченко, по-прежнему не глядя в мою сторону.

Я понимаю его состояние. За ним нет другого, более тяжкого преступления, как за Федькой, ему нет расчета признаваться и получать наказание за то, что он совершил тогда в котловане. Его достаточно страшит и это наказание, которое ему по справедливости следует. И потому добиться от него признания в этом преступлении будет куда труднее, чем от Федьки. Если только… Ага! Что ж, если Зинченко не захочет ничего рассказывать, я прибегну к другому способу. Мне сейчас пришла в голову, кажется, неплохая мысль.

— Ты так сказал, — говорю я. — Точно так. Ну, и вот Федор у нас. Если потребуется, дадим тебе очную ставку с ним. И он нам все рассказал, Иван. Все, как было в тот вечер. И как крик вы услышали. И как ты идти не хотел. И как вы труп женщины на дне котлована обнаружили…

Я нарочно не договариваю. И нарочно не все точно передаю. Я жду реакции Зинченко на это сообщение. И сразу замечаю, как при первых же моих словах он напрягается и дальше уже ловит каждое мое слово. От скрытого волнения на его бледных щеках проступает еле заметный румянец, особенно на висках, около ушей. Но взгляд его по-прежнему ускользает от меня.

Однако при последних моих словах у него со злостью вырывается:

— Вот он и лазил. А я ничего не знаю.

— Куда он лазил?

— Куда говорит, туда и лазил.

— В котлован, значит?

— Значит, туда…

— А ты сам-то это видел?

Такая постановка вопроса его, кажется, устраивает. Роль стороннего наблюдателя представляется ему вполне безопасной, и дальше Зинченко отвечает на мои вопросы уже охотнее:

— Ну, видел.

— А еще что ты тогда видел?

— Ну… как вылез.

— Что ты еще своими глазами видел тогда?

— Не помню… ей-богу…

Он уловил что-то в моем тоне особенное, он уже догадался, что я действительно многое знаю и сейчас, именно сейчас скажу что-то такое, от чего полетят все его защитные бастионы, все рогатки, за которыми он прячется. Ох, какой страх сидит в нем! Как только можно жить с таким страхом, не понимаю.

И я тихо спрашиваю:

— Как звали ту женщину, Иван? Ты ведь помнишь.

— Не помню.

— Забыл?

Он со злостью смотрит на меня.

— Ты не лови, начальник. Сказал, не знаю, и все. Понял?

— Я другое понял, Иван. Только учти, это тебе не поможет. Ты знаешь имя той женщины. Федор говорит, что ты даже год ее рождения помнишь. И что деньги ты тоже взял.

Зинченко вздрагивает так явственно, что даже сам пугается. И смотрит на меня своими рыжими злющими глазами. Да, теперь у него сомнений нет, что Федьку мы взяли и что он все нам рассказал. Сомнений-то у него, может быть, и нет, но на что это открытие его толкнет, угадать пока невозможно. И сам Зинченко это тоже пока не решил. Он только опускает голову и молчит. Он не знает, на что решиться.

Я тоже молчу.

Наконец, не поднимая головы, Зинченко цедит сквозь зубы:

— Денег не брал… В котлован не лазил… А как звать, помню. Федька сказал.

— Как же ее звали?

— Вера. Фамилия Топилина…

— Верно. И поехали вы оттуда на Казанку. Это тоже верно?

— Тоже…

— Грузили вы там один вагон-ресторан. Кто в нем директор-то, помнишь?

— Зинаида Герасимовна…

— Правильно. Так и Федька сказал. А кому-нибудь вы в ту ночь рассказывали про смерть Веры Топилиной? Вот выпили вы там, у Зинаиды Герасимовны…

— Ей и рассказали.

— Так. Ей, значит. А еще кто-нибудь там с вами выпивал?

— Не помню уж. Вроде никого больше не было. Эх… Да разве вы поверите?

Иван поднимает голову, раздраженно отбрасывает рукой волосы за спину и смотрит на меня. И я вдруг подмечаю в рыжих его глазах уже не злость, а тоску и усталость. И этот раздраженный жест рукой почему-то нравится мне. Кажется, ненавистны ему эти кудри по последней мужской моде.

— Зачем отпустил-то? — спрашиваю я, кивком указывая на его шевелюру.

Иван хмурится.

— А-а!.. Все Надька.

И неожиданно мне становится его жалко. Это он хотел понравиться собственной жене — вот в чем дело, скорей всего. Пытался вернуть ее. Угодить хотел, дуралей. Сильно же, наверное, любил ее. Ну, а когда ничего не помогло и все пошло под откос, он отвез дочку в деревню, к слепой матери. Да, все это надо было ему пережить. Все это нелегко человеку дается, каждому человеку, всякому…

— А знаешь, Иван, — говорю я, — сейчас я тебе верю. Все больше верю. Потому что сейчас ты о человеческой совести подумал. О том, например, что у Нади-то ее нет, совести. Верно говорю?

— Ну… — передергивает плечами Иван.

— Что она и жена плохая, и мать никудышная. О дочке-то она скучает, не знаешь?

— Некогда ей скучать.

— Ну вот. А от ее совести, может, к своей перейдешь? У тебя она есть? Ну, дочку ты у Нади отнял. Допустим, поделом, правильно. А дальше? К слепой матери в деревню отправил? А та сама из милости в колхозе живет, говорят. Так есть у тебя-то совесть, Иван?

Лицо у Зинченко становится совсем белым, губы нервно подергиваются и глаза суживаются от злости. Он цедит сквозь зубы, готовый, кажется, броситься на меня:

— Да кто тебе все это сказал? Кто тут заместо меня разобраться может? Чье это собачье дело?! «Из милости»… Да она у младшего моего братени в доме живет. В семье. И Ленка моя там. Сыта, ухожена, не то что при матери. А братень там человек уважаемый, бригадир. Да я, если захочу… А! — самого себя обрывает Зинченко и взмахивает кулаком. — Чего уж теперь говорить. По Федькиной милости теперь вот горю как швед.

— Уж лучше бы ты, Иван, в деревню уехал, что ли, — досадливо говорю я, невольно заражаясь его тоской и злостью. — Жалкая у тебя тут получается жизнь, понимаешь? Недостойная человека жизнь. И не Федька тут виноват. Чего уж на Федьку все валить. Ты ведь сам его выбрал.

— Это точно… — глядя в пол, соглашается Зинченко.

Некоторое время мы молчим, словно приходя в себя после этой для нас обоих неожиданной схватки. Потом я спрашиваю:

— Скажи, Иван, честно, разве ты в котлован не спускался?

— Не… — трясет своей гривой он, не поднимая головы. — Я покойников боюсь.

Вздохнув, он выпрямляется на стуле и смотрит в сторону.

— А деньги? — снова спрашиваю я. — Как их поделили?

— Да никак. Федька дал мне две красненьких. Ну и…

— И сказал, — усмехнувшись, заканчиваю я, — что вы с ним теперь одной веревочкой связаны. Если его посадят, то и тебе сидеть. Так, что ли?

— Так…

— А ты ему поверил. А как же! Он небось уже под судом был. Уже все прошел. Ты и поверил, да?

— Поверил…

И в рыжих его глазах светится сейчас такая тоска, что лучше в них не заглядывать.

— Федьку ждет страшный суд, последний, — жестко говорю я. — Федька застрелил человека. И стрелял в другого, — я чуть не добавляю «в меня», но вовремя удерживаюсь. — Это бандит и убийца. У него ничего уже святого в жизни не осталось. Зверем живет. — Я невольно вспоминаю Анну Сергеевну, детский голос ночью из-за стенки, говоривший страшные, совсем не детские слова. — И дома он зверем был, — добавляю я.

— Федьку боятся, — соглашается Зинченко и вздыхает. — Сильно все боятся. Чего уж говорить. Пропащий он, видать.

— А вот ты не пропащий, — говорю я. — Ты еще можешь с четверенек подняться, на двух ногах стоять. Эх, Иван… Тебе настоящая любовь нужна. Не Надькина. Такая любовь только злость в душе копит. А тебе нужна любовь, которая добро приносит. К примеру, ты дочку любишь. Или мать. Это же добрая, светлая любовь, ты же сам чувствуешь. Ты еще встретишь женщину, которая тоже тебя так полюбит. Ты только встань на ноги, оглядись, себя покажи, чтоб тебя тоже за зверя не приняли. И тогда тебя тоже так полюбят. Дочка уж точно. И мать, конечно. Для них лучше тебя на свете и сейчас небось никого нет. Думай, Иван, думай. Ты ведь неглупый мужик. Совсем даже неглупый. И молодой. И сильный. Чего тебе еще? Ты же все сможешь…

Я чувствую, как сам волнуюсь, как мне больно за этого запутавшегося человека, за его несуразную, изломанную судьбу. Как мне хочется, чтобы он мне поверил. Почему, черт возьми, он поверил Федьке, почему он не может поверить мне? Какие слова для этого найти? Нет, он поверит! Он должен поверить. И послушаться тоже должен.

— …Послушай меня, Иван, — прошу я его. — Тебе недолго быть у нас. За тобой ничего нет, кроме этих краденых двух десяток, которые ты у Федьки взял. С тобой быстро разберутся. И как выйдешь на свободу, уезжай. Немедленно, понял? В деревню уезжай, к своим. Там тебя помнят ведь другим. Хорошим парнем помнят. Таким ты там опять и станешь. Вот увидишь. Дочка с тобой за руку по деревне пойдет. Люди с уважением здороваться будут. Ты же работать начнешь. У всех на глазах. А дальше будет видно. Ни в один город тебе дорога не заказана. Ты понял меня?

— Понял. Не пень…

— Ну вот. А мне, Иван, надо разбираться дальше. Мне надо выяснить, что же случилось с этой Верой Топилиной. Ты тоже слышал ее крик?

— Слышал…

— И никто потом не вышел к воротам?

— Не. Никто.

— А ведь с ней кто-то был… — задумчиво говорю я уже самому себе. — Кто-то был…

И мы снова молчим. Но это уже совсем другое молчание, чем прежде. Иван вдруг стал мне близок чем-то, даже дорог. Словно мы с ним вместе что-то пережили, помогли друг другу в тяжелый миг. И в душе Ивана что-то, мне кажется, откликнулось на мои слова, что-то стронулось с места. Он тоже взволнован. Не испуган, не озлоблен и насторожен, а взволнован. Однако мне сейчас совсем нетрудно вот так, при нем, думать вслух.

— Да, кто-то был… И еще, — перебиваю я самого себя, — мне очень важно знать, кому в ту ночь вы могли рассказать о смерти Веры Топилиной. Пока вот ты только эту самую Зинаиду Герасимовну вспомнил, так?

— Ага, — кивает Иван. — Язык-то у нас развязался, только когда выпили. Значит, после работы. А пока таскали да кидали, не до разговоров было. Спину наломаешь там будь здоров как.

— А выпивали, значит, втроем?

— Ага. Потом мы с Федькой спать завалились.

— Где?

— Да там же. В вагоне.

— А Зинаида Герасимовна?

— Ушла небось. Я уж и не помню. Здорово мы нахлестались.

— И вас оставила?

— А чего? Заперла кухню, буфеты. Не впервой ей.

— Давно, значит, знакомы!

— Ну! С прошлой зимы, считай.

— Может, она к хахалю своему пошла? Знаешь его?

— Ну, Валентин Гордеевич звать. Ревизор он. Только они, говорят, уже того… Разбежались. А может, и брешут. Но она, конечное дело, без мужика не может, — Иван усмехается. — И мужики без ней тоже.

— Что же, она среди ночи одна куда-то пошла? — с недоверием спрашиваю я.

— А чего такого?

Но мне это кажется сомнительным.

Громко звякает замок в двери. Заходит конвойный, обходит сидящего на табуретке Ивана и кладет мне на стол записку. Я читаю: «Звонил тов. Шухмин, передает, что гражданка Зверева Зинаида Герасимовна доставлена в отдел. Просит быстрее приехать. Она сильно ругается. Ст. сержант Ковалев».

Я невольно улыбаюсь и киваю конвойному.

Когда за ним закрывается дверь, я говорю Ивану, указывая на записку:

— Сообщают, что Зинаида Герасимовна у нас. Просят быстрее приехать. Ругается очень.

— Она концерты дает. Только заведи, — усмехается Иван. — Потом не отмоешься. Хоть и молодая.

— Поэтому я с тобой пока прощаюсь. А ты думай, Иван, думай. Очень тебя прошу.

— Ладно. Чего уж там…

— И еще. Постарайся вспомнить, куда Федька пистолет дел. Не дай бог, он еще кому в руки попадет, вроде Федьки. Представляешь, что может быть?

— Представляю…

— Тогда постарайся, ладно?

Иван кивает в ответ:

— Ну…

И я то ли по этому кивку, то ли по каким-то ноткам в его голосе догадываюсь, что он знает, где спрятан пистолет, и он скажет, обязательно скажет мне об этом при новой встрече. Ему нужно только время, чтобы решиться, окончательно решиться на такой шаг.

Мы прощаемся. Потом я звоню, и в комнату заходит конвойный.

Я уезжаю из тюрьмы с радостным ощущением одержанной победы, трудной и необыкновенно важной. Никакой самый успешный допрос не приносит такого удовлетворения. В данном случае я даже не могу сказать, что допрос был особенно успешен. Ведь ничего нового я по существу не узнал, или, точнее, пока не узнал. Но я добился неизмеримо большего, я наконец нащупал болевую точку в душе человека и, кажется, сумел этому человеку помочь, сумел его спасти. А ведь он вполне мог стать вторым Федькой Мухиным, бандитом и убийцей, но теперь им не станет, я уверен в этом. И еще я горжусь, ужасно горжусь самим собой. Я даже восклицаю про себя, чуть изменяя со школы запомнившееся, пушкинское: «Ай да Лосев! Ай да молодец!» И невольно улыбаюсь, поймав на себе недоуменный взгляд какой-то женщины в троллейбусе. Наверное, у меня смешной вид. У счастливого человека всегда, по-моему, немножечко смешной вид.

В своей комнате я застаю сердитого и в то же время смущенного Петю Шухмина. Его натянутая улыбка на круглом, добродушном лице выглядит не очень уместно, ибо сидящая напротив него женщина полна гнева и нисколько не скрывает своих чувств. Я еще из коридора слышу ее раздраженные возгласы.

Женщина оказывается высокой, статной, несмотря на излишнюю полноту, с несколько грубоватыми, пожалуй, чертами лица и резкими складками в уголках рта, изобличающими как возраст, так и суровый, властный характер. Губы у нее ярко-красные, а брови и ресницы густо-черные, эти два цвета и доминируют на широком желтоватом лице. Голос курильщицкий, с хрипотцой, особенно заметной всегда у женщин. На ней легкая и модная меховая шубка и кокетливая, из того же меха, шапочка.

— Я вам что, девчонка?! Не смеете, понятно вам?! — сверкая глазами, обрушивается она на Петю. — Все брось и беги за ним. Да я в семнадцать лет за таким не побежала бы!.. Безобразие!.. Арестовали, да?! Ордер предъявляйте! Вы свои беззакония бросьте! Не пройдет, ясно вам?! Где ордер?! На каком основании?! Хватают! Держат!..

— Не хватают, а приглашают, — пытается возразить Петя. — Для разговора. Я же вам все объяснил.

— Так где же ваш разговор?! Ну, говорите, слушаю!

— Сейчас приедет товарищ… Ну, вот он, вот он! — с облегчением восклицает Петя, когда я захожу в комнату.

— Извините, Зинаида Герасимовна, — говорю я самым любезным тоном, на какой только способен. — Ради бога, извините, что заставил вас ждать.

Она быстро меряет меня с головы до ног зорким, оценивающим взглядом и, кажется, остается не очень довольной. Поджав губы, Зинаида Герасимовна враждебно осведомляется:

— Что вам от меня нужно?

Мне прежде всего хотелось бы установить с ней доброжелательные отношения. Она же сейчас до предела раздражена и взвинчена, ибо никаких радостей от контакта с милицией, очевидно, не ждет. Надо полагать, эти контакты сулят ей одни неприятности. Что ж, хотя бы на этот раз надо избавить ее от подобного комплекса.

— Прежде всего, Зинаида Герасимовна, хочу вас предупредить, — говорю я самым миролюбивым и дружеским тоном. — Мы к вам не имеем никаких претензий. И вообще дело, которое мы расследуем, к вам лично не имеет никакого отношения. Я прошу вас только помочь нам, самую малость. Так сказать, выполнить свой долг. И я немедленно с вами расстанусь. Словом, помогите, Зинаида Герасимовна, будьте, как говорится, ласковы.

По мере того как я произношу все это, напряжение и гнев оставляют мою собеседницу, она словно обмякает, расслабляется, подведенные глаза уже не сверкают, а лучатся, на крупных, ярких губах появляется добродушная усмешка, чуть-чуть даже кокетливая.

— Ну ладно, ладно. Поняла уже, — говорит она спокойно и даже несколько снисходительно. — Чего от меня требуется-то? Чем помочь? Сразу бы так и сказали. А то…

— Вот я вам сразу так и говорю, — улыбаюсь я.

— Совсем другое дело. И никаких деклараций не надо делать. Разве я так не понимаю?

Зинаида Герасимовна уже обольстительно улыбается. И становится совершенно неузнаваемой. Львица, которая вот-вот готова была, кажется, откусить руку, успокоилась, эта же львица уже мурлычет.

Между тем Петя кладет передо мной папку с бумагами. Папка мне не знакома, а уж лежащие в ней бумаги тем более. В первый момент я не понимаю Петин маневр. Тем не менее я деловито развязываю тесемки. Вот в чем дело! Поверх бумаг, которые и в самом деле никакого отношения ко мне не имеют, лежит записка. Петя, видите ли, психолог. Толстая папка с бумагами как бы в порядке вещей, раз люди занимаются каким-то сложным делом. А вот короткая записочка настораживает и даже может вызвать опасения. Зачем же вносить такие осложнения в начинающийся разговор.

И в самом деле, записка содержит сведения о Зинаиде Герасимовне, которые Пете удалось получить на первых порах. Я быстро пробегаю глазами записку.

— Еще я хочу предупредить вас, — наилюбезнейшим тоном говорю я, — что все, о чем бы мы тут с вами ни говорили, за пределы этой комнаты не выйдет. Вы меня, надеюсь, понимаете? Я гарантирую.

В моем голосе звучат весьма доверительные интонации.

Это довольно-таки банальное и у другого человека не вызывающее особых эмоций предупреждение в данном случае находит нужный мне отклик.

— Ну, как же не понять! — усмехается Зинаида Герасимовна. — В вашей работе секретность — это первое дело. Иначе кто же с вами откровенен будет.

— Именно, — подхватываю я. — А ведь нам только откровенность нужна. С вашей стороны, в частности. И тут даже… — я чуть медлю, — даже Виктор Григорьевич ничего не узнает о нашем с вами разговоре.

Виктор Григорьевич — это муж Зинаиды Герасимовны. И мне не очень-то приятно упоминать о нем в таком плане. Но что поделаешь, в нашей работе и такое встречается, как встречаются и всякие малоприятные люди, у которых, однако, что-то важное надо узнать и к которым в связи с этим приходится приспосабливаться. Не перевоспитывать же их сперва, в самом деле.

При моих последних словах Зинаида Герасимовна изумленно смотрит на меня, словно застигнутая врасплох, потом глаза ее настораживаются и улыбка медленно сползает с пухлых губ.

— А это вы к чему? — спрашивает она.

— К тому, — доверительно поясняю я, — что у нас, как в церкви, надо и можно говорить все.

Я уже немного разобрался, что из себя представляет эта женщина. В этом, кстати, заключается одна из интереснейших и весьма сложных сторон нашей работы: надо научиться быстро и верно разбираться в самых разных людях. По манере вести себя, по жесту, по лексике, по интонациям и взгляду. Это далеко не простая задача, как вы понимаете. И решить ее удается далеко не всегда. Но постепенно мы тут кое-чему в этом смысле обучаемся, а некоторые из нас становятся великими мастерами. Но чтобы разобраться в Зинаиде Герасимовне, не надо быть великим мастером.

— Вы знаете, конечно, что такое алиби? — спрашиваю я.

— Ну, вроде знаю… — не очень уверенно отвечает Зинаида Герасимовна, удивленная этим неожиданным вопросом.

— Это доказательство или свидетельство того, что человек не мог быть в определенное время в определенном месте, ибо он именно в это время был, оказывается, совсем в другом месте, — поясняю я.

— Да без вас я это знаю, — недовольно отвечает Зинаида Герасимовна. — Слава богу, грамотная.

— Вот и прекрасно. А теперь постарайтесь вспомнить. В прошлый понедельник, двенадцатого, ваш вагон-ресторан находился в Москве и в ночь на вторник готовился в новый рейс. Получали продукты, шел текущий ремонт. Это вы помните?

— Ну, помню, — настороженно отвечает Зинаида Герасимовна, не очень еще соображая, что мне, собственно говоря, от нее надо.

— Значит, помните, — удовлетворенно констатирую я. — А помните ли вы, кто именно грузил ваш вагон? Эти грузчики давно вам, кажется, известны, не так ли?

С последним вопросом я слишком спешу. Его, строго говоря, не следовало задавать. Им я как бы оказываю давление, заставляю назвать грузчиков, помнит она их или не помнит. И это может вызвать вполне естественный отпор с ее стороны.

Но Зинаиде Герасимовне, к счастью, не до таких нюансов сейчас. Да она пока что и не думает что-либо скрывать.

— Ну, помню, кто был, — отрывисто говорит она. — Федька Мухин и Зинченко Иван. Вечно они там ошиваются, пьянчуги эти.

Нет, что-то ее все-таки встревожило. Губы ее поджимаются, глаза блестят сухо и настороженно. Да, что-то ей начинает не нравиться в нашем разговоре. Так мне, по крайней мере, кажется.

— Значит, Мухин и Зинченко, — киваю я. — А когда они появились у вас, в котором часу, хотя бы приблизительно? Постарайтесь вспомнить, Зинаида Герасимовна. Это очень важно.

— Зачем «приблизительно»? Могу и точно. Сейчас соображу… — Она умолкает и, глядя куда-то в пространство, хмурит тонкие брови. — Значит, машина с холодильника пришла первая… Как раз они и подвернулись… Я время в путевку проставила. Ревизор еще с ней приехал… Ну да! Двенадцать было без нескольких минут. И машина приехала, и они тут как тут. Нюх у них на такую работу.

— Двенадцать без нескольких минут… — задумчиво повторяю я и снова спрашиваю: — А ушли они от вас когда?

— Всю разгрузку кончили в полвторого, — уверенно отвечает Зинаида Герасимовна. — Вскорости еще одна машина пришла. Ну, а потом они спать улеглись в вагоне. И в семь утра ушли.

— Выпили перед сном?

— Не помню, — отрезает она. — Их дело.

— Допустим, — соглашаюсь я. — А помните, что они вам рассказывали?

— Еще не хватает помнить, чего эта пьянь несет, — презрительно передергивает плечами Зинаида Герасимовна.

— А ведь они, кажется, рассказали вам про не совсем обычный случай. Его трудно забыть.

— Не привязывайтесь, — грубо обрывает она меня. — Говорю, не помню, значит, не помню.

Женщина явно начинает нервничать. Отчего бы ей, собственно говоря, нервничать? Чего-то она боится? И тут вдруг приходит на ум одно соображение, которое давно уже у меня как-то подспудно зрело. Будет эта женщина выпивать с двумя грузчиками, как же! А потом идти к своему дружку? Нет, скорее всего, даже наверное, дружок пришел за ней. Вот тогда она могла и выпить, и услышать рассказ охмелевших грузчиков! Но в этом случае…

— Вы, значит, не помните, — говорю я. — Но, может быть, это помнит другой человек, который тоже слышал в ту ночь их рассказ, как вы думаете?

— Никакого другого человека не было, — снова отрезает Зинаида Герасимовна, на этот раз еще решительнее.

Я качаю головой.

— Конечно, вы заинтересованы отрицать это событие.

— Я заинтересована отрицать? — насмешливо осведомляется Зинаида Герасимовна. — Почему же такое?

— Вот и я задаюсь этим вопросом. Ну, зачем вам отрицать, что какой-то человек был у вас ночью в вагоне? Валентин Гордеевич или кто другой. Что тут, казалось бы, такого особенного?

Она бросает на меня гневный взгляд.

— Много же вы вынюхали!

— Что поделаешь. Но пусть вас это не беспокоит. Так вот, что же остается предположить в обрисованной ситуации? Кто был тот человек?

— А я говорю, никого не было, — упрямо повторяет Зинаида Герасимовна.

— В том-то и дело, что был, — возражаю я. — Кто-то был. Но вам очень не хочется его называть. Это понятно.

— Ну, знаете…

— Нет уж, погодите. Дайте договорить. Я вас уже предупредил: мы не собираемся вмешиваться в вашу личную жизнь. Нас это не касается. И нас не касается, кем приходится вам этот человек. Нам он нужен лишь как свидетель. Вот и все. Как свидетеля я и попрошу вас его назвать.

— Вы меня лучше не оскорбляйте, — глухо, с угрозой произносит Зинаида Герасимовна. — Я прокурору буду жаловаться. Я свои права знаю. Найдется, кому за женщину вступиться, не думайте. Позволяете себе больно много.

— Видите ли, — отвечаю я, — конечно, вы можете не называть этого человека. Ваше право. Но нам придется его все-таки найти. Поймите, он нужен для следствия. Его наверное опознают и Мухин, и Зинченко. Но прежде нам придется расспрашивать о нем многих людей. И как бы мы это аккуратно ни делали, многие узнают или догадаются о ваших отношениях. Ведь мы вынуждены будем расспрашивать о человеке, который в ту ночь был в вашем вагоне. Зачем вам это надо? Вы помешаете нам, повредите себе, да и этому человеку, вероятно, тоже.

— Ему уже ничем не повредишь, — сухо бросает Зинаида Герасимовна.

— Это как понимать?

— А так. Хуже ему уже не будет. Ну ладно… — устало вздыхает она. — Ну их всех к черту! Надоело. Короче говоря, недавно арестовали его, сердечного. ОБХСС пригрел. Достукался.

Это сообщение меня ничуть не удивляет.

— Как же его зовут? — спрашиваю я.

— Петр Иванович зовут, — безучастно отвечает Зинаида Герасимовна. — А фамилия его Горбачев.

Больше всех доволен моим открытием Саша Грачев, наш следователь, который назначен вести дело Горбачева. Продажа последним Вериных вещей теперь объясняется весьма просто: Горбачев конечно же сам совершил кражу их, услыхав от грузчиков о гибели Веры. Таким образом, самые загадочные события имеют порой самое простое объяснение. Хотя, казалось бы, Горбачев действовал наверняка и был гарантирован от провала, такая удачная сложилась для него обстановка. Все же нет истины, которая не может быть обнаружена, если за это взяться как следует, конечно.

Последнее оперативное совещание по Горбачеву, в котором я участвую, происходит в кабинете Кузьмича. И тут я вынужден несколько охладить радость Саши Грачева по поводу моего открытия.

— Услышанное сообщение о смерти Веры, — говорю я, — и наличие у Горбачева ее вещей маловато, чтобы доказать факт кражи. Это начальное и конечное звенья, а середины-то нет.

— Это верно, — соглашается Саша. — Но логика…

— Ну, знаешь…

— Погоди! Логика подсказывает, что среднее звено есть, — с вызовом говорит Саша. — Его только надо найти. Вот и все… — И, вздохнув, добавляет: — Сам понимаю, что найти не просто.

— Ну-ну, — вмешивается Кузьмич. — Тебе все-таки проще, чем нам. У тебя, милый, есть одна ниточка, за которую стоит потянуть.

Кузьмич неторопливо, даже с некоторой, как мне кажется, опаской достает из ящика стола сигареты, и Петя Шухмин, предупредительно щелкая зажигалкой, как всегда, отмечает:

— При нас уже вторая, Федор Кузьмич.

— Счетовод. Последнее удовольствие портишь, — тоже, как всегда, ворчит в ответ Кузьмич и, разогнав рукой дым, продолжает: — Так вот, ниточка есть. Давай рассуждать. Для начала ставим себя на место Горбачева в тот момент, когда у него возникла мысль совершить кражу. Времени немного: утром отъезд.

— Поезд его ушел из Москвы в восемь сорок пять утра, — уточняю я. — Уже установлено.

— Ну вот, — кивает Кузьмич. — Да и вообще ехать следовало немедленно. А ночью какой транспорт? Такси. Или случайная машина, левак какой-нибудь. Последний даже предпочтительней. Он и сам эту ездку скрыть постарается, да и меньше в глаза бросается, чем такси. А ему ведь около Вериного дома простоять надо было немало, пока этот прохвост управился в чужой комнате. Это ведь не у себя. И потом предстояло на этой же машине все увезти, а по дороге еще к тому водопроводчику заскочить. Хоть что-то через него толкнуть. Вот какой был план.

— Как раз ночью там и стояла машина! — восклицаю я, не утерпев. — Гриша Волович ею занимался, помните?

Все на минуту умолкают, когда я произношу это имя. Потом Кузьмич, хмурясь, говорит:

— Про ту машину я и говорю. Ее надо будет непременно найти. Волович начал. Нам кончать. И тогда цепь сомкнется.

— Да, надо найти, — соглашаются все.

— И можно найти, — добавляет Кузьмич. — Вы смотрите, что получается. В два часа ночи, когда Горбачев кинулся домой, на площади перед вокзалом всегда стоят такси. Скоро должны прийти сразу три дальних. И водители расписание знают. Следовательно, если бы Горбачев туда прибежал, он, не задумываясь уже, взял первую попавшуюся машину, и это было бы такси. Поэтому, скорей всего, он поймал левака раньше, пока бежал к площади через пути, мимо складов и разных служб. Значит, это не случайная машина. Она имеет отношение к железной дороге, к этим службам. Кого-то она туда привезла в это время. По срочному делу, конечно. Иначе чего бы это среди ночи срываться Ясен тебе ход мыслей? — обращается Кузьмич к Саше Грачеву.

— Ясен, Федор Кузьмич, — кивает тот.

Кузьмич вздыхает и мнет в пепельнице недокуренную сигарету.

— Вот и Воловичу он был ясен…

Тем временем Саша Грачев делает какие-то торопливые пометки на листе бумаги.

— Очень целесообразные рассуждения, — заключает он. — Машину эту мы найдем. Ну, мне пора, товарищи.

Он складывает в папку свои бумаги, встает и по очереди жмет нам всем руки.

Когда за Сашей закрывается дверь, Кузьмич устало откидывается на спинку кресла, снимает очки и, постукивая ими по столу, говорит:

— Ну, а теперь, милые мои, давайте-ка свои собственные итоги подводить. Кажется мне, что у нас такой приятной перспективы, как у него, пока не намечается.

— Что там ни говорите, а кое-чего мы все же достигли, если быть объективными, — обижается Петя. — Версию с убийством Веры мы отработали. Ее теперь спокойно отбросить можно. Остается…

— Неточно выражаешься, — укоризненно поправляет его Кузьмич. — Мы отработали версию убийства с ограблением. И ее действительно можно отбросить. Но версия убийства, допустим, из ревности или мести осталась. Тут мы еще ничего не доказали. И осталась, конечно, версия самоубийства. А здесь, как тебе известно, есть такая статья, как доведение до самоубийства. Нет, милые мои, работы у нас еще с этим делом хватит, не бойтесь… — И он досадливо трет ладонью седой ежик волос на затылке. — Отчего эта девочка погибла, как погибла — все мы должны узнать до конца. И закон это требует, и совесть, между прочим, тоже. А поэтому надо думать. Сесть и думать, спокойно, не торопясь. А то у нас больше бегать любят, чем думать.

— Надо искать человека, которого Вера любила, вот что, — решительно говорю я — Ничего тут другого не придумаешь.

— Как зовут — не знаем, где живет — не знаем, кем работает — тоже не знаем, — уныло перечисляет Петя. — Даже как выглядит, и то толком не знаем. Фотография-то совсем мелкая.

— А теперь перечислим, что знаем, — усмехнувшись, предлагает Кузьмич. — Может, веселее чуток станет.

— Что знаем? — переспрашивает Петя. — Можно считать, что ничего не знаем.

— А можно считать, что кое-что и знаем, — возражает Кузьмич и смотрит на меня. — Ну-ка, Лосев, попробуй вспомнить, что мы все-таки о нем знаем, об этом парне.

— Ну, что, — начинаю я без особого воодушевления. — Что он не москвич. Раз. Что Вера его хоть и любила, но замуж за него выходить почему-то не хотела. А он предлагал. Даже настаивал. Может, даже преследовал ее. Раз она боялась летом с ним встретиться в санатории. Что еще известно? Познакомились в Тепловодске, в санатории. Не этим летом, а прошлым. Выходит, он тоже лечился.

— Не обязательно, — возражает Петя. — Он и работать там мог.

— Нет. Скорей всего, он лечился. Так скорее знакомства всякие и романы завязываются. Знаешь, курортные романы?

— Знаю, знаю, — смеется Петя. — Только это ты не туда загнул. Курортные романы — на двадцать шесть суток. Ну, иногда еще дорога. А тут — вон, полтора года.

— Ладно. Ты не цепляйся. Я хочу сказать, что он тоже лечился. А у работающего там человека — дом, семья, заботы. Он и с отдыхающими почти не встречается. А уж тем более на экскурсии с ними не ездит.

— А этот мог поехать, — упорствует Петя. — Что ж такого? Молодой парень, семьи нет, влюбился. И между прочим… — вдруг уже совсем другим тоном добавляет Петя, чуть помедлив, — вот она боялась его, замуж идти не хотела. Может, она и не любила его вовсе? А только боялась. Да так, что и лечиться ехать не хотела. Может, это подлец какой-нибудь? Или бандит? Влюбиться всякий может.

— Но осенью-то она решила ехать? — возражаю я.

— А может, он к этому времени ушел с работы или уехал из того города.

— М-да… — задумчиво произношу я. — И тогда здесь, скорей всего, произошло убийство.

— Именно! — подхватывает Петя.

— Ну ладно, — вздохнув, заключает Кузьмич. — Подумали, теперь надо начинать бегать, — и поворачивается ко мне: — Вывод вот какой. Придется тебе, Лосев, отправиться в Тепловодск… — И, усмехнувшись, добавляет: — На поправку здоровья.

— Как бы он там его не потерял, — угрюмо вставляет Петя. — Что-то не нравится мне тот парень…

Глава 7 КУРОРТНАЯ ЖИЗНЬ

Итак, у меня впереди опять дальняя дорога, командировка. Что-то я уж больно разъездился, вторая командировка за месяц. На этот раз в совершенно новом для меня качестве, точнее — с необычным прикрытием: больной, приехавший лечить язву желудка.

Мы с Кузьмичом долго обсуждали эту проблему. Можно, конечно, приехать по командировке и поселиться в гостинице. Но в данном случае это только осложнит мою задачу. Мне ведь надо попасть в санаторий не по служебному удостоверению, не для официального расследования. Мне предстоит найти там людей, которые помнят Веру или того парня в белой рубашке, найти среди врачей, сестер, санитарок, официанток, среди больных, которые приезжают в этот санаторий не первый год. И все эти люди должны быть со мной откровенны не потому, что они сознательные граждане и готовы помочь следствию, — эта форма, что ли, или вид откровенности мне будет недостаточен. В этом случае человек ощущает невольную скованность, повышенную ответственность за каждое слово, тут исчезают всякие предположения, догадки, смешные или кажущиеся незначительными детали, мелкие происшествия, а тем более всякие фантазии, сплетни, слушки, порой построенные на каких-то реальных фактах. Все это можно вспомнить и рассказать, только если перед тобой обыкновенный и случайный человек, который ничего не выспрашивает, не записывает, и ты не обязан контролировать каждое слово и нести за него ответственность. В этом случае ничего лучше не придумать, чем стать таким же, как все, — лечиться, отдыхать, заводить знакомства и беседовать со всеми и обо всем.

В нашем деле нужна контактность, умение получить нужную информацию, умение расположить к себе людей. И то, что ты сегодня не можешь сказать им все о себе и своей работе, нисколько не должно отгораживать тебя от этих людей даже в твоем собственном сознании. Ведь твоя работа — для них, ради них, и сознание этого снимает всякую внутреннюю неловкость за вынужденный, но ни для кого из них не опасный обман. Это одна из важнейших нравственных основ нашей сложной профессии.

— Кончишь лечиться, когда найдешь этого парня, — усмехается Кузьмич. — А пока пользуйся случаем.

— Деньги на ветер бросаем, — недовольно возражаю я, на первых порах все еще не в силах привыкнуть к своему новому амплуа. — Нашли больного.

— Ничего не поделаешь, — продолжает посмеиваться Кузьмич и рассудительно добавляет: — это у тебя первая командировка, где питаться будешь нормально и свои не доплачивать. Так что цени.

Конечно, официальный путь куда проще, и может показаться, что мы стреляем из пушки по воробью. Подумаешь, какой-то там парень в белой рубашке! Стоит ли затевать ради него такую сложную комбинацию? Но мы ищем этого парня по подозрению в убийстве, и для такого случая официальный путь — это сеть со слишком крупными ячейками, через нее уйдут от нас многие нужные нам люди.

Однако организовать такую комбинацию, как вы понимаете, не так-то просто. Ведь персонал санатория тоже не должен знать, кто я такой. А потому медицинская карта, к примеру, у меня должна быть подлинной, со всякими там анализами и исследованиями, подтверждающими наличие у меня в недавнем прошлом этой самой язвы. Кроме того, в той же карте должно быть указано место моей работы, причем это не должен быть уголовный розыск. И Кузьмич меня спрашивает:

— Кем же тебе лучше всего стать?

Вопрос, между прочим, совсем не простой. Я же должен хоть немного, но все-таки разбираться в своей вымышленной специальности. А я, после некоторых размышлений, прихожу к неприятному выводу, что толком не знаю ни одной специальности, кроме своей, ни одной должности и не могу себя выдать даже за дворника, ибо и тут имеется кое-какая специфика и даже свои профессиональные «тайны».

В конце концов, мысленно окинув свой несложный жизненный путь и учтя, что в университетском дипломе у меня сказано «…и право преподавать в школе», я выбираю профессию учителя. Кроме всего прочего, все-таки десять лет школьного стажа у меня имеется. Не говоря уж о том, что рассуждать о проблемах воспитания в семье и школе у нас умеют все, и специалистами себя здесь тоже считают все. Как в медицине, на что так часто жалуется моя матушка. Словом, выдать себя за учителя, мне кажется, не представит большого труда. В крайнем случае, за не очень знающего и опытного, пусть, я не тщеславен.

Короче говоря, весь день у меня уходит на организационные дела.

Два раза за этот день приходится связываться и с горотделом в Тепловодске, уточнять с товарищами детали моего приезда. Нашим работникам там предстоит, кроме всего прочего, нелегкая задача в один день «организовать», причем отнюдь не от своего имени, путевку в нужный нам санаторий.

На вечер у меня остается еще визит в больницу к Игорю, и, конечно, надо еще заскочить к Светке.

Завтра я уже лечу, и на завтра оставлять дела не приходится. Разве только утром собрать свой портфель или чемодан. Я-то, конечно, привык к портфелю, но в руках курортника портфель будет выглядеть странно. Да и вещей следует взять побольше. И купить кое-какие мелочи в дорогу тоже надо. Не говоря уже о выписке командировки, получении денег, билета и прочих хлопотах.

Тем не менее телефонный звонок в конце дня застает меня на месте. Звонит, к моему удивлению, не кто иной, как Меншутин.

— Здравствуйте, Станислав Христофорович, — говорю я как можно приветливее. — Чем могу быть полезен?

— Полезен? — негодующе переспрашивает Меншутин. — Вы меня просто удивляете, уважаемый Виталий Павлович. У нас несчастье, понимаете? Я должен вас видеть.

— Что случилось?

— Как — что случилось? А Вера? Да мы тут все с ума сходим! И в этом смысле мы вам хотим быть полезными. Короче, приезжайте. Надо увидеться.

Последние слова он произносит уже почти с командирской интонацией.

— Хорошо, — скрепя сердце соглашаюсь я. — Буду у вас через час. Устроит?

— Да, да. Прошу.

Как не с руки мне этот визит! Еще не все дела сделаны, не обо всем договорено, да и в больницу к Игорю я теперь рискую опоздать. Но меня насторожил тон Меншутина, его непременное желание меня повидать. Кажется, они там узнали что-то весьма существенное. Это ведь вполне возможно. И тогда, не ровен час, полетит моя командировка, если, скажем, нужный мне человек появился в Москве или совсем в другом, неожиданном месте. Да, вот будет номер!

Все эти мысли приходят мне в голову уже по дороге в министерство.

Станислав Христофорович, как всегда, самоуверенный и галантный, раскланивается со мной, важно выпятив нижнюю губу и красуясь своей импозантной фигурой в отлично сшитом костюме, с неизменным уголком платочка в верхнем кармашке пиджака и модным, ярким галстуком.

— Прошу, прошу, — широким жестом приглашает он меня к журнальному столику со знакомой уже хрустальной пепельницей, возле которой я вижу пеструю пачку заграничных сигарет, изящную зажигалку и начатую бутылку «Боржоми».

Несмотря на бодрый и деловой вид Меншутина, я замечаю следы усталости и волнений на его холеном, слегка одутловатом лице. В черных запавших глазах, под которыми взбухли синеватые мешочки, мелькает тревога.

Мы усаживаемся в мягкие кресла, закуриваем, и Меншутин обращается ко мне:

— Ну-с, Виталий Павлович, прежде всего расскажите, что вами, так сказать, достигнуто. Каковы, короче говоря, успехи следствия. Или все еще топчетесь на месте?

Тон у него деловой, требовательный, а под конец и несколько даже иронический.

Меня подмывает ответить резкостью, и я еле сдерживаю себя. Однако ответ получается все же не очень-то добродушный.

— В сжатой форме, — говорю я, — могу доложить, что расследование продвигается довольно успешно. Хотя до конца нам еще далековато. Так что вашу помощь примем с благодарностью.

— Да, да, — нетерпеливо кивает Меншутин и испытующе смотрит на меня. — Но скажите, чего именно вы достигли? — Он откашливается, морщась, гасит сигарету и с обычным своим апломбом заключает: — Тут безусловно убийство. Учтите.

Я качаю головой.

