Вдумчивая и любопытная Нина всегда мечтала узнать, зачем живут люди, и хотела для этого встретиться с Богом. Кто же знал, что вместо этого она окажется в темном подвале… Откуда берется зло в людях? Как среди них может появиться маньяк – убийца юношей и похититель девушек? Как мать может стать страшнее маньяка? Книга Жени Декиной – не фантастический триллер, а реалистическое произведение о нашей жизни, которая зачастую невероятнее любой фантастики.
Содержит нецензурную брань!
1.0 – создание
Дворник почему-то не ударил. Он крепко держал за запястье и вдруг отпустил метлу. Метла со звонким щелчком ударилась о землю. Свободной рукой он потрогал Нину за грудь, а потом опустился ниже и прямо через трусы и платье потрогал между ног. Жест был непривычный – он будто взял в щепотку обе половинки, на которые расходилось там, где сама Нина никогда не трогала, и потянул. Нина не могла понять, зачем он это делает и чего от нее хочет. Он смотрел прямо в глаза и бормотал что-то невнятное, будто пытаясь объяснить. Глаза у него были полупрозрачные, пустые, и щетина на лице выбрита кривыми островками. Испугаться Нина не успела, она пыталась различить, что он говорит, но дворник был глухонемым, и понять его однообразное «ва-ва-ва» было невозможно. За спиной, на безопасном расстоянии, держались остальные – человек пять других детей, завороженно наблюдавших за происходящим и готовых в любой момент рвануть за угол дома, если произойдет что-то нехорошее.
Нина подумала, что это такое наказание: сегодня они развлекались тем, что набрасывали бумажки, листья и фантики от конфет в то место, которое дворник уже подмел. Он гонялся за ними с метлой, и детям было весело. Нине весело не было, ей было стыдно и совестно портить чужую работу, да еще и издеваться над глухонемым, но она и так постоянно портила всем игру. Отказывалась кормить травой пойманных шпионов в «казаках-разбойниках», уходила домой, когда ее пытали, не лазила со всеми в подвал бояться крыс, не забиралась на стройку, не бросала камни с балкона. Ее принимали пока, но Нина чувствовала, что это только потому, что она единственная не боялась сидеть на перилах крыши высотной многоэтажки. И иногда жгучее желание быть вместе со всеми становилось до такой степени нестерпимым, что Нина срывалась и делала что-то плохое и неприятное, как с дворником. Сгорая от стыда, терзаясь, но продолжая. А потому дворник имел полное право ее наказать, и, видимо, это он сейчас и делал, но Нина не чувствовала злобы или обиды. Она чувствовала непонятное, и тон у него был такой, будто он на что-то ее уговаривает, но неясно на что.
Дворник отпустил Нину, расстегнул спецовочные штаны и вынул из них член. Член у него был немного странный, не такой, как у мальчиков, когда они писали, а почему-то твердый и торчащий вперед, как палка. Нину это удивило, и она подумала о том, как неудобно, наверное, жить с таким членом, он упирается в трусы и мешает надеть штаны. Дворника стало очень жалко – глухонемой одинокий нищий, у которого еще и такая беда. Нина успокоительно погладила его по руке и пошла к остальным.
Дети, пораженные произошедшим, тут же накинулись с расспросами. Они тоже не поняли, что делал дворник и зачем, и надеялись, что Нина объяснит. У Нины была старшая сестра, поэтому Нина часто знала ответы на разное: почему нельзя играть в покойника, удушая друг друга, как появляются дети или какие слова нужно говорить над могилкой похороненного ими воробушка. Но Нина и сама не поняла.
– Он тебе письку показал! – крикнул пораженный Максим, и Нина кивнула.
Показать письку было очень позорно, и в это тоже играли. Девочки подглядывали и не давали мальчикам пописать в кустах. Мальчики визжали и убегали, описывая себя и, иногда, преследовавших девочек. А потому поступок дворника, который сделал это по собственному желанию, казался унизительным и абсурдным.
– Может, он писать захотел? – предположила Ольга, но это было как-то неубедительно.
– У него писька больная, – сообразила наконец Нина. – Она у него вперед торчит все время, а мы его обижаем.
Обсуждали это долго, прикидывали, как он живет с таким уродством, а потом смеялись над тем, как, перевернувшись нечаянно во сне на живот, дворник торчит попой кверху, и даже, валяясь на траве, пытались это изобразить. Однако больше ему не вредили, а случайно встретив во дворе, обходили за несколько метров. Будто бы то, что он был глухонемым, еще не делало его неприкосновенным, а вот торчащая вперед писька – да. Как будто бы глухонемые не разговаривают из вредности и больше ничем от остальных не отличаются. Наверное, так им казалось из-за Вани.
Глухонемой Ваня, взрослый и крупный, гостил в то лето в первом подъезде. Когда он выходил во двор, все выскакивали из-за угла и начинали дразнить его, кричали, что он дурак, и убегали. Большой, яростный, Ваня гонялся за всеми, догонял и бил. В эту игру Нина тоже не играла. Застывала посреди двора и смотрела, как Ваня проносится мимо нее, настигает и колотит того, кого успел поймать. Пойманный выворачивался, истошно кричал: «За что?» – и пытался оправдываться, мол, ничего я тебе такого не говорил и не думал даже обзываться.
Нина не могла уловить их логику – почему глухонемой Ваня должен не понимать, когда на него обзываются, показывают фигу, кидают камнями, а в тот момент, когда оправдываются, вдруг должен услышать.
Сама Нина сначала немного побаивалась Ваню, вдруг он не запомнил, что она на него не обзывалась, и побьет случайно и ее, но Нину Ваня не трогал. Более того, когда она одна играла в мячик у подъезда, Ваня всегда выходил тоже и болтался под балконами, не зная, чем себя занять. Нина очень хотела с ним поговорить, она чувствовала, что и он хочет, но как говорить с глухонемым, было непонятно. Катька сказала, что жестами, и несколько дней после Нина ходила и думала, как можно объяснить жестами правила какой-нибудь игры, из тех, в которых не надо разговаривать. Она ничего так и не придумала, а потому чувствовала себя виноватой перед Ваней – ему совсем не с кем поиграть, а она могла бы поиграть с ним, но так и не сочинила как.
На следующий день, когда Ваня вышел, Нина пересилила себя, улыбнулась ему как-то криво и нерадостно и выдавила:
– Привет!
Но тут же, опомнившись, испугалась, что он обидится – она с ним разговаривает, а он же не слышит! И Нина, смущенная и испуганная, поспешно кивнула и даже помахала рукой, чтобы наверняка. Ваня понял. Он радостно улыбнулся в ответ и пожал Нине руку. Нине от прикосновения стало странно и тепло. Играя, все постоянно хватали друг друга, пихали, били, но в этом прикосновении было какое-то особенное стеснительное чувство, что-то секретное, и Нина почему-то отдернула руку. Ваня застеснялся тоже и убежал в подъезд. Нина хотела тоже убежать домой, рассказать маме, но дома мама заставила бы ее мыть посуду или пол, а хотелось еще погулять. Хотя бы немного.
Ваня вернулся через несколько минут и сунул Нине в руки горсть неспелого гороха. Нина, как и остальные, обожала зеленый горох. Даже не сами веселые шарики-горошинки, а стручок. Если его пожевать, то во рту останется вкус сладкой и сочной травы.
Этот внезапный подарок был таким волнующим, что Нина растерялась и, кажется, даже не поблагодарила. Ваня тут же убежал обратно в подъезд и подглядывал с балкона за тем, как Нина, усевшись на мячик, ест горох. Нина почему-то знала, что он будет смотреть на нее с балкона, и посматривала наверх. Ваня тут же прятался и выглядывал снова. Нина смеялась, и он тоже.
Всю ночь Нина не могла заснуть. Она вспоминала, как весело Ваня высовывался из-за перил, и думала, что с ним, оказывается, тоже можно играть. Только не как с большими, а как с маленьким, который еще не умеет разговаривать. От этого становилось приятно и тепло внутри, будто ей открылась какая-то огромная тайна.
В выходной они встретились во дворе и еще немножко поиграли. У Вани был маленький перочинный ножик, и он вырезал им на земле всякие кружки и зигзаги. Он дал повырезать и Нине. Это было очень интересно, но еще интереснее было, когда они задевали друг за друга плечами или руками. Становилось тепло и щекотно, и Нина с удивлением обнаружила, что щекотно ей от того, что они соприкасаются крохотными волосками на коже, которые, оказывается, тоже что-то чувствуют.
Потом Ваню увезли. Нина думала, что он родственник глухонемого дворника, хотя дворник и жил в третьем подъезде, но оказалось, что это племянник архитектора, строившего этот дом. Архитектора знали и очень уважали за портфель, всегда отглаженный костюм и очки в тонкой оправе. Нина хотела спросить про Ваню, про то, как у него дела и нашел ли он с кем поиграть, но вид у архитектора был очень занятой и суровый, и Нина так и не решилась.
Нине опять пришлось играть с остальными, и они еще долго казались ей скучными и неприятными. Пока Зоя не показала секрет. У Зои дома было много удивительных вещей. Ее отец был самым настоящим новым русским, занимался чем-то непонятным, отчего у них то появлялись самые дорогие вещи, которые еще даже не показали по телевизору, то не было денег даже на хлеб. Тогда Зоина мама шла к магазину и продавала там что-нибудь ненужное. Как-то она продала большой фикус в красивом горшке, что Нину сильно удивило. Было неясно, кто мог купить комнатный цветок и зачем. Дома у Нины всегда было много цветов, и они частенько выбрасывали поднадоевшие. Особенно Нине нравился щучий хвост с длинными плотными листьями, похожими на кроличьи уши. Нина часто его трогала и вспоминала, какой хорошенький был толстенький кролик в кружке юных натуралистов, куда она одно время заходила убирать за животными.
Когда цветок разросся и начал закрывать половину окна, мама отправила Нину его выбрасывать, и Нина долго стояла перед мусорным баком, не решаясь. К ней подошел мужчина с пистолетом, каждый вечер выходивший стрелять крыс. Мужчину с пистолетом Нина, как и остальные дети, очень уважала. Стрелять можно было только бандитам и шпионам из фильмов, а такой красивый человек бандитом быть не мог. Значит, шпион. Мама запрещала Нине смотреть, как он стреляет, боялась шальной пули, а потому Нина засобиралась домой. Мужчина вдруг попросил у Нины отдать щучий хвост ему. Нина конечно же отдала и очень радовалась, что и щучий хвост оказался нужным, и мужчине теперь будет не так одиноко. Он сможет вечерами трогать листики и представлять себе, что это кролик. В общем, с цветами выходило странно, кто-то их выбрасывал, кто-то подбирал, а кто-то даже и покупать умудрялся.
Так. Нина снова отвлеклась. Зачем она думает про цветы? Вспоминать оказалось трудно – как будто маленькая картинка вытягивала за собой целый кусок прожитой жизни, и думалось уже о нем, а не о важном. Нина полежала еще немного, глядя в потолок, потом села. От голода закружилась голова, и нависающие бетонные стены узкого подвала поплыли перед глазами. На ощупь стены были щербатыми, с выступающими камешками и пустыми лунками от тех, что вывалились. Вчера от нечего делать Нина нашла на полу несколько камешков покрупнее и долго искала те места в стене, откуда они выпали, чтобы вставить камешки на место. Когда она уже забыла об этом, один из вставленных камешков выпал обратно с глухим стуком и напугал Нину.