— Это еще рано утверждать, Станислав Христофорович.

— Но позвольте! — возмущенно восклицает Меншутин. — Позвольте! Уже почти две недели идет следствие, а вы не решили даже такого элементарного вопроса! Куда это годится! Нет, Виталий Павлович, извините меня, но так работать нельзя. Наш коллектив взволнован. Он ждет от вас ответа: что случилось, в конце концов? Молодая, в общем здоровая, жизнерадостная девушка с нормальной психикой не может покончить с собой! В наших условиях к этому нет и не может быть оснований! Это-то вы, надеюсь, понимаете? Значит, произошло убийство. Это же логично! Надо только уметь рассуждать. Ну, а убийство может произойти по разным причинам. Давайте же разберем эти причины. Я готов вам помочь.

На минуту мне изменяет выдержка. Эта менторская речь может кого угодно вывести из себя.

— Нет, Станислав Христофорович, — довольно резко отвечаю я. — Разбором причин мы с вами заниматься не будем. Этим мы занимаемся на наших служебных совещаниях.

— Профессиональные секреты? — иронически осведомляется Меншутин. — А связь с народом? А поддержка населения, опора на общественность? Это, я полагаю, не пустые слова, уважаемый Виталий Павлович? — И уже другим, безапелляционным тоном он заявляет: — Я вижу, вам просто трудно. Давайте встретимся с вашим руководством, потребуем помощи.

— Это тоже излишне, — сухо говорю я. — Вот вы, кажется, собрались сообщить мне что-то новое и важное. Так я вас понял, по крайней мере. Прошу вас, сообщите. Это будет настоящей помощью.

— К чему вам новые факты, когда вы и старые факты никак не можете правильно истолковать? — снисходительно усмехается Меншутин.

Меня охватывает негодование. Значит, он пригласил меня, оторвал от всех дел только для того, чтобы дать свои бесценные указания и советы? Какая все-таки наглость и какая безграничная самоуверенность! Эх, попадись такой Кузьмичу! И я, скрывая свои коварные замыслы, говорю Меншутину:

— Вы можете, если хотите, связаться с моим руководством.

— Давайте, давайте, — охотно соглашается Меншутин. — Это, между прочим, в ваших интересах тоже.

Я невозмутимо диктую ему фамилию Кузьмича, его звание, должность и номер телефона. Эта невозмутимость мне нелегко дается. Как мне хочется на прощание сказать хоть часть того, что я о нем думаю. Невозможно. Он может говорить, что хочет, я лишен такого удовольствия. Это еще одна особенность нашей работы. И я заставляю себя проститься с Меншутиным максимально любезно.

Впереди у меня еще уйма дел.

Мне очень не хочется уезжать, не объяснившись с Кузьмичом. Я хочу уехать спокойно, с ощущением надежного тыла за спиной. Без этого я еще ни разу не уезжал. И тылом нашим всегда был Кузьмич. Что с ним произошло? Мне не с кем посоветоваться. Единственный человек, от которого у меня нет секретов, который все поймет, — это мой друг Игорь Откаленко. Но он в больнице, он серьезно ранен, и я не собираюсь и не должен говорить ему о случившемся.

Вещи свои я укладываю уже поздно ночью. И спать мне остается часа четыре.

Недавно мы с Игорем прикинули, сколько мы вместе налетали за те пять лет, что я работаю в уголовном розыске. Сам Игорь кончил юрфак и пришел сюда на четыре года раньше. Так вот получилось, что только вместе мы уже во всяком случае дважды облетели земной экватор. Нам это показалось тогда довольно много.

Сейчас я впервые лечу в командировку один, и это мне как-то непривычно.

Ровно и мощно гудят моторы, самолет слегка вибрирует. Салон залит солнечным светом. Глубоко под нами, как белая пена, клубятся облака. Пассажиры кругом дремлют, читают, двое молодых лохматых ребят играют в маленькие дорожные шахматы, фигурки с магнитиками прилипают к доске. Рядом со мной женщина в очках непрерывно вяжет. Эта работа ее успокаивает, она явно боится полета, наслышалась, наверное, о всяких катастрофах. Я ловлю ее пугливый взгляд, брошенный на иллюминатор, точно она ждет опасности откуда-то с неба, с этого синего-пресинего неба, где плавится желтое солнце.

А я гляжу в тот же иллюминатор и думаю о своих делах, вернее, о деле, о сложном, запутанном пути, по которому мне приходится идти. О чем же мне еще думать? Дорога моя петляет в потемках, и я движусь почти на ощупь. Одна петля, вторая, третья… Сколько их впереди? Одну петлю мы уже прошли, и она привела нас к исходной точке, путь кончился неудачей. Правда, здесь мы раскрыли кражу, но это нисколько не приблизило нас к решению главной задачи: что случилось с Верой? И еще на этом пути мы потеряли товарища…

Сейчас я движусь по второй петле. А может быть, на этот раз это не петля? И я приду к цели? Дорога ведет меня все дальше в темноту. Впереди, еле заметно, мерцает огонек. Это тот человек, которого я теперь ищу. Тот самый человек Он глядит на меня с фотографии. Мне кажется, у него не очень приятная физиономия. Впрочем, на фотографии его трудно разглядеть. Я даже активного общественника Лапушкина в первый момент принял за него. Да, на этом новом пути я уже познакомился с любопытными персонажами, вроде балагура Фоменко, или сухого, молчаливого Струлиса, или того же Лапушкина. Все они почему-то пугались нашего знакомства, и, однако, все трое оказались непричастными к трагедии, разыгравшейся в котловане стройки. Почему же они пугались?

Но мне надо идти дальше, в сторону от них, к человеку на фотографии. Кончится ли там мой путь? Да и удастся ли мне найти в темноте дорогу? Чем больше я думаю, тем труднее представляется она мне.

В самом деле. Людям придется вспоминать девушку, кстати говоря очень скромную и незаметную, мелькнувшую перед ними больше года назад в толпе других отдыхающих и больных. Мало этого, им придется еще вспомнить того, кто за ней ухаживал, и узнать его на фотографии…

Я вздыхаю и в который уже раз принимаюсь просматривать журнал, который купил в киоске аэропорта. Временами я, кажется, даже дремлю. Я здорово не выспался. И вот сейчас у меня то и дело слипаются глаза. В результате я пропускаю момент, когда над пилотской кабиной загорается знакомая надпись: «Не курить. Пристегнуть ремни». Ну вот. Самолет уже идет на посадку.

Погода здесь прохладная и дождливая. Летное поле еще покрыто травой, на деревьях возле аэропорта не опала листва, местами она лишь пожухла.

Меня встречают. Двое молодых ребят в штатских пальто и шляпах. Я никогда не могу объяснить, как я узнаю своих. Они ничем не выделяются в толпе, но, как только наши глаза встречаются, мы безошибочно узнаем друг Друга.

У меня отнимают чемодан, большой, типично курортный. Приходится отдать. Я как-никак гость, а здесь почти Кавказ. Во всяком случае, один из моих хозяев бесспорно кавказец, худой, поджарый, с узким, как молодой полумесяц, лицом, горбатым носом и орлиным взглядом из-под лохматых бровей. Зовут его Дагир, он приехал за мной из Тепловодска.

И вот мы с ним мчимся по оживленному, неширокому шоссе. Кругом неоглядный степной простор, и только на севере, вдали, кое-где горбятся невысокие вершины ближайших гор. Выглядят они здесь как-то неправдоподобно, как мамонты.

Старенькая наша «Волга» бежит, однако, весьма бойко и даже рискует обгонять щеголеватые частные машины.

Тем временем Дагир вручает мне путевку и, улыбаясь, говорит:

— Ой, как трудно достать, ты бы знал! Всего за один день. Это еще хорошо, что ноябрь. А летом…

Я с интересом рассматриваю путевку, где уже вписана моя фамилия.

— Большой санаторий? — спрашиваю я.

— Большой, большой, — смеется Дагир. — Сначала заблудишься. Потом привыкнешь. Водичку будешь пить, ванны принимать, процедуры. Вылечат, не бойся.

Я тоже смеюсь. Как все здоровые люди, я весьма иронически отношусь к этим хлопотам о собственном здоровье.

— А Вера Топилина там лечилась в прошлом году, ты проверил?

— Да, да. Лечилась. Я сам проверял.

Неожиданно меня осеняет новая мысль.

— Слушай, Дагир, — говорю я. — А что, если сделать так. Взять список всех, кто лечился в том санатории в одно время с Верой, и проверить, нет ли кого-нибудь из них там сейчас. Можно это сделать, как думаешь?

— Почему нельзя? Все можно, — посерьезнев, отвечает Дагир. — Я сделаю.

— И добавляет: — Ты связь только со мной будешь держать. В горотдел не появляйся. Запиши телефоны. Начальство, конечно, в курсе дела. Дежурные, конечно, тоже в курсе. Твою фамилию все знают. Если вдруг срочно, а меня нет, звони им. Все в порядке будет. Пиши.

И я, приноравливаясь к тряске в машине, записываю в определенной последовательности имена и телефоны. Ни фамилий, ни тем более званий и должностей я не пишу. На всякий случай. Мало ли в чьи руки может случайно попасть моя записная книжка.

Мы едем уже довольно долго.

Вот и Тепловодск. Нас встречают кварталы новостроек, аккуратные, стандартные и все-таки веселые дома в четыре или пять этажей, новые магазины, красивый современный кинотеатр, затейливые кафе, и всюду концертные и театральные афиши.

— Наш микрорайон, — поясняет Дагир.

Я заметил, раньше во всех городах появились собственные Черемушки, теперь их тоже всюду сменили почему-то микрорайоны.

Сразу за новостройками начинается курортная зона города: парки, сады, красивые здания санаториев, широкие, тихие улицы с рядами старых раскидистых деревьев, аккуратно подстриженных кустарников и каменными вазами с цветами. Всюду киоски с газетами, книгами, фруктами, сувенирами. Еще кафе. И зелень, зелень кругом. Удивительно красиво.

Подъезжаю к моему санаторию. В машине я уже один. Дагир вышел на каком-то углу. Ему незачем вместе со мной появляться в санатории, слишком много людей его здесь знают.

Машина останавливается возле широкой торжественной каменной лестницы с колоннадой, за которой видны красивые стеклянные двери. Я подхватываю свой объемистый чемодан и прощаюсь с водителем. Тот порывается мне помочь.

— Ну-ну, — говорю я. — Не такой уж я доходяга, между прочим.

В просторном вестибюле меня встречает пожилая полная нянечка в белом халате. Закинув голову, она смотрит на меня, и в глазах ее я улавливаю удивление: этакий верзила и здоровяк приехал, видите ли, чего-то такое лечить. Небось отхватил по блату профсоюзную даровую путевку. И мне становится неловко под этим старушечьим взглядом.

Меня направляют регистрироваться. Это оказывается любопытной процедурой.

Высидев небольшую очередь из вновь прибывших и даже успев кое с кем из них познакомиться, я попадаю в комнату регистратора. Это немолодая, энергичная, весьма решительная особа с ярко-рыжими волосами, выбивающимися из-под белой медицинской шапочки, и усатым, суровым лицом.

— Ваша комната еще занята, — объявляет она мне. — Вещи сдадите в кладовку. Ночевать пока будете в бассейне.

— Где?.. — с изумлением переспрашиваю я.

— Ну да. Там есть комната отдыха. Неужели в самом бассейне? Вот ведь люди.

— А когда я попаду в свою комнату?

— Скоро, скоро. Вам скажут. Голову потеряешь. Едут, едут… — Но тут она, взглянув на меня, почему-то смягчается. — В общем, устроим. Не беспокойтесь. Идите принимайте душ. К врачу вас пригласят.

Несколько обескураженный, я снова оказываюсь в вестибюле. Неожиданно замечаю, что довольно быстро начинаю входить в роль курортника и уже выражаю всякие недовольства и претензии. Вот и комнату сразу не дают, ночуй где-то в бассейне, с дороги ни переодеться, ни отдохнуть, слоняйся целый день как неприкаянный. Вскоре, правда, выясняется, что только двое или трое из десятка вновь прибывших чудом попали в комнаты. Это меня как-то примиряет с возникшими неудобствами. К тому же в вестибюле среди всяких расписаний и объявлений я неожиданно натыкаюсь на такое: «При санатории организована служба ВНИМАНИЯ. Дежурный принимает в вестибюле столовой с 13 ч. до 15 ч.». Ну вот. Уж на два часа внимание мне гарантировано.

В большой и красивой столовой я знакомлюсь с соседями по столику, это симпатичная, молодая женщина, аспирантка из Свердловска, в щегольских брюках с гигантским клешем, и двое пожилых, болезненного вида инженеров из Донбасса, они два дня тоже провели в «бассейне».

— Я вам объясню, в чем дело, — говорит один из инженеров. — У них нет резерва. Сколько мест, столько продают и путевок. А люди болеют и задерживаются, кто дома, а кто и у них, тут, или человек, допустим, по другой уважительной причине позже приезжает, и ему обязаны путевку продлить. Что же поделать? А тут другой приезжает.

— Вы здесь уже не первый раз? — спрашиваю я.

— Что вы! — усмехается старый инженер. — Вот мы с моим другом в один год язву получили и вместе который уже год ее залечиваем. Который год, Яша?

— А! — машет рукой тот. — И считать не хочется.

— А я в первый раз здесь, — вмешивается молодая женщина. — Подруга уговорила. Вон она за тем столиком сидит. Такая красивая, в голубой кофточке, видите?

Она смеется.

— Значит, подруга ваша здесь не первый раз? — спрашиваю я.

— Второй. Она тут в прошлом году была. Так хвалила.

— Именно этот санаторий?

— Ну да.

— Она, наверное, летом была. А сейчас ноябрь.

— Все равно, — бесшабашно машет рукой моя новая знакомая. — Главное, это отдыхать и ни о чем не думать.

— А это кому что, — усмехается один из инженеров. — Мне, например, главное — подлечиться тут. Как раз на год хватает.

— Кстати, давайте познакомимся, раз уж нас свела судьба, — предлагаю я и обращаюсь к молодой женщине: — Не могу же я называть вас «товарищ аспирант» или «гражданка из Свердловска»?

— А я и этого о вас не знаю, — смеется она. — Меня зовут Рая. А подругу мою Валя.

Мы все представляемся друг другу, и это получается необычайно церемонно и смешно. Вечером мы уславливаемся идти все вместе в кино.

Так проходит первый день моей необычной командировки.

Все-таки удивительно быстро привыкает человек к новому месту, к новому ритму жизни, ее незнакомому распорядку, к новым людям вокруг. Проходит день-другой, и уже кажется, что ты здесь давным-давно и все тебе уже знакомо и даже привычно. Счастливая все-таки способность.

Так получается у меня и в этот раз. На третий день моего пребывания в санатории я уже полностью осваиваюсь с необычной для меня обстановкой и даже начинаю делать кое-какие открытия.

К этому времени, между прочим, я становлюсь обладателем небольшой уютной комнаты с балконом, на пару с молодым и веселым шахтером из Кемерова Виктором Богдановым. У него только что зарубцевалась страшенная язва, но Виктор полон сочувствия ко мне, и тем смущает меня невозможно. Логика его рассуждений предельно проста.

— Ну хорошо, — говорит он. — Мне такая хреновина поделом. Точно. Если бы ты столько выпил, сколько я, у тебя бы их четыре было. У меня еще порода крепчайшая. Но ты-то вообще не пьешь, я же вижу…

— Нет, почему же… — пытаюсь возразить я.

Но Виктор решительно меня обрывает:

— Это не называется пить. А тоже, понимаешь, такое страдание заработал.

Словом, с Виктором мы подружились в первый же вечер.

Вполне благополучно проходит у меня и первое свидание с моим лечащим врачом, пожилой женщиной с удивительно молодыми и добрыми глазами. Я, по-моему, очень точно описываю ей свои ощущения от недавно зарубцевавшейся язвы желудка. Во всяком случае, я ничего не забываю из инструктажа, который провел со мной врач нашей медчасти. И хотя моя курортная карта авторитетно подтверждает все мною сказанное, Клавдия Филипповна — так зовут моего лечащего врача — после весьма поверхностного, на мой взгляд, осмотра почему-то довольно скептически отнеслась к моим жалобам.

— Ну что ж, милый юноша, — вздыхает она и смотрит на меня своими добрыми, в лучинках морщин глазами. — Лечитесь, коли приехали. Давайте-ка назначим вам электрофорез через день… Вот так, — она делает запись в мою курортную книжку. — И тоже через день будут у вас ванны. Нижние, в парке. Талончики вам сестра выдаст. Хотя… талончиков этих у нас маловато. Да и чего вас гонять лишний раз в парк… — Она зачеркивает свою запись в книжечке и поднимает на меня глаза. — Попринимайте-ка кислородные у нас тут, в корпусе. Не возражаете?

Я чувствую себя и без того весьма неловко, а тут еще использовать дефицитные талоны. Поэтому я энергично поддерживаю ее решение относительно кислородных ванн, хотя не имею ни малейшего представления о том, что это такое. Вместо воды кислород, что ли?

Во время нашей беседы я, конечно, не забываю о подлинной цели своего приезда сюда. И, улучив удобный момент, спрашиваю:

— Вы, наверное, многих своих больных помните?

— Конечно, — кивает седеющей головой Клавдия Филипповна, заполняя мою историю болезни. — Люди приезжают к нам два-три года подряд. Только тогда лечение дает настоящий и длительный эффект. Но есть больные, которым это не требуется.

Последнее, вероятно, относится ко мне.

— В прошлом году у вас здесь сестра моя лечилась, — говорю я.

У меня всего два пути к человеку, изображенному на фотографии. Первый — это через Веру. Сначала найти людей, которые помнят ее, а затем выяснить, помнят ли они, с кем она дружила здесь и, может быть даже, кто за ней ухаживал. Второй путь — это показать фотографию и попросить вспомнить того человека, при этом даже не называя Веру. В первом случае разговор удобно как бы невзначай завести о сестре. Во втором — это, допустим, подходящий к случаю разговор о школьном или институтском приятеле, которого давно потерял из виду и неожиданно обнаружил на этой фотографии. Причем в последнем случае указываю совсем не на того человека, которым интересуюсь. Тут важно завязать разговор вокруг фотографии.

С Клавдией Филипповной я начинаю разговор о сестре.

— Как ее фамилия? — интересуется она. — Тоже Лосева?

— Нет. По мужу. Топилина. Вера.

На секунду мне становится грустно. Вот я уже и выдал Веру замуж.

— Что-то не припоминаю, — качает головой Клавдия Филипповна и продолжает писать. — Наверное, ее вел другой врач. Вы не помните, в каком корпусе она жила?

— Нет. А я вам сейчас покажу ее фотографию! — восклицаю я, словно эта счастливая мысль только что осенила меня.

Я поспешно лезу в один карман, потом в другой, пока не обнаруживаю фотографию.

Клавдия Филипповна с интересом вглядывается в нее и, представьте себе, тут же узнает Веру. Срабатывает чисто профессиональная память, потому что Клавдия Филипповна даже называет, чем именно страдала Вера, употребляя при этом замысловатые латинские термины.

Мало этого, Клавдия Филипповна даже вспоминает странный случай, который произошел с Верой. Та вдруг исчезла на два дня. Утром куда-то уехала, а вернулась вечером на следующий день. Потом оказалось, что председатель одного из колхозов, расположенных недалеко от города, прислал за ней машину. И там, в колхозе, она вынуждена была заночевать: к вечеру вдруг хлынул невообразимый ливень, который стих лишь на следующий день. На вопрос соседки по комнате, зачем Вера туда поехала, она очень кратко и непонятно ответила: «по служебным делам». Этот случай сильно взволновал всех, Веру повсюду искали, звонили в милицию, и потому Клавдия Филипповна запомнила его. Кстати, она указывает мне на фотографии и Верину соседку, которая стоит рядом с ней и обнимает Веру за талию. Но, конечно, Клавдия Филипповна не знает, кто ухаживал за Верой. Я даже не пытаюсь ее об этом расспрашивать. Но это, кстати, может знать та самая соседка по комнате, с которой у Веры, видимо, были вполне дружеские отношения. Хотя Вера, как я уже знаю, была человеком очень застенчивым, молчаливым, даже скрытным и не просто, не сразу подпускала к себе. Но может быть, та женщина ей понравилась? Клавдия Филипповна помнит ее фамилию — Холодова. Ну, а остальное узнает Дагир. Надо только запомнить эту фамилию.

Запоминаю я и странную поездку Веры в колхоз. Она, конечно, сказала правду, поездка была по служебным делам. Вера никогда не лгала. Но почему в такое время у нее оказываются служебные дела? И что это за дела? Ведь она была всего лишь секретарь Меншутина. Скорее всего, он дал ей какое-то поручение, раз уж она все равно ехала в эти места. Да, скорее всего, именно так и было. А следовательно, к дружеским и иным связям Веры эта поездка отношения не имела. Придя к такому выводу, я больше уже не думаю об этом случае, хотя окончательно забыть о нем я тоже не решаюсь.

У меня уже возник широкий круг знакомств.

Рая и Валя, аспирантки из Свердловска, жизнерадостные и кокетливые девушки, приехали сюда, по-моему, еще с меньшими основаниями, чем я. Они по три раза в день меняют туалеты, пестрота и легкомыслие которых к вечеру неизменно возрастает, не пропускают, по их словам, ни одного концерта и ездят на все экскурсии, хотя погода нас не балует и дождь здесь идет чуть не каждый день. Жажда зрелищ у обеих девушек просто чудовищная; как это выносят там, в Свердловске, их мужья или кавалеры, я не представляю.

С Валей мы уже второй день ходим вместе в парк пить минеральную воду к источнику. Нам назначили с ней один и тот же номер.

Парк этот удивительно красив и, оказывается, существует давным-давно, чуть не двести лет. Прогулки к источнику — три раза в день, за час до еды, — доставляют мне немалое удовольствие. Валю же стесняет столь жесткое расписание, и она уже раза два пропустила эту важную процедуру.

Сегодня перед обедом Валя тоже пытается манкировать своими обязанностями, но на этот раз я ей напоминаю о них, и Вале приходится подчиниться. Дело в том, что незадолго до этого Рая под огромным секретом рассказала мне о «жутком» романе, который был здесь у Вали в прошлом году, приблизительно в то самое время, когда приехала Вера. Это обстоятельство позволяет мне рассчитывать, что Валя узнает кого-нибудь на моей фотографии, может быть даже Веру.

Сегодня с самого утра нудно моросит дождь. Прохладно и ветрено. Мы с Валей в плащах и бодро шагаем по лужам.

Между прочим, Валя неглупая и хорошенькая девушка. Жгучая брюнетка с голубыми глазами и отличной фигуркой. Она пользуется успехом, и мужчины на нее заглядываются. Не знаю, как бы я тоже устоял, живи я тут целый месяц и занимайся только прогулками в парк. Но сейчас мне нужно от Вали совсем другое.

После очередного долгого и страстного взгляда, который кидает на Валю какой-то молодой человек и который мы с Валей перехватываем, я говорю:

— Чувствую себя прямо как собака на сене. И сам за вами не ухаживаю, и другим не даю.

— А вы ухаживайте, — лукаво предлагает Валя.

— Если бы наша встреча произошла год назад, — театрально произношу я. — А теперь в Москве ждет невеста. Я бы мог и притвориться, да вы сразу почувствуете.

— Можете быть уверены, — в тон мне отвечает Валя. — Лучше не пытайтесь. Хоть и жаль. Такой видный мужчина пропадает, — она прыскает от смеха и прикрывает ладошкой рот.

— Вы, кажется, не первый год здесь отдыхаете?

— Лечусь, — строго поправляет меня Валя. — Я в прошлом году тоже здесь была.

— И тоже осенью?

— Ну нет. Я была в июле.

— Подумайте! И сестренка моя тоже в это время была здесь. Но осталась не очень довольна.

Так, слово за словом, и я «вспоминаю», что случайно захватил фотографию сестры, и, порывшись в карманах, показываю ее заинтересовавшейся Вале, прикрывая плащом от дождя.

— Ой, эту девушку я помню! — восклицает Валя, указывая на Холодову. — Это Оксана. Интересно, когда же это они без меня ездили? А вашу сестру я, кажется, тоже помню. Они с Оксаной вместе жили. Как ее зовут?

— Вера…

Я все больше начинаю ощущать смерть Веры, как потерю не только очень хорошего, но и мне лично знакомого и дорогого человека. Это чувство растет во мне по мере того, как я узнаю эту девушку, ее жизнь, ее поступки, слова, ее привязанности и радости, и… Нет! Вот бед ее и горестей я пока не знаю. А ведь это именно то, что мне следует знать.

— Вера? — переспрашивает Валя и задумчиво качает головой. — Нет… что-то не припоминаю… — И вдруг, оживившись, восклицает: — Ой, и Костя здесь! Тоже снялся, надо же! Вот он, видите? — и она указывает на того самого парня, который меня так интересует.

— А кто он такой? — как можно равнодушнее спрашиваю я. — И почему бы ему не сняться?

— Да нет, ради бога, пусть снимается, — машет рукой Валя. — Просто у меня с ним была смешная история. Раз вы все равно за мной не ухаживаете, то я вам расскажу. Ой, вы просто умрете, честное слово!

Она звонко смеется и стреляет в мою сторону глазками. Правда, все это больше рассчитано, как я замечаю, на внешний эффект.

Мы идем сейчас по главной аллее парка, соединяющей два самых больших и красивых павильона с минеральными источниками. И народу здесь масса, разноплеменного и разноязыкого. Идут компаниями, семьями. Шум, говор, смех кругом. Много детей, женщин. И это несмотря на дождь и холод. Ничего не поделаешь, наступило время предобеденного «водопоя». И конечно, каждый второй мужчина обращает внимание на мою спутницу.

— Этот Костя, — оживленно продолжает Валя, делая вид, что увлечена разговором со мной и не замечает посторонних взглядов, — работал в санатории культурником. Ну, знаете… всякие там вечера танцев, викторины, экскурсии. Так вот, он дико за мной ухаживал. И один молодой человек тоже. Так Костя, знаете, грозился его убить. Я дико боялась. Он все может, если загорится. Он даже меня грозился убить, представляете? Если я не отвечу на его чувства. Он как сумасшедший был. И вот не успела я уехать, а он уже с другой фотографируется. Тут, оказывается, число проставлено, видите? Это через неделю после моего отъезда. Верь вам всем после этого.

Валя заливисто смеется, откинув головку, и незаметно оглядывается.

— Ну, почему же вы думаете, что он тут за кем-то ухаживает? — улыбаясь, спрашиваю я. — Он, наверное, организовал эту экскурсию, и все. А у вас сразу такие мысли.

— Ой, вы его не знаете! — машет обеими руками Валя. — Он уже влюбился. Я вам ручаюсь. Может быть, даже в вашу сестру. Она очень хорошенькая, кажется. И конечно, не давал ей прохода. И грозил убийством. Это уж обязательно. Вот такой это ненормальный псих.

— А может быть, он влюбился в Оксану?

— Может быть. Я же не знаю. Все это уже было после меня, — охотно соглашается Валя.

Она-то, конечно, знать не может. Зато знаю я, в кого этот Костя влюбился. И даже знаю, чем все это кончилось. Да, характер этого Кости делает такой конец вполне возможным. И ведь тем же самым все это могло кончиться и у Вали. Если бы этот негодяй, допустим, не встретил Веру, а отправился бы по Валиным следам, к ней в Свердловск. И я как-то совсем по-другому смотрю на свою жизнерадостную и легкомысленную спутницу.

— Костя и сейчас работает в санатории? — спрашиваю я.

— Не знаю, — равнодушно пожимает плечами Валя. — Я его что-то не вижу. А сегодня вообще понедельник. Он выходной.

Мы наконец заходим в гулкий, с высокими сводами павильон, становимся в одну из коротких очередей и через минуту уже подставляем свои кружки под краник, потом отходим в сторонку и через силу выпиваем теплую, невкусную воду.

— Гадость какая! — морщится Валя.

Но я лицемерно возражаю:

— Чего не сделаешь, чтобы быть здоровым.

И становлюсь противен самому себе. Кроме того, мне вдруг приходит в голову, что, наверное, не так уж и полезно пить в таком количестве эту отвратительную воду на здоровый желудок. Но посоветоваться по этому поводу я ни с кем, естественно, не осмеливаюсь. Впрочем, надеюсь, что мне не придется долго испытывать на прочность мой бедный, ни в чем не повинный желудок. А последнее открытие решительно приближает конец всей операции.

Испив водичку, мы с Валей не спеша пускаемся в обратный путь. Разговор, не без моего содействия, вертится вокруг любимой Валиной темы о курортных нравах, всяких там флиртах, романах и сердечных драмах. Хотя, справедливости ради, следует сказать, что для Вали это по занимательности все-таки тема номер два, а тема номер один — это ее английский язык, древний, средний, новый, с его германским происхождением, норманнским влиянием, флексиями, фонетикой, морфологией и прочими немыслимыми премудростями. Все это, как вы понимаете, никак не может служить объектом курортной болтовни, и Валя с этим легко примиряется, с жаром отдаваясь второй теме, которая ее тоже чрезвычайно волнует. Меня она тут уже приравнивает чуть ли не к Рае, хотя общие свои соображения о курортной жизни все-таки избегает иллюстрировать конкретными примерами.

— Да, конечно, — соглашаюсь я. — Но вот возьмите этого Костю. До вас он разве тоже за кем-нибудь ухаживал? Вы же этого не знаете.

— Ой, я вам сейчас расскажу, — Валя даже жмурится от удовольствия. — С ума сойти. Понимаете, тут в прошлом году был один дядечка. Я его еще застала. Такой видный, немолодой и жутко состоятельный. Нет! — перебивает она сама себя. — Вы не думайте. Тут в основном действительно больные люди. Меня и то знаете как печень мучила? Дико! Во второй раз здесь и… тьфу, тьфу, тьфу! Значительно легче.

— Вот и меня язва тоже… — считаю своим долгом вставить я.

— Очень даже просто, — соглашается Валя. — Язва сейчас помолодела. Даже, говорят, у грудных бывает.

— Тогда у меня это уже старческая форма Но вы начали рассказывать что-то.

— Да, да, — подхватывает Валя и насмешливо продолжает: — Так вот, этот дядечка — о тоже, кстати, из Москвы, как и вы, не помню только, как его звали, — решил совместить приятное с полезным. И приехал лечиться… с племянницей. Вы ж понимаете, что это за племянница! Но весьма эффектная особа. И наш Костя принялся за ней ухаживать. Это, говорят, была история! Как он безумствовал! Но ничего не получилось. Представляете?

— Вполне, — важно говорю я. — Мария тоже любила Мазепу.

— Ну, когда это было, — с полной убежденностью возражает Валя. — А в наше время все прозаичнее. «Жестокий век, жестокие сердца», — со значением заключает она.

— Да, с веком нам повезло, — задумчиво говорю я.

На всякий случай я все же запоминаю эту историю. Надо бы, пожалуй, узнать, как звали этого дядюшку. Может быть, пригодится в будущем разговоре с Костей.

Однако прежде всего надо разыскать самого Костю.

После обеда я осторожно приступаю к решению этой важнейшей задачи.

Первый разговор в связи с этим завязывается у меня в вестибюле столовой. Там на стене развешаны красочные расписания всяких культурных и спортивных мероприятий, афиши кинофильмов, цветные фотографии бассейна, волейбольной и баскетбольной площадок. Над всем этим протянулся броский лозунг: «Единственная красота — здоровье!»

Возле этой стены за маленьким столиком сидит усталый и хмурый человек в белом халате. Это дежурный «службы внимания». Ему явно скучно. Почему-то никто внимания от него не требует. И я решаю нарушить его унылое одиночество.

Через пять минут Семен Гаврилович — так зовут хмурого человека в халате, — благодарный уже мне за внимание, жалуется, что на него теперь взвалили, кроме «внимания», еще и всю культурно-массовую работу. Ибо человек, который работал до него на этой должности, грубо говоря, проворовался. Однако скандал решили замять и ограничились тем, что выгнали этого паршивца Костю с работы. Кому хочется портить реноме своего учреждения, спрашивается? А украл Костя не более и не менее как две теннисных ракетки, заграничный футбольный мяч, аж три еще не надеванных шерстяных спортивных костюма и даже трубу из оркестра, правда старую. Семен Гаврилович перечисляет мне все это с абсолютной точностью, ибо сам лично подписывал соответствующий акт о списании всех этих предметов, как пришедших в негодность. Не подумайте — лично Семен Гаврилович безупречно честный человек и не позволит себе присвоить даже чужую копейку и государственную тоже. Но подписать такой акт… Он тяжело вздыхает.

— Попросило начальство. Ну, а если честно, то кому хочется портить отношения с начальством? И вообще. Что, мне больше всех надо, по-вашему? Но если подумать, то стыдно. Вот я вам и рассказываю.

— И где же теперь этот бедолага Костя? — участливо спрашиваю я, ибо такой тон лучше всего соответствует не столько трагедии самого Кости, сколько участи ни в чем не повинного Семена Гавриловича, вихрем событий засосанного в эту историю и неизвестно за что пострадавшего.

— А! Ему хорошо, он на свободе, — вздыхает Семен Гаврилович с видом узника, заточенного в крепость.

— То есть, — пытаюсь конкретизировать я, — что значит «на свободе»?

— Это значит, у мамы, — снова вздыхает Семен Гаврилович, на этот раз так, что, кажется, может разжалобить камни. — А мама у него шеф-повар в «Перекопе». Вам все понятно? Она как-нибудь выдержит на своей шее трех таких бездельников, как ее драгоценный Костя.

Нам никто не мешает, и беседа наша мирно течет дальше.

В конце концов я узнаю не только фамилию Кости и его адрес, но и кое-что о его характере, семье и даже друзьях. Семен Гаврилович, при всей его вялости, даже ипохондрии, а также презрении к людским делам и страстям, оказывается человеком поразительно информированным, к тому же с философским складом ума, склонным к анализу и обобщениям. И потому лично для меня его «служба внимания» оказывается совершенно бесценной.

— Что губит Костю? — брюзгливо рассуждает Семен Гаврилович, тусклым взглядом упираясь куда-то в пространство. — Его губит мама. И губит папа. Мама его губит любовью. Папа — пусть земля ему будет пухом, он спился — губит его своими генами. При таких генах Косте для воспитания нужна не мама, а николаевский фельдфебель с розгами. Это уж я вам говорю. Иначе получится не человек, а комок грязи. Что постепенно и случилось. Об Костю сейчас можно только испачкаться. А каждый человек ищет для себя подходящую среду обитания. Вы заметили? И чаще всего дурная компания не засасывает, а привлекает. Уверяю вас. Вы, кажется, учитель?

— Откуда вы знаете? — изумляюсь я.

— А! Откуда только теперь не поступает информация, знаете. Так вот, слушайте меня, и вы станете, не скажу — умнее, но мудрее. Это уж точно. Костя это тоже продукт, вы понимаете? И он тоже учился когда-то в вашей школе.

— В моей?..

— Ну, ну. Не понимайте буквально. Там у вас есть свой Костя.

— Согласен. Но вы начали говорить о среде его обитания, — напоминаю я.

— Да, так вот. Костя именно нашел себе такую среду. Там один красивей другого, я вам доложу. Возьмите хотя бы этого пропойцу Мотьку, нашего водопроводчика. Вы думаете, почему у нас тут все краны текут и горячая вода то идет, то нет? А потому, что ведает этим всем вечно пьяный Мотька. Когда у него, не дай бог, откроется наконец язва, у нас горячая вода будет без перебоя. Это я вам говорю. А пока я не могу провести соревнование по плаванию. Слава богу, Мотька еще здоров.

Наша беседа подходит к концу, и я самым сердечным образом прощаюсь с Семеном Гавриловичем. Более содержательного собеседника я тут еще не встречал. Это просто счастье, что меня осенило побеседовать с ним.

Теперь я себя чувствую почти готовым к довольно сложной, по многим причинам, встрече с этим самым Костей. На этом, я надеюсь, и закончится операция, ради которой я сюда прилетел.

…Под вечер возле старинного здания грязелечебницы у меня происходит встреча с Дагиром. В центре нашего внимания теперь только Костя. Я прошу уточнить его адрес и постараться выяснить, был ли он две недели назад в Москве, а также каков его образ жизни сейчас, где бывает, с кем встречается.

Ну, а если у Дагира останется время, то неплохо бы узнать, что за «дядечка» в прошлом году жил в санатории за месяц до Веры, «племянницу» которого пытался соблазнить любвеобильный Костя.

— Сколько тебе на все это надо времени? — спрашиваю я.

— Ну, адрес-то я уточню еще сегодня, — говорит Дагир. — А вот дальше… Два дня надо, Виталий. Чтоб как следует, понимаешь.

— Давай на второй день. То есть послезавтра, во второй половине дня, — уточняю я. — Чтобы вечером можно было уже действовать. Договорились?

— Ай, спешишь. Ну, постараюсь.

— И вот еще что. Не трогай Мотьку. С ним я сам займусь. Это будет запасный путь к Косте.

Мы расстаемся, и я не спеша возвращаюсь к себе в санаторий. Моросит дождь. Но тепло и даже душно под густыми кронами деревьев. Из санаториев, мимо которых я прохожу, доносится музыка. На улицах пустынно. Свет ламп над мостовой не пробивается на тротуар. Я шагаю словно в темном коридоре. Вот и перекресток. Большие каменные вазы с цветами перегораживают здесь мостовую.

Я сворачиваю за угол и вскоре добираюсь до своего санатория.

После ужина мы идем с моим соседом по комнате Витей Богдановым играть в бильярд. По дороге я останавливаюсь поболтать с дежурной. И, между прочим, узнаю, кто из слесарей и водопроводчиков дежурит сегодня ночью. Но Мотьки среди них не оказывается. И я с полным правом иду в бильярдную, где Виктор, поджидая меня, уже выбирает себе кий по руке, потом складывает на столе треугольник шаров и нетерпеливо поглядывает на дверь.

Мы играем в «пирамидку» — игру длинную, неторопливую и хитрую, требующую терпения и железной выдержки. Но мысли мои очень далеки от этого зеленого стола с белыми шарами, и все Витькины шуточки и подначки до меня не доходят.

Я думаю о неведомом мне Косте, подонке и воре, который, по всей вероятности, окажется теперь еще и убийцей, думаю о том, как дорого обошлось трусливое, а возможно, и карьеристское нежелание поднимать «шум» вокруг его кражи. И, между прочим, этому мог бы помешать даже такой незаметный человек, как Семен Гаврилович, откажись он подписать фальшивый акт. И тогда Костя уже полгода, как сидел бы под замком в колонии и была бы жива Вера. И, между прочим, сегодня не ждала бы Костю кара в сто раз страшнее, чем за ту кражу в санатории. Но Вера, главное — Вера, она была бы сейчас жива…

Утром я уже у другой дежурной снова интересуюсь слесарями и водопроводчиками. На этот раз под тем естественным предлогом, что кран в нашей комнате вторые сутки течет и никакие наши жалобы уборщицам не помогают. Оказывается, искомый мною Мотька сегодня на работе, и все краны «на его чертовой совести, чтоб он пропал», как выражается дежурная. Она же указывает мне путь в подвал, где оборудовали себе мастерскую слесаря. Там обитает и Мотька.

В дальнем конце коридора я нахожу узенькую дверь и по гудящей металлической лестнице спускаюсь вниз, в подвал. Сначала я попадаю в тесный, плохо освещенный тоннель. По сторонам тянутся какие-то складские помещения. Жарко, трудно дышать. Издали доносится гул, визг металла, чьи-то возгласы. Толкаю наконец какую-то дверь и попадаю в котельную. В топках огромных котлов ревет пламя, пол завален углем, двое чумазых полуголых парней кричат мне что-то, сверкая белками глаз и белозубыми улыбками. Я в ответ тоже улыбаюсь и машу рукой, давая понять, что попал не туда, куда надо.

Иду дальше по темному коридору и наконец добираюсь до слесарной мастерской. Острый запах металла — вот первое, что я тут ощущаю. Длинные, обитые железом столы, тиски, маленький токарный станок у стены, полки с инструментами, какие-то горы железок на столах. А в дальнем углу я вижу проваленную металлическую раскладушку с грязной подушкой и рваным ватным одеялом.

Около одного из столов на высоком табурете сидит вихрастый парень в перепачканной, замасленной до металлического блеска темной рубахе с закатанными рукавами и, покуривая, с любопытством смотрит на меня круглыми, как у совы, глазами.

— Привет, — говорю я.

— Ну, привет, — отвечает парень.

— Мне бы Мотю.

— Это еще зачем?

— Кран течет.

— Хе! Пусть заявку подают.

— А может, я Моте рублевку хочу дать, чтоб сразу починил? — усмехаюсь я. — Почем ты знаешь?

— Рублевку? — оживляется парень. — Ну, давай. Я Мотька.

— Что ж ты сразу не признался?

— Мало ли… — туманно откликается Мотька и, шмыгнув носом, оценивающе смотрит на меня. — Тебе и верно только кран починить? Или чего еще?

— А какая от тебя еще польза?

— Может, чего купить хочешь слева? — Мотька выжидающе и лукаво смотрит на меня своими круглыми, совиными глазищами. — Улавливаешь или как?

— Что ж у тебя есть?

— У меня-то ничего. Но если кинешь трояк, сведу туда, где есть, — скалит зубы Мотька.

— Да что есть-то?

— Ну, что. Джинсы — Америка. Галстуки — Италия. Резинка. Сигареты. Чего тебе еще?

Я говорю, что вообще-то меня джинсы интересуют. И в нерешительности чешу затылок. Не так-то просто отважиться на такую покупку.

— Только деньги я сам не рисую, учти, — сурово предупреждаю я.

Это верный признак того, что я сдаюсь. И Мотька прекрасно все понимает. Круглая угреватая его физиономия расплывается в улыбке, и он заговорщически подмигивает:

— Сговорено.

Мотька торопливо сползает с табуретки, подбегает к раскладушке и из-под подушки вытаскивает бутылку водки, как мне кажется, уже начатую. Из ящика стола он достает два мутных стакана, из кармана брюк — луковицу и складной нож. Все это он проворно выставляет на стол возле тисков, локтем сдвинув наваленные там ржавые железки и инструменты в сторону.

— Флакон — два семьдесят, пойдет? — азартно спрашивает он. — Чтоб, значит, порядок был. Пока врачи не видят и милиция спит. Тогда гони, кипит твое молоко!

Я со вздохом отдаю ему три рубля. Мотька энергично разливает водку, и мы чокаемся. Выпив, я на глазах у Мотьки слегка хмелею. Мы со вкусом закуриваем, и я говорю, не очень, однако, свободно ворочая языком:

— Если хочешь знать, мне тут указали еще одного человека. Еще когда сюда ехал, понял? Да он от вас, оказывается, уволился. Вот и прокол.

— Кто такой? — интересуется Мотька.

— А, ты не знаешь. Костя звать.

— Xa! — Мотька от возбуждения хлопает себя по коленке. — Кто не знает, а кто и знает. Тебе кто на него указал?

— Да тут одна. В прошлом году Костя за ней ухлестывал.

— Черненькая такая, глаза синие, да?

— Ты откуда знаешь?

— Нам из подвала все видно, — довольно смеется Мотька. — Все точно. Как в аптеке. С Костей и встретишься. Будет порядок, кипит твое молоко! Давай по последней.

Он разливает остаток водки, достает из кармана еще одну луковицу, режет ее пополам, Потом вытаскивает помятый ломоть черного хлеба. Мы выпиваем, крякаем, заедаем луком и хлебом.

— Небось там тебе такого не поднесут, — хвастливо говорит Мотька, кивая на потолок. — Ты плюй на ихнюю диету, а то ноги протянешь. Знаю я эту муть, какой уж год тут трублю, насмотрелся.

Некоторое время мы еще болтаем о том о сем, и Мотька делает мне всякие авансы на будущее, суля немыслимые коммерческие выгоды от нашего с ним знакомства. Потом я начинаю прощаться.

— Значит, договорились? — спрашиваю я напоследок.

— Ну! Не чешись, Маруся, в строю, — весело откликается Мотька. — Сегодня вечером. Трояк гони вперед.

— Так я же дал?!

— Ну, ну, купец, не жмись, — строго говорит Мотька. — Дал на выпивку. А это как условились.

Ссориться мне с этим наглецом сейчас не с руки, однако придется быть С ним повнимательней.

— Эх, просто обвал, — вздыхая, говорю я и достаю деньги.

Мотька, не глядя, сует их себе в карман.

— Ну, вот. Считай, что мы с тобой скорешились, Витек, — солидно говорит он и хлопает меня по плечу. — Значит, гляди сюда. У меня отбой в пять. Ну, туда-сюда. Кое-кого увидеть, кое-кого предупредить. Сам понимаешь, не глиняный. Значит, тебе лучше всего после ужина прикатывать. Ну, там, в девять. Порядок?

— Порядок. А куда прикатывать?

— Ждать я тебя буду в парке. У театра. Знаешь?

— Знаю. Приду.

Мотька назначает встречу так уверенно, словно это происходит у него уже не первый раз и в одном и том же месте. А может быть, так оно и есть? Эта спекулянтская шайка сложилась и действует, наверное, уже давно. И все приемы заранее отработаны. Вот, например, адрес они не говорят, а Мотька поведет меня сам, черт знает каким путем. А там и еще чего-нибудь, наверное, приготовили. Что ж, поглядим.

— Деньги не забудь, — предупреждает Мотька. — Второй раз не поведу, учти.

— Это ты брось, — резко отвечаю я, чтобы не быть уже круглым дураком в Мотькиных глазах. — Кореш называется. Сначала товар отберу, а потом уж и деньги.

— Дрейфишь, купец? — нахально улыбается Мотька. — Люди там свои, не обидят.

— Твои, да не мои. Словом, так.

— Ладно. Сговорено, — неожиданно мирно говорит Мотька. — Чего психуешь?

И мы расстаемся до вечера.

Я выбираюсь из подвала и бегу к телефону. Но не к тому, который стоит в вестибюле около дежурной, на самом ходу. Есть телефон и в другом корпусе.

Дагира я не застаю. Поэтому звоню дежурному и, убедившись, что меня никто не слышит, называю свою фамилию. Потом очень коротко и достаточно непонятно для непосвященного сообщаю, что встреча у меня с Костей произойдет сегодня вечером, в девять часов, и потому я прошу Дагира встретиться со мной в восемь у грязелечебницы и сообщить о Косте все, что ему к этому времени удастся узнать. Дежурный повторяет мои слова уже «открытым текстом», и я убеждаюсь, что он все прекрасно понял.

День тянется у меня так же размеренно и неторопливо, как и три предыдущих. Перед обедом под неутихающим дождем мы с Валей отправляемся, как всегда, пить водичку.

До этого, кстати говоря, я постарался тоже быть при ней неотлучно, чем, кажется, ее немало удивил, а может быть, вызвал даже кое-какие подозрения. Я заранее шел на этот риск. Мне очень не понравилось, что Мотька принудил меня назвать источник моих сведений о Косте. Уж не вздумает ли он проверить, так ли это на самом деле? Ведь он Валю знает.

Но, во всяком случае, до обеда Мотька возле девушки не появлялся. И вот теперь, по пути к источнику, я незаметно перевожу разговор на Костю и, как бы между прочим, замечаю, что, наверное, у такого ловкача можно было приобрести всякие заграничные шмутки. И вообще тут где-то, говорят, бывает по воскресеньям громадная барахолка.

Тема заграничных тряпок, естественно, вызывает у Вали горячий отклик. Она полна разнообразными сведениями на этот счет. Что касается Кости, то Валя убеждена, что он спекулирует заграничными вещами, хотя она лично дел с ним на этой почве, конечно, никаких не имела. Но другие, по ее сведениям, что-то у него покупали.

— Да, да, — рассеянно подтверждаю я. — Это вы мне еще вчера говорили. Я помню.

— Неужели? — удивляется Валя и пожимает плечами. — Впрочем, может быть.

Больше мне ничего и не требуется.

После возвращения из парка и уже до конца дня я со спокойной душой даю Вале отдохнуть от моего общества.

Мне самому никакого общества не требуется. Стыдно признаться, но я волнуюсь. Как-никак, а заканчивается довольно сложное дело, и мне, видимо, скоро предстоит задержать убийцу Веры. Неужели он так влюбился, что отказ выйти за него замуж толкнул его на такой страшный шаг? А Вера? Нет, Катя ошибается, Вера не могла полюбить такого подонка. Тем отвратительней ей было его преследование. Но зачем тогда она пошла с ним в тот вечер? Мягкая, деликатная, совестливая Вера, она конечно же хотела образумить, успокоить его. Она была полна сострадания к нему. И вот этот негодяй… Впрочем, пока это все только догадки и эмоции. Улик против Кости нет. Их еще предстоит найти.

Я прогуливаюсь по дальней дорожке сада, курю сигарету за сигаретой и не могу успокоиться. Воздух пропитан сыростью, под ногами лужи, небо клубится тяжелыми тучами. Я поминутно смотрю на часы. И время от этого тянется изматывающе медленно. Снова начинает накрапывать дождь и загоняет меня в дом. Я не в состоянии ничем заняться. И считаю минуты, сначала до того, как идти к источнику — это я заставляю себя проделывать с педантичной аккуратностью, — потом не могу дождаться конца ужина и, наконец, условленной встречи с Дагиром.

Уже совсем темно. Дождь, словно спохватившись, льет как из ведра. Тут не спасет никакой плащ. Под ногами не лужи, а озера, обходить их бесполезно.

Тем не менее Дагир, как и в прошлый раз, точен. Я рассказываю ему, как изменилась ситуация. После короткого обсуждения принимаем решение с завтрашнего дня вплотную заняться Костей. Сегодня же вечером он ничего не должен заподозрить. И встретиться с ним конечно же надо, раз представился такой случай. Ведь чего только не сболтнет среди своих подвыпивший Костя, да и обстановку внутри этой шайки узнать тоже полезно. А мне самому действовать придется, исходя из ситуации. Тут ничего предвидеть нельзя.

— Давай все-таки ребята покараулят тебя, пока ты будешь там, — озабоченно предлагает Дагир. — Это, я тебе скажу, такая шпана.

— Еще чего! — возражаю я. — А то я шпаны не видел… Кроме того, они знают, что денег у меня с собой не будет. Я предупредил. А твои ребята могут их спугнуть.

— Ну, смотри… — недовольно качает головой Дагир.

Потом он мне сообщает кое-какие сведения о Косте, называет двух-трех его друзей, в том числе и Мотьку. Оказывается, две недели назад Костя действительно куда-то уезжал. Куда — неизвестно. Может быть, и в Москву, туда он, кстати, ездил уже не раз. Говорят, в Москве у него есть знакомая, и он ездит к ней. Но и тут у него есть подружка. Вот и все, что Дагир пока успел узнать.

Под конец он, усмехнувшись, добавляет:

— Насчет того дядечки пока некогда было спрашивать. Однако постараюсь. Не забуду.

Я машу рукой, мне сейчас не до дядечки.

Мы прощаемся, условившись, что в какое бы время я ни вернулся сегодня вечером от Кости, непременно позвоню дежурному. Там будут ждать.

— И беспокоиться тоже, — многозначительно добавляет Дагир.

Я смотрю на часы. Без двадцати минут девять. Времени остается в обрез, чтобы добраться до театра в парке.

Дождь не утихает, просто водопад какой-то обрушивается с неба. За шумом воды ничего больше уже не слышно. Ну и погодка!

Я поднимаю воротник плаща, будто это может мне чем-то помочь, и засовываю руки поглубже в карманы. В ботинках у меня противно хлюпает.

Мне кажется, я очень долго иду пустынными, полутемными аллеями, мимо закрытых уже киосков, лечебных павильонов, уютных, спрятавшихся в кустарниковых раковинах скамеек, мимо залитых водой, потемневших концертных афиш и портретов передовиков производства. В слабом свете фонарей над головой я различаю сквозь потоки дождя причудливые силуэты деревьев с протянутыми черными, уже без листьев, ветвями.

Парк я за эти дни изучил довольно прилично и потому иду быстро и уверенно.

Вот и здание театра, неуклюжее, с погасшими огнями, кажущееся почему-то временным, оно вплотную привалилось к изящному, старинному павильону с источниками и почти весь его загородило своей уродливой тушей.

Вокруг театра пусто, спектакля сегодня нет. В стороне широкая каменная лестница, украшенная скульптурами и цветами, ведет на городскую площадь. Возле этой лестницы я замечаю одинокую, съежившуюся человеческую фигуру.

Это Мотька. Я сначала догадываюсь, а потом и узнаю его. Тщедушный он паренек и жалкий какой-то, несмотря на всю его хитрость и нахальство.

— Топай за мной, — сердито бросает он, когда я подхожу, и, не оглядываясь, начинает подниматься по лестнице.

Я молча следую за ним.

На пустынной улице, с темными, словно притаившимися домами, слышен только плеск и шелест воды. Холодно, однако. Самое время сейчас что-нибудь выпить.

Мотька, втянув голову в плечи, семенит возле меня. Он тоже промок насквозь, и ему, по-моему, еще хуже, чем мне.

Мы сворачиваем на вторую улицу, потом на третью. Я стараюсь запомнить дорогу, но в темноте мне это плохо удается.

Теперь вдоль улицы тянутся маленькие, аккуратные одноэтажные домики, вроде украинских мазанок. Наверное, старинная казачья слобода. В окнах, за занавесками, тепло и уютно горит свет — оранжевый, голубоватый, розовый.

— Сейчас прибудем… — ворчливо сообщает Мотька и зябко ежится. — Весь мокрый, как лошадь, — все больше злобясь, неожиданно добавляет он. — Кипит твое молоко!

Наконец мы останавливаемся возле каких-то ворот, и Мотька, цепко оглядевшись, толкает черную, скрипучую калитку.

— Тут пес, — предупреждает он. — Не бойсь, не загрызет.

Собак я не боюсь с детства, С собаками я дружу. С ними иной раз легче поладить, чем с людьми.

Не успеваем мы шагнуть за калитку в темный двор, как на нас обрушивается яростный и мощный собачий лай. Бешено гремит цепь, пес хрипит и бесится. Злющий, однако.

Вслед за Мотькой я, спотыкаясь и скользя, пересекаю двор так, что собака остается где-то в стороне, затем огибаю темный, без единого освещенного окна дом и поднимаюсь на заднее крыльцо.

Интересно, куда это мы пришли. Первое впечатление, что дом пустой. Ведь только десять часов, даже меньше, а ни в одном из окон, мимо которых мы проходили, не видно света, и ни одного звука оттуда не доносится. Прячутся? Но зачем? Впрочем, чего гадать. Сейчас все станет ясно. Особого риска для себя я в этом визите не вижу. Грабить они меня не будут, знают, что я приду без денег. Счеты со мной сводить им тоже не надо. А вот беседа может состояться любопытная, это уж точно.

Мотька ворчит что-то себе под нос и с силой колотит в дверь. Собака во дворе отвечает новым приступом ярости и захлебывается от лая. Мотька, словно подстегнутый этим лаем, продолжает злобно колотить.

За дверью слышится возня, и чей-то голос раздраженно покрикивает:

— Тише ты! Дом завалишь.

Гремит замок, дверь распахивается, и нас окутывает душное тепло человеческого жилья.

Тусклая лампочка освещает захламленный, узкий коридор и стоящего на пороге черноволосого остролицего парня, длинного и сутулого, в кожаном модном пиджаке и серых, щегольски расклешенных брюках.

— Ого! — иронически произносит он, оглядывая меня. — Какую каланчу наш Мотька привел. Силен парняга. Вымахал на радость маме и родной Советской Армии, — довольно плоско острит он и вдруг сердито спрашивает меня: — Что уставился? Думаешь, чего это я хохмлю? От здоровья, браток, от здоровья. Слава богу, не диетик. Проходи давай. Сушить вас сейчас будем, — уже совсем миролюбиво говорит он и с усмешкой тут же предупреждает: — Только учти, у нас, как в Америке, каждый пьет на свои, понял?

— Сейчас главное выпить, — хриплю я, — хоть на свои, хоть на чужие… — И в свою очередь спрашиваю: — Тебя как звать?

— Зови Капитан. Для ясности. А тебя Витька?

— Ага. А мне, между прочим, про Костю говорили.

— Мало чего тебе говорили.

Мы заходим в небольшую, жарко натопленную комнату. Вокруг стола развалились на стульях четверо парней. Впрочем, один из присутствующих дядя в возрасте, мятое, испитое лицо заросло седой щетиной, красные кроличьи глазки с воспаленными веками смотрят недобро, подозрительно. Напротив него парень лет под тридцать, массивный, угрюмый и спокойный, знает, что никто его обидеть не посмеет. Остальные двое мелюзга, мальчишки.

На столе две или три бутылки, одна почти пустая, другая наполовину, — значит, выпили. По блестящим глазам видно, что выпили, по координации движений, по репликам. Еще на столе колбаса, хлеб, вспоротые банки консервов, на тарелке какая-то зелень.

Кажется, встретивший нас парень и есть Костя, и он тут командует, он тут хозяин.

— Садись, Витек, — говорит он мне. — Бросай пятерку и ешь, пей, чего захочешь. Как в Америке.

Далась ему Америка. Но я готов заплатить и больше, лишь бы чего-нибудь хлебнуть и согреться, у меня зуб на зуб не попадает. Демонстративно достаю кошелек и еле набираю там пять рублей: трешка, рубль и остальное мелочью.

— В пользу голодающих, — насмешливо говорю я.

Костя бесцеремонно сгребает деньги и наливает мне стакан водки. Впрочем, это не водка. Отвратительный запах бьет мне в нос, как только я подношу стакан ко рту. Это страшная сивуха и яд. Но я пью. Я чувствую, как меня бьет озноб, и мечтаю согреться.

Все тянутся чокнуться со мной, и тот, седой и красноглазый, тоже, но рука его при этом дрожит так, что часть самогона расплескивается на стол. И здоровенный парень напротив него сердито басит:

— Чего льешь? Гляди отниму!

И старик заискивающим тоном лепечет в ответ:

— Что ты, Лешенька? Я губками каждую капельку соберу. Ты не переживай за-ради бога.

Все выпивают и тут же кидаются закусывать, просто невыносимо это огненное пойло.

Только красноглазый старик пьет не торопясь, смакуя каждый глоток. Потом он хлопает в ладоши и, почему-то вытерев их об себя, лезет под общий смех на стол и, опустившись на четвереньки, вылизывает клеенку.

Не знаю, от чего меня больше мутит — от выпитого самогона или от этого зрелища.

Старика наконец стаскивают со стола.

И Костя неожиданно обращается ко мне:

— Ну, Витек, а какие у тебя еще при себе монеты есть? — ласково произносит он, поигрывая старой и длинной, наполовину уже сточенной финкой, которой они тут режут, видимо, колбасу и хлеб. — Покажи нам кармашки, Витек.

И я чувствую, как напрягаются все остальные, ожидая, что я сделаю сейчас в ответ. Рук их я не вижу, но мне кажется, что ножа ни у кого из них нет. В этот момент один парень вскакивает и оказывается возле двери, у меня за спиной. Остальные не спускают с меня глаз. Тяжелый, как слон, Леша возбужденно сопит и перестает жевать.

Но я вовсе не собираюсь драться, я не за тем пришел сюда. И убегать я тоже не собираюсь. Почему бы мне не показать карманы?

— Что ж, Костя, — говорю я, откидываясь на спинку стула, — значит, честной торговли не будет?

— Будет, будет. Все будет. Не дрейфь, — с кривой усмешечкой успокаивает он меня и тут же резким тоном приказывает: — Давай карманы.

Я вижу, что он возбужден и рисуется. Но еще больше возбуждены те двое, что помоложе, щенки, которых пока только натаскивают, учат, дают насладиться произволом над одним, который сейчас в их власти.

— А тебя Мотя не предупредил? — спрашиваю я, не меняя позы. — Я ж с собой ничего не взял.

— Много болтаешь языком, паря, — хрипит красноглазый старик, он один сохраняет за столом полную невозмутимость. — Раз мальчики просят, сделай. Они нервные.

Я пожимаю плечами.

— Ну что ж…

И выворачиваю один карман за другим. Все присутствующие следят за каждым моим движением. С каким удовольствием я бы отстегал этих нервных мальчиков по их тощим, обтянутым джинсами задам. Надо непременно и серьезно заняться этой шайкой. Сегодня они заманивают к себе дурачков и пытаются ограбить, завтра они с этой целью выйдут на улицу.

Когда все карманы оказываются мною вывернутыми и ничего ценней старой записной книжки, расчески, носового платка и кошелька с оставшейся мелочью в них не оказывается, Костя неожиданно командует:

— А теперь скидай штаны!

И мальчики начинают ржать от предвкушаемого удовольствия. Еще бы! Представляется случай унизить человека, всласть поиздеваться над ним, поиграть своей силушкой, ощутить эту подлую, бандитскую вседозволенность. Однако, учитывая мои солидные габариты, они не расслабляются и не теряют бдительность.

Я смотрю в злые и насмешливые Костины глаза и медленно говорю:

— Хочешь поиздеваться, Костя? Тогда слушай. Если я отсюда выйду живой, вам хана. Это первое. Если живой не выйду, вам тоже хана. Потому что я кое-кому в санатории сказал, что иду с Мотькой к тебе. Это два. А третье, я служил в десантных войсках. Это тебе что-нибудь говорит? Нет? А вам, мальчики?

Костя понимает, что я не шучу. Глаза его становятся бешеные, возбужденно подергиваются тоненькие черные усики, и он издевательским тоном говорит, явно рисуясь перед своими:

— Не пугай нас, деточка. Не таких мы укорачивали. А тебя сам бог велел укоротить. Ха, десантник нашелся! Ну ладно. Давай заначку и оставайся в штанах.

— Нет заначки.

— Ах, нет…

Я эту публику знаю. Костя рисуется не случайно. И на внешний эффект бьет тоже не случайно. Это самый верный способ укрепить авторитет в такой среде, зажать всех в кулак и внушить страх. И тут все средства бывают хороши. Что ж, эффект так эффект. И я решаю показать им спектакль. Я вскакиваю с такой стремительностью, что все в первую секунду невольно застывают на месте. Костя приемов не знает. Мгновенно опрокинутый мною, он летит головой вперед и, как торпеда, с грохотом врезается в стенку. А нож его уже у меня в руках. Я отступаю к шкафу и оглядываю оцепеневшую компанию.

— Вот это да… — восхищенно произносит наконец один из парней. — Финт ушами.

— Эх, кипит твое молоко! — подхватывает Мотька, хлопая себя по худым ляжкам. — Ну, дает диетик! Не чешись, Маруся, в строю.

— В десантах, там учат, — добавляет уважительно третий.

Никто из них не собирается на меня кидаться. Настроение переломилось, и воцаряется миролюбие.

Костя, постанывая, пытается подняться с пола, но руки у него подламываются.

Я первый прихожу ему на помощь. Я не чинюсь. И мне надо еще с ним потолковать. Какое-то смутное, непонятное беспокойство все больше охватывает меня.

— Всем налить, — приказывает Костя, с трудом усаживаясь к столу. — Всем выпить. Мир и дружба. Ну, чего шары выкатили?

— Тебя живым видим, — обиженно откликается кто-то из парней.

Мы выпиваем. И в знак полного примирения Костя, проковыляв в соседнюю комнату, выносит оттуда новенькие заграничные джинсы. Он аккуратно ставит их на пол, и они стоят, демонстрируя выдающиеся свои качества. И все принимаются шумно, наперебой обсуждать их.

Я уже собираюсь попрятать обратно в карманы вынутые оттуда свои вещи, как вдруг Костя замечает торчащую из записной книжки фотографию. Я, между прочим, не без умысла повертел книжку сейчас в руках, прежде чем сунуть в карман. И Костя, заинтересовавшись, говорит:

— А ну, покажь!

Я протягиваю ему фотографию. Он с интересом, но без всякого волнения или испуга разглядывает ее. Двое ребят, вскочив, тоже тянут к ней шеи. Один из них тычет пальцем и удивленно восклицает:

— Глянь, Коська, ты!..

— Ага. Я, — не без гордости соглашается Костя и спрашивает меня: — Где достал?

— А! — машу я рукой. — Дружок в прошлом году тут отдыхал. Ну, и прислал. Вот этот, — и наобум указываю на одного из парней, снятых возле Кости.

— Этот? — оживляется Костя. — Ха! Ну как он, женился?

— А чего ему жениться? — осторожно отвечаю я.

Костя насмешливо ухмыляется.

— Ха! Не знаешь? Он же из-за нее то ли топиться, то ли стреляться собирался, ханурик.

— Из-за кого?

— Да вот же, из-за этой девки! — очень довольный, восклицает Костя, указывая пальцем на Веру.

— Из-за нее?! — не веря своим ушам, переспрашиваю я. — Ты, часом, не спятил?

— Я-то? Да кого хочешь спроси! Я его так и звал: Пашка-псих. Что, я не помню! Точно тебе говорю.

Но я не могу прийти в себя от изумления. Значит, Катя ошиблась? И Костя мне вовсе не нужен? А нужен какой-то неведомый мне Пашка, так, что ли?

Глава 8 ЕЩЕ ОДНА ТЕНЬ

Утром мы собираемся на завтрак почти одновременно: Раечка, оба инженера и я. Обычно я завтракаю раньше их, но сегодня я заспался. Да и чувствую себя неважно: вчера я все-таки простыл да и немало выпил всякой дряни. Очевидно, вид мой соответствует состоянию, потому что Раечка посматривает на меня с сочувствием и, не удержавшись, спрашивает:

— Плохо спали?

Я в ответ досадливо машу рукой.

А один из инженеров, громадный и невозможно толстый, с одутловатым, красным лицом и белыми, моржовыми усами, смотрит на меня слезящимися глазами и рокочет осуждающе, с одышкой:

— Ничего удивительного… Зачем, скажите на милость, вас вчера… понесло к этим бандитам?.. Что вы там не видели, извините? Как пьянствуют и сквернословят?..

Я смотрю на него с искренним изумлением.

— К каким бандитам?

— Он еще спрашивает!.. — грохочет в ответ старик и пристукивает огромным, волосатым кулаком по столу. — Вы в дом к Марии Кузьминичне, к сыночку ее Косте… вчера вечером приходили?.. Уф!..

Второй инженер, невысокий, щуплый, с бородкой клинышком и в очках, настороженно вертит головой то в его сторону, то в мою. А Раечка, та просто окаменела от любопытства.

— Вы, значит, тоже там оказались? — отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы только выиграть время и собраться с мыслями.

— Именно. Оказался… — охотно подтверждает старый инженер. — И даже кое-что уловил. Уф!.. Они же вас убить могли, зарезать. Это же, повторяю, сущие бандиты. По всем по ним тюрьма плачет, вот что я вам скажу.

— Неужели Марков поселился в таком доме? — недовольно спрашивает второй инженер.

— А он знал? — отвечает ему первый сердито. — Предложили комнату, он и снял. Три дня тихо было, и вот пожалуйста…

— Что ж вы не вступились за меня, Игорь Леонидович? — улыбаясь, спрашиваю я, придя наконец в себя от удивления. — Они бы одного вашего голоса испугались. А уж при виде вас, — я трясу разведенными в сторону руками, демонстрируя его мощь, — коленки бы подогнулись.

— Не в моих принципах… — сердито крутит массивной седой головой Игорь Леонидович. — Хватило ума прийти, должно хватить, чтобы уйти… Да и по делу вы пришли, я так понял… Чего же мешать… Не струсил, не думайте.

— Игорь Леонидович — герой войны, — замечает второй инженер. — Одних орденов у него…

— Между прочим, — запальчиво вступает в разговор Раечка, и голос ее даже звенит От волнения, — не все герои войны оказывались героями в мирных буднях. Мы даже как-то поспорили, где было труднее.

— Эх, деточка! — шумно вздыхает Игорь Леонидович. — Не была ты в том смертном пекле, слава богу…

— Все равно. Я читала, — упрямо встряхивает головой Раечка. — Вполне правдивые книги. И знаю, как было страшно. Но морально, — вы понимаете? — морально героем сейчас стать труднее, я считаю. Тут ведь сперва самому надо определить, кто же враг, а потом самому себе дать приказ идти в атаку. А кругом люди остаются в стороне, да кое-кто посмеивается и спокойно карьеру делает, а кое-кто тебя же еще и осудит. Просто это все, по-вашему? А если еще семья? Вот у нас такой парень нашелся. Декана на чистую воду решил вывести. Ну, аспирантура ему только улыбнулась из тумана. Ой, что было! И представьте, его друг тоже отказался от аспирантуры, демонстративно. Его даже в партком вызывали.

— Но вы, кажется, не отказались? — усмехается второй инженер, которого зовут Яков Захарович.

— Нет, — убежденно отвечает Раечка. — Не отказалась. Я же все-таки больше пользы принесу, если кончу аспирантуру, правда?

— Вы реалистически мыслящий человек, — кивает Яков Захарович и нервно теребит свою бородку. — В некотором смысле идеальная социологическая конструкция. Из нее только ушло сострадание, исчезло самопожертвование. Осталась лишь борьба за… эдакий, я бы сказал, нравственный релятивизм.

Но Игорю Леонидовичу, кажется, не нравятся рассуждения его приятеля. Он недовольно бурчит:

— Ты, Яша, всегда усложняешь. Уф!.. При чем здесь нравственный релятивизм?

— Ну, нравственное приспособленчество, это тебя больше устроит? — отвечает Яков Захарович.

— И тоже неверно. Человек реально смотрит на вещи. Человек рассуждает и взвешивает. Нынче такой век, не рыцарский, не дворянский. И науки…

— Кстати о науках, — перебивает Яков Захарович. — Один мудрый философ сказал: «Тому, кто не постиг науки добра, всякая другая наука приносит лишь вред». Как сказано, а?

— В каком веке жил твой философ?

— Ну, в шестнадцатом.

— Вот этим действительно все сказано, — задыхаясь, смеется Игорь Леонидович. — Рыцырский век. Уф!..

— Не идеализируй. Тогда горели костры инквизиции, процветали доносы во имя веры, гонялись за ведьмами и десятилетиями шли войны. Но вот что сказал более поздний гений: «Оставь герою сердце; что же он будет без него? Тиран!»

— А это кто сказал? — интересуюсь я, пораженный пронзительностью этих слов.

— Это Пушкин. — И Яков Захарович язвительно добавляет: — Это уже девятнадцатый век, хоть и дворянский, но николаевский. И тогда многие рассуждали и взвешивали.

— Ну-ну, — гудит Игорь Леонидович. — С тобой спорить опасно. Ты у нас эрудит. И все-таки наш век особый. Добро и сердце надо поверять рассудком. — И поворачивается ко мне: — Но что же вы все-таки делали там, у Кости?

Я небрежно машу рукой:

— Он обещал мне продать заграничные джинсы.

— Ну, и продал?

— Нет. Размер не подошел. А вообще классные джинсы. Сначала, правда, собирались деньги отнять. Но потом мы даже подружились, — беспечно сообщаю я.

— Ой, какой ужас! — всплескивает руками Раечка.

Яков Захарович ядовито замечает:

— Интересно, чему вы учите своих учеников.

— Каких учеников?

— Как так — каких? В школе, конечно.

— Ах, ну да, — спохватываюсь я и улыбаюсь. — Учу, Яков Захарович, всяким наукам и добру тоже. Только христосиков я из них не делаю. Вторую щеку они вам под удар не подставят… — И, неожиданно чувствуя, что начинаю сердиться, добавляю: — Но на помощь они придут всегда, не раздумывая и не рассуждая.

На минуту мне вдруг действительно хочется стать учителем, чтобы кого-то всему этому обучить.

— Эх, молодой человек, молодой человек… — шумно вздыхает Игорь Леонидович и жмурит слезящиеся глаза. — Знали бы вы, сколько раз я приходил на помощь. Да вот хотя бы в прошлом году. Девочка тут одна пропала. Так я с ног сбился, а ее нашел. Помнишь, Яша? Уверяю вас, гораздо чаще я приходил на помощь, чем приходили мне.

— И вы решили уравнять число? — ехидно спрашивает Раечка.

— Ничего уже не уравняешь и ничего не изменишь, — качает массивной своей головой Игорь Леонидович и насмешливо смотрит на Раечку. — Это вот вам еще не поздно уйти из аспирантуры, тоже в знак протеста.

Раечкино лицо становится вдруг злым и некрасивым.

— С какой же это стати? — вызывающе говорит она. — Лучше я буду брать пример с вас и ни во что не вмешиваться.

— Ну, нет, нет, — вмешиваюсь я. — Вы не так все поняли, Раечка. Я же пошутил. Неужели можно всерьез упрекать Игоря Леонидовича…

Я бью отбой. Я понимаю, что Раечка задета за живое, ей стыдно. Она проболталась про этот случай неожиданно для себя самой. И потому сейчас она готова сказать старому инженеру жестокие и злые слова, даже совсем несправедливые, о которых потом будет жалеть.

Кажется, это чувствует и Яков Захарович. Он снимает очки, дышит на стекла и, близоруко щурясь, тщательно и долго протирает их белоснежным платком. Одновременно он говорит, обращаясь ко мне:

— Все-таки мы порой странно воспитываем в школе детей, вы уж меня извините. Вот моя внучка — она в седьмом классе — как-то мне говорит: «Деда, у нас в субботу вечер. Мы с Нинкой — комиссия по конфетам, Надька — по тортам. А Коля Никешин — по концерту. Ты ему свою австрийскую куртку и шляпу с пером дашь для выступления? Под расписку, конечно». Понимаете? Всюду у них комиссии, и все под расписку. Что это за бюрократизм такой? И кто из них вырастет, скажите на милость?

— Вырастут люди ответственные за порученное им дело, за доверенные им вещи, ценности… — сипит в ответ Игорь Леонидович. — Не растяпы.

И у нас возникает горячий диспут о школьном воспитании. Этой жгучей темы вполне хватает до конца завтрака. После чего мы расходимся по всяким процедурам.

Мне предстоит хвойно-кислородная ванна. Эту процедуру я даже успел полюбить, она удивительно действует на нервную систему. Эдакий покой разливается по телу. Кроме того, пока лежишь в ванне, думается необыкновенно хорошо.

А мне, между прочим, есть о чем подумать.

Итак, предстоит новый поиск. Теперь уже некоего Павла. Вот кто, оказывается, ухаживал за Верой, а вовсе не Костя. Впрочем, это по словам все того же Кости. И это еще надо проверить. Хотя Костя в тот момент, кажется, был вполне правдив.

Как же мне проверить слова Кости, у кого? Конечно, у людей, которые помнят Веру или этого Павла. Кто помнит Павла, я не знаю. А кто помнит Веру?.. Ее помнит Клавдия Филипповна, мой врач. Ну, и Костя. Больше никого я не обнаружил. Стоп, стоп… Клавдия Филипповна… она показала мне на фотографии еще трех или четырех знакомых ей больных, которых она помнит. И кажется… да, да, кажется, в их числе был этот Павел!

Но мне мало установить, кто такой этот Павел. Мне нужно подтверждение того, что он ухаживал за Верой. Клавдия Филипповна этого не знает… Что она вообще может знать о Вере? Ах, да! Клавдия Филипповна сообщила мне о Вериной поездке в колхоз. Это было ЧП, это всех взволновало. Шутка ли, пропал человек, не вернулся ночевать. Но к Павлу это происшествие не имеет никакого отношения. Вера ездила в колхоз одна, одну ее и искали в ту ночь.

И тут вдруг меня осеняет неожиданная мысль.

Честное слово, если бы я сейчас так спокойно, с таким удовольствием не лежал бы в ванне, не вдыхал терпкий еловый настой и не следил бы, как на зеленоватой поверхности воды лопаются пузырьки кислорода, мне, наверное, не пришла бы в голову эта мысль.

А тут я вдруг подумал… Вера пропала неожиданно. Никто не видел, как приехала за ней машина из колхоза. И Веру стали искать, когда обнаружилось, что она не пришла ночевать. Тревогу, наверное, подняла ее соседка по комнате, Оксана. И вот… А Игорь Леонидович упомянул, что он в прошлом году помогал разыскивать какую-то девушку. Не Веру ли он искал? Не ее ли нашел? И может быть, ему помогал этот Павел, если он был влюблен в Веру? Как же ему, в таком случае, ее не искать, не волноваться?

Меня охватывает нетерпение. Надо срочно найти Игоря Леонидовича, расспросить его. Я смотрю на песочные часы, которыми тут отмеряется время процедур. В верхнем сосудике песка еще минуты на три. Их следует отлежать, нельзя нарушать порядок. Да и три минуты сейчас уже ничего не решают.

Но вот я наконец выбираюсь из ванны и отправляюсь на розыски старого инженера. Это оказывается непростым делом. Десятки кабинетов, лабораторий, и всюду люди, больные, ждут, принимают процедуры, отдыхают. Что назначено Игорю Леонидовичу, в какие часы, этого мне никто не скажет. Я торопливо перехожу от кабинета к кабинету, всматриваюсь в лица людей. Безнадежное дело. А время приближается к обеду. В конце концов я натыкаюсь на Валю, и на этот раз уже она тянет меня на «водопой».

С Игорем Леонидовичем мы встречаемся только за обедом. Но я не могу тут же подступиться к нему с расспросами. Это всех насторожит, в том числе и самого Игоря Леонидовича. Я не раз уже обжигался из-за своей спешки и нетерпения. Надо незаметно подвести старика к тем событиям, пусть вспоминает с удовольствием и подробно, главное — подробно, если… если, конечно, он искал Веру, а не кого-то другого.

Разговор у нас за столиком вертится вокруг фильма, который мы собираемся смотреть сегодня вечером. Это какой-то заграничный детектив с загадочным и жутковатым названием. Все полны нетерпеливого ожидания, хотя оба старых инженера делают вид, что их это мало интересует и идут они нехотя, только чтобы убить время.

— Дешевка, конечно, — говорит Яков Захарович, поправляя заткнутую за ворот на старинный манер салфетку. — Ну, да все равно.

— Почему же «все равно»? — ехидничает Раечка. — Пойдите в соседний санаторий, там идет серьезный фильм, к тому же цветной, широкоэкранный. Совсем не дешевка. Про врачей, кстати.

— Я и так сыт врачами, — отбивается Яков Захарович. — Зачем мне еще в кино их смотреть?

— Ну, может быть, и не о врачах. Да, да, я вспомнила. Это о строителях. Я вам даже билет могу взять, хотите?

— Нет, как тебе нравится эта девица? — обращается Яков Захарович к своему другу. — Экая, однако, заноза.

— Подарочек будущему мужу. Фу!.. — отдуваясь, говорит Игорь Леонидович, впрочем весьма добродушно, и добавляет: — А ты не ханжи. Я, например, открыто объявляю, что хочу смотреть эту дрянь, вот тянет, и все тут.

— Нашего Игоря Леонидовича влекут тайны и подвиги, — по-прежнему ехидничает Раечка.

— А он, кажется, и сам недавно раскрыл тайну и совершил подвиг, — смеясь, говорю я и обращаюсь к старику: — Вы говорили, что нашли пропавшую девушку, помните?

— Еще бы не помнить… — ворчит Игорь Леонидович.

— А кто она была? И где это случилось, расскажите.

— Да здесь вот и случилось. Наша больная была. Забыл уж фамилию. Удрала, понимаете, из санатория, в какой-то там колхоз. И там, изволите ли видеть, заночевала. Я просто как сыщик действовал. Сначала я обнаружил следы чужой машины…

— С помощью лупы, конечно? — смеется Раечка.

— Ну что вы! Про машину мне сказала дежурная. Получалось, что девушку увезли. Может быть, даже похитили. Вот тут я, признаться, серьезно заволновался.

— А когда он вот так загорается, — вставляет Яков Захарович, — он становится чертовски находчив.

— Что же было дальше? — нетерпеливо спрашивает Раечка.

— Дальше я стал рассуждать…

— Вот в чем прелесть всякого детектива, — перебивает Раечка. — Значит стали рассуждать?

— Да. В таком приблизительном плане. Значит, приезжала посторонняя машина. Ее видела дежурная. Это был газик с брезентовым верхом. Стоял этот газик не у подъезда и не на улице, а на заднем дворе, за главным корпусом, около котельной и склада. Там же вход в столовую для персонала.

— Видите? В детективе все имеет значение, — внушительно говорит Раечка и поднимает палец. — Все! Каждая мелочь.

— А как же, — со скромной гордостью рокочет Игорь Леонидович. — Именно. Тем более что все это было в обед. И в то время не одна та машина во дворе стояла. Угадываете ход мыслей?

— Не совсем, — заинтересованно откликается Яков Захарович. — Ты решил выяснить, не обедал ли в той столовой для персонала и водитель газика?

— Нет-нет! — восклицает Раечка и даже хлопает в ладоши. — Я поняла. Вы решили найти других шоферов, да?

— Именно, — довольно урчит Игорь Леонидович. — Умница. Я всегда утверждал: женщина — прирожденный сыщик. Впервые я в этом убедился вскоре после женитьбы. У моей супруги неожиданно обнаружились поразительные способности. Что-нибудь не только скрыть, а просто недосказать оказалось немыслимым.

— И вы, конечно, дали ей полную возможность развить этот талант? — невинным тоном спрашивает Раечка.

— Она эти возможности находила сама. Уф… — отдувается Игорь Леонидович.

— Но как же вы все-таки действовали дальше? — возвращаю я его к главной теме.

— А вот как, — с воодушевлением продолжает Игорь Леонидович. — Кто лучше знает и запоминает машины, как не шоферы? И кое-кто из шоферов непременно в этот час обедал в столовой, раз перед ней машины стояли. Вот я и решил этих шоферов найти.

— Гениально! — вполне искренне восхищается Яков Захарович. — В духе лучших рассказов Конан-Дойля.

— Ну и что же, нашли вы нужного водителя? — спрашивает Раечка.

— Конечно, нашел, — гордо произносит Игорь Леонидович. — Даже двоих. Оба этот газик видели. А один из них даже сказал, из какого он колхоза. Ну, а дальше все было, как говорится, делом техники. Как видите, никакого героизма не потребовалось.

— Но зато была тайна, — смеется Раечка. — И какая! Похищение. Это же жутко интересно. Может быть, там и любовь была замешана?

— Чего не знаю, того не знаю, — качает головой Игорь Леонидович. — Может быть, и была.

Последние его слова наталкивают меня на некоторые размышления. Сам рассказ, как я и предполагал, ничего не дал нового. Но если Павел ухаживал за Верой и нравился ей, то, может быть, и он с ней поехал? Нет, тогда бы искали и его. А впрочем… Сосед Павла мог и не поднять тревоги. Даже наоборот, мог из дружеских соображений скрыть такое нарушение режима. Эх, только бы установить, что Павел ездил вместе с Верой или вообще кто-то ездил с ней в тот колхоз! Вера сказала, что она ездила туда «по служебным делам». А что, если и мне съездить туда «по служебным делам»? Ведь председатель наверняка запомнил Верин визит. И если Вера приехала не одна… Пожалуй, это неплохая идея. Заодно интересно будет узнать, что это за служебные дела оказались у Веры.

Мы уже давно пообедали и сейчас машинально потягиваем из стаканов кисленький компот, увлеченные рассказом Игоря Леонидовича. Поднимаемся мы из-за стола, кажется, самыми последними и идем по опустевшему залу, где снуют лишь официантки, убирая грязную посуду.

Между прочим, я только сейчас замечаю, что здесь все знают Игоря Леонидовича и чуть не каждая официантка, уборщица и сестра с ним приветливо здоровается и называет по имени и отчеству. Во дворе нам попадается Мотька, так и тот сначала здоровается с Игорем Леонидовичем, а потом кивает мне, довольно, кстати, снисходительно.

Двор большой, и зданием столовой он разделен как бы на две части. Та, куда мы сейчас вышли, даже не двор, а сад, с клумбами, дорожками, подстриженным кустарником вдоль них, раковиной эстрады и рядами скамей перед нею, а дальше, за тенистой аллеей, — спортивные площадки и второй санаторный корпус с большими, во всю стену, окнами и лентами пестрых балконов. А вот по другую сторону столовой раскинулся хозяйственный двор. С того места, где мы стоим, видна только часть его: потемневшая от времени стена склада, торец главного корпуса с дверью, ведущей в котельную, асфальтовая площадка для машин и распахнутые ворота с будкой для сторожа.

В этот момент в ворота лихо вкатывает старенький газик, дребезжа всеми своими металлическими суставами, взвизгивает тормозами и резко, «на всем скаку» замирает возле двери в котельную.