По периметру тянулись странные кривые бороздки – Нина не сразу сообразила, что это. Сначала она подумала, что комната выстроена из бетонных плит, сложенных друг на друга, или из шпал, но расстояние между бороздками везде было разным, – значит, это не плиты. Только потом Нина вспомнила, что бетон льют порциями и бороздки – это стыки между старой и новой заливкой. Значит, она не на заброшенном складе бетонных изделий при заводе, а в глухом колодце. Скорее всего, в погребе. Это не мог быть погреб магазина – в единственном супермаркете в подвал вела толстая ржавая дверь, а здесь был люк в потолке, прикрытый оцинкованной крышкой. В школе подвалы были выложены кафелем, их постоянно проверял санэпидемконтроль, и ее бы сюда попросту не посадили. Значит, она в церкви. Церковь никто не проверяет.
Было странно, что ее заточили в церковь и что она должна отбывать такое суровое наказание. И самое странное, что родная мать способна усыпить своего ребенка хлороформом, а потом сдать в церковь, в сырой, холодный подвал и держать тут в голоде и одиночестве так долго. Впрочем, со временем было неточно. Нина читала где-то про это ощущение – от страха и тоски становится непонятно, сколько времени прошло, но с другой стороны, от голода кружилась голова, значит, уже долго. В книжках про диеты писали, что на третий день голодания становится хорошо и легко, значит, три дня еще точно не прошло. Нужно выдержать пост и обдумать свое поведение.
Вадим подошел к окну и осторожно выглянул в просвет между занавесками – никого. Ни ее матери, ни участкового, ни встревоженных соседей. Просвет он сделал пару месяцев назад, а потом долго проверял на прохожих. Через него должно было быть видно улицу перед калиткой, но не заметно его силуэта, мелькнувшего в проеме окна. Вадим менял положение занавесок, дожидался прохожего и зажигал фонарик. Когда люди перестали реагировать на внезапную вспышку света, Вадим понял, что готово. Он смотрел в окно уже семь раз, и если бы заранее не позаботился о занавесках, то давно выглядел бы подозрительно. А так – все в порядке. За ней все еще не пришли. На работу только завтра, а по утрам он всегда сосредоточен и собран. Он победил. Он сделал все согласно плану и даже лучше.
Вадим вынул из шкафчика пузырек люголя, раскрыл его и понюхал. Это всегда успокаивало. Он вспомнил, как ненавидел этот запах в детстве, вспомнил пройденный путь и то, как упорно тренировался, чтобы стать тем, кто он есть сейчас.
Каждый день он забирался на чердак и, зажимая нос, чтобы не начать чихать от поднятой пыли, протискивался между старым сундуком и прогнившим комодом и оказывался в домике. Стульчик – маленькая деревянная катушка от проводов и осколок замутненного зеркала. Зеркало было особенным, старым. Сама поверхность его не была гладкой, как у новых зеркал, на ней проступали крохотные дырочки и пузырики, а покрытие, похожее на гудрон, с обратной стороны местами соскоблилось, и в этих местах зеркало стало просто стеклом – была видна старая доска, к которой он его прислонил. Но для дела годилось и такое.
Он по привычке усаживался на стульчик, вынимал из-за зеркала спрятанную коробочку со своими сокровищами – маленький пузырек коричневого стекла с лекарством. На пузырьке тонким, продолговатым шрифтом было написано «Люголь». Лекарство пахло приторным и колючим – сразу вспоминалось, как мачеха, намотав на толстый палец кусок ваты, смачивала получившийся тампон этой коричневой жидкостью. Вата становилась похожа на старый бинт, пропитанный кровью. Потом она крепко прижимала Вадима к себе – за голову. Ее халат пах мукой и кислым тестом, и одним ухом было слышно ее сердце, а вторым, крепко пережатым ее ладонью, – странный шум, такой бывает в раковине, когда слушаешь море. Он глубоко вдыхал и раскрывал рот – палец, проехав по языку, упирался прямо в горло и задевал тот маленький дополнительный язычок сверху, который нельзя было трогать. От прикосновения к нему начинало тошнить, он кашлял и, упершись ей в ногу, пытался вытянуть голову, как пес, снимающий ошейник, вырваться, но она держала крепко и не отпускала, пока он не начинал задыхаться. Потом она разжимала руку, Вадим падал назад и долго дышал, стараясь не плакать. Хотя после этого было можно – она не смотрела презрительно, а просто поднималась и уходила.
Он доставал ватку, отщипывал от нее крошечный кусочек. Вата отрывалась очень интересно – волокна не хотели отлипать и тянулись к основному куску, как будто ветер подул на облако, и оно развернулось в одну сторону. Он прикладывал ватку к раскрытому пузырьку и мочил коричневым. Потом вынимал длинную иглу и протирал ее ваткой. Игла была толстой, с большим ушком, а шерстяная нитка, которую он в нее вставил, чтобы не потерять, давно покрылась толстыми катышками, и ее уже было не вытащить через ушко. Он снимал пластмассовые часы и протирал и руку в том месте, где не было видно вен. Как-то из интереса он проткнул просвечивающий синим сосуд и долго не мог спуститься, хотя мачеха дважды звала, – кровь никак не останавливалась.
Приложив иглу к коже, он поворачивался к зеркалу и начинал вгонять иглу в руку. Боль была привычной и не такой сильной, как тогда, весной, когда он попытался проколоть руку насквозь, но не смог даже в зеркало посмотреть, в глазах побелело. Теперь он действовал осторожнее, прокалывал кожу, игла медленно шла дальше. Лицо делалось напряженным, но губы уже не дрожали, и моргать не хотелось совсем. Когда игла упиралась в кость и боль становилась сильнее, он наклонял ее, не вынимая из раны, и мышца над губой предательски вздрагивала. Раз за разом. Он опять не выдержал. Вытащив иглу, он стирал выступившую капельку крови люголевой ваткой и принимался рассматривать свое лицо. Находил на поверхности зеркала выпуклость и приближался, шевелил головой из стороны в сторону – лицо искажалось и уродовалось. Нужно было тренироваться еще. Нужно было сделать так, чтобы ничего не шевелилось, ни один мускул. И слезы не текли, когда они снова станут издеваться над ним, обзывать ссыклом, толкать или кидать в него бумажки.
Вадим вспомнил это чувство и снова потянулся к пузырьку. Глаза будто застилало густой мутью, и за ушами прокатывалась леденящая волна. Казалось, будто от этой волны шевелятся волосы, как змеи на голове у Медузы горгоны, и все сейчас увидят, поймут, что ему обидно, и будут смеяться, показывать пальцем, и останется только одно – убежать, спрятаться, забиться куда-нибудь в темный угол и сидеть там, боясь выйти. Просто переждать. Пересидеть. В глубине души надеясь, что они забыли, перестали, что у них там что-то случилось и теперь они заняты этим другим. Но так не получалось, сколько ни сиди, все равно потом начиналось снова. Кто-нибудь да вспоминал и, хитро, с особенным веселым предвкушением глядя прямо в глаза, вспоминал унизительное. И самым отвратительным было не то, что наступит после, а этот вот взгляд, полный веселья, – будто все твои страдания для них игра, очередной повод посмеяться и чем-то себя занять. И тот, кто сейчас обзовет его, упивается своей властью, тем, что именно он вспомнил, и ты со всей своей болью – всего лишь вещь в его руках, игрушка, а не человек. Он видит, что ты боишься, и ему это приятно.
Интересно, она там боится? Наверное, давно проснулась. Но нет, нельзя смотреть, нужно дать ей время привыкнуть, прийти в себя, смириться. Вадим не станет нарушать план и подглядывать. Все и так прошло как нельзя лучше. Его никто не заметил, он готовился почти полгода и хорошо потренировался.
Вадим закрыл глаза и еще раз проделал это. Поворот от магазина – если есть прохожие – остановиться и завязать шнурок или читать в телефоне (никого не было). Через кусты к бывшей стоматологии (хотел приготовить тележку, и не сразу ее нашел – слишком глубоко сунул под бетонную плиту), через пустой проем окна выглянуть во двор (дед с продуктовой авоськой ковылял невыносимо долго). Если никого нет, обогнуть забор и войти в подъезд (вверху был шум, пришлось выйти и притаиться за углом, пока не выйдут). Подняться по лестнице, надеть перчатки, намочить бинт хлороформом (чуть не пролил от волнения), отпереть квартиру, бесшумно войти (тренировался по воскресеньям, когда их не было дома), спрятаться за шкаф, достать бинт (очень долго не выходила из комнаты, побоялся, что хлороформ выветрится, скрипнул дверцей), напасть сзади (успел), держать (билась довольно сильно, но недолго). Связать тело, положить в рюкзак (очень долго запихивал), выйти (два месяца носил в рюкзаке по три ведра угля – тренировался), забрать ключи, запереть дверь, вынести тело. Дождаться пустого двора (повезло), мимо забора к стоматологии, достать тележку, уложить рюкзак, привезти домой, спустить и развязать.
Вадим поднялся, вынул из шкафчика папку с бумагами и положил ее на печку. Отодвинул кочергой кружки плиты и сам же посмеялся над собой: лето – печь холодная, можно было и руками. Теперь начиналась новая жизнь. Но той жизни с тренировками и подготовкой было немного жаль. Все это больше не нужно, и этот путь, эту последовательность действий он должен теперь забыть. Он медленно перебирал составленные им графики передвижения жителей дома, список их, карты, схемы отхода в экстренной ситуации, даже чек на рюкзак сохранился. Просмотрев все, он скомкал каждый листок по отдельности и уложил в печку. Подпалил, но дым повалил внутрь – на улице было тепло, и тяги не было. Вадим похлопал дверцей поддувала, но это не помогло – в комнате удушливо пахло жженой бумагой.
Едва заметно пахнуло горелым. Нина напряженно вслушалась в тишину, надеясь различить звон колоколов. Хотелось убедиться, что она действительно находится в одной из монашеских келий, куда ее определили, чтобы изгнать бесов, перевоспитать, или чего там еще придумал батюшка. Но было так тихо, что хотелось топнуть или крикнуть. Все равно ничего они от нее не добьются – все, что Нина могла осознать, она уже осознала, а теперь внутри нарастало жгучее желание сделать наоборот – назло, отомстить за такое обращение. Сразу же, как выпустят, Нина пойдет к Вите и переспит с ним. Ясно, что это глупо и навредит она только себе самой, но было обидно, что тебя заставляют вести себя хорошо, хотя ты и сам этого хочешь.
Хотя бы учебники мама могла ей оставить. Поступать же в следующем году. Или она теперь монахиня и ей не надо больше учиться? Стучать в стену и кричать Нина уже устала – бесполезно. Она стучала так сильно и долго, что на руках проступили черные синяки и ссадины с занозами из мелких камешков, а потому сжимать ладонь в кулак было больно. Можно было греметь оцинкованным помойным ведром, оставленным для нее в углу, но Нина туда уже пописала – от ведра воняло, и разливать мочу в глухом подвале без окон и вентиляции было бы самоубийством.