Из газика выскакивает паренек, с силой хлопает дверцей и, обогнув машину, скрывается в черном проеме двери.

Игорь Леонидович поворачивается к нам и говорит, кивнув в сторону подъехавшей машины:

— Вот, кстати, живой свидетель всей этой истории с девицей. Он ее увез, он ее и привез.

— Ой! — всплескивает руками Раечка. — Может быть, он теперь меня увезет? Это так романтично! А вы будете искать.

— Если история повторяется дважды, — иронически замечает Яков Захарович, — то, как известно, первый раз это может быть трагедия, а второй раз уж непременно фарс. Так что лучше придумайте что-нибудь оригинальное, мадемуазель.

— Я постараюсь, — кивает Раечка. — Но на этот раз героем будете вы, приготовьтесь.

— Ну, тут есть кое-кто помоложе, — усмехается Яков Захарович, бросая взгляд в мою сторону.

— К сожалению, не получится, — притворно вздыхает Раечка. — Товарищ Лосев совершает подвиги в честь другой дамы.

Она, конечно, намекает на мой недавний разговор с Валей, когда я признался, что чувствую себя как собака на сене. Но мне вдруг становится не по себе, мне кажется, что Раечка имеет в виду Веру.

— Так вы узнали не только машину, но и водителя? — спрашиваю я Игоря Леонидовича. — Вот это память!

— Да уж… — самодовольно хрипит он. — Не жалуюсь. Уф!.. Его, кстати, Анатолием зовут. Это я тоже помню.

— Ой, одолжите мне вашу память! — восклицает Раечка. — Сдам минимум и верну, честное слово.

Тем временем мы спускаемся по широким ступеням в сад, и тут мои спутники меня покидают, они все живут в главном корпусе, а я во втором.

Но я и не думаю идти к себе в комнату. Я неторопливо пересекаю сад, огибаю здание столовой и оказываюсь на заднем дворе. Далее я следую прямо в котельную. Я прекрасно запомнил парня, выскочившего из газика.

Спустившись по гулкой железной лестнице в душную темноту котельной, я начинаю ориентироваться по голосам, доносящимся до меня из глубины коридора, и медленно, вытянув вперед руки, пробираюсь в их сторону. Слов я вначале не разбираю, слышу лишь, как громко переговариваются два, а может быть, и три голоса.

Но постепенно я начинаю разбирать слова. Ребята орут что есть силы, перекрывая вой пламени в котлах.

— У тебя же братан на базе работает! — запальчиво кричит кто-то из парней. — У них там этого добра навалом. Я тебе бутылку поставлю. А если в сборе — красненькую отвалю, ей-богу.

— Их сейчас поприжали, — колеблется второй.

— Тю! Всюду прижимают и всюду достают, если надо. Что, я не знаю. А тут машина стоит, соображаешь?

— А тебе-то что? Твоя, что ли, стоит?

— Так мне ж на ней работать!

— И направо, и налево, — смеется третий голос. — Ты парень ходовой, Толясь, не теряешься.

— И как ты на ней от Москвы допилил? — спрашивает второй голос.

— А что? Новая же машина. В ней один карбюратор только инвалидный. Для блезиру поставили. Если бы не он, только бы я такую машину и видел. А так она уже ждала меня, милая, ненаглядная. В пять минут актик сварганили.

— По блату, значит?

— Вроде того. Ну как, Севка? Значит, или новую иглу, или весь карбюратор в сборе, усек?

Но тут я толкаю дверь и заглядываю в котельную. Ну, и здорово же там жарко! Двое из ребят без рубашек, перепачканы в угле. Это, конечно, местные. А третий — приезжий, он в кожаной куртке на «молнии», с кепкой в руке. Все трое молча глядят на меня.

— Здорово, — говорю я. — Анатолий здесь?

— Ну, я, — настороженно говорит парень в кожаной куртке.

— Потолковать надо. Выдь во двор.

— А ты кто?

— «Кто, кто»! — грубовато отвечаю я. — Выдь, говорю. Здесь не продохнешь. Чего боишься?

— Надо мне бояться, — сердито бурчит Анатолий. — Сейчас выйду. Ступай к машине.

— Ну, давай. Жду.

Я ухожу, нарочито громко топая по дощатому полу коридора. Чтоб не думали, что я интересуюсь их секретами. Хотя и любопытно бы знать, о какой это машине говорил ребятам Анатолий, как это он так ловко ее в Москве оформил. Значит, выдали ее за списанную, что ли? Ох и ловкач, видать, этот Анатолий. Да и один ли он такой в этом колхозе? И вот туда «по служебным делам» ездила Вера, с этим самым прохвостом Анатолием, кстати.

По той же железной, гремящей лестнице я выбираюсь на двор и тут убеждаюсь, что снова льет дождь. Не раздумывая, залезаю в машину и принимаюсь ждать Анатолия.

Как же мне вести с ним разговор? Ту поездку с Верой, наверно, запомнил. И конечно, помнит, ездил ли кто-нибудь с ней, или она поехала одна. Значит, остается только завести с ним разговор о Вере и о той поездке. Кажется, все тут просто? Но это только кажется. Анатолий, по-видимому, только что вернулся из Москвы, получал там машину для колхоза. Вполне возможно, что получал ее как раз по разверстке того самого управления, где работала Вера. Меншутин говорил мне о таких операциях, в соответствии с решением Моссовета. И вот Анатолий, попав в Москву, мог зайти в управление и… и узнать о смерти Веры. Или мог побывать там раньше и увидеться с Верой, с еще живой Верой. Как же ему напомнить о ней?

В этот момент сквозь потоки дождя за ветровым стеклом я замечаю, как в дверном проеме котельной появляется долговязая фигура в черной кожаной куртке и мятой кепке. Анатолий оглядывается и, видимо, замечает меня в машине. В два прыжка он оказывается возле дверцы, с силой рвет ее на себя и валится на сиденье возле меня, ухватившись руками за рулевое колесо.

Теперь я могу рассмотреть его получше. У него круглое лицо с вздернутым носом, густые, суровые брови и хмурые глаза. Словом, парень решительный, инициативный и находчивый, как, впрочем, все шоферы. Сейчас он смотрит на меня весьма подозрительно и с неудовольствием спрашивает:

— Ну, чего тебе?

— Толь, ты помнишь Веру? — в свою очередь, но вполне миролюбиво, даже дружески, спрашиваю я его. — Прошлым летом из Москвы сюда приезжала, ты еще в колхоз к себе ее возил.

— Почему ж не помню? Помню, — спокойно отвечает Анатолий, и в голосе его исчезает настороженность, кажется, ему даже приятно это вспомнить.

— Ты после ее видел?

— Не, — вздыхает Анатолий и лезет в карман куртки за сигаретами. — Отличная девка. А ты ее откуда знаешь?

— Сестренка моя.

Который раз уже произношу я эти слова, и каждый раз они волнуют меня не фальшью своей, а какой-то странной, нереальной своей правдивостью, словно и в самом деле стала мне Вера близкой, стала почти сестрой. Мистика какая-то, а мне почему-то не по себе.

— Ну да? — изумляется Анатолий. — Чего же она тебе про меня говорила, интересно?

— А вот что есть такой Толя, что парень хороший, честный.

— Уж прямо так и «честный»? — смеется явно польщенный Анатолий. — Нашему брату во всем честным быть никак нельзя. А то не только не заработаешь, а и ездить будет не на чем.

— Ладно тебе, — я машу рукой, — на самого себя наговаривать. Что ж ты, жулик, украл чего?

— Ну, украл не украл, а ловкость рук требуется. Вот, к примеру, Вера тогда. Документики привезла. А что за документиками, соображаешь? — Он делает неопределенный жест рукой и подмигивает. — За ними, брат, — переговоры.

— С тобой? — усмехаюсь я.

— Зачем?! Мое дело маленькое: получить — доставить, угнать — пригнать. Как прикажут. А переговоры начальство ведет.

Он снова подмигивает и протягивает мне сигареты. Я с удовольствием закуриваю.

— Вере тогда заночевать у вас пришлось, — равнодушно говорю я между двумя затяжками.

— Ага. Ливень. А у нас в двух местах дорогу враз размывает. В темноте лучше не ехать.

— А зачем ей вообще надо было ехать? Передала бы с тобой бумаги, и делу конец.

— «Передала бы»! — Анатолий смотрит на меня иронически, как на круглого несмышленыша. — Там же личное письмо к нашему председателю было. Ну, и ей он тоже кое-что в руки передал. Я так понимаю. А она тоже вроде тебя, — он неопределенно шевелит пальцами около виска. — В делах ни бум-бум. Я же видел.

— А чего ты видел?

— Я-то? — хитро косится на меня Анатолий. — Чего видел, того не понял, а что понял, того не видел. Ясно?

— Куда яснее, — смеюсь я. — Да меня, в общем-то, это все не касается, чтобы еще напрягаться. А Вера с тобой одна ездила?

— А это разве тебя касается? — смеется Анатолий.

— Фью! — презрительно усмехаюсь я. — Тут секрета нет и не было. Будь спокоен. Глупость одна была.

Я говорю нарочито туманно, но Анатолий этого не замечает, для него мои слова звучат, видимо, вполне конкретно.

— Ну да, «глупость», — говорит он. — Тот деятель, как тигр, рвался в машину. Вера ему говорит: «Я по делу еду, а не гулять. Неудобно, мол, тебе ехать». А он в одну дуду: «Не пущу тебя одну, и все». Ну, цирк. Я и то не выдержал. «Что ж, говорю, съедим мы ее, что ли?» — «А ты, говорит, в чужие дела не суйся». Ну, а Вера, та тоже с характером. Нет, и все. А тот… Был бы у него пистолет, застрелил бы, ей-богу. А ты говоришь, «глупости»…

— Это Павел-то?

— А кто же еще?

— Ну, а Вера как с ним?

— Она с ним спокойно. Когда поехали мы, я еще не раскумекал, что к чему, и говорю: «Ревнивый у вас супруг». А она смеется. «Пока, говорит, не супруг». — «Что ж, говорю, надо погулять напоследок, а?» Но Вера твоя на этот счет строгая оказалась. Я таких, между прочим, не люблю, но уважаю. Когда заночевать пришлось, все беспокоилась: «Павлик, мол, с ума сходит» Как они там, небось поженились?

Я невольно вздыхаю. У меня не поворачивается язык рассказать ему о том, что случилось с Верой. Да и не следует это рассказывать.

— Нет, не поженились, — отвечаю я.

И машинально закуриваю новую сигарету.

Анатолий, вдруг посерьезнев, говорит:

— Бывает. Всяко, знаешь, в жизни бывает. И с нашим братом тоже, не думай. То живешь-живешь, как трава. Есть-пить имеется, от сих до сих вкалываешь, выпить — пожалуйста, баба тоже тут. Вечером — телевизор. Все вроде нормально. Все у тебя есть. Даже на красной доске висишь. И вдруг словно какой умный человек тебя издалека толкнет. Как ты, чучело, живешь? И как вокруг живут и еще дальше? Ты оглядись, ты прислушайся. Куда все движется, куда несется? Сегодня ты вот на столечко обманул, а вчера тебя во-он на сколько обманули… — Анатолий то указывает на кончик пальца, то разводит в стороны руки.

И передо мной на минуту оказывается словно совсем другой человек.

— Да, Толя, — соглашаюсь я. — Сейчас нельзя как трава жить. Сейчас соображать надо, что к чему.

Но Анатолий снова бесшабашно машет рукой.

— Меня еще в парламент не выбрали, — насмешливо говорит он, глядя в мокрое, иссеченное дождем стекло. — И президента под суд я отдавать пока не собираюсь. Даже где для колхоза три машины и автобус достать, тоже не мне пришлось соображать, а Евгению Матвеевичу.

— Это председатель ваш?

— Ага. Сначала бумаги в Москву писал, потом гонца послал, потом сам московский начальник с супругой приезжал, здесь лечился, в этом санатории, в люксе. А потом вот Веру прислал. Только после этого машины и выцарапали.

«Наверное, сам Меншутин к ним пожаловал, — с невольной издевкой думаю я. — Сначала, конечно, все им объяснил, как жить, как работать, чего думать. А потом снизошел и облагодетельствовал. Ну, да им тут хорошо. Любое начальство к себе заполучить могут, кому лечиться надо».

— Наш Евгений Матвеевич тоже блоху подковать может, если потребуется, — улыбается Анатолий. — Да так, что и сама блоха не заметит. Вот такой народный умелец, — он неожиданно вздыхает и говорит уже другим тоном: — Ладно, Хватит трепаться. Ехать надо. А то наш умелец шкуру спустит.

— Толя, а ты больше этого Павла не встречал? — на всякий случай все же спрашиваю я перед тем, как расстаться.

— Видел я его, — неожиданно сообщает Анатолий и усмехается. — Летом этим видел. Здесь, в городе. Но останавливаться мне ни к чему было. Скучный он шел. Я и то подумал, как у них там с Верой.

— Понятно. Ну, бывай, Толя.

Я жму ему руку и выбираюсь из машины.

Дождь уже не льет, а сыплет, мелкий, холодный. Меня пробирает озноб. Ну и погодка, чтоб ей пусто было.

Анатолий заводит мотор, лихо разворачивается вокруг меня по двору и вылетает за ворота.

Я тороплюсь к себе в корпус. Надо одеться потеплее, натянуть плащ и отправляться на свидание с Дагиром.

У меня уже нет сомнений: Костя прав, надо искать этого неведомого Павла, фамилии и места жительства которого я еще не знаю. Зато я знаю кое-что о самом Павле. Если он мог так разозлиться, когда Вера уехала без него, то на что он мог решиться, когда Вера отказалась выйти за него замуж? А ведь, по словам Кати, Вера отказалась. Он что же, сумасшедший, этот парень? Да, но себя он при этом не убил и в руки правосудия тоже себя не отдал, а постарался трусливо скрыться. И если все так, то это не сумасшедший, это негодяй, которого надо найти и судить как убийцу.

Я иду по улице и от злости даже не выбираю дорогу, а шагаю прямо по лужам. Прохожих почти не видно, хотя под густыми кронами деревьев, растущих вдоль тротуара, совсем сухо. Временами, правда, вместо деревьев тянется подстриженный кустарник, и тогда дождь с ветром сечет лицо, а на перекрестках мостовые полны воды, и обойти эти огромные лужи невозможно.

Вот и грязелечебница — великолепное старинное здание из бурого камня, оно массивно, громадно и изящно, как древние римские бани.

По красивой изгибающейся лестнице я спускаюсь на каменный двор, пересекаю его и уже по другой, широченной, в несколько ступеней, лестнице поднимаюсь ко входу в грязелечебницу. Здесь, возле одной из величественных колонн, меня поджидает Дагир. Он только что пришел.

Мы скрываемся от дождя в глубокой арке, где тепло, сухо и царит полумрак. Больше нам ничего не надо.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо говорит Дагир. — Почему ты отменил арест Кости?

— Потому что произошла ошибка. Нам, оказывается, нужен совсем другой человек. Но этот Костя…

И я ему рассказываю, как опасна Костина группа, что она уже готова идти на преступление и что ею надо заняться немедленно. Я называю и характеризую каждого из участников этой группы, все, что я о каждом запомнил, что бросилось мне в глаза: их имена, внешность, повадки и роль в группе. Больше других мне запомнился красноглазый старик, и он вызывает у меня особые опасения. Все остальные мелюзга, включая и Мотьку.

Дагир напряженно слушает. Он ничего не записывает, у него профессиональная память и хорошая квалификация, это я уже успел понять. Другой бы сразу схватился за карандаш, когда ему сообщают так много «горячих» сведений. Кроме того, мне кажется, что кое-кого из этой группы Дагир уже знает, просто по той же профессиональной привычке он не хочет перебивать меня.

— Ну, а теперь насчет Павла, — говорю я. — Вот он, погляди.

Я достаю фотографию. Еще достаточно светло, и Дагир внимательно рассматривает лицо человека, на которого я ему указываю. Он подходит для этого поближе к выходу из арки и брызги дождя попадают на фотографию.

— Прошлым летом, в июле, он жил в моем санатории, — поясняю я. — И этим летом он тоже был в Тепловодске, правда, неизвестно в каком санатории. Нам этого парня надо найти.

— Значит, версия та же — убийство? — спрашивает Дагир.

— Пока версия та же, — киваю я и отвожу его в глубь арки, куда не достает дождь. — Если только этот Павел не довел ее до самоубийства.

— Дай мне фотографию, — просит Дагир. — Завтра верну. Мне придется ее кое-кому показать. Ты не возражаешь?

— Нет, конечно. Только постарайся не возбуждать лишнего любопытства и ненужных разговоров.

— Ну, зачем ты это говоришь?

— Ладно, извини. А фотографию я, пожалуй переправлю тебе завтра утром. Сегодня мне надо тоже кое-кому ее показать.

Дагир кивает в ответ, а я озабоченно продолжаю:

— Костя назвал его Пашка-псих. Не нравится мне эта кличка.

— Все узнаем, дорогой, — смеется Дагир. — Болезнь раскрыть легче, чем преступление. Сперва только узнаем фамилию. А потом в его истории болезни все прочтем. Дай мне два дня. А сам живи тихо и лечись. На казенный счет Плохо тебе?

— Неплохо, конечно. Но что-то много я тебе уже дел надавал, — не очень тонко намекаю я.

Впрочем, Дагир не обижается.

— А в чем дело? — спрашивает он. — Все сделано, — и достает из кармана сложенный листок бумаги. — Вот список больных, кто приезжал в твой санаторий прошлым летом, когда там Вера была, и снова приехал сейчас. Всего четыре человека, к сожалению.

Я нетерпеливо разворачиваю листок и снова подхожу ближе к свету.

В списке Дагира действительно всего четыре фамилии. Троих я знаю заранее, это мои старики инженеры и Валя. Четвертым же, к моему удивлению, оказывается не кто иной, как Виктор Богданов, мой веселый сосед по комнате. А я-то даже не подозревал, какой ценный человек живет рядом со мной.

— Знаю всех четверых, — говорю я и возвращаю список. — Попробую выяснить, не помнит ли кто-нибудь из них Павла. Веру кое-кто из них помнит Ну, а ты ищи по документам.

— Не бойся, найду, — кивает мне Дагир и добавляет: — Еще одно твое дело сделал. Того самого «дядюшку» установил. Помнишь?

— И кто же это такой? — с некоторым даже любопытством спрашиваю я, хотя мысли мои заняты сейчас совсем другим.

Дагир трет лоб, потом начинает шарить по карманам, бормоча:

— Погоди, погоди… очень трудная фамилия… я ее записал… из Москвы, понимаешь… А, вот!

Он наконец вытаскивает из кармана еще один клочок бумаги и, высунувшись из арки, благо дождь уже совсем прошел, медленно, по складам читает:

— Мен-шу-тин!.. Станислав Христофорович.

— Вот тебе раз! Это же мой знакомый! — невольно вырывается у меня. — Ах, бедолага!

— Ну, тогда не показывай виду, что знаешь, — улыбаясь, говорит мне Дагир и грозит пальцем.

— Да нет! Не в том смысле знакомый. Это же начальник Веры. Теперь все понятно! То-то мне Анатолий сегодня сказал, что сперва к ним в колхоз начальство приезжало. А потом уже приехала Вера.

— Дает это тебе что-нибудь? — интересуется Дагир.

Я пожимаю плечами.

— Ровным счетом ничего. Мне нужны сведения не о Верином начальнике, а о Павле. И мне пора от вас укатывать. Интересно, где живет этот Павел, в каком городе?

— Все узнаем. Очень скоро, — говорит Дагир. — Не волнуйся. Чего ты, в самом деле, волнуешься?

Мы прощаемся.

Какая-то пичужка, спрятавшись в густой кроне дерева возле арки, провожает нас странным посвистом:

«С-с-кью-вить!.. С-с-кью-вить!..»

Вечером за ужином я опять завожу разговор о прошлом лете и пропавшей девчонке. Замечу, кстати, что мы договорились приходить в столовую одновременно, чтобы не скучать за столиком в одиночку. Это конечно же предложила Раечка, она не переносит одиночества.

Вот и сейчас мы все в сборе. Оба инженера с удовольствием вспоминают прошлогоднюю историю. Пожилые люди вообще любят вспоминать любые события, далекие и близкие.

На этот раз я узнаю, что, оказывается, Яков Захарович приехал в тот раз сюда раньше своего друга и вместе они прожили всего неделю. Поэтому-то Яков Захарович и не встретился с Верой, он уехал раньше, чем приехала она.

Но зато выясняется другое любопытное обстоятельство.

Я рассказываю о бывшем «культурнике» Косте, которого оба инженера прекрасно помнят. Упоминаю я и о том, что он пытался ухаживать за Валей, которая, как я понял, из этого не делает секрета, а до нее Костя пробовал отбить некую «племянницу» у ее «дяди». Всех этот рассказ веселит, особенно Раечку. Как вдруг Яков Захарович перестает теребить свою бородку, после чего снимает очки и, тщательно протирая стекла платком, объявляет:

— Кстати говоря, я этого «дядю» прекрасно помню. Прелюбопытнейший товарищ, смею заверить.

— А племянницу неужто не углядел? — добродушно посмеивается Игорь Леонидович. — Не поверю. Эдакий гусар, и вдруг…

— Ах, брось ты, ради бога, — конфузится Яков Захарович. — Вечно твои солдатские шуточки.

— У нас, видите ли, разное социальное происхождение, — усмехаясь, поясняет Игорь Леонидович. — Я из потомственных военных, а вот он петербуржец, профессорский сынок. Родились мы в один и тот же кровавый одна тысяча девятьсот пятый год и вот уже тридцать лет на одном заводике трудимся.

— И оба категорически отказываемся следовать на пенсию, — вставляет Яков Захарович.

— И в один год язву, язви ее в бок, заработали.

— И каждый год солидарно сюда паломничаем.

— И внуки-чертяки в один год пошли.

Друзья развеселились и уже поджидают, когда тот или другой подаст свою реплику.

— Ну, а как все-таки насчет того дяди с племянницей? — спрашиваю я. — Почему вы про дядю говорите, что он прелюбопытный?

— Так ведь этот ваш Костя не смог у него девушку отбить, — вмешивается Раечка и мечтательно заключает: — Господи, вот это любовь! Вы же ничего не понимаете. Разве дело в возрасте?

— Это намек, мадемуазель? — Яков Захарович театрально прикладывает руку к груди. — Я имею шанс?

— Но в вас нет ничего прелюбопытного, — парирует Раечка.

— Ну-с, вот и договорились. Итак, взаимная любовь — это производная от других человеческих качеств, — с комичной назидательностью произносит Яков Захарович. — А в случае с этим… как же его звали?.. как-то сложно…

Мне ужасно хочется ему подсказать, и я еле сдерживаю себя. Потребность эта возникает у каждого человека совершенно автоматически, и сил нет терпеть, когда у тебя на языке вертится имя, которое другой так мучительно вспоминает.

— Кажется, на эс… да, да… ну, как же это?.. а-а!.. Станислав!.. — между тем еле карабкается по ступенькам памяти Яков Захарович. — Да, да, Станислав… Как же дальше?.. Нет, я обязан вспомнить! Не такой уж я склеротик… Что-то еще сложнее… погодите, погодите… — И вдруг выстреливает: — Христофорович! Ну, конечно, Станислав Христофорович. Каково?

— Язык свернешь к чертям собачьим. Уф!..

— Именно, — гордо соглашается Яков Захарович и обращается к Раечке: — Это, мне кажется, потруднее запомнить, чем какого-то Анатолия. Почему же вы не восхищаетесь, не хлопаете в ладоши, как ему? — он кивает на своего друга.

— Устала ждать, пока вспомните, — насмешливо откликается Раечка.

— Нет, этот язычок опасней пистолета, — разводит руками Яков Захарович и продолжает, уже обращаясь ко мне: — Так вот, этот самый Станислав Христофорович меня все учить норовил как по общим вопросам, так, представьте себе, и по специальным. Ну, добро бы еще по вопросу отношений с Китаем, допустим, или изменения климата земли, этому все сейчас друг друга учат. Но он по технологии электроплавок вздумал меня однажды учить. Каково?

Яков Захарович переводит взгляд на своего друга, и тот громко фыркает в стакан.

— Это одного из виднейших практиков Союза… Кхе-кхе!.. — хрипит и кашляет от возбуждения Игорь Леонидович.

— Так вот, заспорили мы однажды, — продолжает Яков Захарович, смеясь одними глазами. — После ужина это было. Он так, знаете Ли, фамильярно берет меня под руку и доверительно говорит: «Ах, дорогушка, поверьте мне, политика вещь сложная. Иной раз говоришь, и сам не веришь тому, что говоришь. Но… боне фиде, говорить надо. Больше вам скажу. Я же знаю, что и мне не верят, а все равно говорю. Что поделаешь? Надо, дорогушка, надо. Понимаете? Есть такое слово». Я освободиться стараюсь — не отпускает. Прорвало.

— Не. Просто выпил, — крутит головой Игорь Леонидович.

— Вполне допускаю. А вот второй его конек был — это нравственные проблемы. И так у него получалось, что одно дело — массы, а другое дело — он, например. Словом, что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. И второй его нравственный постулат: одно дело — глобальные вопросы, где надо выглядеть кристальным и всем об этом объявлять, чуть не по радио, а другое дело — личные, интимные вопросы, о которых никому не должно быть известно, словно их у такого, как он, и нет вовсе. Зато на эту тему он любил рассказывать скабрезные анекдоты.

— Это при племяннице-то? — смеется Раечка.

— И при тебе? — подхватывает Игорь Леонидович.

А я думаю о том, как, вероятно, Вере было трудно работать у такого начальника. С ее прямым и чистым характером, с такой ранимой душой. Ведь она же умница была и все видела. И уж Меншутин ее тоже вниманием не обошел. Это он сейчас выдает себя за отца родного, а супругу свою чуть не за мать, хотя та особой симпатии к Вере, кажется, не выказала. И суетится теперь больше всех. Как бы на него пятнышко не попало, на его безупречную репутацию. Понятно, почему Вера собиралась уходить с этой работы.

— Вы с нами пойдете, Виталий? — спрашивает Раечка.

— Куда?

— О, у вас не только, как я слышала, занято сердце, но и чем-то все время занята голова, — смеется она. — Мы же собрались в кино. И Валя пойдет. Это вас как-никак должно воодушевить.

— Зато у вас головка все время занята одним, — говорит Яков Захарович.

— Кого бы поддеть своим язычком.

— Как вам не стыдно! — Раечка скромно опускает глаза. — Вечно вы ко мне придираетесь.

— Смотрите-ка, прямо по Чехову, — торжествует Яков Захарович. — Беззащитное существо, — и поворачивается ко мне. — Ну-с, а как тем не менее насчет кино?

— Что за разговор! — откликаюсь я с энтузиазмом. — Конечно, пойдем.

Признаться, мне очень нравятся эти люди, и оба старика инженеры, и Раечка, и красавица Валя. Мне доставляет удовольствие быть с ними.

Некоторое время мы еще прогуливаемся по саду возле столовой. Вскоре к нам присоединяется Валя.

Раечка со смехом передает ей мой рассказ о «дядюшке», «племяннице» и Косте.

— Так это же я ему рассказала, — говорит, улыбаясь, Валя и обращается ко мне: — Вы хотя бы сослались на источник?

— Их два, — отвечаю я. — Яков Захарович тоже, оказывается, помнит этого дядюшку. А вот зато у меня, у единственного, есть фотодокумент. Прошу, товарищи, внимания. Вы, Валя, уже видели. — И я важно вытаскиваю из кармана знаменитую фотографию. — Вот, Игорь Леонидович, та девчонка, которую вы искали. Узнаете? А вот и знаменитый Костя.

Мы останавливаемся возле фонаря и все с интересом рассматриваем фотографию.

— Валечка, — говорю я, — а вы случайно вот этого паренька не помните? Мне сказали, он ухаживал за Верой, — и я пальцем указываю на Павла.

Валя пристально вглядывается в фотографию, потом берет ее в руки и наконец качает головой:

— Нет, не помню.

— Его зовут Павел.

— Павел?.. Нет, не помню я его.

— А вы, Игорь Леонидович? — не теряю надежды я.

Инженер забирает у Вали фотографию в свои огромные ручищи, сдвигает очки на лоб и после долгого изучения со вздохом возвращает фотографию мне.

— Нет, милый мой, что-то не припоминаю, — и мечтательно добавляет: — Вот если бы он тоже исчез…

— Этого еще не хватает, — я машу рукой. — Только не накаркайте, ради бога.

— Ну, пойдемте же, пойдемте, — торопит нас Раечка. — С этой вашей фотографией наверняка опоздаем.

Итак, мы идем смотреть заграничный детектив с необычайно интригующим названием. События в нем происходят в Лондоне. Бандиты действуют ловко и нагло, используя последние достижения науки и техники. Главарем их оказывается не более и не менее, как сам помощник начальника тюрьмы. Ну, и симпатичный, пожилой комиссар Скотланд-Ярда, естественно, сбивается с ног. Но особенно восхищает меня финал: комиссар ловит главаря на стадионе, во время футбольного матча, обнаружив его, переодетого и загримированного, среди ста тысяч беснующихся зрителей, разглядывая с помощью телевизионной камеры физиономии людей на противоположной трибуне. О господи, мне бы такую установку и такое везение, конечно.

Мы возвращаемся домой поздно, по дороге оживленно обсуждая головоломные ситуации в фильме. В ответ на некоторые мои скромные критические замечания Раечка важно говорит:

— Вы не понимаете, Виталий, специфики этой работы. Если бы вы хоть два месяца проработали сыщиком…

— А вы сколько проработали, мадемуазель? — ехидно интересуется Яков Захарович.

— Но я же не кончила! — возмущается Раечка. — Или прочли бы столько книг о них, сколько я! А вы, Яков Захарович, прочли, видимо, еще меньше, чем Виталий. Ну, как же можно не понять, зачем тот бандит удрал с любовницей в Ирландию? Это же ребенку ясно…

— Если ему вдобавок объяснить, что такое любовница, — иронизирует Яков Захарович.

Мы подходим к нашему санаторию. В саду темно и пусто, на танцплощадке не играет радио, во многих окнах погашен свет. Тихо. Слышны лишь далекие паровозные гудки.

У входа в главный корпус я прощаюсь со своими спутниками и через сад бреду к себе, во второй корпус. Душно, пахнет прелой листвой и увядающими цветами.

На минуту мне становится грустно. Беспокойная у меня все-таки жизнь и какая-то тяжкая, не в смысле тягот или каких-то там особых опасностей, а просто никогда ни с чем радостным, веселым, даже нормальным мы дела не имеем, наоборот, всегда и всюду — с жестокостью, подлостью, низостью. Какой запас сил надо иметь, чтобы при этом верить в лучшие человеческие качества и свойства? И ведь в один прекрасный день этот запас может у тебя иссякнуть. Что тогда? Ты тоже станешь жестоким и подлым? Ведь с этими качествами можно не только совершать преступления, но и бороться с теми, кто их совершает. Впрочем, это бесчеловечный и гибельный путь. Запаса душевных сил должно хватить.

И потом, устаешь все время что-то скрывать от окружающих, причем не от врагов или полудрузей, как, допустим, наш разведчик за рубежом, а здесь, от своих. В обычной жизни, на мой взгляд, даже труднее сохранять такой постоянный самоконтроль. Как это Раечка сказала? «Если бы вы хоть два месяца поработали сыщиком»? Да, вот вам и почетная работа, в которой часто и признаться нельзя.

Между прочим, самое реальное место в фильме, который мы смотрели, если хотите знать, так это, как начальство ест плешь своим подчиненным за нераскрытое преступление. Правда, начальство само как огня боится своих избирателей, но это дела не меняет. А ну-ка, старший лейтенант Лосев, доложите, как это так: чуть не три недели бьетесь над преступлением в котловане и не можете понять, что к чему? И не ссылайтесь, пожалуйста, на следователя прокуратуры Исаева, который старше вас и тоже не может пока понять, что к чему. Вы отвечайте за себя. Не научились самостоятельно работать? А общественность волнуется. Где результаты? Что вы можете доложить?

Да уж, без результатов лучше в Москву не возвращаться. Сейчас это означает — без Павла. Нет, не так. Без признавшегося во всем Павла. Нет, это тоже мало. Без доказательств и улик против Павла, хотя бы первоначальных, чтобы только убедиться, что мы на верном пути. Потому что новую петлю бросать уже некуда. Словом, без Павла я в Москву не вернусь. И это преступление мы все-таки распутаем.

Но мне хочется, я даже считаю это нужным, чтобы потом о нем все узнали, чтобы каждый это дело пережил, и усвоил бы наиглавнейшую мысль, и внушил бы ее потом своим детям и внукам: «Каждая человеческая жизнь священна и неприкосновенна, как родина, как любовь, как ты сам, наконец».

Я подхожу к нашему корпусу. В нескольких окнах еще горит свет. Поднимаюсь по ступеням, толкаю высокую стеклянную дверь и через просторный вестибюль, где стоит телевизор и полукругом перед ним в беспорядке расставлены ряды стульев и кресел, я прохожу в коридор, миную открытую дверь комнаты дежурной сестры, и молоденькая эта сестрица предостерегающе грозит мне пальцем, а потом прижимает его к губам. Я киваю в ответ и тенью проскальзываю по коридору, затем поднимаюсь на третий этаж.

Из-под двери моей комнаты пробивается свет. Значит, Виктор не спит. Что ж, тем лучше.

Я вхожу. Виктор сидит у стола, откинувшись на спинку кресла, и курит. Перед ним на столе лежит распечатанный конверт, в который небрежно засунуты густо исписанные листки. Виктор курит, и довольная ухмылка бродит по его скуластому, крепкому лицу, тронутому осенним загаром.

— Чем доволен? — спрашиваю я.

— Хлопцы пишут, почетную грамоту бригаде дали, — хвастливо сообщает Виктор. — Теперь в счет будущего года уголек даем.

— Небось и премию вручат?

— А на кой нам премия? — усмехается Виктор. — Нам почет давай. Портрет в газету.

— Ну, лишних две-три сотни не помешают, — возражаю я и, усевшись на кровать, тоже закуриваю. — Особенно семейным. Ты передо мной-то не выпендривайся.

— Тю! Две-три сотни. Тут тысячу не знаешь, куда девать. — Виктор небрежно машет рукой. — Знаешь, сколько наш брат выколачивает? Тебе, учителю, не снилось. Купить нечего — вот беда. Окромя водки, конечно. Но и в ней купаться не будешь.

— Как это так — нечего купить? — удивляюсь я.

— А так. Вот, к примеру, «Жигули». Каждый бы у нас купить рад. Нету. А на «Яву» уже многие и не смотрят. Пройденный этап. Ну, там сыну разве что. Или, к примеру, вот дом бы надстроил, а то и новый бы поставил. Обратно материалов нету. Ну ладно, хрен с ними. Я тогда пятый костюм куплю, третье пальто. Так? Но ты мне в таком разе не местную фабрику давай, а, допустим, Брюссель, Лондон, Прагу. А местный с его пошивом мне и даром не нужен. Понял, какая экономика? А так хлеб есть, соль есть, водка и подавно, а мясо по утрам. На все это много денег не надо. Вот и выходит… — Виктор широко улыбается, сверкая белоснежными зубами. — Даешь портрет, и точка!

— Да уж, твой портрет любую газету украсит, — говорю я.

— А что? Парень, какой надо! И пусть припишут, крупно только: «Холостой». Эх, от каких только красавиц письма не полетят! Вот невесту выберу. И тебя на свадьбу позову. Потому как учитель — всему голова… Если бы мы своих учителей всю жизнь слушались, давно бы коммунизм построили.

— Так вот, скажи учителю, — в тон ему говорю я, — ты кого-нибудь на этом фото узнаешь?

И показываю ему ту самую фотографию.

— Ну-ка, ну-ка!.. — весело восклицает Виктор и, приподнявшись, выхватывает ее у меня из рук. — Страсть как люблю знакомых узнавать.

Он придвигается к столу, где горит лампочка, подносит фотографию ближе к свету и, неожиданно нахмурясь, принимается ее изучать. Я даже не ожидал от него такой сосредоточенности. Словно он понимает, как это для меня важно.

— Да-а… — наконец с сожалением произносит он. — Не сумел я тогда с ними поехать. А то бы… Нарушил, понимаешь, режим.

— На губу посадили? — улыбаюсь я.

— Какая там губа! С грелкой весь день провалялся. Встретил, понимаешь, накануне земляков, своих же подземных братьев. Ну, и… Сам понимаешь. Еле потом домой дополз: шаг вперед, два назад, три в сторону. И язва моя взбунтовалась. Я ей, дуре, говорю: «Цыц! Я ж тебя прижигаю». А она слушать не желает, рвет пузо на части, и все тут. Куда же поедешь? Вот целый день и провалялся. Да еще дрянь всякую глотать пришлось. Медицина жуть как навалилась.

— А что было, если бы ты поехал?

Виктор сокрушенно вздыхает.

— Эх, не иначе, как женился бы, ей-богу. Один ведь шаг остался, ты себе даже не представляешь. Во любовь взяла, — он зажимает пальцами горло. — А главное, все, можно сказать, подготовил. Чтоб, значит, без осечки, понимаешь? Оксанка-то, вот эта самая, — Виктор тычет пальцем в фотографию, — назавтра уезжала. Вот ведь что! А я, понимаешь, лежу как чурбан. Ну, и все. Уехала невенчанная.

— Здрасьте! — говорю. — Что ж, ты ей написать не мог? Приехать, наконец. Не на краю света она небось живет. Тут же, в отечестве нашем родном.

— А я на второй день как встал, так и одумался, — смеется Виктор. — Чего же мне за ней скакать?

— То есть — как одумался?

— А так. Чего это я вдруг буду жениться! Года мои не вышли. Пузо не залечил. Девку толком не узнал. Легкомыслие это одно курортное, вот и все. Это самый опасный брак, я тебе скажу. Человека надо не на отдыхе узнавать, дорогие товарищи. Все они тут, понимаете, как конфета «Маска» или даже трюфель. Все сладкие, когда оближешь. А если глубже? Какая там начинка?

Виктор вскакивает со стула и, сунув руки в карманы брюк, возбужденно прогуливается из угла в угол по комнате, упиваясь своим красноречием и словно сам себя заклиная.

— Значит, ты на этой фотографии Оксану узнал? — спрашиваю я. — Твердо?

— Ясное дело, она это. Эх, какая девка! Она ж на самом деле в сто раз красивей. Ты сюда даже не смотри.

В тоне Виктора звучит явное сожаление.

— А еще кого ты здесь узнаешь?

— Еще?..

Виктор подходит к столу и, не вынимая рук из карманов, склоняется над фотографией, как бы заново ее рассматривая. Кажется, в первый раз он никого, кроме Оксаны, там не заметил.

— Ну, вот Вера стоит, — говорит он, не отрывая глаз от снимка. — Костя, Максим, Павел… Да все тут наши.

— Кто такой этот Павел?

У меня нет необходимости непременно запутать Виктора и отвлечь его внимание от интересующего меня человека.

По-моему, чем проще, тем лучше, и я без всякой радости и увлечения воспринимаю, например, мою теперешнюю «учительскую» легенду, а порой это мне даже неприятно. Ложная романтика хитрости, притворства и обмана в дешевых «шпионских» книжках и фильмах, по-моему, ничего, кроме вреда, не приносит. Ведь получается, кто коварней и хитрей обманет, тот и победит. Безнравственно это. Тут восхищаться нечем, и когда в нашей работе приходится все же хитрить, это всегда неприятно, поверьте мне.

У Виктора, однако, не закрадывается никаких подозрений и не возникает никаких вопросов в связи с моим интересом к Павлу. Виктор вообще парень искренний, простодушный и открытый. К тому же сейчас он охвачен волнующими воспоминаниями. Видно, эта Оксана все же оставила след в его душе.

— Павел кто такой? — переспрашивает Виктор, все еще не в силах оторвать взгляд от фотографии на столе. — Ничего парень, вот за этой самой Верой ударял.

— Тоже жениться собирался? — как можно беззаботнее спрашиваю я. — И тоже курортный роман?

— Во-во. Именно, — усмехается Виктор.

Он наконец отходит от стола, усаживается в кресло возле меня и достает сигареты.

Мы закуриваем, и я задаю новый вопрос:

— А откуда он, из какого города, не знаешь?

— Откуда?.. Из Орла, что ли. Или из Воронежа. Не помню уж. Да зачем он тебе сдался?

Я давно жду этого вопроса и уже готов к нему.

— Вроде мы где-то с ним встречались, — говорю я. — Ты его фамилии не помнишь?

— Нет, — подумав, отвечает Виктор. — Не помню.

— Ну, такой тихий, скромный парень, робкий такой, да?

— Ого, робкий! — Виктор хохочет. — Мы, знаешь, пошли как-то в театр вчетвером. Оксана-то моя с Верой этой дружила. Видишь, вон, обнявшись, стоят на фото. Ну вот. Вечером, значит, через парк возвращаемся после театра, а на одной аллее шпана собралась. Ну, и на гитаре какую-то похабщину наяривают. Девушки наши, конечно, вперед ходу. Испугались, понятное дело. А Павел так, знаешь, спокойно к ним подходит, гитару забирает и говорит: «Чего ж вы такой божий дар калечите? А ну, слушайте». Да как выдал… Мать честная! Девушки наши в стороне стоят как завороженные. Я, понятно, возле них охрану несу. А ребята те его окружили, рты разинули и не вздохнут, не охнут. Вот как забрал!

— Что же он спел?

— Не помню уж. Душевное что-то. Вроде того, что мать, значит, сына из тюрьмы ждет, а он за любовь сидит. Потом гитару отдал и говорит: «Вот, гаврики, мотайте на ус. В тюрьме холодно». И к нам пошел. А ты говоришь — робкий.

Да, Павел начинает обрисовываться. Интересная личность, кажется. Однако пока я не вижу, за что Вера его полюбить могла. За песенки?

— А какой он из себя? — спрашиваю я.

— Какой? Ну, длинный такой, худой, — Виктор окидывает меня взглядом. — Немного, пожалуй, пониже тебя. Ты уж слишком… Ну, какой еще? Кудлатый такой, глаза черные, цыганские, горячие. И чего я еще заметил, помню, это руки у него как у музыканта, пальцы длинные.