Ладно, раз другого выхода нет, то нужно осознать грех, покаяться и очиститься. Придется осознавать теперь все с самого раннего детства, хотя вспоминать было неприятно.
После дворника Нина не делала ничего запретного до тех пор, пока Зоя как-то раз не позвала ее к себе. У Зои она уже видела настоящий полароид, выплевывавший влажные картонки, на которых, как по волшебству, появлялись фотографии, видела кассетный магнитофон, и они с Зоей даже научились записывать на него песни из телевизора, чтобы потом переслушивать, но в этот раз было что-то действительно особенное.
Зоя, закрыв дверь на задвижку, чтобы внезапно вернувшаяся мама не смогла войти, вынула из-под ковра крошечный ключик, влезла в отцовский сейф и, отодвинув в сторону толстую пачку денег, достала видеокассету. Перемотав немного, Зоя остановила и показала то, что им еще нельзя было смотреть.
Мужчина и женщина, страстно целуясь, быстро раздевали друг друга. Женщина оказалась в кружевных алых трусиках, это было очень красиво, и Нина захотела такие же трусики, хотя они, наверное, стоили очень дорого. Мужчина, однако, даже не посмотрел на трусики, он усадил женщину на камин и вынул член. Член у него был тоже торчащий вперед, как у дворника. А потом они стали делать детей. Нина и не думала, что делать детей на самом деле так приятно – мужчине и женщине, судя по фильму, было очень хорошо. Потом женщине стало больно, наверное, ребенок сделался, и она начала стонать, но мужчина не остановился – видимо, нужно было доделать до конца. На Нину почему-то накатила волна смущения и странной радости, будто она узнала что-то секретное. Это было немножко похоже на то, как щекоталось внутри, когда они с Ваней соприкасались волосками на коже.
– Теперь мы увидели, как детей делают… – прошептала Зоя.
Нина кивнула, теперь все стало ясно.
– Слушай, а у дворника тоже так было…
– Он детей делать с тобой хотел? – ужаснулась Зоя.
– Я же маленькая… – растерялась Нина. – Может, он не знает, сколько мне лет?
– Ага, он даже как тебя зовут, не знает, а уже детей. Дурак какой-то, – согласилась Зоя.
До вечера они сидели притихшие, пересматривали кассету, прятали и доставали ее снова.
– Только никому не говори, – попросила Зоя. – Папа не разрешает к нему в сейф лазить.
Нина кивнула. Ее, конечно, тоже отругали бы, если бы узнали, что она посмотрела запретное. Это же не для нее фильм, а для тех взрослых, у которых умерли родители, и им никто не рассказал, как получаются дети. А в книжке, по которой ей объясняла Катька, было нарисовано непонятно.
Нина тогда долго не могла успокоиться. Ей казалось, что она узнала что-то очень важное обо всех людях, у которых были дети. Она изо всех сил старалась не думать об этом, но мысли лезли сами собой. Она представляла себе математичку сидящей на камине в алых трусиках, трудовика, надвигающегося на свою жену, пары людей в трамвае. Вот у этой женщины наверняка не такие трусики, а панталончиками – вон швы проступают. И камина у них никакого нет, значит, она со своим мужем делала вот этого мальчика на чем-то другом. Наверное, лежа, как было нарисовано в книжке. И этот мужчина двигался на ней сверху, и целовал ее везде, и она стонала часто. Становилось стыдно, будто эти люди делали ребенка прямо здесь и сейчас, а Нина за ними подглядывает. Но самое стыдное почему-то было смотреть на самого мальчика – потому что вот он стоит в майке с полосками, в ярких китайских кроссовках, смотрит по сторонам и даже не знает, как его делали, и узнает еще очень не скоро. А ведь его раньше не было. Вообще не было. Были только его родители, а потом они его сделали. Это было совсем странно и непонятно – как из ничего, из пустоты вдруг появляется целый живой человек. Пусть маленький пока, но он же вырастет и тоже будет делать детей. И они будут делать. И сам этот мальчик умрет, и родители его умрут, и дети потом умрут тоже. И Нина умрет, и ее мама, и Катька, и ее дети, которых она тоже сделает. И так становилось всех жалко, что хотелось обнять всех сразу и заплакать. Но это было как-то неприлично, и Нина терпела.
А потом приходили совсем стыдные мысли о том, как мама и ее отец делали сначала Катьку, а потом Нину. Отца Нина не помнила, и в мыслях мама делала их с сестрой с каким-то туманным пятном, которое потом куда-то девалось. И было неясно, почему пятно ушло от них. Видимо, потому, что самое главное в жизни – сделать детей, и оно хотело делать детей еще и с другими мамами, чтобы успеть наделать побольше. Но почему тогда остальные продолжают жить со своими женами и детьми, гуляют с ними в парках, едят мороженое, катаются на каруселях, ходят на родительские собрания? И если они с Катькой – дети пятна, то, значит, они какие-то неправильные? Нехорошие? И мама, которая делала детей с пятном, тоже уже не такая хорошая, как жена трудовика или математичка, но это же не так. Мама лучше жены трудовика и уж точно лучше математички.
– Мам, а зачем мы живем? – спросила Нина у мамы.
Мама пришла усталая и мыла фасоль. Фасоль звонко гремела о стенки кастрюли.
– Как зачем?
– Ну зачем люди живут? Они же потом все равно умирают.
Мама стала отвечать про Бога, про то, что надо быть хорошим человеком, а Нина слушала ее и с ужасом понимала, что мама не врет ей, не пытается успокоить, она просто сама не знает. Она даже не смотрит на Нину и спотыкается после каждого предложения. Но почему-то не может признаться, что не знает. Наверное, знает Катька, но сейчас Катьке было явно не до нее.
Нина не понимала, что происходит с сестрой. С одной стороны, она вроде бы влюбилась и щебетала веселее, чем обычно, наряжалась перед вечерними прогулками, на которые совсем перестала брать Нину. Но с другой стороны, все это ее веселье казалось напускным и ненастоящим, будто на самом деле что-то ее тревожило, но она старалась не признаваться в этом даже самой себе.
Мама была в ночную, и поэтому Катька вернулась с прогулки совсем поздно. Она сразу же прошла на кухню и долго сидела там, уперев локти в колени. Вздыхала. Даже то, что Нина еще не спит, хотя ей давно пора, а стоит в дверях, Катька заметила не сразу.
– Чего? – привычно кивнула она Нине.
– Кать, я видела секс.
– Ого!
Нина рассказала, что видела секс на видеокассете и теперь не знает, зачем живут люди. Но про смерть Катька, кажется, не услышала.
Катька призналась, что ей очень интересно попробовать секс, хотя в первый раз это вроде бы и больно, но она потерпела бы, просто никак не может выбрать, с кем это сделать. И вроде бы сейчас выбрала, но все равно как-то это все сложно и страшно. Нину испугало это признание: мама всегда говорила, что влюбляться надо один раз и на всю жизнь, выйти замуж, нарожать детей и жить долго и счастливо. Катька раньше тоже так хотела, а теперь что-то изменилось, но что именно, Катька не говорила. Видимо, в ее жизни появился кто-то новый. А потом еще новый и еще…
И Катька живет себе сейчас где-нибудь очень счастливая, катается по стране, знакомится с интересными людьми, пишет про них в газеты и смеется своим дивным, заливистым смехом. А Нина тут. Отбывает наказание в глухом подвале. И сколько бы они ее здесь ни продержали, что бы ни говорили, не сможет Нина поверить, что сидеть в подвале и бояться – правильно, а смеяться и кататься по стране – нет. Было бы гораздо лучше сбежать, как Катька, чем лежать тут и плакать. Жаль, что Катька не взяла ее с собой. Впрочем, мечтать об этом давно надоело – еще дома Нина каждый день проверяла почтовый ящик – писем от Катьки никогда не было, приходила только городская газета, которую мама по привычке продолжала выписывать. И каждый день, просматривая ее прямо у почтового ящика, Нина надеялась, что под какой-нибудь статьей про пенсии или коммунальные услуги внезапно мелькнет их с Катькой фамилия. И тогда Нина бросилась бы в редакцию, рассказала бы Катьке обо всем и попросила забрать ее насовсем.
Небо затягивало. Завтра будет холодно. Катя сидела в парке перед клиникой и смотрела на то, как усталая мамочка пытается загнать домой расшалившуюся дочку. Та каталась на роликах, подъезжала к матери и говорила ласково:
– Мамочка, ну пожалуйста, ну еще пять минуточек. Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…
И обнимала ее. Мамочка тяжело вздыхала и снова усаживалась на лавочку. Катя тоже хотела дочку. Психиатр сказал, что это просто проекция. Она сама хочет быть девочкой, покупать платьица, заплетать косички, объедаться мороженым, кокетливо замирать и хлопать ресничками, но не получается, а оттого все неумолимей накатывает этот тугой, поднимающийся от сердца ком, спрессовывается и не глотается – застывает на лице ироничной полуулыбкой. И если раньше хотелось еще в припадке отчаяния кричать: «Господи, я девочка! Девочка! Маленькая, глупая девочка. Пожалуйста, Господи! Ну же? Ну что я тебе сделала? Я же хорошая, я же старалась, всю жизнь, изо всех сил. Ну почему?» – то теперь даже этого не хотелось. Пора было признать, что никакая ты не девочка, сколько ни кричи и как ни старайся. Ты жесткий циничный мужик, тертый калач, ушлый, стойкий титановый солдатик, сверло с победитовым наконечником, пробивающее самое непреодолимое препятствие.
И все эти мужчины, сначала маниакально стремящиеся к этому звонкому, переливистому смеху, к этим естественным беззаботным жестам, чуют внутри этого мужика, чуют и пасуют уже заранее. И можно продолжать, конечно. Включить дурочку, изобразить мамочку или своего парня, но этот мужик внутри, прямой и безжалостный, он все равно вылезет и потребует равноправия. Он слишком честный. И, устав от одиночества, заведет себе кого-нибудь рядом, как заводят кошку или покупают щенка ребенку, просто чтобы было. И будет любить. Просто чтобы любить.
Но эта необъяснимая тоска по тому, что тебя можно взять на ручки, погладить по голове, утереть слезы и дать тебе конфетку, повозиться с тобой, подраться подушками, пощекотаться, всплывала время от времени и вызывала только досаду. Можно было найти папика, который, мгновенно подмяв тебя под себя, конечно, даст тебе конфетку и, может быть, даже повозится, перед тем как загнуть тебя раком и отодрать как следует, но тогда внутри возникала другая тоска – по взрослой сильной женщине, которая хочет что-то донести этому миру, объяснить, сделать хорошее. И эта взрослая женщина может найти себе нежного мальчика, который пощекочется и подерется подушками, но если увидит слезы, то испугается и сам, наверное, заплачет. Потому что его сильная мама, к которой он тянется для того, чтобы она его защитила и сберегла, вдруг упала, рассыпалась. И это будет крах не только для нее, на нее и плевать, в общем-то, а для мальчика, который не умеет и боится сам. Не сможет просто. Ему тоже нужно, чтобы безопасно.