— Кем работает, не говорил?

— Профессия у него, знаешь, мировая. Портной. Да еще женский, представляешь? Оксанка ему как-то говорит: «Ой, как я вашей жене будущей завидую. Вот уж оденете». Ну, и смеется, конечно. А он так, знаешь, на Веру взглянул и говорит: «Если в этом все дело, то я вам советую лучше за богатого выходить. И любовь в таком случае не обязательна». А глаза злые, как у пса.

— А Вере-то он нравился?

— Кто ее знает. Она, между прочим, молчаливая была, серьезная. Но вроде нравился. Оксана говорила. Да и вместе они всегда были. Вообще-то мы все так и думали, что поженятся, дурачки.

— Почему же дурачки?

— Потому, почему я не женился. Вот батя мой говорит знаешь как? Он у меня в колхозе работает. Это уж я с братаном на шахту подался. Так вот, батя и говорит: «Гляди, сын. Жену выбирать, что раньше лошадь. Дело ответственное и на всю жизнь. Никак ошибиться нельзя. Пропадешь».

Я качаю головой.

— Смотри с такой философией бобылем не останься. Все так и будешь примерять да отмеривать.

Странно как-то перемешались в Викторе замшелые, старокрестьянские черты с новыми, городскими, рабочими.

— Что ты! Мне никак бобылем нельзя. У меня знаешь какой план? Трех ребят иметь! Это вроде как техминимум. Можно и больше. Так что я долго примеряться не буду. Но хозяйка мне нужна на все сто, — он счастливо смеется. — Вот фото в газете будет, тогда и поглядим. Ребята мне так и пишут: «Готовься, Витек, округляй физию, загорай, чтобы в полной форме в газете получиться. И желудок луди, обмывать это дело будем, как приедешь». — Виктор неожиданно вздыхает. — Вот, понимаешь, дружат ведь черти, а не уважают.

— Как так — не уважают?

— А так. Вот, к примеру, никуда не выбирают. Незрелый, говорят. Каким-то, понимаешь, физоргом сделали.

— А тебе чего надо?

— Ну вот ты сам посуди, — Виктор вскакивает с кресла и снова начинает разгуливать по комнате. — У нас в бригаде два депутата горсовета, так? Делегат на областную конференцию, и еще один делегат… забыл куда. Еще. Член бюро горкома комсомола. Член шахткома. Ты чуешь, какой состав? Красное знамя держим.

— Вот и гордись.

— А я и горжусь. Но мне ж этого мало. Я, брат, впереди тоже хочу быть. А вот ходу не дают. — Виктор энергично потирает руки. — Ладно. Я им еще спину покажу. Сами меня в президиум выбирать будут, — он победоносно мне подмигивает. — Увидишь. Следи за прессой.

— Ладно, будущий вождь, — говорю я, — давай ложиться. Вон часто который.

На этот раз свет мы гасим одновременно.

Я с наслаждением вытягиваюсь под легким одеялом, но заснуть быстро не удается. С завистью прислушиваюсь я к сладкому посапыванию Виктора. Он уснул, как только положил голову на подушку. Впервые за четыре дня совместной жизни мы с ним так разговорились, и впервые мне так открылся этот парень. Да, я думаю, еще не скоро его выберут депутатом или делегатом, хотя парень он в общем-то неплохой. И знают его там, на шахте, как облупленного.

А вот в Павле я только начинаю разбираться, даже не разбираться, а только знакомиться с ним. Интересно, почему он тогда связался со шпаной? Хотел порисоваться перед Верой? Самый, казалось бы, естественный вывод. Но что-то мне мешает его сделать. Может быть, сама Вера? А если это была не рисовка, то что же? Как он легко подошел к тем ребятам. И та песня… И его слова насчет тюрьмы… Нет, что там ни говорите, а интересный эпизод рассказал мне Виктор. Неужели этот Павел — портной, дамский портной? Что-то тут не вяжется. А Веры все равно нет. Вера убита. Этим любителем душевных песен и знатоком тюрьмы? Нет Веры…

Я беспокойно ворочаюсь и не могу уснуть. Это не первая такая ночь. Хоть снотворное принимай.

И все-таки он приходит в конце концов, тяжелый сон, но, к счастью, без всяких сновидений.

Утром мы с Виктором делаем зарядку.

— Эх, без тебя бы нипочем не делал! — признается он. — Уж больно лень.

А тут мы даже возимся с ним в узком пространстве между кроватями. Виктор парень крепкий, и с ним не просто сладить. И мы добросовестно пыхтим минут десять. А потом с наслаждением плещемся под краном.

После завтрака меня ждут всякие неприятности по медицинской линии. Во-первых, выясняется, что завтра утром у меня должны взять на анализ желудочный сок, для чего, оказывается, надо глотать какую-то кишку. Кроме того, мне предстоит сдать кучу других анализов.

Нет, отсюда надо удирать как можно быстрее. Пока цел. Вот завтра Дагир все узнает о Павле, и завтра же меня тут не будет. Но для этого уже сегодня мне надо связаться с Москвой.

Придя к такому выводу, я после завтрака отправляюсь не на электрофорез, как мне предписано, а в город.

Не спеша миновав несколько тихих, затененных густыми деревьями улиц курортной зоны, я попадаю на суетливые, шумные, набитые магазинами и учреждениями улицы деловой части города и вскоре, после беглых расспросов, добираюсь до двухэтажного здания городского отдела внутренних дел.

Я знакомлюсь с дежурным, который обо мне знает и на случай моего звонка или прихода уже проинструктирован.

Руководства отдела на месте не оказывается, так что представляться мне некому. Дагира тоже в отделе нет. Ответив на мои вопросы, дежурный в свою очередь вежливо осведомляется, никак не выражая своего отношения к затронутому вопросу:

— Вы, кажется, не должны были к нам приходить?

— Это мы вначале так решили, — отвечаю я. — Не знали, с какой обстановкой столкнемся. Но теперь все стало ясно. Интересующий меня человек в вашем городе не живет. А пришел я вот зачем. Нужна Москва.

И даю номер телефона Кузьмича.

А через несколько минут я уже слышу в трубке его знакомый, сиплый голос.

Сколько уже раз и откуда только, из каких только городов не слышал я в трудные и счастливые минуты этот знакомый, спокойный голос. Он мне выговаривал и ободрял, порой мне здорово доставалось, порой я только успевал сказать «слушаюсь», получая короткий приказ. И уж совсем редко у нас случались обычные разговоры обо всем. Но случались. Кузьмич понимал, что мне порой необходимо хлебнуть порцию кислорода. Но сейчас… Как говорить мне с ним сейчас?

Я в двух словах докладываю Кузьмичу ситуацию, прошу отозвать меня подходящей телеграммой из санатория и разрешить лететь в город, где проживает этот Павел.

— Какой город-то? — сдержанно осведомляется Кузьмич.

— К завтрашнему дню уточним. Сообщу отдельно. Вылет туда разрешите?

— А кому еще прикажешь лететь? Сам вот и лети.

— Как там Откаленко? — через силу спрашиваю я. — Перед моим отъездом он уже шевелил пальцами.

Кузьмич хмыкает в трубку.

— Ему сейчас мозгами надо шевелить, а не пальцами. Пальцы, слава богу, в порядке. А вот…

— Так он вернется к нам?! — бестактно перебиваю я. — Как вы думаете? Возьмете его?

— С нашей стороны возражений нет. Как пожелает.

— Что за вопрос! Конечно, пожелает!

— Тогда все. Что У тебя еще?

— Мои вам звонили? — поколебавшись, все же спрашиваю я.

— А как же! И еще начальник мне тот звонил, из министерства, как его?..

— Меншутин?

— Во-во. Он самый. — Кузьмич неожиданно усмехается. — Жаловался на тебя. Помощь общественности не принимаешь. Не опираешься. И, оказывается, вообще не умеешь работать. Заменить тебя требовал.

— А он вам не объяснил, как надо работать? — весело спрашиваю я.

— Объяснил, как же иначе, — довольно рокочет Кузьмич. — И отчета о проделанной работе тоже потребовал. Словом, вот так. А телеграмма придет тебе завтра утром. Передай дежурному, чтобы сразу сообщил мне, куда ты вылетишь. Ну, будь здоров.

Я вешаю трубку.

И некоторое время нахожусь в каком-то размягченном, счастливом состоянии. Неужели мы с Кузьмичом помирились?

Этот день тянется невозможно долго. Так бывает всегда, когда считаешь часы и минуты, когда тебя гложет нетерпение.

А под вечер в санатории появляется Дагир. Открыто появляется и разыскивает меня. Он тоже позволил себе расшифровку. Мы уходим в дальний конец сада. Здесь сейчас совсем пусто. К вечеру здорово похолодало. По-моему, вот-вот пойдет снег. Здесь это, говорят, тоже случается.

Мы с Дагиром заходим в беседку.

— Ну, так вот, — говорит он. — С утра сижу у вас тут в канцелярии и в архиве. Спина заболела. Курить тоже нельзя.

— Ты вообще-то обедал? — не выдерживаю я.

— Обязательно, — кивает Дагир. — И даже успел еще кое-какие справки навести через Москву.

— Ого! Значит, нашел?

— Обязательно. Имя — Павел. Это верно. А фамилия — Постников. Место жительства — Горький.

— Ну да?

— Конечно. Сам выбирал. Родители у него там. Мать.

— Что значит — сам выбирал?

— О! — Дагир многозначительно поднимает палец. — Вот об этом я и звонил в Москву. Парень-то судимый. По части второй статьи двести шесть.

— Да-а… Злостное хулиганство?

— Обязательно. И еще побег.

— Вот это подарочек, — задумчиво говорю я. — А Вера бедная ничего, конечно, не знала. Ну что ж. Завтра лечу в Горький.

Глава 9 В ГОСТЯХ У ТЕНИ

В Горьком все белым-бело от снега и царит собачий холод. Семнадцать градусов ниже нуля. Если учесть, что всего три или четыре часа назад в Тепловодске температура была плюс пять, то перепад получается существенный. А тут еще метель, которая закрутила, не успел наш самолет приземлиться. И нам еще повезло, мы, оказывается, попали в «окно» между двумя метелями. Только поэтому Горький нас и принял, а все самолеты до нас и, видимо, еще долго после нас будут отсылаться бог знает в какие города.

Да и наш полет был не из самых спокойных, особенно в конце. Самолет швыряло из стороны в сторону как щепку среди темных, рваных туч. Кроме того, он поминутно куда-то проваливался с такой стремительностью, что у самых стойких тошнота подступала к горлу и мутилось в голове.

Из самолета по вздрагивающему трапу мы спускаемся медленно и осторожно, чувствуя необычную слабость в ногах и легкое головокружение. И тут же нас захлестывает ледяной ветер такой силы, что мы судорожно хватаемся за перильца трапа. От такого ветра да еще и мороза мой плащ спасти не в состоянии. Ну, мог ли я подумать, что меня вдруг занесет сюда?!

Слава богу, здесь меня тоже встречают. Дагир вчера вечером связался по телефону с Москвой. А Кузьмич двинул сообщение дальше. Наши товарищи всюду привыкли не только сами колесить по стране, но и встречать гостей со всех концов. Одним словом, уголовный розыск. Разве есть более мобильная и динамичная сила?

Встречают меня Слава Волков и Гарик Смирнов, молодые инспектора уголовного розыска, сами еще толком не знающие, зачем я свалился на их голову.

Мы не успеваем добраться до машины, как начинает крутить метель, порывы ветра со свистом швыряют в лицо тучи острых, как стекло, снежинок. Все бело становится вокруг. За снежной пеленой исчезают дома, еле видны машины, стоящие на площади, как тени, мелькают вокруг люди. Да и пар от собственного дыхания мешает что-либо видеть. Холод пробирается даже под пальто, которое привезли на аэродром для меня мои коллеги, начинают коченеть руки и ноги. Ну и погодка. Повезло же мне, ничего не скажешь.

Бросаем мой роскошный курортный чемодан в багажник и сами забираемся в теплое нутро машины. Через стекло снежная круговерть вокруг кажется и вовсе бешеной. Нашему водителю сейчас придется несладко.

— Трогай, — говорит ему Слава, он отдувается, расстегивает пальто и оборачивается ко мне. — Ну, привез ты нам погодку. Не было еще у нас такого морозца.

— И такой метели, — вставляет Гарик.

— Это уж вы мне приготовили, чтобы не злоупотреблял гостеприимством, — отшучиваюсь я. — А я бы мог вам привезти пять градусов тепла, если бы попросили.

— Знать бы, что приедешь, заказали бы, будь спокоен.

Машина между тем, с трудом высвечивая дорогу желтыми противотуманными фарами, медленно движется по шоссе. Изредка сбоку проплывают, как в замедленной киносъемке, силуэты встречных машин.

Говорим мы обо всем, кроме главного — цели моего приезда сюда.

Сквозь снежную пелену за стеклом машины начинают проступать неясные силуэты высоких зданий. Больше становится встречных и попутных машин.

— Ну, вот и город, — сообщает Слава. — Скоро будем на месте.

В самом деле, метель как будто стихает, зажатая, рассеченная каменными коридорами улиц. Снег заметно редеет, уже видны шеренги домов, в большинстве новых, светлых, высоких: на широких тротуарах с черными силуэтами молодых деревьев мелькают фигуры прохожих, а рядом с нами по бесконечному проспекту льется поток машин, автобусов и троллейбусов.

Впереди вспыхнул красный глаз светофора. Поток машин, нетерпеливо урча, замирает. А я склоняюсь к окну, силясь разглядеть, побыстрее ухватить хоть что-то в этом новом для меня городе.

Громадный все-таки он. Шутка ли, третий по величине город России, рабочая цитадель, так сказать.

Проезжаем по обширной площади, мимо старинного кремля, совсем не похожего на наш, московский, мимо памятника Ленину, а потом и Чкалову на высоком берегу над заснеженной Волгой. Снова ныряем в лабиринт суетливых, деловых и уже не таких широких улиц старой, видимо, части города, с бесчисленными небольшими магазинами и конторами в кряжистых, давней кладки, когда-то, наверное, купеческих двух— и трехэтажных домах. А вскоре мы вновь неожиданно выезжаем к высокому волжскому откосу и через минуту оказываемся перед новой гостиницей, величаво и одиноко вознесшейся над заснеженной красавицей рекой. В редкой снежной мгле скрывается далекая заречная часть города. Только перед нами уже Ока, поясняют мне ребята, Волга ушла чуть в сторону и немного правее. За мостом видна стрелка, где сливаются обе реки. Я на минуту представляю себе, какая красота открывается с этого места летом.

После коротких формальностей у окошка администратора мы поднимаемся на шестой этаж и в длинном коридоре находим нужный номер. Гарик не без торжественности щелкает ключом и распахивает дверь.

Я с большим удовольствием убеждаюсь, что ребята, оказывается, успели тут побывать до меня. На столе приготовлена всякая снедь и даже некая бутылочка «с мороза» тоже.

Мы раздеваемся и шумно рассаживаемся у стола.

— Ну, за твой приезд, — говорит Слава.

— Господи, — вздыхаю я, — как хорошо среди здоровых людей оказаться! Вам бы ту водичку попить.

Утолив первый голод и закурив, мы делаем перерыв и принимаемся составлять план моих действий в Горьком.

Между прочим, Слава Волков оказывается начальником отделения в уголовном розыске областного управления, а Гарик Смирнов — из городского отдела уголовного розыска, он-то в первую очередь и призван мне помогать здесь. Слава типичный волжанин, белобрысый, широкоплечий, приземистый, чуть медлительный, даже, кажется, мечтательный и по всем правилам «окающий». А Гарик поджарый, подвижной, черноглазый и курчавый. В компании он, наверное, первый весельчак и певун. Однако сейчас Гарик так же строг и сосредоточен, как и Слава.

Я подробно рассказываю о смерти Веры, о ней самой, о ее отношениях с Павлом и о нашем пути к нему, длинном, петлистом и небезошибочном. Но теперь уже, судя по всему, ошибки не предвидится, и путь свой мы тут, в Горьком, должны закончить.

— Итак, первое, что мне требуется, — это исчерпывающие сведения о Павле Постникове, — говорю я и невольно смотрю на часы. — Все, что известно, включая, конечно, и судимость, и побег, и все его художества тут, в городе. Завтра с утра хотелось бы начать работу.

— Начнешь, — подтверждает Гарик. — Все тебе подготовим. — И, помедлив, задумчиво добавляет: — И все-таки что-то меня жмет в этой версии. Сам не знаю что.

Мне знаком этот инстинкт опытного оперативника. Он складывается из многих знаний: людей, жизненных обстоятельств, всяких выдумок и былей, судеб и происшествий. И вот как-то незаметно все эти знания, вдруг разбуженные внезапно возникшей перед человеком задачей, новой, непонятной ему пока жизненной ситуацией, — знания эти начинают как бы примеряться к ней, прикладываться, проверять ее на достоверность, начинают сопоставлять ее с чем-то уже однажды бывшим. И тут неожиданно какие-то углы, выступы, подробности этой новой ситуации не укладываются, выпирают из возможной и достоверной схемы, подсказанной опытом и чутьем. Ты и сам пока не можешь сказать, что именно в этой новой ситуации недостоверно и подозрительно. Ты пока только ощущаешь некое неудобство, и оно тебе не дает покоя, вот и все.

А слова Гарика падают на мои собственные неясные еще ощущения, на какую-то тревожную струну, которую я все время стараюсь приглушить. И я вдруг вспоминаю странную птичью трель, услышанную мною однажды из густой листвы: «С-с-кью-вить!.. С-с-кью-вить!..» И свое ощущение какой-то непонятной тревоги.

С этим беспокойным ощущением я и засыпаю в тот вечер.

Утром я иду в управление.

Шумные, суетливые и узкие улицы центра во многом, мне кажется, сохранили свой старый нижегородский облик. Много домов с полуколоннами, портиками, балюстрадами и балконами на плечах у наяд и атлантов, с узкими окнами в густом переплете рам и причудливыми обводами и выступами — архитектура начала века.

Морозно, солнечно, под ногами хрустит снег, от его нестерпимой белизны больно глазам. По узким тротуарам льется поток прохожих. Тесно, шумно. Пар изо рта многих людей смешивается в сплошную дымку.

Чужое пальто жмет в подмышках, с трудом застегивается, но какое же счастье, что оно у меня вообще есть! Интересно, сами ребята догадались его откопать или им подсказал Кузьмич? Скорей, он. Иначе они не раздобыли бы пальто специально на такого верзилу, как я.

Время от времени мне приходится расспрашивать дорогу. Наконец подхожу к высокому строгому зданию со знакомой надписью у красивого подъезда. Это наше управление. Перед ним на небольшой, чуть приподнятой над тротуаром площадке выстроились машины.

Вхожу в подъезд, предъявляю удостоверение молодому, подтянутому милиционеру и оглядываюсь. Говорят, шлюпка — визитная карточка корабля, ну, а вестибюль тогда — визитная карточка учреждения. Я невольно обращаю внимание, как энергичны и сосредоточены люди здесь, как заражены деловитостью, нет пустой курильщицкой болтовни по углам, не видно рассеянных и безмятежных лиц. Удивляет меня и абсолютно современный, какой-то даже европейский интерьер в этом в общем-то не новом здании. Много воздуха, много стекла, строго, изящно, нет аляповатых лозунгов и сонма всяких уродливых объявлений.

Поднимаюсь по широкой лестнице и в длинном коридоре, устланном красивой дорожкой, с высокими, под дуб дверьми отыскиваю кабинет Славы Волкова. При этом машинально смотрю на часы. В такой обстановке и самому хочется быть деловитым и точным.

В кабинете кроме хозяина оказывается еще один человек, средних лет, в тщательно пригнанной форме, с погонами капитана. Человек этот кряжист, массивен, светловолос, с широким, грубоватым лицом и голубыми, внимательными глазами. Чем-то он напоминает сидящего за столом Славу, только тот моложе, свежее и чуть изящнее, что ли. Впрочем, оба волжане, это-то уж сразу можно сказать.

— Знакомьтесь, — говорит Слава, приподнимаясь и пожимая мне руку. — Это Василий Иванович Чумичев, участковый инспектор наш, знает твоего Постникова как родного. А это, Василий Иванович, товарищ из Москвы, Лосев Виталий Павлович. Ради этого Постникова к нам и пожаловал.

После церемонии знакомства Слава объявляет:

— Ну вы, товарищи, оставайтесь здесь, потолкуйте, а мне по делам требуется отлучиться.

Слава при этом отчаянно окает, и ухо мое так быстро не может к этому привыкнуть, чтобы не замечать. А в ответ к тому же окает и Василий Иванович, только басовитее:

— Поезжай, поезжай…

Когда за Славой закрывается дверь, мы с Василием Ивановичем неторопливо закуриваем, после чего я спрашиваю:

— Так что же из себя представляет этот Павел Постников?

— Чего уж там говорить, доставил он нам хлопот, — качает головой Василий Иванович. — Мно-ого доставил. Перво-наперво связи, конечно. Еще до ареста. Ну, с самыми, понимаешь, отпетыми хороводил. И, конечно, то одно, то другое непременно отколет. Уж я с ним возился, я реагировал. Ну, нет спасенья. По мелочи все, правда. Сперва по мелочи. А однажды, помню, он мне, шельмец, и говорит: «Хоть бы война, дядя Вася, началась, что ли. Вот бы я там подвигов насовершал. А то вы мне сейчас поперек дороги стоите». И смеется, понимаешь. А я как услышал, так аж задохнулся. «Ах, ты, говорю, щенок! Да ты у батьки своего спроси, у матери, что они в войну-то пережили, про его ранения спроси, про ее слезы». А он мне: «Ну и что? Они пережили, и мы переживем». И все смеется, главное. Ну, тут уж я его на семь суток без пощады оформил.

— За что же?

— За что? Доложу.

Василий Иванович начинает, видимо, горячиться. То есть, по нашим московским понятиям, он по-прежнему невозмутим, но, наверное, по ихним, волжским, он просто выходит из себя. Даже мне уже бросается в глаза эта разница в темпераменте.

— Ведь что учудил, — продолжает Василий Иванович и, не торопясь, закуривает новую сигарету. — У Сережки Савина, дружка его закадычного, соседка щенка прибила. Цыплят он, мол, у нее таскал. Ну, щенок-то и подох. Непорядок это, ясное дело. И общественность могла бы по всей форме осудить. Я всегда ее на такие вот аморальные факты ориентирую, а не в чужие горшки нос совать или под чужое одеяло.

— А что же этот Сережка?

— Да не Сережка, а Пашка. Его, значит, больше всех касалось. Он, понимаешь, в отместку за того щенка у соседкиных окон — свой домик у нее — две охапки хвороста облил бензином, да и поджег. И крик на весь квартал поднял: «Пожар!» Ну, тетка Маревна, ясное дело, перепугалась до смерти, из дома-то как сиганет и с крыльца кубарем. Ногу-то сломала. Народ, конечно, сбежался. Ну, что ты будешь делать? Форменное хулиганство, конечно. А Пашка мне в ответ: «Воспитательная акция». Слыхал? «Ну, говорю, вот я тебе сейчас тоже воспитательную акцию устрою». И оформили его первый раз на семь суток.

— Первый раз?

— Ну да. А то еще выпили однажды шельмецы-губошлепы. В честь Дня Победы, помню. Ну, сперва песни орали, правда цензурные. А потом парня одного измолотили. Все, ясное дело, разбежались. А Пашка нет. Героя из себя строит. «За что вы его?» — спрашиваю. «Не помню, — говорит. — Только за дело. Я просто так не дерусь». Ну, я опять, ясное дело, оформил на него. А тот парень, считай, целую неделю потом дома отлеживался. Я и его знаю. Тоже, конечно, не святой. А Пашку за него все-таки наказали. И поделом.

Василий Иванович огорченно вздыхает.

— А за что же судимость у него? — спрашиваю я.

— Во-во, слышь-ко, — многозначительно поднимает палец Василий Иванович.

— Самое время об этом теперь вам рассказать. Дело-то непростое. Сами судите. Дружки его под суд за грабеж пошли, да еще вооруженный, а он, хоть и был с ними, но по двести шестой, за хулиганство, осужден был. Тут ведь как вышло? Сначала эти дружки — Пашки с ними не было — у одной девчонки в парке отняли сумку под угрозой ножа. Потом паренька раздели, в трусах одних отпустили. Тот было деру дал, но своих встретил и вернулся вещи отбирать. Ну, ясное дело, драка началась. Вот тут Павел-то и подвернулся. И за своих. И начал своими кувалдами молотить. Словно бы за правое дело, понимаешь? Всех, конечно, и арестовали. А там уж суд кому чего по справедливости отмерил.

— А ведь у Павла еще и побег был? — спрашиваю я.

И никак не могу объяснить себе нотки сочувствия в голосе старого участкового, когда он говорит о всех «художествах» этого парня. Ведь отпетый же хулиган, почти бандит, можно сказать.

— Был побег, — сокрушенно кивает Василий Иванович. — Как не быть, раз такой человек из Пашки вышел. Тут и наша вина, конечно.

— А отец с матерью у него есть? — спрашиваю я.

— Мать только. Отец-то как раз, когда он сидел, помер. Вот уж был герой войны — это да. Это точно, — Василий Иванович коротко рубит ладонью воздух.

— Одних орденов сколько! А горяч был… Пашка точно в него. Я уж ему говорил: «Ты, Фомич, поменьше парню о войне-то рассказывай. Его на трудовые будни настраивать надо». А он мне. «Это слава наша». Ясное дело, слава. И гордость. Что ж я, не понимаю? Но парням-то от этой славы сегодня все вокруг пресным кажется.

— И как же сегодня себя Павел ведет? — спрашиваю я. — С кем дружит? Как работает?

— Не простой вопрос, — крутит русой, коротко стриженной головой Василий Иванович и закуривает очередную сигарету. — И потому не простой, что с одной стороны вроде так, а с другой-то — эдак. Вот я заметил. В книжках так часто пишут: или человек кругом плохой, или, тоже кругом, хороший. А в жизни как начнешь разбираться, так и оказывается, что иной-то с одной стороны вроде бы и хороший хоть куда, ну, с другой, извините, оказывается не тот нарзан, как товарищ Шолохов, говорят, высказался. Вот так и Пашка.

— Ну, давай начнем с того, чем он сейчас плох, — улыбаясь, предлагаю я.

— А потом к хорошему перейдем.

— Плох он, милый человек, опять же связями, — виновато вздыхает Василий Иванович. — Все его дружки-грабители сейчас на свободе. Кто, конечно, одумался. Ну, а кто и не очень, прямо скажу. И все они сейчас вокруг Пашки. Да и новые у него не лучше. Вот ведь что. И последние данные я получил тревожные. Опять вроде чего-то затевают. Пока, правда, еще не знаю, чего именно.

Василий Иванович хмурится и с силой разминает в пепельнице недокуренную сигарету.

— И Павел с ними?

— Ясное дело, с ними. — Василий Иванович смотрит на меня исподлобья и в свою очередь спрашивает: — Вы ведь тоже не зря приехали, думаю, а? И у вас, значит, наш Пашка накуролесил? У него, к слову сказать, в Москве сестра родная живет. Замужем там. Пашки она старше будет.

— Насчет того, что накуролесил, — это пока лишь версия, — уклончиво отвечаю я, сам удивляясь своей осторожности, ведь еще вчера я мог ответить на этот вопрос без всяких колебаний. — Неужели готовят что-то, а, Василий Иванович? — помолчав, с тревогой спрашиваю я. — Сведения-то надежные?

— Да уж. С двух сторон.

Все это очень плохо и сильно осложняет мою собственную задачу. Ведь придется вмешаться в самую гущу каких-то неведомых мне и опасных событий. Причем, что самое неприятное, вмешаться почти вслепую, ибо изучить как следует всю эту группу у меня сейчас нет времени. А может быть, «выдернув» из этого клубка Павла, мы развалим весь клубок и тем сорвем их преступный замысел? Но может получиться и наоборот. Оставшиеся, притихнув и вскоре поняв, что арест Павла с ними не связан, придумают что-нибудь еще, и неизвестно, удастся ли узнать об этом заранее, как это удалось сейчас.

Решение предстоит принять трудное и ответственное. Мы обсуждаем с Василием Ивановичем все возможные варианты. Вскоре к нам присоединяется Слава Волков, а вслед за ним приезжает из горотдела и Гарик Смирнов. У каждого из них свой опыт, свои наблюдения и факты. Мы тщательно прослеживаем новые и старые связи Павла, мне характеризуют то одного, то другого человека из его окружения.

Потом мы все идем обедать и после этого снова закрываемся в кабинете Славы Волкова.

Идет упорная, сложная, знакомая нам всем работа. На весы поставлены, с одной стороны, горькие последствия, которые мы обязаны были не допустить, а с другой стороны, на другую чашу весов, поставлены люди, судьба которых сейчас во многом зависит от каждого нашего шага, от каждого нашего решения. Вот тут и попробуй что-нибудь решить, попробуй найти верный путь. Его никогда не найдешь в одиночку, его можно найти только вместе, только в споре, фантазируя, придумывая, подхватывая чью-то новую мысль. Ведь это же самая трудная область: догадаться, как поступят, что подумают и на что решатся очень разные люди в созданной тобой весьма сложной и острой ситуации. А уже потом надо решить, как в этой ситуации следует вести себя нам.

Но в конце дня мы все же кое-что находим, а кое-что я оставляю себе на завтра. Я же понимаю, что у ребят куча своих неотложных дел, и это великая жертва на алтарь дружбы — то, что они просидели со мной целый день.

Завтра я буду действовать сам. Мне уже многое ясно.

В гостиницу я возвращаюсь изрядно уставшим. Даже странно. Вроде бы и выспался я, и целый день никакой беготни, только разговоры. Накопилась усталость, что ли? Во всяком случае, никакого желания идти в театр, в гости или просто знакомиться с городом, на чем последовательно настаивали ребята, у меня нет, и они на первый вечер дают мне увольнительную.

В просторном вестибюле гостиницы обычная суета.

Я захожу в лифт, предвкушая момент, когда я наконец окажусь в своем уютном номере, скину с плеч чужое, неудобное пальто, сниму пиджак, галстук и развалюсь в кресле, и кругом не будет людей, и будет тихо, и я своим особым способом, «по-лосевски», как дома, заварю себе чай.

Следом за мной в лифт вскакивает невысокий, полный человек в красивой болгарской дубленке и в пушистой шапке. Седые виски, на остреньком носу очки в тяжелой оправе, тугие, холеные, раскрасневшиеся от мороза щеки… Батюшки мои! Да ведь это же тот самый профессор!.. Как его?.. Знаменский! Председатель гаражного кооператива! А вот зовут его как?.. Петр… Петр… Петр Львович — вот как!

Его имя я вспоминаю, когда лифт добирается уже до моего, шестого этажа. И я замечаю, что профессор тоже собирается выходить. Меня он не узнает. И вообще куда-то спешит и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, держась за ручку двери лифтной кабины, словно собирается выскочить еще до того, как кабина остановится.

— Здравствуйте, профессор, — говорю я.

Он стремительно оборачивается и вскидывает вверх подбородок, пытаясь меня рассмотреть.

— Извините… Не узнаю…

— Ничего удивительного. Мы с вами виделись недели три Назад, в Москве, у вас дома, по очень печальному поводу.

— Что вы говорите?! — загораясь любопытством, восклицает Знаменский. — Что же такое было?

В этот момент лифт с коротким лязгом останавливается, но Петр Львович в ожидании моего ответа даже не спешит открыть дверь кабины.

— Мы, если помните, ездили с вами в морг.

— Ой!.. — в полном восторге взвизгивает Знаменский. — Так вы тот молодой сыщик, кстати довольно франтоватый! Ну, знаете…

Он открывает наконец дверцу лифта, и мы выходим в небольшой вестибюль, где стоят диваны, кресла, неизменный телевизор и столик дежурной по этажу.

— У вас, дорогой, такой вид, — улыбается Знаменский, — что где уж вас узнать! Это вы нарочно, да?

В глазах его загорается нестерпимое любопытство. Да, он, видимо, действительно много о нас читал.

Я считаю своим долгом его разочаровать и небрежно машу рукой.

— Был на юге. Сюда попал случайно. Друзья дали поносить, чтобы я не замерз.

— Ну, ладно, ладно, — заговорщически кивает мне Петр Львович. — Не буду допытываться. Лучше скажите, как ваши дела? Вы размотали то происшествие?.. Да! Знаешь что? — внезапно прерывает он сам себя, переходя при этом на привычное «ты». — Идем ко мне. Все расскажешь. И кстати… Это просто здорово, что я тебя тут встретил! Надо посоветоваться. Представляешь, ночи не сплю…

Он хватает меня под руку и настойчиво увлекает за собой по коридору. Сопротивляться такому натиску бесполезно. Мы только на минуту заглядываем ко мне, и я сбрасываю пальто и шапку.

В номере Знаменского куда просторнее. Это хорошо знакомый мне тип «полулюкса» из двух комнат.

Профессор скидывает свою умопомрачительную дубленку и, перехватив мой взгляд, небрежно поясняет:

— Подарок. Из Болгарии. Вице-президент прислал. Последняя мода. Видишь, какая выпушка?

Он торопливо снимает пиджак, ослабляет узел громадного, фантастически пестрого галстука и расстегивает под ним пуговичку воротничка на полной розовой шее. После этого он с облегчением разваливается в кресле напротив меня и осторожно проводит рукой по седым, словно приклеенным волосам.

— А я, понимаешь, тут всего на три дня. Оппонирую на защите. Диссертация блестящая, без дураков. Так что не стыдно. А диссертантка еще лучше. Хочешь познакомлю?

Он заливается смехом и машет короткими ручками, словно прося меня не отвечать на эти глупости.

Внезапно лицо его становится серьезным, в серых глазах, увеличенных стеклами очков, появляется уже знакомое мне любопытство, и он, подавшись ко мне, спрашивает, при этом почему-то понижая голос:

— Слушай, ну, а как все-таки с тем делом, с женщиной той? — И, успокаивающе протянув ко мне руку, добавляет многозначительно: — Можешь со мной в открытую. Я ваши дела знаю.

Чудак, он, конечно, рассчитывает услышать сейчас про жуткую драму, невероятные похождения и мои личные подвиги. Большинство людей думает, что из этого и состоит наша работа, полная секретов и опасностей. Секреты, конечно, у нас есть, хотя о главном в нашей работе уже немало рассказано и даже показано; некоторые мои товарищи даже считают, что рассказано и показано слишком много.

Впрочем, секретность некоторых приемов нашей работы понятие довольно относительное. Вот, к примеру, такой прием, как скрытное наблюдение за преступником, за его встречами, знакомствами, поступками. С одной стороны, каждому понятно, что дело это секретное и посторонним знать о нем не следует. Но, с другой стороны, в принципе, так сказать, этот прием элементарен, очевиден и используется, наверное, со времен Древнего Рима, а то и египетских фараонов. Я уж не говорю о всех мальчишках во всех дворах, которые, играя «в разбойников» или «в войну», твердо знают, что за «врагами» сперва надо следить, а потом уже их хватать. Так что, если мы будем внушать своим сотрудникам, что этот прием в принципе секретен и никому не известен, принесет ли это пользу, повысит ли наше профессиональное мастерство в трудной борьбе, которую мы ведем? Я уверен, что это может принести только вред. Ибо в принципе тут нет секрета, но это секрет, и очень важный, в каждом конкретном случае, когда ведется такое наблюдение, и ты должен проявить всю свою находчивость, ловкость, опытность, все свое искусство, чтобы остаться незамеченным, ибо преступник часто тоже далеко не дурак и принимает меры, чтобы тебя выявить. Нечистая совесть не дает ему покоя, и порой ему мерещится даже больше опасностей, чем стережет его на самом деле.

И все же секреты, конечно, у нас есть. И запреты тоже. В частности, мы не склонны рассказывать о делах, над которыми сейчас работаем. И потому я вынужден ответить весьма уклончиво на вопрос почтенного профессора:

— Видимо, несчастный случай, но работа еще не закончена, кое-что пока неясно. — И тут же перевожу разговор на другое: — А как ваше строительство продвигается?

Петр Львович в это время занят раскуриванием своей громадной трубки. Он туда натолкал табак из сигареты и теперь жжет одну спичку за другой, отчаянно сопя и чмокая губами. Но мой вопрос заставляет его бросить это занятие. Он торопливо придвигается ко мне вместе с креслом, кладет ладонь мне на колено и доверительным тоном произносит:

— Слушай. Я, ей-богу, спать с этим проклятым гаражом перестал. Хотел все вашему замминистру позвонить. Мы с ним как-то вместе в самолете летели. Прелестный мужик! Но раз уж я тебя встретил, то дай совет.

Он выпрямляется, словно собираясь с силами, напоследок сует в трубку еще одну горящую спичку, с усилием, краснея, засасывает туда воздух, в трубке что-то шипит, потрескивает, и Петр Львович наконец с удовлетворением затягивается. Эта победа настраивает его на деловой лад, и, удобно откинувшись на спинку кресла, он приступает к рассказу:

— Так вот. Прежде всего учти. Мы строим вторую очередь гаража. Первая, машин на тридцать, уже готова. Ну, сторожа там, слесарь, электрик, дворник, словом, штат. А на второй очереди — строители, водители, механизаторы и еще бог знает кто. И тут, и там происходят всякие ЧП и возникают непредвиденные, экстренные расходы. В жизни я себе такого не представлял.

Я незаметно для самого себя втягиваюсь в эту нелегкую проблему и постепенно начинаю ощущать весь драматизм сложившейся ситуации.

— Ну, и что же вы решили? — спрашиваю я.

— А что тут решить? Проанализировали все расходы. Выясняется, что никак без свободных денег не обойтись. Банк ведь только безналичные платежи разрешает, да и то не все, а строго по смете. Словом, идиотское положение, я тебе скажу. И как хозяйственники наши выкручиваются, как они еще спят по ночам, ума не приложу. Я и то спать перестал.

— Как-то все-таки выкручиваются, — с сомнением говорю я. — Вы бы посоветовались.

— Советовался. Это, я тебе скажу, надо другую голову иметь, чтобы выкручиваться, знания, связи, время. А мы в гаражных да жилищных кооперативах, между прочим, трудимся на общественных началах. Мы не хозяйственники. И на службу к себе опытных хозяйственников пригласить не можем. Так что как хочешь.

— Ну, и как же вы устроились? — сочувственно интересуюсь я. — И как другие устраиваются?

— А вот кто как сможет, поверишь? — с неиссякаемым оптимизмом восклицает Петр Львович и даже подпрыгивает в кресле от возбуждения. — У каждого свои секреты. Мы, например, нашли золотого человека. Дикие связи. Есть машина, мечтает о гараже, живет рядом. Ну, мы его без всякой очереди, конечно, приняли.

— Что же он вам обещал? — спрашиваю я, до крайности уже заинтригованный этой историей.

— Все! — азартно восклицает Петр Львович. — Все, что надо. Представляешь? И в качестве задатка он нам трубы пробил. По всей Москве искали. Полгода! А он пробил. И кран на стройку достал. Тот самый, ты его видел.

Но тут, спохватившись, он снова начинает разводить пары в своей трубке, краснея от натуги и изо всех сил чмокая губами. Добившись наконец своего, он с наслаждением затягивается и неожиданно спрашивает:

— Слушай, а может, послать мне все это к черту, а? На кой хрен мне все эти неприятности? Все-таки профессор, доктор наук, имя у меня, положение, что ни говори. Как думаешь?

— А что вам ваш консультант советует?

— Какой консультант? Ах, Станислав Христофорович? Да он…

— Кто-кто? — в изумлении переспрашиваю я. — Как вы сказали? Станислав Христофорович?

— Ну да…

— А, простите, фамилия его как?

— Фамилия? Меншутин. Вы его знаете? Между прочим, очень уважаемый человек. Крупный руководитель.

Петр Львович до крайности удивлен и заинтригован моей реакцией на это открытие. А я уже досадую на себя за то, что не смог сдержаться. Но возникновение Станислава Христофоровича было столь неожиданным и эффектным, что я на минуту забылся. Боже мой, как узок мир!

Расстаемся мы поздно, к тому же после солидной дозы коньяка, которую все-таки влил в меля уважаемый профессор, хотя я ничем не смог успокоить его встревоженную душу.

Сегодня суббота, и я позволяю себе подольше поспать. Потом не спеша завтракаю в полупустом кафе и звоню товарищу Зеликовскому, заведующему ателье, где работает Павел, уславливаюсь о встрече. В голосе заведующего чувствуется некоторая нервозность. Да и кто любит, когда его тревожит милиция, к тому же еще по неизвестному поводу.

Затем я не без труда натягиваю на себя пальто, нахлобучиваю невообразимо лохматую, прямо-таки разбойничью ушанку, которую мне тоже невесть где раздобыли ребята, и в таком непривычном виде выхожу на улицу.

Холодно, пасмурно, метет поземка. Людей и машин вокруг значительно меньше, чем вчера.

Где находится нужное мне ателье, я представляю весьма приблизительно и вынужден обращаться с расспросами к прохожим. Затем приходится воспользоваться услугами автобуса, а потом и трамвая. Впрочем, я, кажется, следую не самым кратким путем. Так всегда бывает в чужом городе, как ни расспрашивай дорогу. И мороз, по-моему, усилился.

Но вот наконец и ателье. За мной с шумом захлопывается одна дверь, потом вторая. И я пока только лицом чувствую живительное тепло вокруг себя. А окоченевшие ноги начинают ныть все сильнее.

Молоденькая приемщица в аккуратном голубом халатике и с наимоднейшей, прямо-таки ошарашивающей прической с любопытством оглядывает меня сильно подведенными глазами, веки масляно-голубые, ресницы и брови угольно-черные. Если здесь и шьют с таким же вкусом, можно посочувствовать заказчикам. Впрочем, у меня вид тоже не самый привлекательный и я стараюсь побыстрее миновать приемное помещение с рядами примерочных за пестрыми занавесками, с высокими зеркалами, диванами, круглым столом у окна, заваленным всякими журналами мод и газетами.

В маленьком, тесном кабинете заведующего меня встречает высокий, полный, медлительный человек, лысоватый, с помятым, рыхлым лицом, у него длинные седые виски и печальные глаза с фиолетовыми, набрякшими мешками. На вид ему за пятьдесят.