И самое обидное в этом всем было то, что нельзя было найти за собой никакой вины за происходящее, за жизнь свою, за поступки, хорошие и верные, за поиски, пусть неудачные, но попытки.
Можно ли было иначе? Можно ли было смотреть, как загибаются от нищеты твои близкие? Можно ли было носить платье в гопническом районе, где периодически насиловали даже бабушек? Можно ли было когда-нибудь раньше убить внутри этого мужика, вытравить, выжечь? Выпестовать вместо него веселую хохотушку, нежную девочку с бантиками? Нет. Суровый гопник внутри, жесткий боец, всегда был прав. В каждую минуту своей жизни. Он все делал правильно. Он защищал слабых, он спасал близких, он помогал родным. Он ушел из семьи в пятнадцать, чтобы не обременять. Он вообще молодец. И, по сути, выход тоже до безобразия прост и ясен. Мертвую девочку внутри Кати невозможно изжить, ее можно только родить. Вытащить наружу, чтобы никогда больше о ней не вспоминать. Чтобы другое переполнило изнутри – заботливое и успокаивающее. Стать мамой, взрослой сильной женщиной. Но для этого суровый, честный и правильный мужик внутри должен куда-то деться. И не просто спрятаться, а умереть, душу свою отдать. А он борец – он пытается снова и снова, ищет, находит, бросает, пробует, но от этого становится только сильнее и жестче. И что ни делай, реви, на коленях ползай, захлебываясь слезами, его все равно никто не спасет. А значит, снова, снова и снова. Жесткий мужик с телом милой девочки Кати выходит замуж и заводит семью. Смешно. Катя хотела заплакать, но только криво усмехнулась – мужики не плачут.
Много лет назад она уехала сюда, надеясь, что хотя бы тут, где цивилизация, где не страшно, где все иначе, она сможет стать девочкой, вернуть себе то, чего всегда была лишена. Здесь она изменится. Здесь ее полюбят. Здесь она создаст настоящую семью. С кем-нибудь заботливым. С безопасным. И заберет Нину. И матери будет помогать деньгами, чтобы та перестала попрекать ее чертовым заводом. Разве это Катя плохо училась и рожала детей? Разве это Катя поселила ее в этом чертовом городишке и затолкала на завод? Нет ведь. Так почему Катя все равно чувствует себя перед ней виноватой? Мать сама упорно бежит внутри этого колеса, как хомяк в клетке, сама ничего не предпринимает, чтобы вырваться, еще и Нину калечит своим воспитанием. Да и сама Катя бежит внутри такого же колеса, но покрупнее и понаряднее. Она устала, бессонница все навязчивее, и настойка пустырника перед сном, чтобы поскорее заснуть, как-то сама сменилась на пятьдесят граммов вермута. И его тягучая сладость незаметно перерастает в клоповную горечь коньяка. И скоро, наверное, она купит вместо коньяка водки и начнет опохмеляться по утрам. И почистив на ночь зубы, перед зеркалом удивленно трогать кончиками пальцев оплывающее от пьянства лицо.
Чтобы вырваться, Катя иногда заскакивала на какие-нибудь медитации, курсы холотропного дыхания, йогу или тренинг осознания женской энергии, но после становилось только хуже. Каждый раз, выходя на свежий воздух из прокуренного ароматическими свечами помещения, Катя включала телефон и ощущала, как каждое приходящее оповещение от тех, кто до нее в этот час не дозвонился, вдалбливает ее все глубже и глубже в реальность. И вот снова, живешь в трубе пылесоса, постепенно все ближе и ближе к пылесборнику, и для того, чтобы остановиться и выйти, нужно перебороть все и выйти через вход. Но Катя – не ее мать. Она сильная. Она вырвется. Не ради себя, ради Нины. Нужно было решаться. Это страшно и вряд ли поможет, но нужно было хоть что-то сделать. Как-то изменить свою жизнь, убить этого внутреннего мужика, стать слабее, нежнее, женственнее. Пора.
Катя докурила, встала и вошла в клинику.
– Вы так легко нашли мне время, – проговорила Катька, вальяжно укладываясь на кушетку, – Я так похожа на психа?
Психиатр промолчала. Катя подумала, что это такая тактика, как у цыганок – просто слушай, пока человек растерян и сам все про себя рассказывает, а потом выдавай за мистику. Но вчера, на интервью, Катя почему-то поверила этой женщине. Неужели действительно можно так вот взять и погрузить человека в прошлое, и тогда он вспомнит то, что и сам забыл? Это казалось каким-то необычайным волшебством, ключиком, открывающим потайные двери. Катя тогда спросила в шутку, не могут ли они загипнотизировать и ее. Психиатр слишком серьезно кивнула, выдала визитку и записала на завтра.
– Я не уверена, что поддаюсь гипнозу, – добавила Катька, чтобы что-то сказать.
– Детское насилие. Вытеснение. Процесс будет болезненным. Прерывать его нельзя. Сеансов пять-семь.
Катя рассмеялась и села.
– С чего вы это взяли? Да, у меня была жесткая, садистичная мать, но вряд ли это насилие. Я же ушла из дома. В пятнадцать.
Психиатр кивнула:
– Процесс прерывать нельзя. Нужно будет вспомнить все. Кроме того, нужно учитывать, что возможна временная потеря трудоспособности. Поэтому приходите, когда будете готовы.
– Я готова. И вообще, с чего вы взяли, что я…
– Вы сами сюда пришли.
– Я просто хотела проверить…
– Видите ли, я убеждена, что наше подсознательное гораздо умнее нашего рацио, оно так устроено, что ищет выхода и стремится очиститься. Вы ведь журналистка? Еще и ушли из дома в подростковом возрасте. Вы умны, психика у вас устойчивая, если бы вы знали, в чем дело, вы бы уже обратились к психиатру и проработали проблему. Но вы не знаете, а проблема есть. Поэтому вы здесь. Это вытеснение. Психика вытесняет в основном насилие, в других случаях действуют другие механизмы, проекция, замещение…
– Подождите… Я вообще не поэтому сюда пришла.
– Хорошо. Но мы все равно в это упремся. Давайте по порядку. Что вас беспокоит?
Катя подумала, что вообще-то надо бы сейчас уйти, потому что наверняка шарлатанство, эта женщина ее совсем не знает, а уже делает выводы. Но с другой стороны, вдруг все действительно так, как она говорит. А значит, после этого все изменится?
– Я хочу семью.
– Что вы вкладываете в это понятие?
– Ну… Что и все.
– Все очень индивидуально, давайте конкретно.
Катя хотела настоящую семью. Такую, которой у нее не было, но если это существует в природе, значит, может быть и у нее. Было же у многих знакомых старичков.
В детстве Катька обожала старичков. Они все будто знали ответ, волшебный ключик к ее сердцу. Они жалели ее и берегли, с ними было по-настоящему спокойно и уютно. Ей нравилось чувствовать себя глупым смешным щенком, который пришел в этот мир для радости, и каждый дедушка расплывается в доброй улыбке, когда она смотрит на него горящими глазами и слушает раскрыв рот. А потом заливается звонким хохотом. Ловить в мельчайшем изменении тона смену настроения и до тех пор, пока дедушка не заговорит, придумывать себе всякое волшебное про его приключения. Впрочем, дедушки всегда говорили сами. Будто из всей толпы они видели только Катьку, смотрели только на нее и говорить хотели только с ней. Потому что она маленькая девочка, которую изо всех сил хочется уберечь. И сами они молодели с ней, хохотали, будто, оберегая ее, скидывали всю тяжесть прожитых лет, весь цинизм жизни и больше ни о чем не могли думать, просто радовались.
Катька очень хотела узнать, какими были ее бабушка и дедушка, как они говорили, чем занимались, но мама ничего о них не рассказывала. Когда они переехали в панельный дом, Катька познакомилась с тетей Светой и дядей Ваней, и они стали ей родными. Она бегала для них в магазин, выносила мусор, ела у них и просиживала целыми вечерами, когда на улице было холодно, а гулять никто не выходил. У них была и своя семья, свои дети и внуки, но они были далеко и приезжали редко, а Катька была тут, рядом. Поэтому пока они любили ее. А Катька любила их. Она думала, что и Нине хочется своих бабушку и дедушку, поэтому часто притаскивала ее к ним в гости. Но Нина невыносимо стеснялась. Катька даже оставляла ее с ними наедине, чтобы та пообвыклась, но напрасно.
Катька тоже хотела, чтобы кто-то постоянно был рядом, с кем можно и не разговаривать, если устал, а можно и поболтать, если скучно. С мамой вообще говорить было бесполезно – она или читала нотации, или устраивала допросы о том, как дела в школе. С Ниной тоже было не то – Нина постоянно спрашивала или рассказывала, и когда предстояло много выучить, Катьке хотелось заткнуть Нине рот и выставить из комнаты. А старички как-то чувствовали не только друг друга, но и Катьку. И Катька мечтала, что у нее тоже будет такой вот хороший муж, а сама она к старости превратится в уютную тетю Свету, будет учить соседских девочек печь пироги, варить рубиновый борщ и вязать носочки из белого пуха. А по праздникам к ним будет приезжать огромная семья – дети, внуки, правнуки, и они будут улыбаться соседской девочке и говорить:
– Смотри, милая, сколько мы с бабкой людей наплодили. Улучшаем демографию.
– Чего ты несешь? Насмотрелся телевизора, – ласково ворчала бы Катька и обнимала первого подвернувшегося под руку внука.
Катька постоянно подсматривала за тетей Светой, старалась научиться всему, что она умеет, схватывала на лету, тетя Света удивлялась, а дядя Ваня качал головой:
– Ну дает девка, хоть сейчас замуж выдавай.
Катька радовалась и принималась воображать себя в окружении бригады внучек в белоснежных передничках, которые сама им и сшила, и накрахмалила даже. Дядя Ваня хохотал до слез и говорил, что натуру не заломаешь. И если в возрасте тети Светы Катька отправится покорять Северный полюс, он не удивится. Катька говорила, что покорять, конечно, хочется, но ради семьи она как-нибудь потерпит. А если пораньше выйти замуж, нарожать побольше и побыстрее, то и на Северный полюс успеть можно. Тетя Света качала головой и говорила, что глупости это. Выбирать надо вдумчиво и на всю жизнь. А то потом… Дальше она замолкала, вздыхала, но Катька понимала, что намекает она на ее маму, которая выскочила, за кого пришлось, не выбирая, а теперь одна с двумя детьми. И если бы они ей не помогали с девчонками, то и неясно, как бы она справилась. Катька принималась расспрашивать, как было у них, и они принимались рассказывать. Причем выдумывали каждый раз разное. То родители их сосватали, то в колхозе на капусте друг друга встретили, то заехал как-то дядя Ваня на лихом коне к тете Свете в деревеньку, то вообще спас ее от разбойников, то в сельсовете она полы мыла, а он… Катька каждый раз верила, а они каждый раз хохотали. Но сильно Катька не допытывалась – это была веселая игра, и ей нравилось, что, рассказывая, они будто заново знакомятся и проживают это еще один раз.
– У ней, Катюш, знаешь, платье было бархатное. В пол.
– Ага, и алмазы по всей груди с орех величиной, – поддакивала тетя Света.