— Эдуард Семенович, — нерешительно представляется он.

Мы знакомимся. Я объясняю, что временно назначен в помощь местному участковому инспектору, никаких претензий ни к самому Эдуарду Семеновичу, ни к его коллективу мы не имеем, а хочу я просто с этим коллективом познакомиться.

На бабьем, оплывшем лице Зеликовского не отражается никакой радости или хотя бы облегчения. Он сипло вздыхает, проводит пухлой рукой с толстым, врезавшимся в безымянный палец обручальным кольцом по редким волосам, и грустные, навыкате глаза его, кажется, становятся еще печальнее.

— Что ж вам сказать, — неожиданно тонким, чуть не женским голосом произносит он. — Коллектив у нас в целом здоровый. Со стороны администрации жалоб нет. План за ноябрь выполнили досрочно, хотя много товарищей болело. И сейчас болеет. На Доске почета треста два наших товарища. А вообще, с кадрами беда… — заключает он и снова шумно вздыхает.

— Вот мне известно, — говорю я, — что ваш работник Николай Ломатин допустил…

— Да, да! — пискляво подхватывает Зеликовский. — Администрация в курсе. Коллектив тоже. Прискорбный случай. Обсуждали и единодушно осудили.

Это был случай, когда пьяный Ломатин пришил все пуговицы на внутреннюю сторону пиджака и в таком виде вынес его заказчику. А когда тот возмутился, Ломатин пытался силой натянуть на него этот пиджак. Скандал произошел немалый.

— А в прошлом судимые у вас в коллективе есть? — спрашиваю я без какой-либо особой заинтересованности, тоном своим будничным подчеркивая, насколько такой вопрос для меня обычен и, в некотором смысле, даже формален.

— Судимые? А как же! — пищит в ответ Эдуард Семенович. — Само собой, есть. Администрация к ним подходит с особой чуткостью и бдительностью. Как положено. И потому никаких эксцессов с ними не отмечено. Уверяю вас. Я и сам терпелив с ними, как йог, — добавляет он так грустно, что все предыдущее и оптимистичное на этот счет теряет, мне кажется, последнюю достоверность.

— А кто именно у вас такой? — прошу уточнить я и достаю записную книжку.

— Именно? — переспрашивает Эдуард Семенович и беспокойно ерзает в своем кресле. — Одну минуту. Для точности я сейчас приглашу Нину Владиславовну, нашего бухгалтера.

— Почему бухгалтера? — с недоумением спрашиваю я.

— Ах! — машет пухлой рукой Зеликовский. — Молодая женщина, прекрасная память.

— Может быть, все-таки вспомните сами? — сухо говорю я. — А уж потом, если потребуется, уточним. Беседа наша все-таки конфиденциальная.

Мне сейчас вовсе не нужна молодая женщина с прекрасной памятью, которая сама будет влезать мне в печенки.

— Конечно, конечно. Пожалуйста, — угодливо пищит Эдуард Семенович, уловив недовольство в моем тоне. — Значит, так. Ну, во-первых, это Постников Павел.

Я записываю и жду, что он скажет дальше.

— Значит. Постников, это раз… — мямлит Эдуард Семенович, с тоской поглядывая на дверь. — Кто же еще?.. Если бы один Постников… Значит, так… Постников…

— Ладно, — снисходительно говорю я. — Давайте пока остановимся на этом Постникове. Остальных, я надеюсь, потом вспомните. Как он себя ведет, Постников ваш?

Зеликовский заметно приободряется. Глаза его теряют свое тоскливое выражение, взгляд оживляется. Он наклоняется ко мне и многозначительным тоном произносит:

— Внешне он ведет себя вполне сознательно.

— Как это понимать?

— А так. У администрации нет к нему претензий. Пошив отличный. Дамы довольны. Вкус, воображение, линии, — Зеликовский поднимает руки, откинув кисти в стороны, как восточная танцовщица, и даже пытается шевельнуть жирными плечами, изображая особую элегантность покроя. — Хорошим портным, я вам доложу, надо родиться. В нашем доме моделей мои фасоны — например, шикарное вечернее платье с разрезом на боку, рукав — кимоно с вышивкой и глубокий вырез на спине — это платье получило приз. Его возили в Москву. К сожалению, мало идет. Не развит вкус. Возможно, и дороговато. Я вам сейчас…

— Простите, — прерываю я его. — О ваших фасонах мы поговорим потом. Вот вы сказали, что Постников внешне ведет себя хорошо. Как это все-таки понимать?

— Как понимать? — настороженно переспрашивает Эдуард Семенович, и настроение у него заметно портится. — А понимать надо так, что влезть в него мы не можем. И поручиться тоже. Груб, между прочим. Не услужлив. Дамы — народ нервный, требовательный, скандальный. Их наша кипучая жизнь такими делает плюс природа, конечно. Надо с этим считаться? Непременно! Ну, не так она тебе скажет, ну, сердечко свое больное на тебе сорвет, покапризничает, наконец. Дома-то она ведь всем угождает. Ну, а тут ты ей угоди. И все терпи. Допустим, ей сперва хотелось вшивной рукав, а вот теперь реглан. Или еще того хуже возьмем. Сначала — цельнокроенное, а потом ей в головку пришло отрезное. Бывает с ихним полом это? Сколько хочешь…

Больше я уже сдерживать улыбку не могу и спрашиваю:

— А Постников, значит, навстречу не идет?

— Нипочем. Я ему говорю: «Паша, надо быть добрым». А он только недовольно зыркнет на меня и уходит. Между прочим, и общественный долг свой не понимает. Осенью этой ездили, к примеру, на картошку, в колхоз. Все, как один. А он уперся, и ни в какую. Я ему говорю: «Ты смотри, научные работники и те едут. Юристы, я очень извиняюсь, тоже едут. А ты?» — «А я, говорит, болен. У меня язва» — «Ну, и что, говорю? У всех какая-нибудь язва. А нам лицо коллектива надо показать». Не понимает. Он болен! Как будто я, например, не болен. А поехал. Хотя потом и бюллетенил, и страдал.

На отечном лице Эдуарда Семеновича отражается целая гамма чувств, тут и страдание, и стыд, и беспокойство, и деловая озабоченность, но над всем этим преобладает некое опасение. Это последнее чувство, вероятно, имеет отношение к моему визиту. Я его, конечно, понимаю. К сожалению, по приятным поводам работники милиции чаще всего не являются. А Зеликовский чувствует себя ответственным за целый коллектив очень разных людей. Человек он, мне кажется, добрый, совестливый и работу свою любит. Ну и конечно же он хочет жить спокойно. Это тоже понятно.

— Словом, — говорю, — этот Постников причиняет вам немало хлопот, так я понимаю?

— Не говорите, — шумно вздыхает Эдуард Семенович, — До тюрьмы сорванцом был и после таким остался. Я же его помню. Мать у нас уже сколько лет работает, швея. Последние слезы из-за него льет. Смотреть на нее больно, на Ольгу Гавриловну.

— Значит, выходит, что у матери к нему претензии есть, а у администрации нет? — строго спрашиваю я.

Но Эдуард Семенович, видимо, что-то улавливает в моем тоне и кроме строгости. На лице его снова проступает тревога.

— Ах, господи! Я же вам совершенно официально заявляю, — для убедительности он протягивает руки и мелко трясет ими передо мной, словно заклиная в чем-то. — Есть претензии, есть! Да вот вам пример, если угодно. С месяц назад приносит заявление: неделю за свой счет. Это в конце года! «Зачем тебе неделя?» — спрашиваю. «В Москву, говорит, надо, по личным делам». — «Какие, говорю, могут быть личные дела, когда конец года у нас?» Но вижу, он сам не свой. «Не дадите, говорит, так уеду». И я вижу: уедет. Убьет меня и уедет. Ну что делать? Пришлось дать.

— Это когда же было? — равнодушно спрашиваю я, так равнодушно, что, по-моему, любой человек должен от такого равнодушия насторожиться. Это я, правда, уже потом сообразил. Но Эдуард Семенович, к счастью, моего волнения не замечает, он и сам достаточно взволнован.

— Когда это было? — пискливо переспрашивает он. У многих людей такая манера: сначала переспросить, прежде чем ответить. — Сейчас скажу точно. Один момент.

Он с усилием наклоняется, открывает тумбочку стола, выдвигает ящик и достает оттуда тетрадку. Полистав ее своими толстыми пальцами и заодно немного отдышавшись, он находит нужную запись и читает, водя пальцем по строчке:

— Вот, пожалуйста. Уехал десятого прошлого месяца, то есть ноября. Вернулся и вышел на работу пятнадцатого.

Я на секунду даже задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя. Ведь убийство Веры произошло двенадцатого…

— Какой же он вернулся из этой поездки, не обратили внимания? — откашлявшись, спрашиваю я.

— Ну да. Ну да, — кивает Эдуард Семенович. — Представьте себе, сразу обратил внимание. Да и все обратили внимание. Просто нельзя было не обратить. Он же сам не свой приехал.

— А мать? — резко спрашиваю я.

— У нее, бедной, одна только: слезы, — шумно, со свистам вздыхает Эдуард Семенович. — Вот слез стало больше. Это я вам точно могу сказать.

— Тогда вот что, — подумав, говорю я. — Об остальных мы с вами поговорим позже. Сначала попробуем тут разобраться. Ольга Гавриловна сейчас на работе?

— А как же? Конечно.

— А Павел?

— Не вышел! — тонко и возмущенно восклицает Зеликовский. — Не вышел на работу, и все! Почему — неизвестно. И мать не знает. Вот, пожалуйста.

— Та-ак… — киваю я и секунду пристально и молча смотрю в небольшое, подернутое ледком окно, кое-что прикидывая в уме, и, решившись, говорю: — К вам просьба, Эдуард Семенович. Попросите Ольгу Гавриловну сюда или в другое место, где нам не помешают. Я с ней побеседовать хочу.

— Ради бога, ради бога… — суетливо восклицает Зеликовский, с трудом вырывая свое грузное тело из кресла. — Позову. Сюда. Вы сидите. Фу!..

Он, сопя, поднимается наконец на ноги и выплывает из кабинета.

Через минуту в дверь раздается негромкий стук. Я встаю, открываю ее и вижу на пороге высокую, костлявую женщину в синем халате, седые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, лицо суровое, замкнутое, с плотно сжатыми губами, и глубоко запавшие, в темных обводах глаза. Ох, сколько же пережила на своем веку эта женщина! И совсем не осталось в ней, мне кажется, мягкости, душевности и теплоты.

— Заходите, Ольга Гавриловна, присаживайтесь, — говорю я, указывая на стул возле небольшого круглого столика в углу кабинета, где лежит несколько пестрых журналов мод.

Она молча кивает мне и опускается на стул. Большие, в темных трещинах руки, сцепившись, ложатся на колени.

Я не сразу приступаю к разговору. Это ведь совсем не просто. Очень много зависит от первых слов, от верно найденной интонации. А с Ольгой Гавриловной, я чувствую, от этого будет зависеть все. Но и затягивать молчание тоже нельзя.

— Мне надо с вами посоветоваться насчет Павла, Ольга Гавриловна, — говорю наконец я. — Вам, наверное, Эдуард Семенович уже сказал, кто я.

Она снова кивает, не проронив ни слова и не поднимая на меня глаза. Тяжелые, со вздутыми венами руки по-прежнему покоятся на сдвинутых коленях. Я никак не могу заставить себя не смотреть на них.

Но тут я вдруг замечаю, как по сухим, морщинистым щекам женщины начинают катиться слезы. Она не шевелится, не вытирает их, даже не всхлипывает. Она сидит молча, опустив седую голову, словно окаменев, и только катятся и катятся слезы по желтому, будто неживому лицу и капают на халат. Я еще никогда не видел, чтобы так плакали. Мне кажется, это какой-то предел горя, вершина отчаяния, что сильнее уже человек страдать не может.

И мне становится не по себе. Я подаюсь вперед и невольно провожу рукой но ее руке:

— Что с вами, Ольга Гавриловна?

Она еще некоторое время молча и неподвижно сидит, не отвечая мне и, кажется, даже не замечая меня, потом с усилием расклеивает сухие губы и еле слышно произносит:

— Нет у меня Павла…

— Ну, как же так — нет? — возражаю я. — Ведь еще утром был. Куда он пошел-то сегодня?

— Не знаю, — она качает головой. — Пес зашел за ним утром и увел.

— Пес?

— Ну да…

И я догадываюсь, что это кличка.

— Куда увел?

— Есть у них одно место. Я подглядела.

— А зачем увел?

— Чего-то, значит, над Пашкой задумали.

— Что ж, вы полагаете, его уже и в живых нет, что ли?

Я заставляю себя усмехнуться.

Но на самом деле мне не до смеха. Я знаю, чем кончаются порой такие истории.

— Уж я-то зараз поняла… — еле слышно произносит Ольга Гавриловна.

— А может, Павел с ними чего-то задумал? — на всякий случай спрашиваю я. — Ведь дружки они старые.

— Были дружки…

— Ольга Гавриловна, а зачем Павел в Москву ездил?

— Да к Ленке, сказал. К сестре. Проведать.

— Давно собирался?

— Давно… Да вот Ленка потом звонила. Обижалась. Уехал и не простился даже.

— Не простился? Как же так?

— А вот так. Разве у него чего узнаешь? Как туча вернулся. Тогда и сказал: «Не жить мне больше». Вот я каждый день и тряслась. И ждала. Ну, а сегодня, значит, Пес за ним и пришел…

Все это она говорит таким безжизненным, тупым, каким-то угасшим тоном, словно давно все перегорело у нее в душе и сил больше никаких уже нет, чтобы вынести все, что на нее навалилось.

А я думаю о последней поездке Павла в Москву. Конечно же он не к сестре, а к Вере ездил. И когда случилась беда, а если называть своими словами, то преступление, он кинулся обратно, домой, и ему было не до прощания с сестрой. А ехал он, наверное, для решительного объяснения с Верой.

— Скажите, — обращаюсь я к Ольге Гавриловне, — вы не обратили внимание, Павел получал письма из Москвы?

— Получал…

Она вдруг поднимает голову и с нескрываемой тревогой, пытливо смотрит мне в глаза.

— Неужто там… что случилось?.. — шепчет Ольга Гавриловна, и ее пальцы снова судорожно сцепляются на коленях, как бывает, когда человек готовится ощутить сильную боль.

И это ожидание боли вдруг передается и мне. Я тоже незаметно для себя понижаю голос и с беспокойством спрашиваю:

— С кем?.. С кем могло там что-то случиться?

Но тут взгляд Ольги Гавриловны внезапно гаснет, она опускает голову.

— Почем я знаю… — прежним тусклым, безжизненным голосом произносит она.

И я с необычайной ясностью вдруг ощущаю, что эта женщина что-то недоговаривает и чего-то боится. Неужели она знает, что произошло в Москве? Знает и молчит? Невероятно! Впрочем… Это же ее сын. Которого она уже раз теряла. Который бежал и попался… Уголовник Пашка-псих… Которого Вера…

Я чувствую, что все больше запутываюсь, что уже не верю себе, своим впечатлениям, своим чувствам и своим выводам. Мне все время чего-то не хватает. Чего же мне не хватает?

— Расстроенный, значит, вернулся? — спрашиваю я почти машинально, занятый своими мыслями.

— Страх какой приехал, — кивает поникшей головой Ольга Гавриловна. — А сегодня вот Пес пришел…

Только сейчас, когда она в третий раз упоминает эту кличку, до моего сознания доходит наконец так внезапно возникшая и, кажется, весьма опасная ситуация, в которой оказался Павел. Впрочем, это еще вопрос, для кого она опасная. Возможно, для Павла, а возможно, и для кого-то еще, если эта шайка задумала преступление. А она, видимо, что-то задумала, об этом говорил вчера Василий Иванович.

— Кто такой Пес? — спрашиваю я.

— Ленька Шебунин. Судили его вместе с Павлом.

— Не за грабеж?

— Кажись, да. По другой статье, одним словом.

— И уже вышел?

— Через год после Павла. Ну да моему-то добавили. Вот Пес и увел его сегодня…

Я больше не могу слышать это обреченное «увел», оно бьет мне по нервам. Увел, увел… Куда увел? Зачем? На расправу? Или на преступление?

— Куда он его увел? — говорю я вслух.

— Подсмотрела я их место…

— А зачем Павел пошел?

— Почем я знаю…

Голос по-прежнему тусклый, седая голова безвольно опущена на грудь. И эта тупая обреченность вызывает у меня вдруг злость.

— Ну что же, Ольга Гавриловна, — говорю я с вызовом, — если вы знаете, где Павел, пойдемте и позовем его домой. Согласны?

Я не ожидал подобной реакции. Она вскакивает с такой готовностью, словно давно ждет от меня этих слов, и плачущим голосом спрашивает:

— Ей-богу, пойдете? И не забоитесь?

…Мы почти бежим по тихой, заваленной снегом, неведомой мне улице, криво спускающейся к Волге, со старенькими домиками чаще всего в один этаж, с покосившимися заборчиками, лавочками у ворот, выбитым, заледенелым тротуаром и накренившимися чугунными тумбами, к которым когда-то, в незапамятные времена, извозчики привязывали лошадей. Такую тумбу где-то в арбатском переулке показал мне однажды отец.

Мы очень торопимся. Я поддерживаю Ольгу Гавриловну под руку. Она тяжело и хрипло дышит, приоткрыв рот. На обтянутых, пергаментных скулах проступил багровый, какой-то нездоровый румянец. Темный платок сполз с головы, из-под него выбились волосы, и Ольга Гавриловна время от времени небрежно засовывает их обратно. Она совсем не разбирает дороги и поминутно скользит и оступается. Если бы не я, она давно упала бы. Мы так торопимся, словно от этого и в самом деле что-то зависит. И нам ужасно жарко.

Между тем по дороге я прихожу в себя, уходит так внезапно нахлынувшее волнение, И я могу уже трезво оценить возникшую ситуацию.

Конечно, лучше всего оценить обстановку прежде, чем собираешься действовать. Но мне это, увы, не всегда удается.

Впрочем, сейчас я нисколько не жалею, что поддался первому чувству И это чувство, как ни странно, было сострадание. Я не мог больше видеть горя этой женщины, ее страха и ее бессилия. Не мог, и все! Но в конце концов мне же все равно надо встретиться с Павлом, так или иначе. Если при этом я еще нарушу кое-какие планы той шайки, то тем лучше. Одним преступлением окажется меньше, только и всего. А Павел… Мне все-таки кажется, что он вряд ли во всем с ними заодно. По-моему, он не грабитель и не вор. Так мне, во всяком случае, кажется. Жестокая драка, даже расправа с кем-то, какой угодно дерзкий побег — это все-таки не то, что грабеж или кража. Тут отсутствует один важный психологический фактор — корысть, жадность. Это, скорей всего, отличает Павла от остальных и это надо на всякий случай запомнить.

Да, я не жалею, что иду с Ольгой Гавриловной. Только бы не зря, только бы застать эту компанию, не дать Павлу и другим парням совершить то, что они задумали! Это будет трагедией для всех и для них самих тоже, может быть, даже в первую очередь для них.

Мы все убыстряем и убыстряем шаг. Улочка круто идет под уклон, к реке. Домики по сторонам редеют, длинней становятся заборы, за ними сады, огороды. Впереди появляется черная, стылая водная гладь, с белой, неровной лентой ледового припая. Темное небо, словно отяжелев, опустилось на воду. Здесь свистит и гуляет ледяной ветер, здесь ничто не мешает ему разбойничать, и кажется, что он сейчас свалит с ног.

Вот и кончились последние заборы, мы доходим чуть не до самой воды и сворачиваем вдоль берега по протоптанной в снегу дорожке к каким-то темнеющим впереди сараям.

— Там… — кивает в их сторону Ольга Гавриловна, сгибаясь под пронизывающим ветром и пряча лицо в платок.

Мы делаем петлю, сойдя с тропинки, и пробираемся по снегу через какие-то огороды и пустыри, чтобы подойти к сараям сзади, незаметно, с глухой их стороны. Это разумная осторожность, и Ольга Гавриловна не возражает. Я вижу, ей страшно.

Возле первого из сараев пушистый, нетронутый снег и вовсе скрадывает наши осторожные шаги.

Впрочем, все это значения, оказывается, не имеет. Из сарая доносятся возбужденные возгласы вперемешку с отчаянной руганью и хохотом. Итак, вся компания в сборе и ни о каких предосторожностях не думает. Надо полагать, что с ними и Павел. Интересно, сколько их там всего? Я прислушиваюсь, прильнув вплотную к бревенчатой стене сарая. Кажется, человек шесть-семь, не меньше.

Ко мне придвигается Ольга Гавриловна, и я шепчу ей, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и строго:

— Останьтесь здесь. И не шумите. Я сейчас приду с Павлом.

Она бросает на меня испуганный взгляд и кивает. Я чувствую, она боится за меня, сейчас только за меня. И ободряюще улыбаюсь ей. При этом как-то уже заученно, почти машинально проверяю в кармане пальто пистолет и пальцем спускаю собачку предохранителя. Если говорить честно, то я заставляю себя идти.

Я осторожно пробираюсь вдоль стены, огибаю сарай и чутко прислушиваюсь к долетающим до меня голосам. Слов разобрать невозможно, но кажется, что там идет спор или даже ссора и накал ее все возрастает. Видимо, я появляюсь в самый неподходящий, а может быть, и в самый подходящий, даже нужный момент. Как знать? И все же выяснить это необходимо, прежде чем начать действовать.

Стена кончается, я заворачиваю за угол и двигаюсь уже вдоль другой, короткой стены. Голоса от меня отдаляются. Да и ветер здесь сильнее и пронзительно свистит в ушах.

Я заворачиваю еще за один угол и вижу впереди двустворчатые широкие ворота сарая, сколоченные из грубых, потемневших досок, и в них узкую дверцу с железной, погнутой ручкой. Ворота плотно закрыты, и на них висит огромный ржавый замок. Но дверца не заперта и даже плохо прикрыта. И я медленно продвигаюсь к ней, стараясь ступать как можно бесшумнее по глубокому месиву из земли и снега.

Добравшись наконец до дверцы, я приникаю глазом к узкой щели в ней, но ничего не могу разобрать. Хотя в сарае удивительно светло, но щелка слишком узка, и увеличить ее я не рискую, дверь может оказаться скрипучей. А выдавать свое присутствие раньше времени я не собираюсь. Вместо этого я прикладываю к щели ухо.

Теперь я прекрасно различаю отдельные слова в доносящихся до меня выкриках. В основном это ругань, дикая, яростная, похабная, на обычном хулиганском надрыве, почти на истерике, чтобы до предела взвинтить и себя и других. Мелькают чьи-то клички, имена. Но кричат и другое:

— Пес, врежь ему!.. Ну!..

— Ставь на нож!..

— Чего ржешь?! Хватит языком лякать!..

Я только не могу уловить, о чем именно идет речь. Но мне ясно одно: это ссора, серьезная ссора, которая может кончиться бедой. И скорей всего, для Павла.

После одного, особенно яростного, исступленного выкрика я с силой толкаю узкую дверцу и, перешагнув через выступ ворот, вскакиваю в сарай.

Немая сцена достойна Гоголя.

Все прекрасно видно: под потолком горит яркая, наверно, двухсотсвечовая лампа без абажура.

Человек семь парней окружили бревна, сваленные вдоль стены сарая. Парни эти разного возраста, все раскрасневшиеся, всклокоченные, распаленные, в расстегнутых куртках и пальто.

При моем появлении они расступаются.

Последним неохотно отходит в сторону невысокий, круглолицый, улыбчивый парень, светлые пшеничные волосы расчесаны на пробор, толстые губы растянуты в улыбке чуть не до ушей, рот большой и полон острых зубов. Почему-то рот и зубы прежде всего привлекают внимание в этом парне, и кличка Пес конечно же относится к нему.

С бревен тяжело, с усилием приподнимается другой парень, долговязый, сумрачный, у него длинные руки с тяжелыми кистями, бледное, с мешками под глазами лицо, темные прямые волосы падают на лоб. Я привык по сообщаемым мне приметам узнавать людей. И в этом парне я без труда узнаю Павла. Да, вовремя я успел, однако.

Немая сцена не может длиться долго, и тут важно не упустить инициативу. Тем более что эти ребята не сосунки, привыкли к быстрым и отчаянным решениям и к жестокой расправе. Их надо мгновенно ошеломить и озадачить, и тогда только удастся заставить выполнить мой приказ.

Я делаю стремительный шаг в сторону, выхватываю из кармана пистолет и отрывисто, властно приказываю:

— Пес — на месте! Павел — тоже! Остальные поодиночке выходи! Прямым ходом в город, по домам пока что! И не оглядываться! Ну, живо!.. Ты!..

И пистолетом я указываю ближайшему из парней на распахнутую дверцу в воротах.

Парень как завороженный пятится к выходу, не сводя глаз с пистолета в моей руке.

Вид у меня, наверное, грозный, решительный и немного дикий, так что сомнений в том, что я выстрелю, попробуй только кто-то ослушаться моего приказа, ни у кого из них не возникает. Да и само мое внезапное появление подействовало на них как гром среди ясного неба и вызвало вполне понятную панику.

И вот уже первый из парней вылезает через дверцу из сарая, и я краем глаза вижу, как он, не оглядываясь, со всех ног бежит к темнеющим вдалеке домам. А за ним к выходу уже неуверенно двигается второй парень.

Все происходит в полной тишине, только изредка слышится мое угрожающее:

— Ну!.. Быстрее!..

И тут, как нельзя более кстати, я слышу, как за стеной нетерпеливо переступает с ноги на ногу, скрипя ботинками по снегу, и коротко, глухо откашливается Ольга Гавриловна. Наверное, бедная, замерзла. И все конечно же слышат эти озадаченные, ошеломленные парни, но понимают по-своему. Им кажется, что сарай окружен, сопротивляться бесполезно и опасно, что остается только подчиниться этому страшноватому и отчаянному парню, который с пистолетом сейчас стоит напротив них и может в любой момент выстрелить.

И вот уже третий парень беспрекословно вылезает из сарая и бежит следом за другим.

Здесь действует безотказный психологический закон: один не решается ослушаться, потому что молчат остальные, а остальные становятся все покорнее по мере того, как их становится меньше.

И вот наступает момент, когда в сарае мы остаемся втроем: Ленька Пес, Павел и я. Я ждал и готовился к этому моменту и, кажется, все рассчитал.

Дело в том, что Леньку нельзя выгнать вслед за остальными. Он главарь, остальные могут ждать его где-то невдалеке, и тогда неизвестно, какое решение они примут, ведь это очень инициативные и агрессивные ребята. Но главное даже не в этом. Выгнав Леньку, я могу подставить под удар Павла, которого сочтут доносчиком, тем более что мое появление, кажется, спасло его от больших неприятностей. Это, конечно, не прибавляет симпатии к нему, и сочувствия у меня Павел тоже никакого не вызывает. Все же последнее обстоятельство кое-что меняет в моем представлении о нем и о всей группе. Но и это еще не все. Мне важно, чтобы Ленька вынес для себя кое-что полезное из этого эпизода, кое-что намотал себе на ус, ведь он, мне кажется, парень не глупый. Это третья причина, почему я его задержал тут. Он должен услышать хотя бы начало моего разговора с Павлом. Именно и только начало, не больше.

И вот, когда мы остаемся втроем, я подхожу к все еще стоящим возле бревен парням. По-моему, оба они так и не могут сообразить, что произошло, а главное, что еще произойдет, что их ждет дальше. Пряча пистолет, я говорю Павлу:

— Ну, здорово, Павел. От самой Москвы тебя ищу. Через Тепловодск, между прочим. Догадываешься — зачем?

Павел опускает глаза и хмуро цедит сквозь зубы:

— Почем я знаю…

Ему, видно, плохо. Его успели здорово помять. И на щеке растекается синевой багровая рваная царапина. И все же я жду совсем другой реакции на мой вопрос. Неужели у этого парня такая выдержка?

Зато на круглом, с застывшей улыбкой лице Леньки я замечаю откровенное и жадное любопытство. Он сейчас, наверное, не уйдет, даже если я разрешу. Но он помнит, что я приказал ему остаться, прекрасно помнит и сейчас рад этому.

— Что ж, тогда придется кое-что объяснить тебе, Павел, — продолжаю я. — Насчет последней твоей поездки в Москву, в частности, — и достаю свое удостоверение. — На, читай. Ради тебя из Москвы прикатил.

Но Павел лишь бросает на книжечку косой взгляд и не шевелится, тяжело привалившись спиной к бревнам. Зато привстает и тянет руку Ленька.

— Сиди, сиди! — приказываю я. — Все, что надо, и так увидел. Тебе скоро другой человек даст прочесть свое удостоверение. К этому, кажется, идет. Так что не завидуй. — И снова обращаюсь к Павлу: — Ты после Ноябрьских ездил в Москву?

— Не помню, — хмурится Павел. — И никого это не касается. Особенно вас.

Говорит он зло, резко, даже с вызовом и еще с какой-то, мне кажется, затаенной болью. И я начинаю вдруг ощущать беспокойство. Павел ведет себя не так, как я жду.

Однако, чувствуя на себе настороженный, подозрительный взгляд Леньки Пса, я продолжаю идти по намеченному заранее плану. И еще я тревожусь за Ольгу Гавриловну, которая, наверно, вся истомилась, ожидая конца этой опасной истории. Да и замерзла, конечно, тоже.

— Как видишь, приехал я к тебе издалека, — говорю я Павлу. — Ну, а сюда прийти надоумила меня твоя матушка. Она и сейчас стоит там, за сараем.

Павел с усилием приподнимается и, между прочим, оказывается высоким и стройным малым, и лицо кажется уже не таким бледным, исчезли и синие мешки под глазами. А сами глаза из-под черных насупленных бровей сейчас полны злости.

— Чего же вы! — восклицает он. — Хоть бы сюда зашла. Холодно же!

— А ты позови ее, — советую я.

И Павел, закусив губу, торопливо выбирается из сарая.

— Любит, видать, мать-то, — говорю я Леньке.

— Ага, — равнодушно откликается он и, широко улыбаясь и показывая зубы, спрашивает: — Чего же вы Пашке шьете?

— А у тебя-то мать есть?

Я словно не замечаю его вопроса и тем даю понять, что он неуместен и отвечать на него я не собираюсь. И Ленька прекрасно это улавливает. Он, конечно, и не очень-то надеялся на мой ответ. Продолжая улыбаться, он машет рукой:

— А! У меня одно название, что мать. А другое название, что отец. — И неожиданно добавляет: — Вот у Пашки был отец — это я понимаю. Помер он.

И мне кажется, что улыбка его вдруг становится какой-то тусклой и вымученной.

— Так всегда бывает, — невольно вздыхаю я. — Хорошие люди умирают почему-то быстрее.

Мне этот парень сейчас не кажется уже злобным и коварным. Даже его большой, толстогубый рот, полный острых белых зубов, не вызывает у меня неприязни. И Ленька, кажется, это чувствует.

— Псом-то тебя за что прозвали? — спрашиваю я.

— Кусаюсь больно, — угрожающе улыбается Ленька.

— Бывают такие бешеные псы, которые начинают кусать сами себя.

— Не. Я не бешеный.

— Только других кусаешь? Павла, например? Смотри, Ленька. Ты ведь знаешь, чем это обязательно кончится. Что ж, охота тебе? Надоела свобода?

В сарай заходит сначала Павел, а за ним, с трудом перешагивая через выступ ворот, и Ольга Гавриловна. Она и правда окоченела и изрядно переволновалась тоже.

Разговор наш с Ленькой обрывается. Все еще улыбаясь, он отводит глаза.

— Все, как видите, обошлось, Ольга Гавриловна, — говорю я.

Она кивает в ответ.

Некоторое время мы молчим, я даю ей возможность прийти в себя и хоть немного отогреться. Павел снова тяжело усаживается на прежнее место, не поворачивая головы в сторону Леньки, словно и не замечая его. Павел напряжен и встревожен, я это прекрасно вижу.

— Ну что ж, — наконец говорю я. — Пора и нам отправляться. Мне с Павлом еще поговорить надо. Пошли? Как, Ольга Гавриловна?

Та лишь кивает мне, так и не проронив ни слова.

Мы по очереди выбираемся из сарая и бредем, отворачиваясь от ветра, через пустырь и заснеженные огороды к домикам, где начинается уже знакомая мне улочка.

По дороге я думаю, куда мне вести Павла, где лучше мне с ним поговорить. Этот разговор должен закончиться задержанием Павла, его арестом. Все сходится, все факты. Конечно, они, казалось бы, не раз сходились. Но все отпало. Осталась последняя версия: убийство из ревности. Других мотивов не существует. Случайность и неосторожность тут тоже отпадают. Но любовь, ревность… Особенно отвергнутая любовь. Такое может перевернуть душу, взвинтить ее до отчаяния и толкнуть неустойчивого, необузданного человека на самый ужасный поступок, на самый отчаянный, после которого уже самому не хочется жить. Но этот трусливо удирает из Москвы, забирается в свою нору и живет, тихонько живет…

И я принимаю решение.

Через час мы уже сидим с Павлом в одном из кабинетов нашего управления, в официальном и строгом кабинете, где я вовсе не расположен создавать обстановку покоя и вызывать симпатию или какое-то особое доверие.

Павел опустил кудлатую голову и упрямо молчит, хмуро уставившись в одну точку на полу. Он не желает разговаривать со мной, не желает отвечать на вопросы. Так он и заявил мне, как только мы вошли в этот кабинет. «Можете сажать!» — с вызовом бросил он.

И вот мы молчим, и я думаю, как же все-таки начать этот нелегкий разговор, как подавить в этом парне враждебность, страх и упрямство, как разбудить совесть, желание выговориться, чувство раскаяния. Нащупать болевую точку в душе… Но что может быть больнее того, что случилось? Если, конечно, он любил. А он любил по-своему, уродливо и страшно, но любил.

Значит, об этом, только об этом и сразу об этом надо вести разговор.

— Мне кажется, — говорю я, — что ты все-таки любил Веру. Но это была девушка, которая…

Неожиданно Павел поднимает на меня ошалевшие, перепуганные глаза.

— Почему… вы говорите… «была»?..

Голос его прерывается.

— Потому, что ее уже нет. Ты это знаешь.

— Как так — нет?!. — не своим голосом кричит Павел, сжимая кулаки и весь подавшись вперед. — Как так — нет, я вас спрашиваю?!.

В порыве его столько искреннего отчаяния и гнева, что я невольно теряюсь. Это не может быть притворством, маскировкой, игрой. Ни один человек не способен на такую игру.

— Ты сам должен знать. Ты был с ней в тот вечер.

Павел вскакивает, делает несколько быстрых шагов по кабинету и снова подбегает к столу, за которым я сижу.

— Но она была жива!.. — нагнувшись, кричит он. — Жива, вы это понимаете или нет?! Пока… — Голос его прерывается, подбородок начинает мелко дрожать.

— Что — пока? — строго спрашиваю я.

Павел делает над собой усилие, выпрямляется и, глядя куда-то в сторону, негромко говорит:

— Пока не прогнала меня…

— Вы заходили на стройку? Подходили к котловану?

— Да…

— Ну, и…

— И она мне ничего не хотела сказать… она только плакала… Очень… И просила забыть ее…

— Куда вы пошли потом?

— Не знаю… А котлован был очень глубокий… Я сказал ей: «Осторожно. Тут можно разбиться насмерть». А она мне говорит: «Ну и хорошо. Лучше так…» Я ее увел…

— Куда вы пошли потом?

— Я же вам говорю, не знаю. Какие-то улицы. Я плохо знаю Москву. Потом она меня прогнала.

Я качаю головой.

— Она не могла покончить с собой, Павел. Ты же знаешь. Лучше сказать правду.

Он отвечает ровным, безжизненным голосом:

— Я говорю правду.

И меня больше всего убеждает в этом его голос, он сейчас поразительно похож на голос Ольги Гавриловны, когда она говорила о сыне, когда думала, что его уже нет в живых.

— Ты считаешь, она могла покончить с собой, ты так считаешь? — спрашиваю я.

Павел все еще стоит у стола, отвернувшись от меня, и глухо, еле разборчиво произносит:

— Я поэтому приехал… Я получил от нее письмо…

Он медленно поворачивается, секунду молча, испытующе смотрит мне в глаза и, в конце концов, видимо решившись, торопливо вытаскивает из внутреннего кармана пиджака потертый большой кожаный бумажник с тусклой металлической монограммой и, достав оттуда надорванный конверт с письмом, протягивает его мне:

— Вот. Прочтите.

— Хорошо. Спасибо тебе. — Я беру конверт и кладу его перед собой на стол. — Но сначала попробуй подробнейшим образом описать мне тот вечер, от начала и до конца. Ты должен помочь мне, Павел. Ты обязан мне помочь, понимаешь?

— Я помогу… Я понимаю… — Он снова отворачивается. — Помогу, говорю же вам… Она для меня была… Она верила мне… что не пропащий я… У меня руки все могут. И я же тогда за своих вступился, когда их меньше было. Я же не знал… Ну, а потом вот побег… Я просил: «Пустите… отец помирает… я за три дня триста потом отсижу». Не положено, говорят…

Его словно прорвало. Слишком много накопилось, слишком долго он молчал и при этом не чувствовал себя виноватым, ни в чем, ни на одну минуту. Он и сейчас бы ничего мне не рассказал, но он потрясен смертью Веры, это я вижу, это искренне.

Волнуясь, Павел продолжает:

— …А я же не мог ждать, когда будет положено… Ну, и, конечно, поймали… Вот и побег… Понимаете вы?..

— Понимаю…

И еще я догадываюсь, чей бумажник у Павла, чья там монограмма. Память об отце. Его это бумажник.

— А Вера… она… — запинаясь, говорит Павел. — Когда я ее узнал, я понял, какие бывают люди… Я не верил, что такие сейчас бывают… ну, как сказать?.. Кристальные, вот… Если бы она была со мной… Я не знаю, что бы я смог сделать… для людей… И для нее… А ада… так вот поступила…

Голос его окончательно прерывается, и он умолкает.

— Как ты думаешь, почему она так поступила? — спрашиваю я строго и деловито.

— Не знаю. Честно вам говорю.

— Так… Ну, вот что, Павел, — говорю я. — Во-первых, я тебя прошу, дай мне на время это письмо. Кстати, у тебя еще Верины письма есть?

— Есть…

— Все дашь. Ладно? Под честное слово. Я тебе их верну.

— Ладно. Дам.

— А теперь самое главное. Ты понимаешь, я приехал к тебе не случайно. Но сейчас я верю тебе. Ты не мог поднять руку на Веру.

— Да что вы, в самом деле?!

Павел вскидывает голову и яростно смотрит на меня.

— Ладно. Я сказал, что верю тебе. А это означает, что я теперь снова не знаю, что с ней случилось. И ты не знаешь.

— Не знаю…

— А надо знать. Обязаны знать. И сейчас у нас с тобой одна цель. Ты согласен?

— Согласен.

— Тогда опиши мне тот последний вечер, с самого начала. Вспомни все детали, все подробности. И садись ты, ради бога! Ну, что ты все время стоишь? И давай закурим.

Мне уже ясно: версия лопнула, вторая уже или третья. С треском лопнула. Я пришел к исходной точке, и все надо начинать сначала.

Я вздыхаю и протягиваю Павлу сигареты. Потом устало говорю:

— Ну, давай рассказывай…

Глава 10 В ТОТ СТРАШНЫЙ ВЕЧЕР…

Ночь. Вагон потряхивает, кидает из стороны в сторону. Душно. Снизу доносится чей-то храп. Кто-то из пассажиров стонет, бормочет во сне. По темному вагону изредка бегут лучи железнодорожных фонарей, мимо которых проносится поезд. Слышны далекие гудки. Стучат колеса, монотонно, однообразно и напряженно, как пульс. Пульс дороги, пульс поезда… Конечно, поезд и живет, только когда бежит, несется, он создан для этого. Но иногда пульс его вдруг начинает частить или вдруг звенит высоко и натужно. Это когда поезд бежит по мосту. А то вдруг замедляет бег, замирает пульс, жалобные гудки несутся в темноте за окном, а потом вдруг появляются огни; много огней. Поезд тихо останавливается, слышны голоса людей, суета, топот ног. Какие-то звонки. Станция.

Ребята уговорили меня ехать поездом. Что стоит? Одна ведь ночь. Самолет в такое время года может и подвести. Капризы погоды. Ну, и капризы высшей техники тоже. А в поезде, мол, и тепло, и удобно, спи себе знай. Проснулся — Москва, обязательно она, какие бы метели ни бушевали на земле. Все это так, все это верно, кроме одного пустякового обстоятельства — я разучился спать в поезде. Ну совершенно разучился.

К тому же и мысли мои отнюдь не способствуют мирному засыпанию. Даже наоборот. Из-за одних таких мыслей можно наверняка лишиться сна. Хотя вообще-то, когда я устаю, я могу заснуть даже стоя, как жираф, и тоже, наверное, как он, без всяких сновидений.

Но сейчас сон упорно не идет ко мне. Лежу на спине, с открытыми глазами, заложив руки под голову. Тощая, как блин, подушка, которую я, ворочаясь с боку на бок, постепенно смял в комок, все равно не помогает лежать удобно. А главное, сна нет и в помине. В голове кружатся, кружатся мысли…

Итак, Павел подробно описал мне тот последний вечер. Мы даже составили с ним некую схему. Сведения об этом вечере как бы распадаются на три ряда. Я так их и расположил для себя.

Первый ряд — событийный. Как встретились, где шли, куда заходили. Разобраться и понять этот ряд оказалось не просто, ибо Павел плохо знает Москву и совсем не знает те места, где в тот вечер оказался. Все же мне удалось выяснить ряд весьма интересных обстоятельств.

Павел с Верой бродили по городу часа два, она отказалась поужинать в кафе или пойти в кино, как предлагал Павел. Вера сказала, что ей надо зайти в одно место, и Павел вызвался ее проводить. Они сели в метро и ехали, с пересадкой, довольно долго. Потом еще шли пешком. Это оказался район ВДНХ. Они пришли в гостиницу «Колос». Вера разрешила Павлу подождать ее внизу, в вестибюле. Она вернулась минут через десять. Павел заметил время. Вернулась с каким-то свертком. И они снова отправились в путь.