– Ну… Я как глянул, чуть не упал. Во, думаю, девка, наверняка полковничья дочка. Стоит себе посреди деревни, у коровника, сияет, и подмигивает мне. Зазывно так…
– Ага, и подол выше головы задрала. Кобель старый.
– Чего это? – не понимал дядя Ваня.
– Платье бархатное в пол. А у коровника навалено, вот я подол и задрала.
– А, во-о-он чего, а я думал, запарилась в бархате-то и проветривается стоит.
Потом они уже начинали хохотать, и Катька смеялась вместе с ними и тоже воображала себя в бархате у коровника.
– Стоп, – остановила Катю психиатр. – Если вы хотите так подробно все разобрать, я порекомендую вам хорошего психоаналитика.
– Но вы же сами спросили…
– У меня просто очень мало времени, и я не хочу тратить его на болтовню. Я могу провести несколько сеансов гипноза и избавить вас от подсознательных страхов. Остальным занимаются другие специалисты, о которых вы знаете, но почему-то зацепились именно за гипноз.
Катя молчала. Она понимала, что должна или согласиться, или отказаться, но соглашаться было страшно, а отказываться – глупо.
– Да, я согласна.
– Хорошо, – кивнула психиатр. – Разберитесь с работой и позвоните, когда будете готовы.
– Я что, должна буду отпуск взять? Я же могу работать и…
– Это исключено. Даже ваша психика не справится.
Психиатр кивнула Кате. Прием окончен.
Вадим проветрил, но дым все равно не рассеивался. Хорошо, что по плану сейчас следовало пойти в магазин и устроить там какую-нибудь заварушку погромче, чтобы обеспечить себе алиби. Маршрут он выбрал особенный. Он вообще любил места, с которыми было что-то связано. Часто посещать их было нельзя, острота рассеивалась, и ходил он туда только в крайних случаях – когда наползал этот густой морок. Но сегодня, в такой удачный день, стоило пройтись там, где все и началось. Там, где он впервые нарушил запрет, где проявил волю и доказал самому себе, что они зря считают его слабаком и ссыклом, он сильный и смелый. Он всегда был сильным и смелым. С раннего детства.
Из школы отпустили раньше, на целых два урока. Он обожал, когда такое случалось: мачеха все равно ждала его вовремя и не могла узнать, когда заканчиваются уроки – все одноклассники жили в другой стороне, а значит, можно было аккуратно погулять где-то, где нельзя. Это были не простые возвращения из школы, походы по ее поручениям в дальний магазин или на почту, это было совсем другое. Он знал, что если она узнает, то накажет его как-нибудь сильно, поставит в угол или не даст еды, и от этого нарушать было опаснее.
Он сделал вид, будто идет к дому, он шел неспешно, пока все его одноклассники не разошлись, а потом долго завязывал шнурок на перекрестке и, когда вокруг уже точно никого не оказалось, нырнул в кусты. Ну мало ли, вдруг он решил пописать. В кустах пахло мокрым и затхлым, валялись бутылки и продираться через ветки было трудно – отодвигать их не получалось, они все равно отгибались обратно и били по лицу. Поэтому пришлось закрыть голову руками и идти напролом (теперь тут совсем непролазный бурелом, поэтому пришлось обойти).
С другой стороны кустов, там, где он никогда еще не был, обнаружилась странная улица – крайняя – на ней был только один ряд домов и густые заросли вместо второго. Похоже, ездили по ней редко, потому что дорога была совсем уж кривая и поросшая травой. Он пошел вперед, дальше от дома, и часто оборачивался, хотя уже придумал, что скажет, если его поймают, – зашел в кусты пописать, случайно задумался и вышел с другой стороны, а потом заблудился. Дома на этой улице оказались совсем старыми и дряхлыми (некоторых теперь и вовсе нет), кроме одного, выстроенного из серого шлакоблока и еще не облицованного. Около дома был насыпан песок, а у дороги – куча гравия – видимо, хозяин дома и дорогу решил себе сделать сам (дом уже заметно обветшал).
Песок на ощупь был совсем мелким и желтым. Когда он пнул кучу, от нее осыпалась часть и как лавина сползла вниз. А на месте пинка образовалась вогнутая вмятина, как козырек, – и было странно, почему этот козырек не обвалился тоже, песчинкам ведь не за что было держаться. Когда он попытался проверить, насколько прочен козырек, он вдруг услышал голос и испугался, что его поймали:
– Низя рассыплять!
За кучей в траве на старом половике сидела девочка. Рядом с ней лежали куклы и алюминиевая кукольная посудка.
Наверное, в школу девочка еще не ходила, потому что была в носках и сандаликах – а так ходили только в детском саду, одноклассницы уже давно носили колготки и туфельки. Кроме того, она была дома, а третий урок только закончился, она бы не успела вернуться из школы, переодеться и выйти поиграть перед домом. Девочка была в светлом платьице, а волосы у нее были заплетены в тугие черные косички, отливавшие на солнце, как крылья у жука.
– Хочешь котенка погладить? – спросила она.
У нее действительно был котенок. Вадим хотел подойти, но боялся, что его отругают за песчаную кучу, и так и стоял. Девочка пожала плечами и начала играть с котенком сама. Она заваливала его на спину и теребила ему живот, отчего котенок кусался и отбивался лапами.
– Ему же больно, – сказал Вадим, но девочка только отмахнулась.
– Нет, он так играет.
Он пожал плечами и пошел дальше по дороге. Но на всей улице больше ничего не происходило, и очень захотелось вернуться к девочке. Посмотреть котенка, кукол и ее странные блестящие косички. Но если вернуться сейчас, то девочка подумает, что он сбежал из школы и болтается просто так, поэтому он остановился и досчитал до шестидесяти четыре раза. Сверился с часами – опять посчитал быстрее, чем следовало. Но все равно, это было уже долго, и можно было возвращаться.
– А ты куда ходил? – спросила девочка так, будто они уже давно знакомы.
– К однокласснику, – наврал он, и привычный холодок прокатился внутри. Какой одноклассник? Она же тут живет и знает, что никаких одноклассников на этой улице нет.
– А, я его видела! – сказала девочка. – У него волосы белые, да?
Он кивнул и обрадовался, что тут нашелся какой-то мальчик и девочка не знает, что он врет. Он подошел и присел рядом.
Среди посудки был даже маленький чайничек с черным шариком на крышечке, а одна из сваленных в кучу кукол была в носочках и резиновых туфельках. Одна туфелька снялась и валялась рядом в траве, но девочка этого не замечала. Его вообще удивило, что у девочки было столько игрушек, и таких хороших, а она с ними так плохо обращалась. Он все время смотрел на туфельку в траве и думал, что это несправедливо – она даже не играет в эти игрушки и сейчас потеряет такую хорошую туфельку. И, наверное, ее даже ругать за это не будут, потому что когда у детей столько игрушек, то их никогда не ругают – родителям некогда проверять каждую вещь. И даже если она сейчас оторвет кукле ногу и саму куклу закопает в золу на помойке, этого тоже никто не заметит. Ему очень захотелось забрать туфельку себе и положить на чердаке. Зачем – он не знал, потому что надевать ее будет не на что, если ее забирать, то только вместе с кукольной ногой. Но кукольная нога была ему совсем не нужна.
Сидеть было неудобно – затекали ноги, но опуститься на колени он не мог, запачкались бы брюки, а садиться на половик было странно – получилось бы, что они вместе вышли играть сюда, и девочка могла не разрешить, поэтому он терпел. А девочка, казалось, совсем не обращает на него внимания, она разговаривала с котенком.
Котенок внезапно сорвался с места и прыгнул с покрывала в сторону, на траву. Девочка вскочила и бросилась за ним. Котенок от ее движения отскочил, и за ним пришлось бежать.
Он видел их боковым зрением и, сам не понимая почему и не успев даже об этом подумать, схватил туфельку и зажал в кулаке. Теперь ему казалось, что туфелька просвечивает через руку или что девочка видела, как он взял, и сейчас будет кричать.
Девочка и вправду развернулась к нему, и он почувствовал, как его обдало волной страха, не из-за девочки, потому что саму девочку он не боялся, она была маленькая, и от нее можно было просто уйти или ударить ее в лицо и убежать, пока она плачет. Было страшно, что она видела и расскажет. И если ее мама пойдет в школу и пожалуется классной руководительнице, а та потом пожалуется мачехе, то откроется не только туфелька, но и его прогулка по запрещенной улице, и вранье про беловолосого одноклассника, и то, что он пнул кучу. За саму по себе кучу ругаться бы не стали, он же прекратил после первого предупреждения, но вот если все вместе, то…
– Садись, неудобно же, – сказала девочка и вернулась на половик вместе с котенком.
Он не сел, а, наоборот, встал, потому что правда было неудобно, но если бы он сел, получилось бы, что она им командует. Вставая, он незаметно сунул туфельку в карман и снова присел. В затекших ногах противно закололо.
– Ты сидишь, как будто какаешь! – звонко засмеялась девочка и даже назад откинулась от веселья.
Тут же захотелось ударить ее в лицо, очень больно ударить, до крови, и еще дернуть ее за блестящие черные косички, и наступить на ее кукол, на всех сразу, и попрыгать, чтобы они раздавились. Но тогда девочка стала бы кричать, а дома у нее точно кто-то был – краем глаза он видел мелькающий силуэт за окном.
– Хочешь с котенком поиграть? – спросила девочка еще.
Она все время спрашивала. Наверное, она хотела, чтобы он случайно проговорился, и тогда она сможет рассказать про него маме, а та – классной руководительнице, и тогда всё. Нужно сделать вид, что он не сердится и не понимает ее коварного плана. Притаиться.
Девочка подвинулась, он присел на покрывало и погладил котенка. Котенок помогал себя гладить, проседал и выгибал спину, и Вадим подумал, что это очень хороший котенок. И еще, что он ходит уже долго и пора возвращаться домой. Но было непонятно, достаточно ли долго он проходил, чтобы вернуться, или еще немного нужно побыть, – хорошо, что были часы. Времени пока хватало.
Котенок перевернулся на спину и, обхватив передними лапами руку, задними начал пинаться. Вадим хотел убрать руку, но не смог: котенок держался передними и протащился за рукой сантиметров десять. Видимо, ему все же нравилось. Девочка засмеялась, и хвостики ее косичек противно запрыгали на месте. Захотелось дернуть за эти противные косички или сунуть ее лицом в песок, чтобы набился полный рот, и она не могла больше над ним смеяться. Он представил себе, как держит ее за косички, и она ревет и вырывается. Тогда бы она точно заткнулась.
Девочка встала и обошла их с котенком. Теперь она сидела рядом с кучей; чтобы она упала, нужно было просто толкнуть ее назад и, пока она пытается сообразить, что случилось, развернуть ее быстро, прыгнуть сверху и прижать голову к куче. Она бы стала кричать, что «рассыплять низя», но ее бы никто не услышал.
– Ты грустный, – сказала девочка. – Почему ты не смеешься?
Он резко встал и улыбнулся девочке. Девочка от этого почему-то испугалась и подвинула котенка к себе. Он перестал улыбаться и сел обратно. Девочка все еще смотрела ему в лицо.
До чего же противная девчонка. Грустный. Посмотрел бы он на то, как бы она смеялась с его мачехой, которая ругает и наказывает ни за что, на его отца, который проходит мимо, будто Вадима и не существует, на то, как они обнимаются и гладят друг друга, сидя перед телевизором. А он сидит один сбоку на стульчике и знает, что вот сейчас они стали обниматься очень сильно, значит, скоро отправят его в комнату, а сами будут часто дышать и делать странное. Как они спят вместе, крепко обнявшись, и без одежды, чтобы обниматься всеми частями тела сразу, пока он, забившись с головой под одеяло, изредка высовывается, чтобы подышать, когда совсем вспотел. И даже в эти минуты успевает заметить пляшущие на потолке тени от проезжающих машин. Тени эти крадутся к нему незаметно и, когда успевают подкрасться совсем близко, становятся огромными. И как он, устав бояться, выбирается наконец из-под одеяла и ложится ровно, как солдат, прижав руки к бокам и раскрыв глаза. И как тени подбираются, подкрадываются, но ни один мускул на его лице не дрожит, и тени боятся его. Наползают, подбираются ближе, увеличиваются, проползают по нему тоже, прямо по коже, и волоски становятся дыбом от их мерзкого прикосновения. Но он терпит и не боится, и только иногда вздрагивает, когда из их комнаты, где нет теней и где они лежат, крепко обнявшись, раздается резкий скрип кровати. Посмотрел бы он на эту дуру с противными косичками, если бы ей пришлось провести ночь в его жуткой комнате. Если бы у нее забрали все эти игрушки и ее одежду, отправили бы в школу в его поношенной форме, где над ней все смеялись бы и не отпускали бы ее гулять перед домом. И запирали бы внутри, когда уходили.
Изнутри опять накатило и затуманилось. Это все чертова девочка. Она специально его позвала, чтобы над ним посмеяться. Он должен ее наказать, толкнуть в кучу и заставить поесть песка, держа за ее жирные косички. Так будет честно. А потом сломать ее кукол, раздавить и попрыгать на их лицах и порвать половик и еще что-нибудь. Вот тогда она будет знать, как над ним издеваться.
Он уже повернулся, чтобы толкнуть, но из дома внезапно выглянула красивая женщина в ярком халате и крикнула ласковым голосом:
– Доченька!
Он увидел, как девочка обрадованно бросилась к маме. Так и мачеха радостно бросалась к отцу, когда он приходил, висла у него на шее, прижималась и говорила с ним таким же противным приторным голосом, и отец тоже обнимал ее, гладил по голове и целовал, пока Вадим стоял рядом с ними и смотрел. Он не хотел смотреть, он хотел сидеть на чердаке и тренироваться – сначала он научится не двигать лицом, когда больно, а потом делать улыбку. И никогда не плакать. Но мачеха заставляла его каждый день смотреть на то, как отец любит ее, а не его. Смотреть, как он рад ее обнимать и как он, унизительно редко проходя мимо, вскользь кладет Вадиму руку на плечо или гладит по голове. И как потом это прикосновение, от которого тоже поднимаются волоски, долго горит на голове или плече густой теплотой.
Девочка вдруг вернулась, сунув ему котенка:
– Погуляй с ним пока, я тебе пирожок принесу.
Еще и пирожок. Хвастается. Ее кормят пирожками, и разрешают брать сколько угодно, и выносить еду из дома, и раздавать ее всем, и называют доченькой, и обнимают, и разрешили котенка, хотя у нее такие противные косички. Наверное, это мама заплетает ей косички, трогает ее за волосы, расчесывает, делает пробор, потом гладит по голове, и даже целует, и говорит ей, что она красивая. И доченька.
И эта гадкая девчонка убежала теперь, когда он уже приготовился наказать ее, убежала, чтобы дать ему пирожок и еще посмеяться над тем, как он взял и ест, потому что дома у него невкусный суп. Пирожка хотелось очень, но нет. Его не купить пирожком. Даже вкусным. Он все равно ее накажет.
Он торопливо осмотрелся, подошел к куклам, хотел наступить, но вспомнил про туфельку – она не любит кукол, их у нее много, она даже туфельку не заметила. Половик старый, песок соберут. Конечно! Котенок.
Он схватил котенка и, сунув его под куртку, побежал по улице. Он придерживал его снаружи куртки, которая бугрилась из-за этого. Он выкинет котенка за школой, котенок потеряется, и девочка будет долго плакать и искать его. Но так и не найдет, потому что за школой много бездомных собак, которые быстро его съедят. Или котенка кто-нибудь подберет, но у девочки его точно больше не будет.
Вадим нырнул обратно в кусты, наступил на стеклянную бутылку и упал вперед, прямо на котенка, которого не успел достать из-под куртки. Котенок промолчал. Наверное, раздавился там, и теперь вся куртка изнутри в котеночной крови и какашках. Мачеха его убьет.
Он поднялся и хотел расстегнуть куртку, но котенок вывалился снизу и, кажется, не раздавился. Котенок ошалело осмотрелся по сторонам и вдруг испуганно прижался к ботинку. Это изумило Вадима. Выходит, котенок не понял, что это из-за Вадима они так страшно упали и из-за Вадима он вывалился с высоты. И он думает, что Вадим защитит его от непонятного, отнесет домой, к девочке, и она даст ему молока, и поиграет, и погладит.
Он посмотрел на часы. Времени не было. От школы двенадцать минут, если бежать – девять. Он не успеет добежать до школы, бросить котенка и вернуться до ее прихода. Придется бросить здесь. Он торопливо зашагал прочь и услышал сзади мяуканье. Котенок бежал за ним, спотыкался, перепрыгивал через мусор и ветки, но не отставал.
– Не ходи за мной! – сказал он котенку, но тот не послушался, бежал и мяукал.
Он все испортит: все узнают обо всем, еще и об украденном котенке. Надо котенка привязать тут, тогда он не сможет бежать за ним. Он осмотрелся, ища, чем бы привязать, чтобы не потерялся, но на земле ничего подходящего не было – ни полиэтиленового пакета, ни бечевки, вообще ничего. Котенок снова подбежал вплотную и взобрался на ботинок.
Может, бросить его в яму? На пути к дому были погреба, и если какой-то окажется открытым, можно бросить котенка туда. Он схватил котенка, сунул его под куртку и побежал. Времени не было.
Выскочив к погребам, он обнаружил, что все они заперты, и в ужасе замешкался. Куда теперь? Что делать? Как избавиться от этого дурака? Можно бросить его в трубу вентиляции погреба? Наверное, он пролезет.
Внезапно из-за угла появилась квадратная бабка. Она шла медленно, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, и если подождать, пока она пройдет, – это будет слишком долго. Он в панике пытался сообразить, как быть. Бабка приближалась, стоять было нельзя – она бы подумала, что он делает тут что-то плохое, курит, например. Тогда бабка схватит его и поведет домой или в школу, а у него котенок под курткой и еще туфелька в кармане.
Он рванул с места и побежал к дому. Чердак. Придется спрятать котенка на чердаке, запереть его в сундук до благоприятного случая, а потом, когда мачеха уйдет на работу или в магазин, прокрасться к школе и привязать котенка там. Да правда же собирался.
В магазине кроме сонной продавщицы был только пьяненький мужичок, пришедший за добавкой. Денег ему не хватало, и он клянчил у продавщицы в долг. Вадим отодвинул его плечом и сказал как можно грубее:
– Отстань от женщины, пьянь подзаборная…
Мужичок от неожиданности отпрянул, удивленно осмотрел Вадима и усмехнулся:
– Это жена моя, ты сейчас у меня сам отстанешь, понял, да?
Вадим напрягся. С одной стороны, вышло совсем не так, как он ожидал, но с другой – если начать драку, может выйти даже лучше: жена бросится защищать алкаша и точно запомнит Вадима.
– Позорник! – выдохнул Вадим прямо в лицо мужичку. – Чего тебе надо-то, а? Вон у него жена какая красивая, молодая, работящая, а он ходит – заливает целыми днями! Сдрисни отсюда, пока я тебе зубы не пересчитал!
Вадим надеялся, что мужичок полезет в драку, но тот вместо этого махнул рукой и вышел.
Черт возьми, должен был быть скандал. Продавщица, однако, поправила волосы и, смущенно улыбаясь Вадиму, проговорила:
– Вам чего?
На это Вадим никак не рассчитывал и растерялся. Морок накатил густой волной, и Вадим пробормотал первое, что пришло в голову:
– «Столичной» ноль пять.
Продавщица смерила его разочарованным взглядом и достала бутылку.
Всю дорогу домой Вадим ругал себя за ошибку – почему он попросил водку? Потому что ее просил мужичок? Зачем Вадиму водка? Впрочем, пили здесь все, поэтому быть непьющим было бы подозрительнее. Возможно, водка пригодится для нее, если она окажется несговорчивой.
Не злиться и не плакать было сложно. Нину заперли тут, как в тюрьме, морят голодом, заставляют вспоминать грехи и очищаться, но это еще труднее, чем не хотеть есть, – казалось, в животе образовался большой ядовитый шар, он раздувается все больше и прожигает Нину изнутри. Но выхода не было, может, если она очистится быстрее, ее выпустят раньше? Или хотя бы покормят? Впрочем, они все равно никак не узнают, поэтому можно соврать – но врать было некому, к ней даже никто не зашел ни разу. Так. Не сбиваться. Вдруг Бог правда есть и выпустит ее после покаяния. Первый грех, с которого все и началось. Зоя и порно.
Через пару дней переживаний Нина снова встретила Зою:
– Я еще другое видела! Но тебе не надо это смотреть. Это очень противно.
Конечно же Нина попросила показать.
Происходившее на экране не укладывалось ни во что. В шикарном доме с дорогой мебелью, какой не было даже у Зои, собрались мужчины и женщины. Все они были голыми и делали детей с кем попало, поочередно меняясь. Одна женщина залезла на мужчину сверху и прыгала на нем, это было даже смешно. Другая женщина взяла член мужчины в рот, чтобы ему было приятно, а дети не получились. Видимо, у них кончились резинки. Нина вспомнила, как узнала про резинки.
Это было на похоронах дяди Вани. Нина тогда очень хотела узнать, зачем живут люди, и поэтому пыталась поговорить с его женой, тетей Светой. Может быть, дядя Ваня сказал ей перед смертью, а она от страха просто забыла? И вообще, у нее уже умерли родители, ей и самой скоро умирать. Она старая, она должна знать. Но до тети Светы было не добраться, за столом голосовали. Нужно было выбрать нового главу семьи. Прошлым главой, оказывается, был дядя Ваня. Сыновья его долго рассказывали о своих заслугах. Старший сын настаивал на том, что главой теперь станет он, но средний припомнил ему то, что в последние восемь лет он даже домой ни разу не приезжал, а потому какой из него глава? Старший брат разозлился и ответил, что они потому его и не вписали в завещание. Братья поссорились. Младший брат пытался всех помирить, но все кричали, и его никто не слушал. Они как будто уже забыли, зачем собрались, забыли о том, как плакали недавно, и, главное, забыли про дядю Ваню. Они сидят и едят тут кутью, пьют водку и закусывают странными жареными пирожками с капустой, из желтых боков которых просачивается жир, а дядя Ваня все еще лежит там, один, в деревянной коробочке под слоем земли и, наверное, уже потихоньку готовится гнить.