Теперь Вере надо было заехать в другое место и отдать этот сверток. Следующую, вторую часть пути Павел запомнил плохо. Было опять метро, и новая пересадка с путаными переходами и эскалаторами, затем троллейбус, а остаток пути они прошли пешком. И снова Павел ждет, теперь уже у подъезда какого-то дома. Ждет почти час. Вера наконец приходит, и дальше они бредут по улицам уже без особой цели. Попадают на стройку, стоят над котлованом, потом идут дальше.

Кстати, отрезок пути от того дома до стройки, пройденный пешком, мы и попытались изобразить в виде схемы. У Павла оказалась превосходная зрительная память. Несмотря на то что был вечер, что он изрядно волновался и рядом была Вера, Павел многое по пути запомнил. Повороты, отдельные здания, вывески и другие ориентиры.

Ну, а вскоре после того, как они ушли со стройки, у ближайшей трамвайной остановки Вера простилась с Павлом. Никакие просьбы проводить ее домой не подействовали. И Павел уехал… Прямо на вокзал.

Таков первый ряд полученных мною сведений, ряд, так сказать, событийный.

Второй ряд можно назвать психологическим. Он не менее важен, чем первый. А возможно, и важнее.

Когда Павел по приезде в Москву позвонил Вере, она обрадовалась его звонку, очень обрадовалась, Павел в этом уверен. Потом они встретились. Вера была чем-то подавлена, она плохо выглядела. На встревоженные вопросы Павла Вера старалась не отвечать и переводила разговор на другое. Я уже знаю, Вера говорила только правду или ничего не говорила, лгать она не умела. Их разговор на последнем этапе был очень напряженным и тяжелым. Но это — уже третий ряд сведений, его пока касаться не следует.

Вера стала сильно нервничать, когда они поехали в гостиницу. Она даже сказала Павлу: «Ты думаешь, мне самой хочется? Но я обещала… И теперь ничего не остается, как ехать… Меня ждут, понимаешь?..» Но кто ждет и зачем, она ему не сказала. В вестибюле гостиницы она так улыбнулась Павлу, словно просила у него за что-то прощения. А когда Вера вернулась со свертком, она была мрачная, неразговорчивая и о чем-то всю дорогу сосредоточенно думала. У подъезда того дома она снова улыбнулась Павлу, ласково провела рукой по его лицу и сказала: «Я кое-что решила, Павлуша. Больше так продолжаться не может». И убежала. А Павел остался ждать. И на душе у него… Впрочем, сейчас дело не в нем. Хотя он был по-настоящему счастлив. Он думал, что Вера решила их общую судьбу, что они все-таки будут вместе, навсегда.

Он ждал долго и терпеливо. Но когда Вера наконец вышла, Павел сразу ощутил, что случилось что-то непоправимое. У Веры, как ему показалось, изменилась даже походка. Она так тяжело оперлась на его руку. Шли они молча. Павел не осмеливался ни о чем спрашивать. Да, свертка у нее в руках уже не было. Это факт из первого, событийного ряда. Потом Вера устало сказала: «Нет, Павлушка, ничего не получится…» Павел рассердился. Впрочем, их дальнейший разговор тоже не относится к этому ряду, а относятся уже к следующему, третьему. Здесь же я прослеживаю лишь состояние Веры в этот последний вечер. А такие разговоры велись у них, оказывается, давно. Хотя этот разговор был самым трудным.

Итак, вскоре они подошли к воротам стройки, и Вера увлекла Павла туда. Они долго стояли обнявшись около деревца, Вера не хотела отпускать Павла. Она обнимала его молча, уткнувшись лицом ему в грудь. Потом Вера потянула Павла к котловану. Они вскарабкались на высокий земляной отвал, и Вера заглянула вниз. Вот тогда Павел и сказал: «Осторожно. Тут можно разбиться насмерть». А Вера ответила: «И хорошо. Лучше так…» Когда Павел ее уводил оттуда, он заметил, что она вся дрожит, как в ознобе, и спросил, не заболела ли она. Вера отрывисто сказала: «Нет». И вскоре начала торопливо, нервно прощаться, всхлипывая и раздражаясь, когда Павел не хотел уезжать. Между прочим, этот путь, от стройки до остановки трамвая, где Павел в конце концов оставил Веру, мы с ним тоже попытались перенести на схему.

Вот второй ряд полученных мною сведений, так сказать — психологический. Как здесь явственно ощущается нарастание у Веры психической, нервной напряженности. И трагический конец кажется уже здесь закономерным.

Итак, самоубийство? Видимо, да. Но почему? Что явилось причиной? Что или кто? А если «кто», то это уже, извините, подлежит особому расследованию, здесь тоже возбуждается уголовное дело. Есть такое тяжкое преступление — доведение до самоубийства. Порой это страшнее и опаснее убийства. Так что же в данном случае явилось причиной самоубийства? Если и не причиной, то толчком здесь бесспорно явились приезд Павла и эти странные, даже подозрительные визиты.

Впрочем, сперва надо пройти по третьему ряду полученных мною сведений. Его можно назвать сугубо интимным или любовным рядом, и здесь имеются в виду, как вы, наверное, догадываетесь, те отношения, которые возникли между Верой и Павлом. Замечу кстати, что и тут я Павлу верю во всем. И не только потому, что его рассказ совпадает даже в деталях с тем, что я уже знал об их отношениях, и даже не потому, что видел, в каком состоянии Павел все это мне рассказывал, когда врать становится немыслимо, но главное — я понял, за что Вера полюбила этого парня, а в том, что она его полюбила, сомнений у меня теперь нет, достаточно прочесть ее письма. Да, Павел — человек прямой, смелый и чистый, вот главное в нем, хотя многие могут мне и не поверить, узнав про его судимость, побег и прочие «художества».

Так вот каков этот третий ряд сведений.

Они действительно познакомились в санатории, летом прошлого года. И полюбили друг друга. Павел затем не раз приезжал в Москву, они виделись, переписывались всю зиму. Но чем ближе они становились друг другу, тем больше Вера как бы сжималась, тем, казалось, больше сперва огорчений, а затем и страданий приносили ей эти отношения. Павел вначале ощущал это совсем глухо, неясно и сам не верил своим ощущениям. Он же видел, что она любит его. Впервые Павел столкнулся с этим в открытую, когда, уже весной, он предложил Вере стать его женой. И Вера отказалась. «Это невозможно, невозможно», — сказала она и расплакалась. Она расплакалась так горько, так отчаянно, что Павел опешил. Вера обнимала, целовала, ласкала его, и Павел отвечал, сбитый с толку и растерянный. Он ничего не понимал. Она готова была отдаться ему, жить с ним, но выйти замуж за него она почему-то считала невозможным для себя. А Павел любил ее по-настоящему и не желал потайной, разногородной, неустроенной и бездетной жизни с ней. А главное, он отказывался понимать, да и не мог понять, почему они должны быть обречены на такую несуразную, такую нелепую жизнь.

И вот еще чуть не полгода страданий, ссор, примирений, мольбы, отчаяния, метаний в Москву. У него снова открылась язва желудка — впервые она появилась у него в колонии, — и Павел вынужден был снова уехать в санаторий лечиться. На этот раз без Веры. А потом… потом вдруг пришло это ее последнее письмо. И Павел, бросив все, кинулся в Москву.

Даже я не могу сейчас спокойно вспомнить это письмо. Наверно, после таких писем люди не долго остаются среди живых. Эти письма пишутся на краю такой бездны отчаяния, что шаг в нее делается уже автоматически.

Но даже в этом письме Вера не говорит, почему она отказывается выйти замуж за Павла. Она только пишет, что любит его и не хочет разбивать и калечить ему жизнь, он и так слишком много перенес. А ее жизнь кончена, и она все равно не перенесет того, что ее ждет. И что больше у нее нет сил. Другие могут так жить, а она не может, и тут, мол, ничего уже не поделаешь, ничего не изменишь. А виновата во всем она сама, прежде всего она, а уж потом другие. И Павлу она желает счастья, он его заслужил, счастья с другой женщиной.

Вот, получив такое письмо, Павел и помчался в Москву, все бросив, на все махнув рукой.

Таков третий ряд сведений, полученных мною.

Кажется, немало их набралось. Но по-прежнему нет ответа на главный вопрос: почему, почему она это сделала? Что ее толкнуло на такой страшный шаг?

Я чувствую, ответ не лежит где-то рядом, он не прост. Легче всего свалить все на неустойчивую, больную психику, уйти от жизненных проблем к проблемам медицинским, объяснить все не жизненным тупиком, а болезнью. Это легче всего и, может быть, удобнее. Возможно, этого даже будут от меня ждать. Ибо неизбежно, как пишут в книгах, побеждает у нас справедливость, что туника и отчаяния быть не должно. И все-таки я пройду весь путь в этом поиске до конца, пройду во что бы то ни стало, каким бы трудным и опасным этот путь ни оказался.

Я беспокойно ворочаюсь на своей верхней полке, прислушиваюсь к неумолчному и напряженному стуку колес, к далеким и близким гудкам и невольно слежу за лучами света в темном вагоне от проносящихся за окном фонарей. А когда колеса вдруг начинают греметь по месту, мне сквозь дремоту кажется, что это последний и отчаянный разбег перед прыжком куда-то. Я вздрагиваю и открываю глаза. На лбу выступает легкая испарина. Я с раздражением бью кулаком по полупустой подушке, сдавливаю ее в комок.

За окном начинает сереть.

Москва встречает меня крупными хлопьями мокрого снега. Как маленькие клочки белой бумаги, они, кружась, опускаются на черный асфальт. Тепло. Под ногами чавкает, разбрызгивается жидкая грязь, темным веером летит из-под колес машин. Привычный, разноголосый рокот моторов, скрежет и визг тормозов, гудки, звонки окружают меня на улице. Я двигаюсь в толпе людей. Это утренний служилый люд, «белые воротнички», сейчас как раз их время.

Я приезжаю к себе в отдел, кивая на ходу дежурному, бегом взлетаю по лестнице и, распахнув дверь своей комнаты, застываю в удивлении. На столе Игоря уже давным-давно запылившийся перекидной календарь открыт на сегодняшнем дне. Однако, как ни странно, больше я не обнаруживаю признаков пребывания здесь моего друга. А он любит переставить телефон с тумбочки на стол, корзину для бумаги он заталкивает всегда в угол, рядом с сейфом, чтобы не болталась под столом возле ног. Но сейчас все пребывает в порядке, установленном тетей Пашей, нашей уборщицей. Это более чем странно. Что ж, сейчас мы распутаем этот узелок.

Торопливо скидываю с себя плащ, кепку и подсаживаюсь к своему столу. Мимоходом отмечаю про себя, что мой календарь застыл на дне, когда я отбывал из Москвы. Звоню Кузьмичу. Занято. Бросаю трубку, некоторое время барабаню пальцами по столу и снова звоню. Ага. Кузьмич долго разговаривать не любит.

— А-а, приехал, — довольно гудит Кузьмич, услышав мой голос. — Ну, давай заходи.

Я поспешно стягиваю через голову толстый, крупной вязки свитер, который, к счастью, в последний момент сунула мне в чемодан мама, конечно же с обычной своей присказкой: «Не забывай, что у тебя слабые легкие». Мама живет воспоминаниями двадцатилетней давности, если не фантазиями той далекой поры.

Под свитером у меня изрядно помятая белая рубашка и довольно приличный, итальянский галстук. Его я старательно поправляю перед зеркалом. Между прочим, у нас с Игорем есть тут и зеркало. Оно прикреплено к внутренней стороне дверцы шкафа. Если говорить честно, то я его сам туда прикрепил. Но мы делаем вид, что так оно и было и такой шкаф попал к нам чисто случайно. Это зеркало в свое время почему-то очень заинтересовало Петю Шухмина, хотя вообще-то он смотрится в зеркало, по-моему, только по большим праздникам. Если он может ходить на работу с расстегнутым воротом, а галстук носить в кармане на случай вызова к начальству или какого-нибудь ответственного визита, то это о чем-то говорит, мне кажется. Впрочем, Петя считает меня, в свою очередь, неслыханным пижоном и чистоплюем. Кажется, только его природное добродушие позволяет нам сохранять дружбу и согласие.

Поправив галстук, я выхожу в коридор и направляюсь в дальний его конец, где находится кабинет Кузьмича.

— Та-ак… — произносит Кузьмич, выслушав до конца мой отчет, и по привычке трет ладонью затылок, что, как известно, означает явное неудовольствие. — Признаться, надеялся, что закончишь ты это дело в Горьком-то. А тут вот на тебе… Значит, самоубийство, так, что ли?

Он испытующе глядит на меня поверх стекол сползших на кончик носа очков, потом снимает их, кладет перед собой и тянет из ящика стола сигарету. Я здесь не курю, даже если Кузьмич предлагает. И никто из ребят здесь не курит, это у нас железное правило.

— Видимо, самоубийство, — осторожно подтверждаю я. — Вот только мотивы до конца не ясны.

— Эх, милый, — вздыхает Кузьмич и стряхивает пепел с сигареты. — Сейчас бывает и так, что мотивы-то и самому самоубийце до конца не ясны. Нервы подводят. Психические перегрузки кругом. Знаешь, как в газетах пишут? Век, мол, такой.

— Как наш бедный век не называют только, — усмехаюсь я. — И век неврозов, и век стрессов. И всякие взрывы кругом: информационный взрыв, демографический взрыв, сексуальный взрыв. Вот тут и сохрани нормальную психику.

— Ну, это, милый, все там, — машет рукой Кузьмич. — У нас система все-таки другая.

— Система другая, и заботы другие, и проблемы, и трудности, и ошибки, — возражаю я не без запальчивости, — а нервы у всех одни, А наши нервы войну вынесли, неслыханную притом, и все, что до нее было, и все, что после.

— Вы особенно много вынесли, — ворчит Кузьмич. — Молчал бы уж.

— Но зато мы от вас, слава богу, кое-что унаследовали, — отвечаю я. — Нравственная эстафета поколений — это тоже не последнее дело и не пустой звук, а…

— Ладно, — обрывает меня Кузьмич. — Не туда мы с тобой сворачиваем. Неврозы неврозами, а в этом случае еще требуется разобраться. И рассказ этого… Как его?

— Павел.

— Да, Павла. Он нам кое-какие отправные точки дает. Ты не находишь? А его самого ты, значит, полностью исключаешь?

— Полностью. И сейчас он свалился. Сильнейший приступ. Язва открылась.

— Ну-ну. Давай, значит, сами разбираться. Что делать-то будем?

— Надо пройти их путь в тот вечер, Веры вместе с Павлом, — говорю я. — Шаг за шагом. А еще лучше — проследить, как Вера провела весь тот день, с самого утра.

— Нет, — качает головой Кузьмич. — Тут надо выбрать для начала что-то одно. Эти два пути очень разные по методу изучения. Понял ты меня?

— Ну и что же?

— Всем этим тебе придется заняться, учти, — замечает Кузьмич.

— И займусь. А еще лучше, — меня вдруг осеняет новая идея, — еще лучше, если этим заниматься буду не я один.

Какая-то нотка в моем голосе заставляет Кузьмича насторожиться, и он весьма подозрительно смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как же, — не сдержавшись, я широко улыбаюсь. — Ведь Откаленко, кажется, вышел на работу?

— Гм… А говоришь, прямо с вокзала сюда приехал?

— Так точно. Но в комнате обнаружил его следы.

Кузьмич усмехается.

— То-то и оно, что только следы.

— Почему же только следы? — с тревогой спрашиваю я.

— А потому. Пришел и ушел. Посидел за своим столом пять минут. Удрал, можно сказать, из дома. От врачей.

— Так он дома уже?

— Это да. Дома, — кивает Кузьмич и сдержанно добавляет: — у своих стариков.

Я прекрасно понимаю эту сдержанность. Конечно, Игорь уже не вернется к Алле. Семью не восстановить. Да и надо ли? Это была трудная для обоих жизнь, невыносимая даже. И когда-нибудь это должно было кончиться. И кто-то из них должен был решиться первым. Решился Игорь. Алла истерзала его своей нелепой ревностью, своей тиранией, своим полным непониманием его самого и его работы тоже, вот что главное, ибо главное в жизни Игоря — это его призвание, его работа. Уж я-то знаю. Да, Игорь не вернется к Алле, это ясно. Но к нам-то он вернется или нет?

— Так вернется он к нам? — спрашиваю я. — Что сказали врачи? Что он сам решил?

— Вернется, — ухмыляется Кузьмич. — Затянулось все на нем, как на молодой собачке.

— А когда вернется?

— Не скоро. И никого другого я тебе не дам, — строго говорит Кузьмич. — У всех дел по горло. Один будешь вертеться. И кончать надо быстро. Тебя тоже не отпуск ждет.

— На этот счет я спокоен.

— Так вот. Восстанавливать надо не весь день. А вечер. Только вечер, с того часа, как они встретились. Запомни: это самый страшный, самый острый и важный момент, который только эта девушка пережила в своей жизни. Восстанови его.

Да, легко сказать «восстанови». Вечер двенадцатого ноября. С того дня прошло три недели.

Я сижу один в своей комнате. На столе передо мной схема метро, схема маршрутов общественного транспорта и, наконец, схематический план самого города. На этом последнем плане я уже отметил кружком дом Веры и гостиницу «Колос», соединил их пунктирной трассой. А дальше? Где находится тот дом, куда Вера потом поехала, откуда вышла сама не своя и где нервный стресс достиг, видимо, своего апогея? По словам Павла, они туда ехали сначала в метро, с пересадкой, потом на троллейбусе, потом шли пешком. Так, так…

И, между прочим, уже оттуда, от того дома, они пешком добрели до той стройки. И шли совсем недолго. Это место я знаю и помечаю его кружком на карте. Но путь от гостиницы «Колос» мне неизвестен. Хотя…

Но в этот момент в комнату заглядывает не кто иной, как Валя Денисов. Мы не виделись бог знает сколько времени. То он в командировке, то я. Изящный, худощавый, невысокий Валя с узким большеглазым лицом и тонкими, как у музыканта, пальцами кажется хрупким, как девушка. Но он добился того, что это стало лишь обманчивой внешностью. Валя повторил в этом смысле подвиг Суворова, так мы, во всяком случае, полагаем. Тщедушный, болезненный парнишка стал вынослив и силен, как бизон.

Валя тактичен и сдержан. Заглянув в дверь и увидев меня за работой, он вежливо осведомляется:

— Ты не очень занят?

— Заходи, заходи, — обрадованно говорю я, поднимаясь ему навстречу. — Сколько я тебя не видел! И вообще помоги с этой чертовой головоломкой.

— Если смогу, — скромно отвечает Валя.

Он и в самом деле скромен и любит держаться в тени. Но еще Валя аккуратист и педант. Если, например, потребуется, то для точности он может даже подсчитать количество шагов от одного пункта города до другого. Это его нисколько не смутит. Так однажды он, кстати, и сделал. А недавно он составил поразительную таблицу по одному запутанному делу. И как по таблице Менделеева можно предсказать целый ряд еще не открытых элементов, так и по Валиной таблице мы тоже кое-что смогли предвидеть и выяснить. Он просто прославился этой таблицей. И смекалка у Вали тоже есть, правда, я бы сказал, не стратегическая смекалка, а тактическая. Но сейчас именно это и надо.

— Понимаешь, какая штуковина, — принимаюсь объяснять я. — Мне требуется найти…

Но я не успеваю еще приступить к рассказу, как дверь снова, но уже с шумом, распахивается, и на пороге возникает мощная фигура Пети Шухмина. Ворот на толстой шее, как всегда, расстегнут, пиджак готов лопнуть на широченных плечах.

— Виталий… — гремит он и, раскинув в стороны руки, идет ко мне. — Чертушка… Явился не запылился? Ну, и что в зубах приволок?

Петя в курсе всего дела, при нем оно и возникло, когда Валя был в командировке.

Коротко ввожу ребят в курс дела.

— Гм, гм… — мычит Петя, вглядываясь в план города. — Во всяком случае, можно сказать, в какой именно район они отправились из этой самой гостиницы. Дом-то тот недалеко от стройки, раз они потом пешком, гуляючи, до нее добрались. Вот он тут где-то примерно.

Он тычет толстым пальцем в кружок, обозначающий стройку, а потом обводит кольцо вокруг него.

— А Павел не дал временные точки отсчета? — спрашивает Валя. — Скажем, в котором часу они встретились?

Я киваю в ответ.

— Он запомнил время, когда они были в гостинице. Павел там ждал Веру около десяти минут, от девятнадцати ноль пять до девятнадцати пятнадцати. А у того дома он Веру ждал долго, от двадцати часов до двадцати одного часа.

— Выходит, дорога от гостиницы заняла около сорока пяти минут, — заключает Валя.

— Ну хорошо. Давайте прикинем так. — Петя наваливается на стол, оттирая нас с Валей, и двумя руками придвигает к себе все схемы. — Как можно добраться от «Колоса» в район стройки с помощью метро, при одной пересадке, а потом троллейбусом? Вот, глядите…

Он начинает водить пальцем по схемам, то по одной, то по другой. Как ни странно, но вариантов проезда в нужный нам район оказывается совсем немного, всего два. Петя не скрывает своего удовлетворения.

— Это уже кое-что, — объявляет он.

Мы с Валей еще пытаемся оценить практическое значение его открытия, когда Петя загорается новой идеей.

— И вот еще что. А ну, дай-ка схему, которую вы с Павлом нацарапали, — обращается он ко мне.

Я протягиваю ему листок из блокнота.

— Вот-вот. Мы сейчас эту конфигурацию попробуем отыскать на карте, — поясняет Петя.

Он начинает вертеть мой листок, примеривая его к изображению того района, где находится стройка.

— Так у тебя ничего не получится, — тихо говорит Валя.

— Получится, получится… — рокочет в ответ Петя.

— По-моему, надо не так, — по-прежнему ровно и негромко замечает Валя.

— Ну а как?

Петя, не разгибаясь, поворачивает к нему голову.

— Надо попробовать завтра утром пройти ногами от стройки до того дома. Руководствуясь схемой и указанными Павлом ориентирами.

— Точно! — восклицает Петя, выпрямляясь и тыча пальцем в грудь Вале. — Мне сейчас тоже пришло это в голову.

— Пожалуй, ты прав, — соглашаюсь я, хотя и без Петиного энтузиазма.

Сейчас, конечно, ехать в тот район бессмысленно: уже вот-вот наступят ранние зимние сумерки. И я, между прочим, засыпаю на ходу после бессонной ночи в вагоне.

На следующий день я уже полон энергии и нетерпения. До стройплощадки я добираюсь от своего дома довольно быстро и, кстати, убеждаюсь, что там тишь и запустение. Бедные товарищи пайщики.

Я оглядываюсь и вынимаю листок со схемой.

Итак, Вера и Павел подошли сюда с той стороны, от того высокого здания. Так мне сказал Павел, который запомнил это высокое, довольно необычное здание.

Значит, мне надо идти в сторону того здания. Где-то на этой улице Павел обратил внимание на закрытый продовольственный магазин, в витрине которого висит красочное изображение коровьей морды.

Я не спеша бреду по улице, миную высокое, новое здание и действительно скоро подхожу к продовольственному магазину с нужной мне витриной. Так. Молодец Павел. Значит, можно относиться с доверием к его памяти.

А теперь мне, видимо, надо будет повернуть налево. Вон из-за того угла они и вышли на эту улицу.

Вскоре я сворачиваю за угол, медленно прохожу из конца в конец новую улицу, но так и не обнаруживаю указанного Павлом ориентира: какого-то полуподвального этажа с массивными чугунными решетками в виде изогнутых стрел, возле одной из которых Вера с Павлом ненадолго остановились в тот вечер.

Может быть, я повернул не за тот угол? Павел легко мог и ошибиться, в конце концов. Удивительно, что он вообще был в состоянии хоть что-то запомнить.

Я выхожу снова на первую улицу и иду до следующего поворота налево.

Но и на второй улице я не обнаруживаю проклятых решеток, хотя эта улица оказывается раза в полтора длиннее и на ней расположено немало старых зданий.

Так я брожу и брожу по окрестным улицам, потеряв уже надежду, и успеваю изрядно устать и замерзнуть, как вдруг совсем неожиданно натыкаюсь на маленькую беленькую церквушку, грубо зажатую между двумя серыми, стандартными, пятиэтажными зданиями. И я с облегчением убеждаюсь, что это третий ориентир, указанный мне Павлом, и что теперь я, пожалуй, могу со спокойным сердцем плюнуть на те решетки, от которых меня уже тошнит.

Я снова сверяюсь со своей схемой, и оказывается, что эта церквушка находится приблизительно на середине пути от того загадочного дома, куда заходила Вера, до стройки. Это уже неплохо. Теперь можно двигаться дальше.

Но тут я вспоминаю почему-то Валю Денисова. В первый момент это меня удивляет, но уже в следующий я понимаю, в чем тут дело. Да, Валя, будьте уверены, не двинулся бы ни на шаг вперед, пока не восстановил весь путь от стройки до этой церквушки. И он, конечно, был бы прав.

Словом, остаток дня я убиваю только на то, чтобы восстановить этот отрезок, теперь уже с двух концов, что, естественно, облегчает задачу. И в конце концов, представьте себе, нахожу этот полуподвал и эти проклятые решетки со стрелами, нахожу совсем не там, где вначале искал, после чего обнаруживаю и исправляю ошибку Павла — он запомнил один поворот, а их было два, — и теперь уже точно наношу его и Веры путь в тот вечер на этом участке.

Домой я прихожу до того усталый, что меня хватает только на ужин, сыгравший заодно и роль обеда, ибо днем мне удалось перехватить только чашку кофе. Какой-то дурацкий район попался, где нет ни одной столовой.

На следующий день я продолжаю движение по маршруту, указанному Павлом. Правда, в обратном направлении, теперь уже от церквушки к тому неведомому дому. Маршрут этот в целом оказывается довольно коротким. От стройки до церкви напрямик нормальным шагом можно дойти за пять минут, если не плутать, как я. А это уже половина всего расстояния, судя по схеме. Кстати, и Вера с Павлом шли тоже не самым коротким путем.

Я задумчиво стою перед церквушкой, соображая, куда же, в какую сторону мне надлежит двигаться дальше. Как вдруг ощущаю на себе чей-то взгляд. Ну, просто спиной ощущаю. Однако сразу поворачиваться я не решаюсь, да и нельзя. Ведь я могу спугнуть человека, который так пристально на меня смотрит. А я хочу знать, кто он такой. И это не простое любопытство. Профессиональное чутье подсказывает мне, что выяснить это полезно, даже необходимо. И это надо сделать хотя бы для того, чтобы «снять вопрос».

Но когда я наконец получаю возможность бросить незаметный взгляд назад, там уже никого не оказывается, кроме одинокой, удаляющейся от меня женской фигуры на противоположной стороне улицы. Фигура эта, высокая, прямая и строгая, кажется мне знакомой. Но кто эта женщина, где я ее встречал, вспомнить никак не удается.

Я задумчиво бреду вслед за ней, благо наши пути совпадают. Сейчас мне надлежит свернуть за первый или второй угол направо, если верить Павлу. Недалеко от этого угла, на той новой улице должна быть пельменная, — голодному Павлу она в тот вечер сразу бросилась в глаза.

Еще не доходя до первого угла, я замечаю, что женщина впереди меня спокойно заворачивает за него. Что ж, мне все равно надо обследовать оба поворота и обе улицы там. Начнем с этой. Я поворачиваю вслед за женщиной и вскоре обнаруживаю пельменную. Все, казалось бы, идет отлично.

Но меня начинают беспокоить два обстоятельства, и с каждой минутой все больше.

Во-первых, незнакомая женщина по-прежнему продолжает маячить у меня перед глазами и словно дразнит меня. Где, черт возьми, я ее встречал? Сейчас мне уже кажется, что и взгляд-то у нее был неприязненным, даже враждебным. Если бы мне только взглянуть в ее лицо, я бы ее немедленно узнал. Но женщина идет не оглядываясь, и обгонять, заглядывать ей в лицо неудобно, да и неосторожно. В то же время желание узнать, кто эта женщина, с каждой минутой растет во мне.

Но еще больше меня начинает беспокоить совсем другое обстоятельство. Дело в том, что улица, по которой я иду и где находится, по словам Павла, тот самый дом — всего через три или четыре дома от пельменной, — улица эта мне все больше кажется знакомой.

А через минуту я останавливаюсь как вкопанный. Я узнаю дом. Я узнаю улицу. Я теперь узнаю и женщину, которая спокойно входит в этот дом. Я все узнаю и не верю самому себе. Мне кажется, что если я закрою глаза, то, открыв их снова, уже ничего подобного не увижу. Да и есть от чего прийти в такое изумление. Дело в том, что я обнаруживаю, что стою напротив дома, где живет Станислав Христофорович Меншутин.

Потрясающее открытие, которое я сделал, не мешает мне на этот раз пообедать, кстати в той самой пельменной, которая сослужила мне такую необычайную и важную службу. Оказывается, в этом районе все-таки имеется «точка» общественного питания.

Хлебая жидкий, остывший рассольник, неведомым ветром занесенный в меню пельменной, я пытаюсь представить себе, что могло произойти в тот вечер в доме Меншутина, что могло подействовать там на Веру так сильно и так ужасно. В голову лезет всякая чушь вроде того, что Меншутин был влюблен в Веру и при ней объявил об этом жене, или он несправедливо обвинил Веру в каких-то служебных преступлениях.

Однако постепенно я начинаю рассуждать более здраво. Во-первых, можно ли утверждать, что Вера в тот день была именно у Меншутина? А вдруг в этом доме живет кто-то еще из ее знакомых? Ведь дом-то, кажется, ведомственный. Значит, надо проверить всех жильцов в подъезде. Хотя, скорей всего, Вера заезжала к своему начальнику. Далее. Вера что-то привезла Меншутину, получив сверток у неизвестного пока лица в гостинице «Колос». Следовательно, надо проверить, кто из возможных знакомых Меншутина в тот день проживал в гостинице, найти его и узнать, что он передал Вере для Меншутина. И наконец, в-третьих, становится интересной сама фигура Меншутина и его связи. Этим тоже, видимо, придется заняться. Однако главное звено сейчас — гостиница.

Приняв это мудрое решение, я расплачиваюсь и выхожу на улицу. Сегодня холодно почти так же, как в Горьком. Зима пришла в Москву. Правда, неизвестно, надолго ли. Нет теперь, кажется, ничего более капризного, чем московские зимы.

Темнеет, но фонари еще не горят. Время, как говорят англичане, между волком и собакой. Очень мне нравится это определение.

Я останавливаю такси и еду в гостиницу «Колос». Путь не близкий, и влетит мне в копеечку. Но я устал, и меня съедает нетерпение. Я чувствую, что там ждет меня еще один сюрприз. Не может не ждать.

Вот наконец мы и приехали.

Я захожу в просторный и не очень людный вестибюль, миную моложавого швейцара в золотых галунах и направляюсь к окошку дежурного администратора. Около него скопилась небольшая очередь из приезжих. К счастью, здесь, оказывается, есть свободные номера, и очередь постепенно тает. Тем более что молоденькая, симпатичная девушка-администратор не только мило и приветливо улыбается, но и отменно быстро работает. Такая редкая и счастливая картина кажется добрым предзнаменованием. Может быть, и мне сейчас повезет, как этим людям из очереди?

Но вот наконец наступает момент, когда возле окошка я остаюсь один. Происходит короткая и впечатляющая церемония знакомства, и Рита — так зовут девушку, — вначале неприятно удивленная и даже встревоженная моим появлением, наконец успокаивается, а через минуту уже с воодушевлением начинает помогать мне.

Число, которое меня интересует, сравнительно недавнее, с того дня минуло чуть больше трех недель, и некоторые гости, приехавшие в тот день в столицу, еще не успели уехать. Но гостиница сама по себе не маленькая, а фамилий приезжих приходится просмотреть куда больше, чем имеется номеров, пока убедишься, что тот или иной человек не уехал чуть раньше или не приехал чуть позже нужного мне дня. Без Риты я бы наверняка запутался в этом немыслимом графике. А ей, между прочим, приходится то и дело отвлекаться, и тогда работа останавливается.

Но самое тревожное заключается в том, что ни один из приезжих, живших, как мы устанавливаем, в тот день в гостинице, ни по каким признакам не подходит к роли делового знакомого Меншутина. Я, между прочим, исхожу из того, что человек этот не родственник ему, не личный его приятель или приятельница, иначе Вера не сказала бы Павлу, что это дело служебное, да и вряд ли послал ее Меншутин с поручением в таком случае. И уж, во всяком случае, мало бы трогало ее это поручение и не заставило так волноваться. А раз Вера так волновалась, значит, это дело хоть в какой-то степени, хоть косвенно, но касалось ее. А Веру могли касаться только служебные дела. Следовательно, и лицо то было связано с Меншутиным по службе.

Мы уже перебираем, кажется, вторую сотню фамилий. Дело идет к концу. И Рита, и я уже изрядно устали от этого мелькания карточек, клеток, цифр и всяких записей. Ведь меня интересует не только фамилия, даже не столько фамилия, сколько место работы и должность приезжего. В общем-то, я себе представляю круг организаций и предприятий, которые могут быть связаны с управлением Меншутина. Однажды он мне сам все это весьма популярно растолковал.

К нам подходит другая женщина — администратор, видимо заинтересованная нашей работой, и, узнав, в чем дело, советует:

— Ты посмотри еще в тетради, где резерв.

— Ах да! — устало соглашается Рита.

Она вынимает из стола довольно потрепанную тетрадку и принимается листать ее.

И вдруг… Если вы заметили, всегда все возникает вдруг, как ни ждешь, ни надеешься, ни представляешь себе наступление этого момента.

Так вот, вдруг, на третьей или четвертой странице этой самой потрепанной тетради, которую сейчас листает Рита, среди вписанных разными почерками фамилий я обнаруживаю одну весьма знакомую. Следующие данные в этой строке, указывающие место, откуда человек приехал, его должность и причину приезда, убедительно свидетельствуют, что это именно тот, кого я знаю и кто мне, несомненно, нужен. Им оказывается Григорий Маркович Фоменко, главный механик совхоза «Приморский».

Ну, можно ли выдержать два таких неожиданных открытия за один день? И я как оглашенный мчусь к себе в отдел, предупредив Кузьмича по телефону, чтобы он, ради бога, никуда не отлучался.

И Кузьмич, видимо заинтригованный моим отчаянным тоном, ждет меня в своем кабинете. Примчавшись, я с ходу все ему выкладываю.

— Что ж это такое, Федор Кузьмич? — волнуясь, спрашиваю я. — Ну, хорошо. Допустим, этот прохвост Фоменко переслал Меншутину какой-то подарок. Допустим даже, что это была взятка. Это что, повод, чтобы кончать с собой? Чушь какая-то!

— Ты, милый, не горячись и не задавай мне вопросы, на которые никто тебе пока все равно не ответит, — строго говорит мне Кузьмич и не торопясь достает из ящика стола наполовину пустую уже пачку сигарет. — Ты лучше расскажи мне еще раз, чем там у себя Меншутин занимается. Помнится, ты говорил, что он тебе на этот счет целую лекцию прочел.

— Он мне много лекций прочел, — сердито отвечаю я. — На самые разные темы. Например, как нам надо работать и как не надо. И как следует работать мне лично.

— Это все, милый, известно, — снисходительно машет рукой Кузьмич и заодно уж разгоняет перед собой дым от сигареты. — Это все пустяки. В Меншутине можно откопать и кое-что посерьезней. Так мне кажется.

— Между прочим, вы помните, как он настаивал на версии убийства? — спрашиваю я. — А до этого интересовался, не оставила ли Вера письмо. Помните?

— Помню, милый. Все это я прекрасно помню, — машет рукой Кузьмич. — Давай-ка насчет его работы, Меншутина этого.

— Они резервы сельхозтехники распределяют, — сообщаю я, старательно припоминая свой разговор с Меншутиным у него дома. — Да, и еще транспортные средства. Из московских автохозяйств получают списанные машины, но еще пригодные для использования в сельской местности. Специальное решение Моссовета есть на этот счет, по его словам.

— М-да… — Кузьмич задумчиво постукивает сложенными очками по столу.

Некоторое время мы молчим. Потом Кузьмич, вздохнув, трет ладонью седой ежик на затылке и сердито объявляет:

— Мы втягиваемся в неприятную историю, тебе не кажется? Придется, видимо, заняться этим Меншутиным, а? Что делать, возникает новая версия. Четвертая, кажется, так ведь? И отбросим мы ее, только когда отработаем до конца. Как положено. И посмотрим, на какую новую версию она нас выведет.

— Должен быть когда-то и конец, — ворчу я.

— Все, что имеет начало, имеет и конец, — философски заключает Кузьмич и снова вздыхает.

Я замечаю, что Кузьмич начал относиться ко мне чуточку иначе, чем раньше. Кажется, он стал больше видеть во мне коллегу, чем юного помощника. Вот это завоевание!

— Для отработки такой версии нам нужна помощь, — говорю я.

— Для отработки такой версии, — поправляет меня Кузьмич, — прежде всего нужен точный и умный план. Вот и давай на этот счет соображать. Звони Виктору Анатольевичу. Сейчас мы ему все эти твои новости доложим.

И Кузьмич уже совершенно машинально выдвигает ящик стола…

Итак, у меня теперь официальный помощник, Валя Денисов. Конечно, это не Игорь. Но работать с Валей можно спокойно. Он настойчив и методичен, и это как раз то, что сейчас требуется.

Прошло уже четыре дня после того, как я «вышел» на Меншутина и Фоменко. За это время мы успели предпринять и узнать многое.

Наблюдение за Меншутиным позволило установить некоторые его знакомства или, как мы говорим, «связи», представляющие для нас очевидный интерес.

Кстати, не меньший интерес представили и обстоятельства, при которых мы эти связи выявили.

Дело в том, что все рандеву Меншутин почему-то назначал в ресторанах. При этом всегда за обед или ужин расплачивался он один, а выбирать блюда и напитки предлагал своим собеседникам, и те это делали уверенно, привычно и без всякой оглядки на стоимость блюд. За четыре дня состоялось, ни мало ни много, пять таких встреч, правда два дня выпали на субботу и воскресенье. Пять встреч — с пятью лицами. Это были явно деловые встречи, порой даже по ходу разговора делались какие-то записи.

Мы, естественно, постарались установить, кто же были те люди, с которыми Меншутин встречался. И тут тоже выявилась весьма любопытная картина. Трое из этой пятерки оказались работниками организаций, с которыми Меншутин был связан по службе. В другое время и при других обстоятельствах в этом никто бы, разумеется, не заподозрил ничего дурного. Но сейчас… Так вот, один из них оказался заместителем директора таксомоторного парка, другой — главным инженером крупной автобазы, а третий — заместителем директора авторемонтного завода. Все люди, как видите, солидные, с положением, с немалыми правами и возможностями этими правами злоупотреблять, и, кстати, с партийными билетами в кармане, как, впрочем, и сам Меншутин. Четвертым же из его сотрапезников был представитель одного крупного южного совхоза, приехавший в столицу «пробивать» вопрос с транспортом. Совхозу требовалось немало: три легковых машины, молоковоз, два автобуса и ко всему еще токарный станок. Последние сведения мы почерпнули из официального письма, находящегося в управлении, где работает Меншутин. Между прочим, его встреча с представителем совхоза протекала по другому «протоколу»: платил за обед приезжий, а блюда и напитки выбирал Меншутин.

Но самой странной была пятая встреча. На этот раз Меншутин пришел в ресторан с женщиной, немолодой, очень полной, крикливо и богато одетой и необычайно вульгарной. Она все время обольстительно улыбалась и кокетливо поводила жирными плечами, но глаза ее оставались цепкими и холодными. Ни о каком романе Меншутина с этой женщиной не могло быть и речи.

Между прочим, она оказалась начальником московского цеха надомников одной подмосковной фабрики. Цех этот шил и раскрашивал какие-то модные галстуки и косынки, плел сетки и делал бог весть еще что по договорам с самыми разными, порой даже неожиданными организациями. В цехе этом было, вероятно, немало «секретов» производства, до которых мы даже не собирались докапываться. Ну, а какие могли быть дела у Меншутина с начальником этого цеха, даже предположить было трудно. Но дела безусловно были. Только ради них и состоялась та, зафиксированная нами, встреча в ресторане.

Как вы понимаете, одни эти встречи Меншутина уже могли насторожить нас и своим количеством, и составом участников, и, наконец, «протоколом». Но мы с самого начала решаем не спешить с выводами и, кроме всяких впечатлений, подозрений, догадок и предположений, а точнее, вместо них, попробовать добыть факты.

И вот было решено выяснить путь и результат официального ходатайства южного совхоза, представитель которого сейчас крутится вокруг Меншутина. На фоне, так сказать, бесчисленных других ходатайств из других мест, откуда представители к Меншутину не прибывали.

Кстати говоря, это придумали не мы с Валей и даже не Виктор Анатольевич. Мы для этого обратились за советом и консультацией к специалистам. У меня есть такой приятель Эдик Албанян, который не раз уже выручал меня в подобных ситуациях, а случалось, что мы вместе начинали или завершали подобные дела. Эдик работает в Управлении ОБХСС и высоко котируется в этой солидной «фирме».

Чтобы возможный путь указанного ходатайства не показался чем-то исключительным или даже случайным, Эдик посоветовал исследовать еще один аналогичный случай, допустим, с получением машин совхозом «Приморский», представитель которого, уже известный нам Григорий Маркович Фоменко, совсем недавно побывал в Москве.

Но это уже было нам с Валей и вовсе не под силу, хотя и представляло, как вы понимаете, чрезвычайный интерес. А потому после коротких переговоров «в верхах» эту задачу взял на себя сам Эдик.

Мы же сосредоточили свое внимание на ходатайстве южного совхоза. А оно, волшебным образом оттирая многих других претендентов, обрастало все новыми, радующими душу резолюциями: «согласен», «обеспечить», «разрешить», «к исполнению». Сам же представитель, забыв на время о званых обедах и всяческих возлияниях, носился по городу из одной знакомой уже нам организации в другую, всюду встречая со стороны приятелей Меншутина самый радушный прием и полное понимание.