Это было так страшно, что Нина почувствовала, что и от нее пахнет гнилью, что она сама тоже скоро умрет от голода. Только ее не похоронят нормально, как дядю Ваню, а оставят разлагаться тут. Стало так жалко себя, что Нина всхлипнула. Нет. Плакать нельзя. Нужно покаяться, нужно спастись любой ценой, Нина выживет. А если не выживет, то по крайней мере живот перестанет болеть. Да еще и узнает, зачем живут люди.
Тогда, на похоронах, к Нине подсела молодая женщина с другого края стола. Женщина была не пьяная, аккуратно одетая, с красиво уложенной прической и сразу понравилась Нине.
– Не плачь, ему сейчас хорошо. Он на небе.
– Ага, – всхлипнула Нина, – его сейчас червяки есть будут, чего тут хорошего?
– Это же просто тело. А сам он уже не здесь.
– А где?
Так. Становилось интересно. Видимо, женщина знала секрет и готова была поделиться им с Ниной. Женщина долго объясняла, что душа дяди Вани сейчас горит в аду за неверие и грехи, ей там очень больно и долго страдать, а все потому, что он при жизни не принял истинную веру. Нина тогда очень испугалась, потому что она тоже никакой истинной веры не знала. Женщина сунула Нине книжку с картинками, очень яркую и радостную. Нина знала, что мама ей эту книжку читать не позволит, потому что такие сектантские книжки мама постоянно отбирала у Нины и выкидывала. Но сейчас мама была занята хлопотами на кухне, и можно было тихонечко почитать.
Нина ушла на улицу и присела в беседке. Книжка оказалась очень странной. Все истории были одинаковые, и все о том, как кто-то не верил в какого-то бога с некрасивым именем, и поэтому ему было плохо, а после смерти стало еще хуже. Нина уже хотела вернуться ко всем, но к ней вышел внук дяди Вани.
– Чего это за залупа? – сказал он, указывая на книжку.
Нина по его тону сообразила, что залупа – матерное слово, но не знала, что оно означает.
– Что такое залупа? – спросила она.
– Прикинь, она залупу не знает! – кивнул внук соседскому мальчишке, который подглядывал за ними через забор.
– А ты ей покажи! – засмеялся сосед.
– Сам покажи! – расхохотался внук, и Нина почувствовала, что теперь он совсем ей не нравится. Она и до этого не особенно его любила и с трудом находила темы для разговора, если встречалась с ним у дяди Вани, но теперь даже пытаться не хотелось.
– Иди, покажу, – позвал сосед.
Нина пошла, больше для того чтобы насолить внуку.
Сосед перепрыгнул через забор и рывком сдернул штаны:
– Вот, видишь, тут так вот залупается?
– Ага, – кивнула Нина. – Поняла, спасибо.
Она развернулась к внуку, который нервно посмеивался, приходя в себя:
– Ты че, дебил? Она же расскажет! Меня батя прибьет!
– Да я уже видела, у дворника, – сказала Нина.
Мальчишки заинтересовались, и Нина рассказала им про то, как дворник хотел делать с ней детей.
– Да ни фига! – возмутился сосед. – Они это не из-за детей делают, просто им приятно!
– Ну, а то каждый раз бы дети появлялись, у меня вон папка мамку каждую ночь пялит…
– Может, у них просто не получается, потому что ты подглядываешь? – спросила Нина.
– Я не подглядываю, слышно же.
– Да я тебе говорю, им нравится это, и они даже резинки надевают, чтоб дети точно не просочились.
– Какие резинки? – ужаснулась Нина.
Сосед рассказал про резинки и даже отвел их на свалку, где отрыл уже использованные. С одной стороны, Нину обрадовало, что женщине в фильме было так приятно, что она аж кричала от радости, и что дворник не хотел делать с ней детей, но с другой – жизнь становилась еще запутаннее и бессмысленнее. Если, как говорил дядя Ваня, смысл в детях, то зачем надевать резинку? Ты же должен родить как можно больше детей, чтоб они тоже родили и род человеческий точно продолжился. Зачем-то.
– А кормить их чем? И одевать? Денег на такую ораву не напасешься. Резинки дешевле детей.
Нина согласилась; что-то уже начинало проясняться.
– Чего ты не веришь-то? – злился сосед. – Ты потрогай у себя, это приятно.
– Нет, мне еще нельзя, я маленькая! – возразила Нина.
– Ну у меня потрогай! – ответил сосед, и они с внуком заржали.
Нине вообще-то было очень интересно потрогать, но и противно тоже – это все-таки часть тела, которой он писает. Можно было потрогать у себя, но Нина боялась, что повредит девственную плеву, про которую тоже было написано в той книжке, и тогда Нина испортится, она не выйдет замуж, и не сможет рожать детей, и человеческий род не продолжится из-за нее.
За Ниной пришла мама и долго выспрашивала, не обижали ли ее мальчишки, потому что вид у Нины был печальный. Нина соврала, что расстроилась из-за дяди Вани. Теперь, когда у них с Зоей был секрет, приходилось врать постоянно, и Нине казалось, что конец этому вранью придет только вместе со смертью, когда она так же, как дядя Ваня, останется одна в гробу и ее тело будут есть червяки. Наверное, им будет невкусно, потому что от вранья во рту, по краям языка, появляется неприятная кислота, а в затылке замораживается. Было непонятно, как червяки будут есть окаменевший затылок, но, с другой стороны, кости ее ведь они тоже как-то съедят. Или кости сгниют? Она спросила об этом у мамы, и мама ответила, что при гниении кости размягчаются, как у вареного мяса в супе.
От супа Нина отказалась. Дура. Сейчас за тарелку супа она бы все отдала. Даже девственную плеву. Нужно быстрее покаяться.
Порнофильм. Дальше было еще противнее. Женщина увидела, что надо брать член в рот, и тоже взяла член мужчины в рот, а второй в это время, подойдя к ней сзади, делал с ней детей по-нормальному, причем без резинки. Нина не могла понять, неужели он не видит, что эта женщина любит совсем другого мужчину и ему хочет делать приятно? А он все равно хочет с ней детей? А тот, второй мужчина, член которого у нее во рту, ему тоже нормально, что его член облизывает женщина, у которой скоро появятся дети с другим? Что это вообще такое? Зачем они это делают? Почему они делают это все вместе? Можно ведь отойти в сторонку, спрятаться и делать друг другу приятно за диваном, например, или просто накрыться одеялом.
Зоя резко выключила кассету:
– Дальше я не буду смотреть, я блевать потом буду.
Зоя вышла, а Нина, подумав, все же решила досмотреть: а вдруг там отгадка? Вдруг там в конце есть объяснение этому всему?
Но дальше было только хуже. Из членов стреляла белая жидкость, из которой получались дети, и мужчины почему-то старались направить струю женщинам на лицо, все лилось куда попало – в глаза, попадало в рот, и Нина вдруг ощутила такой острый приступ тошноты, что сил смотреть дальше не было. Она выключила кассету и полежала немного, чтобы прийти в себя.
– Противно, да? – спросила заглянувшая в комнату Зоя.
– Ага, – кивнула Нина и почувствовала, что ком, вставший в горле от этого движения, пошевелился и чуть не вырвался наружу.
– Ты до конца посмотрела? – спросила она Зою. – Зачем они это, а?
– Не, я не стала. Сильно противно.
– Можно же перемотать, да?
– Угу, – кивнула Зоя. – Давай.
Они вернулись к кассете и начали мотать. Иногда они останавливали, чтобы не пропустить конец – на кассете было написано, что фильма там два, – но то, что они видели урывками, было еще противнее, чем то, как женщины берут в рот письки и глотают белую жидкость с детьми. Мужчины облизывали женские письки, женщины писали мужчинам в лицо, мужчина перепутал попу и письку и пытался сделать детей туда, женщина вырывалась и кричала, но ему было все равно. Связанных женщин били и поливали воском от свечки, а потом делали с ними детей, мужчина перепутал мужчину с женщиной и пытался с ним сделать ребенка. Тому почему-то нравилось, а потом он обкакался. На этом фильм закончился.
Нина и Зоя сидели молча и обескураженно смотрели друг на друга.
– Какие плохие люди… – пробормотала, наконец, Зоя. – Как им не противно?
Нина все еще приходила в себя. Противно – это одно, но как им не стыдно? Почему им не стыдно все это делать? Почему человек с камерой вместо того, чтобы объяснить, что они делают нехорошо и неправильно, стал снимать про это фильм? Наверное, он хотел показать людям, как не надо делать, но почему нигде об этом не сказано? Почему нет диктора с сурдопереводчиком, которые объясняют, что это плохие люди? Наверное, взрослые и так знают. Но если они знают, зачем такой фильм? Чтобы всем стало противно и плохо? Зоя не знала. У взрослых спрашивать было нельзя. Это все какая-то огромная тайна, какое-то огромное вранье между детьми и взрослыми, и взрослые первые начали врать и скрывать. И когда Нина вырастет, она непременно все это узнает и поймет, но до этого надо было ждать.
Ждать становилось невыносимо; Нина смотрела на людей на улице и думала, что и они могут прийти сейчас не домой, а в большой красивый дом и делать там противное. И большие дома стали представляться не очень приятными, потому что в каждом мог оказаться такой вот фильм. Все вокруг становилось опасным, а взрослые казались сговорившимися врагами.
Шли дни и недели, и Нина чувствовала, что страх проходит – взрослые опять улучшались, и в больших домах оказывались библиотеки, театры или школы. Значит, нет у нас такого. Это что-то иностранное, они там так делают, а мы нет. Это успокаивало. Пока Нину вдруг не осенило: конечно! Это же ад! Они с Зоей видели фильм про ад бога с некрасивым именем, в котором мучаются мертвые, которые жили плохо. Все. Ясно.
Дни потекли обычной чередой, хотелось много гулять и говорить со всеми, тем более Катька уехала на какой-то журналистский фестиваль, а без нее было скучно.
После смерти дяди Вани тетя Света стала часто бывать на улице, она постоянно угощала детей семечками. Заметив ее, дети неслись к ней через весь двор и протягивали ладошки. Нина присаживалась на лавочку к тете Свете и разговаривала с ней. Та знала много интересных историй и очень весело смеялась. Нина расспросила, куда та ходила сегодня утром. Тетя Света ответила, что в церковь, и спросила, была ли Нина в церкви. Нина в церкви никогда не была. Она тут же спросила, чья это церковь – хорошего бога, который сидит на облачке, как дедушка, и всех любит, или плохого, с некрасивым именем, который мучает всех в аду. Она недавно прочитала про него в книжке. Тетя Света очень удивилась и сказала, что бог вообще-то один, а люди разных религий придумывают ему разные имена, но он не сердится, потому что он добрый. А в аду он мучает только очень плохих людей, убийц, например. Или самоубийц. Нина аккуратно расспросила и про то, как делают детей. Тетя Света и тут успокоила. С кем попало делают детей глупые люди, в ад за это не отправляют, но им потом бывает очень стыдно. Жизнь наладилась окончательно.
Значит, все у всех правильно. Мужчина встречает женщину, они влюбляются, женятся, рожают детей и иногда пользуются резинками, чтобы делать друг другу приятно, но детей получилось не слишком много, потому что их нечем будет кормить.