Это «понимание» дошло до того, что в упомянутом выше таксомоторном парке он получил под видом списанных такие три «Волги», на которых, по словам раздосадованных водителей, можно было «еще пилить и пилить и привозить по два плана». Вслед за тем на известной нам уже тоже автобазе был получен «списанный» автобус, на котором, оказывается, «можно было возить хоть иностранных туристов», как выразился не менее раздосадованный бывший водитель этого автобуса и подтвердил кое-кто из слесарей и механиков, естественно, не подозревая, кто и почему их об этом спрашивает. Еще более странным путем был получен на одном из подмосковных заводиков указанный в ходатайстве токарный станок. Стоило только представителю совхоза съездить туда и буквально на полчаса заглянуть в кабинет главного механика. Ну, а молоковоз возник вообще из одних бумажек, как феникс из пепла. Мы даже не успели зафиксировать этот загадочный процесс. Механизм «списания» тут сработал так четко и стремительно, словно был рассчитан только на эту сферу деятельности.

Вся эта фантасмагория развернулась и закончилась за какие-нибудь пять дней. Затем последовал прощальный обед в ресторане, как водится, один на один, по известному уже «протоколу», во время которого, однако, ничего подозрительного из рук в руки передано не было. Но после обеда, в гардеробе, одевшись и дружески тряся друг другу руки, представитель южного совхоза, на минуту утратив бдительность, обронил фразу, смысл которой мы поняли только позже: «Остальное, значит, почтой. Как всегда…»

Эта неосторожная фраза и заставила нас с особым вниманием отнестись к последовавшему вскоре визиту Меншутина на Центральный почтамт, где им были получены деньги по трем почтовым переводам сразу.

На следующий день, с санкции прокурора, мы не без удивления изучаем эти переводы. На одном из них имеется пометка отправителя: «Зарплата за ноябрь», а на другом: «Премия и зарплата за декабрь». На третьем никакой пометки мы не обнаруживаем, но переводимая сумма намного превышает остальные. Обратные адреса двух переводов оказываются мне знакомы. Один Принадлежит совхозу «Приморский», другой — тому самому колхозу, куда в свое время ездила Вера. Третий адрес нам незнаком и принадлежит какому-то виноградарскому колхозу в Грузии. Этот адрес пополняет нашу картотеку.

В тот же день по всем трем указанным направлениям, в адреса наших отделов там, направляются поручения оперативным путем, то есть не вызывая ни у кого опасений и подозрений, проверить в указанных колхозах и в совхозе финансовые документы на предмет выявления там сумм, выплаченных некоему гражданину Меншутину, а также причин этих выплат.

Вечером, когда мы, как обычно, подводим итоги сделанного за день, Эдик насмешливо говорит:

— Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему один из моих клиентов в минуту откровенности имел нахальство мне сказать: «И при социализме можно жить, уважаемый Эдуард Монукович, надо только как следует изучить его законы». — «Изучить его законы вам придется теперь, — говорю. — До этого вы изучали только щели в них». Вот, понимаешь, фрукт. Это вам не какой-нибудь квартирный вор или бандит. Это образованный, начитанный человек, тихий, вежливый и притом с бешеной предприимчивостью. Вот и ваш, думаю, такой. Только он не ласкается, не прячется, он всех учит. Это тоже неплохой метод. Даже опаснее других.

Да, мы с Валей это прекрасно понимаем. Тем более что мы ведь не новички, и с «клиентами» Эдика нам уже приходилось не раз сталкиваться.

— Машину, прохвост, купил, новую «Волгу», — говорю я. — В гаражный кооператив втерся.

— Семечки, — машет рукой Эдик. — Кого сейчас этим удивишь? Мы поглубже копнем. У него небось где-то и домик есть в два этажа, кирпичный, с садом, на маму и двух братьев оформленный. Километров эдак за сто от Москвы, в какой-нибудь живописной деревеньке Ракитино или Вертушино. Да у него и кроме домика кое-что найдется, поудивительней.

И мы готовимся ничему не удивляться. Хотя это и не каждый раз нам удается.

На следующий же день у меня и у Вали состоялись две весьма любопытные и важные встречи.

Валя занял номер в той же гостинице, что и представитель южного совхоза, и уже вечером познакомился с ним в кафе на третьем этаже, где тот, усталый и издерганный, вяло ужинал в пределах своих скромных командировочных средств. Сдержанный и суховатый Валя, если требовалось, мог превращаться в общительного и веселого человека. Вскоре за столиком шла уже вполне дружеская и доверительная беседа, ради которой в складчину была даже затребована бутылочка коньяку.

Разговор продолжался затем уже в номере у Вали, где он потчевал гостя грибками из родных мест, откуда якобы и прибыл в столицу. Был Валя родом из-под Ярославля и потому о родных местах говорил с искренним воодушевлением. Ну, а прибыл он в столицу, оказывается, по неприятнейшему и труднейшему делу.

— Дай совет, Митя, — обратился он к новому приятелю. — Что делать? Как начать? Ты ведь через это прошел уже. Ты ведь всего добился.

И показал официальное письмо из «своего» колхоза с просьбой выделить ему кое-какие крайне необходимые транспортные средства.

Митя вздохнул, почесал за ухом и сказал, грустно взглянув Вале в глаза:

— Есть, Валя, там одна акула. Но с пустыми руками лучше к нему не суйся.

— А если прямо, как положено?

— Прямо, сам знаешь, когда еще будет и что. А этот все, что тебе требуется, в пять дней оформит. Вот как мне… — он снова вздохнул. — Потом, конечно, за две недели не отмоешься. А что делать? Мое начальство с меня тоже голову вместе с прической снимает. Нужна техника-то, до зарезу нужна. Вот мне эту акулу и указали. А уж жаден… Веришь, на его машине куда-то съездили, так я за бензин ему заплатил. Ну, а эта писулька ничего, милаша, не стоит, — Митя указал на ходатайство колхоза.

— Как же тогда?

— Тут, брат, целая механика. Вам надо иметь ходатайство областного управления сельхозтехники, понял? А они так просто его не дадут. У них уже все фонды давно выбраны. Им уже сто раз после этого отказано. Поэтому — что? Поэтому ты должен в областном управлении своем доказать, что технику тебе дадут, именно тебе, для твоего колхоза, понял?

— Как же я докажу? — спросил Валя.

— Вот, вот… Это, милаша, и есть первый фокус…

Митя вошел во вкус. Всегда, знаете, приятно наставлять ближнего, демонстрировать свое превосходство, свою сметливость и опытность. И Митя внушительно и вместе с тем лукаво продолжал:

— …Ты сперва получишь от этой самой акулы письмо в областное управление. Официально, на бланке, за подписями, все чин чином. Так, мол, и так. Есть, мол, возможность удовлетворить в порядке исключения.

— Он сам это письмо и напишет?

— Ни-ни. Совсем другой главк напишет. А его дело, когда из областного управления соответствующее ходатайство придет, выдать тебе что требуется.

— Что ж, мне, значит, в другом главке еще одну акулу искать надо? — испугался Валя.

Митя снисходительно похлопал его по плечу:

— Хе! И как только эдакого теленка за таким делом присылают, удивляюсь, ей-богу. Ну зачем тебе соваться в другой главк? Я ж сказал: это первый фокус акулы той. Он это письмо тебе сам организует, понял? А потом сам же тебе и технику, какая вам требуется, передаст. Когда ты ходатайство из областного управления доставишь.

— Непонятно, хоть убей, — покрутил головой Валя. — Ведь каждая гайка у нас заранее планируется, кому, сколько, чего. Так? И ты сам говоришь, каждая организация свои фонды выбрала уже. Откуда тогда твоя акула берет лишнюю технику?

— Откуда? Да все оттуда же, милаша. Из того же кармана Экономику изучать надо, понял? Не тебе, не тебе, ясное дело, а ей, акуле той, значит «Планируется»! — передразнил он Валю. — Круглый ты дурачок, я тебе скажу. А потому мотай на ус Планируются у нас только первоначальные поставки. Ясно?

— Не совсем, — вполне искренне признался Валя.

— Ну, как бы тебе объяснить? Вот, допустим, в плане главка стоит: в этом году ему предстоит получить от разных московских автохозяйств столько-то списанных легковых машин, столько-то грузовых, автобусов, пикапов и прочее. И далее составляется план поставок этой техники согласно заявкам областных управлений. Вот это и будут первоначальные поставки. Тоже не ясно?

— Пока ясно.

— Так вот эти первоначальные поставки у нас действительно планируются. Строжайшим образом. А дальше что получается? Одной области, допустим, уже не надо то, что им выделили, или столько, сколько выделили, а нужно другое, и пятой области тоже, и десятой. Жизнь-то бежит и скачет, все меняется. Да и резерв у главка имеется, им тоже надо распорядиться. Так, милаша, в течение года все время и накапливаются у главка неликвиды, другими словами, неликвидированные, не поставленные организациям фонды, в данном случае, к примеру, техники. Начинаешь кумекать, а?

— Вроде начинаю.

— То-то. Дальше легче пойдет. Так вот, эти самые неликвиды надо, значит, заново распределять. И это будут, милаша, вторичные поставки. Вот они-то уже никем не планируются. Гони их куда хочешь, лишь бы было к тому формальное основание. На усмотрение, так сказать. На затыкание дыр. Словом, муть. И в этой мути акула наша как рыба в воде. Уразумел? Ха-ха-ха!..

И, довольный своим каламбуром, Митя ткнул Валю кулаком в грудь.

— Вроде бы уразумел, — ответил Валя, когда его новый знакомый наконец успокоился. — Вот только с письмом из второго главка мне не все ясно. Как же акула твоя его получит, если…

— Не твое собачье дело, — сурово оборвал его Митя. — Заруби навсегда: чем меньше знать будешь, тем, в случае чего, меньше и отвечать придется. Понял? Письмо законное? Законное. Все! Тебя больше ничего не касается.

— Что ж, он мне так прямо из рук в руки и передаст то письмо или за ним в другой главк идти надо будет?

— У секретарши его получишь. Сейчас там новая, как с ней, не знаю. Лучше пока помалкивай. А с прежней не дай бог было про это дело заговорить. Сам он специально предупреждал. Ничего она не знала и знать не должна была. Получил письмо и пошел.

— Ну, и сколько же он берет за такие услуги?

— А он тебе сам скажет, не бойся. Это никого, кроме вас, не касается. Ну, и ты сам, конечно, не теряйся, — он подмигнул Вале. — Вот я, например, третью-то машину у колхоза куплю, через комиссионный. На таких условиях и взялся. У тебя как председатель? Мой слабоват, уступил.

Митя уже немало выпил и начинает хвастать, начинает «распускать хвост», слишком долго он был здесь унижен, подобострастен и ничтожен. Ему хочется самоутвердиться, этому поганенькому человечку.

Поистине, алкоголь великий разоблачитель. Ведь вот сидел в кафе этот самый Митя, такой скромненький, безобидный, усталый, и поначалу показался лишь жертвой, приневоленной кем-то к дурным поступкам. И вдруг — на тебе! — раскрылся в своей непристойной сути.

И Валя кривится от омерзения, передавая мне весь этот разговор. Между тем у меня в тот день произошла не менее интересная встреча.

Организовать ее мне помог Эдик через своих коллег в одном из районных управлений. Предварительно меня, конечно, достаточно подробно проинформировали, и уже на этой основе был продуман и составлен план предстоящей встречи.

И вот ко мне в отдел является, вызванная официальной повесткой, Софья Климентьевна Шорохова, та самая дама, которая за три дня до этого была в ресторане с Меншутиным. На этот раз она одета куда скромнее, рыжие волосы уже не скрыты под пепельно-нарядным париком, и на толстых пальцах оказывается всего одно скромное обручальное кольцо.

— Вот что, Софья Климентьевна, — говорю я, глядя в ее настороженные, но ничуть не испуганные рыжие глаза под толстыми угольно-черными бровями. — Хочу заранее предупредить. Можете отказаться отвечать на мои вопросы, и я не буду настаивать. Хотя отвечать, и притом правдиво, будет, мне кажется, в ваших интересах. Но, повторяю, можете и не отвечать. Это как вам угодно будет. Но вот рассказывать кому бы то ни было о нашем разговоре не советую. Прошу, словом, не рассказывать. Учтите, мы сейчас занимаемся делом, в сто раз более серьезным, чем все сомнительные комбинации в вашем цехе. И мы не позволим, чтобы вы нам тут помешали. Поэтому о нашем разговоре никто не должен знать.

Софья Климентьевна невозмутимо выслушивает меня, и при этом ни один мускул не дрогнет на широком, отечном, неестественно нарумяненном лице с множеством морщинок вокруг глаз, на висках и в уголках яркого рта. Я вспоминаю шутливое выражение одного отцовского друга: «Лицо — как дневник обмана и порока». Очень это подходит к физиономии почтенной Софьи Климентьевны.

Когда я умолкаю, она отрывисто, с хрипотцой спрашивает:

— Все?

— Вы принимаете мои условия?

— Да.

— Прекрасно. Тогда скажите, какие у вас дела с гражданином Меншутиным Станиславом Христофоровичем?

— Ха! Так и знала, — крякает она и все тем же хриплым, прокуренным голосом — а женский голос садится от курения, как замечено, быстрее и сильнее, чем у мужчин, — все тем же голосом продолжает: — Вижу, вижу, молодой человек, вы хорошо подготовились к разговору и кое-что уже знаете. Верно ведь?

— Кое-что знаем, — соглашаюсь я. — Но главное, это мы знаем, что вы неглупый и опытный человек. И все понимаете сами.

— Насчет этого не волнуйтесь, — она успокаивающе поднимает полную руку.

— Я, молодой человек, все понимаю. Не девочка. Но при моей чистой совести мне бояться нечего.

— Сейчас речь идет не о вашей совести, Софья Климентьевна, — усмехаюсь я. — Зачем касаться такого сложного вопроса? Я ведь вас о другом спрашиваю. И это вашей деятельности…

— Работы, а не деятельности, — недовольно поправляет меня Софья Климентьевна и поджимает губы.

— Пусть будет — работы, — охотно соглашаюсь я. — Так вот, работы вашей мой вопрос не затрагивает. Так ведь?

— При моей чистой совести и это не страшно, — упрямо и жестко повторяет она. — Но вот на пустяке, верно, вы меня подловили. Этому гражданину я кое-что достала.

— Прекрасно. Больше ничего лично мне от вас не надо, — сдержанно киваю я. — Вот только составим список.

— Ну, список-то невелик.

— Лучше припомнить все, Софья Климентьевна. Ведь мы к этому придем с двух сторон, и может получиться неудобно.

Она бросает на меня быстрый, лукавый взгляд и понимающе усмехается.

— Зачем же мне себя ставить в такое положение? Да и портить с вами отношения никому не хочется.

Все дальнейшее занимает у нас не более получаса, хотя список золотых изделий и «камушков» оказывается довольно длинным и в первый момент приводит меня в изумление. Такого я от Меншутина все-таки не ожидал. Эдик оказался прав.

Под конец я небрежно спрашиваю:

— Кстати, вы не знаете его секретаршу Веру?

— Такие дела, молодой человек, через секретарш не делаются.

Мы прощаемся, и Софья Климентьевна важно, даже победоносно выплывает из моей комнаты.

В конце дня мы обсуждаем результаты и этой встречи. Как и Валина, она в принципе особого удивления у нас не вызывает и никаких неожиданностей не преподносит.

По-настоящему мы удивляемся через два дня, когда приходят ответы на наши поручения об оперативной проверке финансовых документов в совхозе «Приморском» и в одном из грузинских колхозов, а также в колхозе близ Тепловодска. Тут нас ждут действительно неожиданные открытия.

Оказывается, во всех трех местах гражданин Меншутин С.X. является Штатным работником, и его зарплата, а также многочисленные премиальные, сверхурочные, аккордные и даже командировочные аккуратнейшим образом и регулярно высылаются ему в Москву.

Такого фокуса не ожидали не только мы, но и сам Эдик. Тем более что за эти дни Меншутин наведался еще несколько раз на Центральный почтамт, а также в свое почтовое отделение, и всюду его неизменно поджидали почтовые переводы. Всего их оказалось пять, в том числе два из колхоза в Прибалтике, где работает уже известный мне Освальд Струлис. И я вспоминаю и передаю Эдику наш со Струлисом примечательный разговор.

Словом, любопытные факты начинают всплывать вокруг гражданина Меншутина, настолько любопытные, что наш Эдик все больше загорается чисто профессиональным интересом к этому делу. Тем более что параллельное изучение им самим путей и результатов многочисленных ходатайств из совхоза «Приморский» дало точно такие же, как и у нас, «перспективные» результаты и окончательно настроило Эдика на боевой лад.

Но нам с Валей пока ни один из этих фактов «не светит», ни один из них не помогает проникнуть в причины трагедии, разыгравшейся месяц тому назад, темным ноябрьским вечером на стройплощадке.

— Ошибаешься, дорогой! — запальчиво восклицает Эдик. — Ты внимательно вглядись в эти факты, прошу тебя!

И вот мы следуем совету Эдика — мы внимательно вглядываемся в уже добытые факты. И за ними неожиданно начинают всплывать новые, тоже еще пока прямого отношения к Вере не имеющие. Но у меня постепенно начинает возникать ощущение, как в той детской игре: теплее… теплее… еще теплее… и вот-вот уже будет совсем горячо…

В областных управлениях сельхозтехники наши товарищи осторожно изымают письма из министерства о возможности предоставления транспортных средств сверх плана, письма, как вы помните, из другого главка, не меншутинского. Их присылают нам, и мы, тоже весьма осторожно, наводим соответствующие справки, так, чтобы никого в министерстве не встревожить. И выясняется любопытнейшее обстоятельство: никто в том главке таких писем не составлял, не подписывал и вообще ничего о них не слышал. Между тем письма эти были напечатаны на бланках этого главка и подписаны… Впрочем, обе подписи там оказались фальшивыми.

Между тем из Тепловодска пришло более подробное сообщение, чем из других мест. Это и понятно. Ведь там остался мой приятель Дагир, а он полностью в курсе дела, которым я занимаюсь. И умница Дагир сообщил мне следующее.

Меншутин незаконно зачислен на должность ремонтника при гараже и должен ежемесячно подписывать наряды и другие документы для получения зарплаты, премиальных, отпускных и прочих. Вот Вера и привезла от него очередные подписанные наряды и доверенность на получение денег.

Однако Дагир на этом не успокоился. Все так же осторожно и незаметно он докопался до этих нарядов, и оказалось, что в них вписана и… Вера. Таким образом, половина денег была получена на ее имя. Но один работник бухгалтерии по секрету рассказал Дагиру про странный эпизод, которому он случайно оказался свидетелем. Председатель предложил Вере оформить на часть «заработанных» ею денег дефицитные продукты в колхозе. На что Вера сказала, что деньги ведь не ее и не Меншутина, а какого-то его товарища, который, как председателю известно, и выполнил эту работу, но якобы срочно куда-то сейчас уехал. Председатель просто ахнул от такой наивности и, в первый момент не сообразив, начал было спорить и что-то Вере доказывать. Но только когда она воскликнула: «Выходит, по-вашему, товарищ Меншутин жулик, что ли?» — председатель опомнился и начал бить отбой. Но, кажется, было уже поздно, и Вера что-то заподозрила. Вот такой эпизод произошел, когда Вера привезла те документы.

Обратно Вера, кроме денег, увезла ящик каких-то дефицитных продуктов для Меншутина. Председатель хотел «организовать» такой же и для нее, но Вера категорически отказалась.

За время, истекшее со дня зачисления Меншутина на должность, колхоз получил из Москвы две легковые машины, два пикапа, микроавтобус и три грузовые машины. Словом, риск и затраты ловкача председателя окупились сполна, «его человек» действовал в Москве безотказно. А соседние колхозы, между прочим, не получили ничего, хотя нуждались в транспорте, конечно, не меньше, а то и больше и ходатайств слали тоже не меньше.

Итак, с одной стороны, Вера подписала явно незаконную бумагу. С другой стороны, она решительно отказалась и от денег, и от подарка председателя колхоза. Как это понять? Зная Веру, можно предположить только одно: Меншутин уговорил или обманул ее, а может быть, и просто заставил подписать ту бумагу. И вознаграждение за это Вера не пожелала получать ни в какой форме. Значит, она чувствовала вину. Можно представить себе ее состояние в то время. Как она, должно быть, металась, как мучилась, как искала выход!

В этом состоянии даже Вера, замкнутая, молчаливая, необычайно застенчивая, и та неминуемо должна была себя чем-то выдать окружающим, хоть чем-то поделиться с ними. С кем же? В первую очередь, конечно, с самыми близкими. Ведь вот, например, Вера решила уйти с работы. Теперь-то понятно почему. Дело тут не в болезни, не в усталости или неудовлетворенности работой. Дело тут в стыде и в страхе. Но главным образом в стыде, в неспособности к обману и в невозможности избежать его, пока она работает под началом Меншутина. И Вера поделилась своим решением уйти с Любой, с Катей и, кажется, с сестрой, с Ниной, как раз с самыми близкими ей людьми. Но поделилась не до конца, причину ухода она им не сказала, истинную причину. Не решилась. Может быть, она еще чем-то поделилась с этими людьми, хоть чуть-чуть приоткрылась им? Я теперь, кажется, пойму любой ее намек.

И я решаю проверить свои предположения.

Для начала я отправляюсь в Подольск, предварительно сговорившись с Ниной по телефону.

Мы встречаемся с ней в обеденный перерыв у дверей ее учреждения, и я провожаю Нину до дому. По дороге нам поговорить не удается. К сожалению, у Нины здесь, в Подольске, миллион знакомых, она не успевает сказать мне и двух слов, как уже с кем-то оживленно здоровается, что-то кому-то кричит и машет рукой или просто лучезарно и кокетливо улыбается.

Дома нас встречает, тоже пришедший обедать, ее супруг, невысокий, белобрысый крепыш с вкрадчивыми, обволакивающими манерами и рысьими глазами. Кроме него, в доме еще оказываются Нинина свекровь и старая-престарая, однако весьма говорливая бабушка, глухая и громкоголосая.

Эта самая бабушка переполняет чашу моего терпения, и я сухо объявляю, что мне надо поговорить с Ниной наедине. Никто, естественно, не возражает, все знают, откуда и зачем я приехал. Виктор — так зовут Нининого супруга — услужливо провожает нас в соседнюю комнату и осторожно прикрывает дверь. Теперь наконец я могу объяснить Нине, что мне от нее надо. И Нина задумывается, хмуря тонкие, подщипанные брови. Ей тяжело думать о Вере, я это чувствую.

— Ну вот однажды, — вспоминает наконец Нина, — она была у нас и спрашивает Витю: «Что бывает за обман?» А он говорит: «Смотря какой обман». А Вера говорит: «Ну, например, если человек получает то, что ему не положено». Ну, Витя, конечно, смеется. А я вижу, у Верки губы дрожат. А Витя спрашивает: «Что ж он, по фальшивым документам чего-то получает?» — «Нет, говорит, не по фальшивым, но нечестно». Витя говорит: «Так не бывает. Если документы в порядке, значит, все честно». А Верка моя трясет головой и чуть не плачет. «Бывает, говорит, бывает. Я знаю». Ну, словом, ни до чего не договорились. Не захотела она больше ничего сказать. Она вообще о своей работе ничего не рассказывала. Как будто в почтовом ящике работала и одни секреты у них там.

Вот и все, что Нина может вспомнить. К сожалению, это ничего не объясняет. Хотя и свидетельствует, в каком напряжении и страхе жила Вера все это время, как терзала ее мысль о неправде, о нечестности сегодняшней ее жизни.

На следующий день, в обеденный перерыв, я еду к Любе. Но в министерство на этот раз не захожу, а встречаюсь с девушкой на улице, у входа. Мы сворачиваем с Садового кольца на какую-то узкую, тесную улицу.

— Скажите, Люба, вы не замечали, чтобы Вера что-то скрывала, чего-то боялась? — спрашиваю я.

— Нет, — подумав, качает головой Люба, — этого я не замечала. Она, по-моему, нервничала, она… вы говорите, боялась?

— Ну, может быть, вам что-то показалось странным в ее поведении, что-то вас удивило?

— Ну что же могло меня удивить? У нее своя работа, у меня своя…

— Но по каким-то делам вы все-таки сталкивались?

— Какие там дела, — Люба машет рукой. — Передам на подпись бумагу или письмо, попрошу конверт, чистый бланк.

— У каждого главка свой бланк?

— Конечно. Ой, я вспомнила, что меня однажды удивило, — Люба усмехается. — Пустяк, конечно.

— Все-таки что же?

— Однажды я встретила Веру в секретариате, она несла бланки другого главка, не нашего. Увидела меня и почему-то смутилась. А может, мне и показалось.

— Какого именно главка, не помните?

— Конечно, помню…

И Люба называет мне тот самый главк, на бланках которого были отпечатаны фальшивые письма в областные управления сельхозтехники.

— …А потом, — продолжает вспоминать она, — ну, буквально через час, наверное, я зашла к Станиславу Христофоровичу с бумагами, а он диктует что-то Вере, она печатает. Увидел меня и сразу умолк, прямо на полуслове. Так это странно мне показалось. А печатала Вера на бланках того главка, я заметила. Это меня тогда тоже удивило. Но все это, в общем, тоже пустяки.

— А кому эти письма адресовались, вы не знаете?

Люба пожимает плечами.

— На места шли. Но обычно мы все письма сдаем в экспедицию. А эти… Вера сама приезжим товарищам отдавала. Я, например, у Фоменко такое письмо видела. Вера сказала, что так начальство велело. Вполне возможно, кстати. Но ведь вам надо, наверное, совсем другое? Вы мне поточнее скажите, что именно.

Я чувствую, как Люба мечтает хоть чем-то быть мне полезной. Она и не подозревает, что уже мне помогла.

— Что же еще вы помните странного в ее поведении? — спрашиваю я. — Может быть, она делилась с вами какими-нибудь неприятностями?

— Неприятностями?.. Не помню… Знаете, вот однажды она мне сказала… когда я ее попросила… — Она вдруг смущается, — ну, в общем, не рассказывать девчатам про одну историю… А Вера мне говорит: «Ох, устала я от чужих секретов! Ты даже не представляешь, как устала». И такая, знаете, тоска у нее в голосе была, ой, прямо невозможно! Сейчас и то вспомнить не могу спокойно.

Люба отворачивается.

Мне уже многое ясно с этими фальшивыми письмами. Я теперь вижу, как постепенно запутывалась Вера, как все глубже затягивал ее Меншутин в это болото. И росло, росло отчаяние в ее душе. Ведь она все яснее начинала понимать, что вокруг нее происходит. Петля затягивалась все туже. И выхода Вера не видела.

Тем временем, сделав круг по каким-то соседним переулкам, мы возвращаемся к зданию министерства. И обеденный перерыв у Любы тоже подходит к концу.

Мы прощаемся, я благодарю, и Люба с надеждой и удивлением спрашивает:

— Неужели я вам чем-нибудь помогла?

…В конце дня я наношу визит Кате Стрелецкой. И он оказывается самым важным из всех.

Катя, высокая, тоненькая, стремительная, одета как и в первую нашу встречу. На ней потрепанные джинсы и полосатая, похожая на матросскую тельняшку, кофточка. Она курит сигарету за сигаретой, кипит, возмущается и горюет.

— Словечка она про работу свою не говорила. А уж если она не хотела, так тут клещами из нее ничего не вытянешь, из этой дурехи. Я до сих пор успокоиться не могу. Надо же! Так глупо. Так по-идиотски! — она стучит кулачком по колену. — Вот только заладила: «Уйду». Почему «уйду»? А ей, видите ли, тяжело. Целый день за столом с маникюром сидеть тяжело. Поишачила бы она, как я.

В этот момент в коридоре раздается телефонный звонок. Катя мгновенно вскакивает с дивана, чуть не опрокинув стоявшую возле нее пепельницу, и выбегает. Она все делает вот так же порывисто и стремительно, уверен.

— Не туда попали, молодой человек, — слышу из коридора ее энергичный голос. — Да, да. Привет.

Катя вбегает в комнату и неожиданно как вкопанная останавливается на полпути к дивану.

— Слушайте, — говорит она, проводя рукой по лбу. — А ведь я кое-что вспомнила. Как-то вечером я сидела у Веры, и вдруг ее позвали к телефону. Звонила какая-то Елизавета Михайловна. И Верка моя чуть не плача ей говорит: «Ну откуда я могу знать? Вы же видите, я дома… Да никогда этого не было… Ну и выясняйте на здоровье. А меня оставьте в покое». И еще что-то в этом роде. И вернулась расстроенная, конечно. И, по своему обыкновению, ничего не желает рассказывать. Вы когда-нибудь видели такую женщину, которая лучшей подруге ничего не рассказывает? Я ей в шутку говорю: «Что, чужих мужей крадешь? Давай, давай, не теряйся». А она с таким испугом на меня взглянула, будто и в самом деле чужого мужа украла. О господи! Вот вспомнила и расстроилась.

— Так вы ничего больше и не узнали?

— Так и не узнала. А весь вечер приставала. Интересно же, Верке вдруг чья-то жена сцену закатывает.

Вскоре мы с Катей прощаемся.

Но этот телефонный разговор не выходит у меня из головы.

Вечером я рассказываю о нем Вале и Эдику, и в конце концов после немалых раздумий и споров у нас рождается план новой операции.

Дело в том, что Меншутин уезжает в командировку. Причем весьма активно ее добивается. Все это сейчас нам на руку. Если бы он не уезжал, операцию пришлось бы отменить. И это было бы очень досадно.

Нам нужны последние доказательства.

Вернее, последние нужны Эдику. У нас нет и первых.

Эдик же полон азарта и гнева.

— Ты, дорогой, не представляешь до конца социальной опасности Меншутина. Серьезно тебе говорю. Не улыбайся, пожалуйста, — с горячностью объявляет он, сердито блестя своими черными глазами, и начинает загибать пальцы. — Вот, гляди сам, пожалуйста. Разложение государственного аппарата — раз. Подрыв доверия к нему со стороны граждан — два. Нравственное калечение людей, всеобщее убеждение, что только обманом, взяткой, обходом закона можно чего-то добиться. Шуточки? — Эдик смотрит на нас с Валей бешеными глазами и, сделав паузу, продолжает: — Или думаете, сотни лет Россию разворовывали и не разворовали, так и сейчас не разворуют?

— Мы именно так и думаем, — серьезно говорит Валя. — По долгу службы.

Но Эдик никак не реагирует на его иронию.

— Что же прикажешь делать, а? Стрелять? — рычит он. — Если больше ничего не действует.

— Только не это, — качаю головой я. — Пока что давай ловить. С поличным. Вот, например, Меншутина. Он едет завтра, это точно?

— Да, — кивает Эдик и нервно закуривает. — У него билет на поезд уже куплен. Отходит в десять тридцать пять.

Я поворачиваюсь к Вале:

— Ты его проводишь. С вокзала звони мне. И я начинаю действовать. Договорились?

Так все на следующий день и происходит.

В положенный час звонит Валя:

— Уехал. Вагон семь. Между прочим, в девятом вагоне едет Жанна.

— Ого! — не выдерживаю я. — Сюрприз.

— Не такой уж и сюрприз, — спокойно, почти равнодушно возражает Валя и добавляет: — Этого следовало ждать. Ну, счастливо.

Последние слова его означают, что теперь очередь действовать мне.

И я берусь за телефон.

А еще через час я сижу за столиком в кафе и с нетерпением поглядываю на часы. Что за причуды назначать деловые свидания в кафе! А впрочем, почему бы и нет? К себе в отдел приглашать эту женщину мне не хотелось. Еще меньше желания у меня было идти домой к ней и снова попадаться на глаза той злобной старухе. Так что, пожалуй, встреча в кафе не такая уж плохая идея.

Но вот наконец с улицы появляется знакомая статная фигура. Сквозь стеклянную дверь я вижу, как Елизавета Михайловна скидывает у гардероба пушистую шубку и оказывается в строгом темном платье с замысловатым кулоном из черненого серебра на груди. Около зеркала она поправляет двумя руками пышную прическу и спокойно, с достоинством проходит в небольшой зал, оглядывает его и направляется в мою сторону.

Я встаю, подвигаю ей стул и заказываю подошедшей официантке кофе и пирожное.

— Извините, Елизавета Михайловна, — говорю я, — что вынужден был вас побеспокоить.

— Пожалуйста.

— И за выбранное место для встречи. Но хотелось…

— Это лучше, чем если бы вы пришли ко мне домой, — сухо перебивает она меня.

— Вот и я так думал. А дело в следующем. Открылись новые обстоятельства, которые требуют уточнений. И в связи с отъездом Станислава Христофоровича мне приходится обратиться к вам.

На узком, бледном лице ее ничего не отражается. Удивительно флегматичная особа.

— Пожалуйста, — вяло говорит она. — Если чем-нибудь могу быть вам полезна.

— Хочу предупредить вас, — продолжаю я. — На всякий случай. Все, что вы мне сейчас скажете, автоматически становится нашей профессиональной тайной, и никто об этом не узнает. В этом мы напоминаем врачей.

— Я не собираюсь открывать вам никаких тайн, — пожимает плечами Елизавета Михайловна.

— Как знать, чего коснется наш разговор, — возражаю я. — Теперь второе. За это вы меня тоже заранее извините. Я прошу вас быть со мной правдивой. Лучше вообще не отвечайте. Ведь мы все вынуждены будем проверить, как вы понимаете. И может получиться конфуз.

— Второе ваше предупреждение тем более излишне, — холодно говорит Елизавета Михайловна.

— Тем лучше, — киваю я. — А спросить мне вас хотелось бы о двух обстоятельствах. Они, как вы, наверное, догадываетесь, касаются Веры Топилиной. Мы продолжаем расследовать причину ее смерти. Для этого нам надо все о ней знать. Так вот. Первый мой вопрос, очевидно, весьма деликатный. Поэтому прошу вас помнить мое первое предупреждение. Речь идет о вашем телефонном звонке Вере. Месяца три тому назад. Я могу вам напомнить только то, что отвечала вам Вера: «Откуда я могу знать?», «Вы же видите, я дома», «Выясняйте на здоровье», «Оставьте меня в покое». Ваше имя она назвала в самом начале разговора.

По мере того как я говорю, бледное лицо Елизаветы Михайловны заметно розовеет.

— К судьбе Веры этот разговор отношения не имеет, — сдержанно замечает она.

— Значит, вы вспомнили этот разговор. Поверьте, мне так же неприятно спрашивать вас о нем, как вам отвечать. Но… Я вам скажу кое-что о судьбе Веры. Дело в том, что сейчас уже можно считать твердо установленным: она покончила с собой.

Елизавета Михайловна в испуге всплескивает руками:

— Не может быть… Ведь Станислав Христофорович…

— Да, он тоже считает, что это не может быть. И очень хочет, чтобы этого не было. Даже убеждал меня. Вы, наверное, помните. Очень настойчиво убеждал.

— Помню…

Стынет кофе, не тронуто пирожное. Слишком крутой, напряженный и трудный разговор сразу возникает между нами.

— Станислав Христофорович, — продолжаю я, — если помните, говорил: молодая, в общем здоровая, психически нормальная девушка не может покончить с собой. Да и особых неприятностей у нее, по его словам, не было. Помните?

— Да…

— И все-таки это случилось. А Вера была действительно молодой, в общем здоровой и, конечно, психически нормальной. Но вот неприятности у нее, видимо, были. И немалые, надо полагать.

Елизавета Михайловна молчит, низко опустив голову. Я вижу только ее мраморный лоб в еле заметной сетке морщинок и пышные, с легкой проседью волосы.

— И еще, — добавляю я. — Вера была удивительно совестливым и правдивым человеком. Вы это заметили?

— Заметила… — еле слышно произносит Елизавета Михайловна, не поднимая головы.

— Значит, что-то случилось, чего она не могла вынести, — продолжаю я. — И случилось не сразу. Она давно жила в странно угнетенном состоянии. И тот разговор с вами…

Но Елизавета Михайловна не дает мне закончить. Она вскидывает голову, и, глядя мне в глаза, со сдержанным волнением произносит:

— Ну, хорошо, хорошо. Я вам скажу. Я вижу, у вас, как это ни удивительно, есть сердце. Но у меня оно тоже есть. И перед Вериной смертью… перед ее могилой… я… — она нервно достает из сумочки платочек и мнет его в руке. — Я тоже не буду молчать. У меня больше нет сил… если хотите. Такой девочке… уйти из жизни. Из-за чего?.. Это безумие какое-то… Но тот звонок… Я сама обезумела… — Голос ее прерывается, она умолкает, потом, сделав над собой усилие, говорит дальше: — Мой супруг не очень-то постоянен, надо вам сказать… Я заметила. Он пытался ухаживать за Верой. Но тут его постигла редкая неудача… Она оказалась лучше, чем он о ней думал. Но одно время, мне показалось… И я позвонила… Ну, дура. Старая дура. Что вы хотите…

Она снова опускает голову и прикладывает платок к глазам.

— Простите, Елизавета Михайловна, — говорю я. — Но, к сожалению, это не все, о чем я хотел вас спросить. И даже не самое главное. Вы разрешите?

— Пожалуйста… — шепчет она.

Черт возьми, как тяжело вести такой разговор. Никакой другой, кажется, не требует столько душевных сил и нервов, и так не выматывает тебя самого. Заглядывать в исстрадавшуюся душу другого, особенно женщины, причем достойной и гордой женщины, это, если хотите, испытание для собственного достоинства и гордости. И только неотступная мысль, что я должен исполнить свой долг, не только служебный, но и нравственный, заставляет меня дойти до конца того пути, которым прошла Вера, и найти, и наказать того, кто искалечил, нет, кто, выражаясь по старинке, загубил ее жизнь.

— Вот о чем еще я хотел вас спросить, — с усилием говорю я.

Как мне хочется ей сказать: да плюньте вы наконец на вашего самодовольного и подлого муженька. Что у вас, нет самолюбия, что ли? Он не заслуживает вашей любви и защиты.

Но всего этого я не могу себе позволить. Это запрещенный и низкий прием. Она сама должна прийти к такой мысли, только сама. Она жена, она много лет рядом с ним, и я не знаю, что у нее в душе родилось и что умерло за это время. И я могу причинить лишнюю боль, могу оскорбить в ней что-то, разрушить. Нет, нет, все это я ей не скажу. Я скажу другое.

— …Вот какой вопрос, — повторяю я. — В тот, последний вечер, когда Вера… покончила с собой, она зашла к вам. Вы помните этот визит?

— Да… — напряженным, почти звенящим шепотом отвечает Елизавета Михайловна, по-прежнему не поднимая головы, и комкает в руке платок.

— Ее на улице дожидался один человек. Ее возлюбленный. Которому она обещала в тот вечер ответить «да» или «нет». Обещала после того, как побывает у вас. Она на что-то надеялась, мне кажется.

— О-о… — мучительно стонет Елизавета Михайловна, прижимая платок ко рту. — Какой ужас…

— Перед этим Вера побывала в одной гостинице и привезла вам оттуда, от некоего Фоменко, какой-то сверток. Она долго была у вас, Елизавета Михайловна. Очень долго. А когда вышла, то сказала этому человеку: «Нет, Павлуша, ничего у нас не получится». Она простилась с ним. А через чае…

— Перестаньте! Я не могу это слышать!

— Это надо знать, Елизавета Михайловна. Потому что это правда. Так было.

— Все равно. Я вам скажу, как было… — Она поднимает на меня покрасневшие от слез глаза. — Тогда… в тот вечер… Станислав Христофорович кричал на нее… он ей сказал, что пойдет под суд… только вместе с ней… Что она преступница… что будет сидеть в тюрьме… Что… что…

Елизавета Михайловна роняет голову на грудь, плечи ее трясутся.

Вот теперь все, теперь у меня нет больше вопросов и нет сомнений.

Вечером я обо всем докладываю Кузьмичу. Здесь и наш следователь Виктор Анатольевич, Валя, Эдик Албанян и начальник его отдела.

— Он теперь никуда не денется! — горячится Эдик. — Факты взяток закреплены уже по «Приморскому», по Грузии и Тепловодску. А завтра я еду в Прибалтику.

— Вы по Москве-то работаете? — спрашивает Валя. — Мы ведь дали вам все его связи тут.

— Мы к ним добавили еще, — усмехается начальник Эдика.

— Ох, громкое будет дело! — Эдик потирает руки. — Увидите.

— Громкое будет, если разрешит руководство, — рассудительно замечает Валя и обращается к Кузьмичу: — А как будет по нашей линии, Федор Кузьмич?

— А никак.

Кузьмич выдвигает ящик стола, шарит там рукой и наконец выуживает пачку сигарет, достает оттуда последнюю, секунду смотрит на нее и, вздохнув, закуривает. Потом с ожесточением мнет пустую коробку и швыряет ее в проволочную сетку возле своего кресла.

— Что значит — никак? — насупившись, спрашиваю я.

— То и значит. Дело о самоубийстве Веры Топилиной, полагаю, закончено. Так, что ли, Виктор Анатольевич?

Наш следователь досадливо кивает в ответ.

— Именно так, — говорит он. — Завтра напишем постановление. И в архив.

— Как — в архив?!

— А так, — пожимает плечами Виктор Анатольевич. — Доведения до самоубийства ты тут не докажешь.

— Так я и думал, — хладнокровно замечает Валя.

— Что же получается? — еле сдерживаясь, говорю я. — Этот подлец будет спокойно жить дальше, а…

— Он не будет спокойно жить дальше! — вскочив со стула, горячо восклицает Эдик. — Что ты говоришь! Он же преступник! — Красный от возбуждения, он поворачивается ко мне: — И я тебе вот что скажу, слушай. Его разоблачила Вера. После смерти. Понимаешь? А ее смерть еще усугубит его вину, увидишь. Суд учтет факт самоубийства человека, которого Меншутин втянул в преступление. Это же факт, что он ее втянул.

— Но он ее довел до самоубийства, — не сдаюсь я.

— Докажи, — предлагает Кузьмич. — Жена не даст официальных показаний. Она тебя предупредила. Кто еще? Павел? Это не свидетель. Ты сам понимаешь. А насчет суда он прав, — Кузьмич кивает на Эдика. — Морально Меншутин ответствен за это самоубийство. Но и все. Что поделаешь? Дела, милые мои, кончаются иной раз и так…

Да, кончаются и так. И сдаются в архив. Дело раскрыто, и дело закрыто. Я прошел по третьей петле и, увы, оказался там, откуда начал.

Такого еще у меня не бывало, и у моего друга Игоря тоже. Завтра я ему все расскажу. Завтра он наконец выходит на работу.