А если Нина теперь монахиня, то у нее не будет детей? У монахов же не бывает детей. Неужели мама так сильно жалеет о том, что у нее родились Нина и Катька? Неужели это так плохо для нее, что она думает, что без детей человеку лучше? Монахам лучше, чем людям?
Выходя из цеха, Марина вспомнила вчерашнее и вытерла руки о робу. Опять накатило тошнотворное чувство брезгливости, которое за смену почти рассеялось. Когда с окисленной потемневшей заготовки сползала, завиваясь, тонкая металлическая стружка, темная в начале и светлая к концу, Марине казалось, что становится чище и лучше жить. Темная болванка, оголяясь под резцом, превращалась в гладкий блестящий цилиндр, как грязная шершавая картошка раскрывает под ножом свою сочную белоснежную мякоть.
Марина вышла к проходной, но Нины на лавочке не было. Вот так, значит. Пришлось мыть полы самой. Выметая железную стружку из-под станков, Марина думала, что как-то быстро постарела – спина саднила, и заболела вздутая вена под правым коленом. Марина потерла ее рукой и почувствовала, как под тонкой кожей пульсирует кровь. Обычно Марина старалась не трогать это место – казалось, что если зацепишь случайно ногтем, то тонкая кожица лопнет и вся кровь вытечет на пол, сначала из ноги, а потом и из остальной Марины. Батюшка говорил, что нужно на ночь приматывать к больному месту капустный лист, но Марина вспоминала об этом только утром, уже у станка, когда смазывала переднюю бабку и суппорт на станине. К вечеру становилось легче, но утром хотелось, кроме подвижных деталей, смазать еще и собственные нерасходившиеся ноги. Эта же болезнь была и у рано умершей матери, которая к старости сильно располнела, и ноги ее ниже колен стали похожими на две прямые колонны, испещренные вздутыми лианами вен. Отец носил мать на руках и суетился вокруг, стараясь предугадать желания, – Марина знала, что его пугают эти ноги и что он тоже думает о том, как больно на них, наверное, ходить, хотя мама и уверяла, что ничего не чувствует.
Марина вспомнила об отце. Если бы только он был жив, если бы протянул чуть подольше, а не умер под завалом в шахте, все было бы иначе. Он этого кобеля и близко бы к Марине не подпустил, он дурную кровь за версту чуял. Но Господь прибрал его за какие-то прегрешения, а искупать это теперь Марине.
Марина повертела в руках телефон, но звонить дочери не стала: девчонка явно мстит за вчерашнее – у психиатра и в церкви она плакала, а дома не говорила с ней весь вечер. Марина надеялась, что от раскаяния, но, видимо, нет. Обиделась. Раз ты, дорогая мамочка, не позволяешь мне таскаться по мужикам с ранних лет, то я тебе помогать не буду. Впрочем, Нина ее не прогнет, силенок не хватит, это не старшенькая. Удивляло другое. Старшенькую нахалку она крестить не успела, и дурная кобелиная кровь в ней разыгралась, но Нину-то она покрестила давно, и на исповеди ее водила, и в церковь по воскресеньям заставляла, а все равно – один бес. Ничего, не все еще потеряно. Помоет Марина полы и сама – не переломится. Марина представила, как за ужином тяжело поднимется, протопает к шкафчику, вынет мазь и будет долго натирать спину. Или даже саму Нину попросит, и у той сделается виноватое лицо.
Это ненадолго отвлекло Марину, но все равно, как только толстая тряпка, брошенная на широкую деревянную швабру, поехала по полу, снова накатила привычная тоска по старшей. Уже давно не накатывала – с месяц назад выбросила тряпку из ее последней футболки.
Дни, доверху наполненные делами, а в голове только одна повторяющаяся мысль: что еще я не сделала? Не помыла посуду. Помыла. Что еще я не сделала? Не сходила в магазин. Сходила. Что еще я не сделала? Не вернула долг. Вернула. Что еще я? Что я?
Это было похоже на то, что она однажды видела в крохотном экранчике цветного телефона. Ехала в церковь в полупустом трамвае, позвякивавшем на поворотах, и увидела у мальчика, сидевшего рядом, игру – сверху падали квадратные кирпичи, а маленький человечек бегал внизу и двигал их так, чтобы они составлялись ровными рядами. И построенный ряд пропадал.
– И все мы так, Господи, – проговорила Марина вслух.
Мальчик, отвлекшись, пропустил кирпичик, человечка завалило, нападало ему по голове, и он умер. От этого Марине стало так грустно и покорно, что она расплакалась. И удивленный мальчик долго присматривался к ней украдкой, делая вид, что играет. Не могла же женщина расплакаться из-за игрушечного человечка в экранчике?
Вечерами бывал телевизор – те же стареющие артисты, с густо нарисованными лицами, иногда фильм, по выходным – церковь: поставить свечку за упокой мамы, отца и за здравие старшей. Думать о ней не хотелось, молиться тоже, но Марина все равно это делала – батюшка настаивал. Говорил, что Марина потом поймет, а сейчас пусть молится. Через силу.
Марина подумала, что Нина может сидеть в комнате и молчать дальше, а потому, чтобы пристыдить ее хорошенько, лучше бы помириться – выманить ее. А чтобы помириться, можно испечь торт или сварить абрикосового варенья. В палатку на углу завезли по дешевке подгнившие.
Старшая обожала абрикосовое. Целую банку могла за раз, а потом болела. Нина абрикосовое не любит – значит, торт. Она, конечно, всегда была другая. Довольно пытливая девочка, задающая странные вопросы об устройстве всего – от газовой плиты до рецепта пирога. Марина не любила много говорить, но иногда что-то знала, и тогда объяснять ей нравилось. Она постоянно сравнивала Нину со старшей в детстве и не находила ничего похожего. Старшая постоянно щебетала обо всем подряд, все просыпала, переворачивала, носилась как угорелая и умудрялась падать на ровном месте, а оттого вдумчивая и аккуратная Нина казалась не по годам взрослой. А теперь и она туда же. Дурная кровь свое берет.
– Я тебе говорил, давай подберу! Дороги свободные, нет, на метро поперлась! – поприветствовал Катю оператор. – Быстрей давай! У него в четырнадцать тридцать встреча, а мне еще картинку выставить надо!
Они вбежали в холл, мгновенно проскочили мимо охранника, кивнувшего оператору, и понеслись к лифту. Видимо, оператор приехал вовремя и уже обо всем договорился. Катя снова почувствовала это. Время.
Время неумолимо сгущалось. Катя физически ощущала, как со свистом уплотняются дни, сжимаясь в череду наползающих друг на друга событий, встреч, лиц, как густеет воздух, а мир вокруг от бесконечного повторения становится устало-насыщенным, тяжелым. Как извечный, приторный, ванильно-шоколадный кекс по утрам, который она даже не сама выбрала. Говорила по телефону и не успела раскрыть меню, махнула рассеянно официанту, и он принес его.
И кофейня постоянно эта же, потому что не нужно терять доли секунд на осмотр зала, выбор места и траектории до столика, да и официант уже знает, что она торопится, а потому сварил кофе к ее приходу – в пять пятьдесят пять. Это еще не завтрак по купону, но заказ он пробьет, как обычно, уже в шесть.
Рука холодна, взгляд пуст, а она сама будто давно отключилась от происходящего, и в каждую секунду с удивлением обнаруживает, что событие, которое она только что вписала в ежедневник, уже вот и происходит, и произошло, и она каким-то образом его уже описала для газеты, сняла, смонтировала. Всегда на «ты» – имени не запомнить, и здороваться на всякий случай со всеми, кто чуть дольше задерживает взгляд.
Лица и фигуры, слившиеся в неразличимое пятно, голоса, разные, но фальшивые, как один, сигналы несущихся мимо машин, мутные отсветы фонарей на выщербленном асфальте – смотри, чтобы бликов в кадре не было, ни года, ни месяца, только дни недели. Да, хорошо, конечно, я сверюсь со своим расписанием. Могу в среду с часу до двух, вместо обеда или в любой день поздно вечером. Да. После десяти. Отлично. И во всем этом неразличимом гуле вибрирующего мира пульсация собственного сердца – быстрее, быстрее, еще быстрее.
Ей все чаще снилось, как она бежит по сходящейся внутрь спирали, и конец неумолимо ближе, бежать все труднее, но теперь, уже попав в зону гравитации, не бежать невозможно. Она просыпалась от ужаса за пару минут до звонка будильника и жалела о том, что не доспала это время.
Катя понимала, что так дальше нельзя, и про «остановиться и отдохнуть», а потому злилась, когда ее пытались образумить. А ее постоянно пытались. Подружка, с восторгом порхавшая между полок с изящными шпильками, убеждала Катю примерить что-то поженственнее ее вечных скороходов на толстой подошве. Катя послушно примеряла, внезапно вспоминая, что она девочка, и даже покупала что-то, носила и через пару дней убирала в шкаф – для особенного случая. Но ничего особенного не происходило, да и не могло произойти – она не успевала. Не успевала в театр, в кино, на прогулку, даже еду она готовила глубоко за полночь – и сразу на несколько дней. Да и как можно было развлекаться, зная, что ее Нина, ее маленькая глупая сестричка, сейчас там? Нет, она наверняка сыта, одета и обута, хорошо учится, но она с матерью. И с каждой секундой отупляющее зомбирующее ее влияние усиливается. Что вырастет из ее милой и доброй девочки? Такая же упрямая тупоголовая лошадь с завода? Нет, Катя должна успеть. Как только Нине исполнится восемнадцать, она заберет ее к себе, устроит в лучший вуз, может быть, даже платно, а потому надо еще постараться, отправит в группу реабилитации, на какие-нибудь театральные курсы, на курсы развития фантазии и в школу креативности. Все это влияние, все эти зажимы психики, все, воспитанное в ней матерью, надо выветрить, сломать, рассеять. Катя купит ей красивую одежду, научит краситься и укладывать волосы, покажет, какой должна быть нормальная семья. Хорошо бы к этому моменту родить. Но пока не по карману, конечно. Деньги. На все нужны деньги. Много денег. И каждый раз, распахивая портмоне, Катя видела огромные черные глаза своей Нины под мутной пленкой – фотография обтрепалась по краям, но еще не выцвела. И каждый раз Катя повторяла свое обычное: «Потерпи, девочка моя, я тебя вытащу. Потерпи еще немного. Уже скоро».
И весь этот тяжелый вихрь, эта бешеная погоня за деньгами – в полном одиночестве. Не всегда, конечно. Случались какие-то романы, а когда-то у Кати даже был муж. Помощи от него она никогда не требовала, потому что нечестно – это ведь ее цели, ее карьера, ее сестра, он, в общем-то, не обязан. Но через пару лет все чувства выветрились, рассеялись в этом бешеном урагане, и осталась только мысль: нет, не тот.
Катя хорошо помнила, когда эта мысль впервые появилась. Она сидела к мужу спиной, старалась не смотреть, писала статью о модном нынче в ландшафтном дизайне исландском стиле и даже увлеклась, но все равно чувствовала, как медленно муж моет посуду, разбрызгивая воду по всей комнате, и потом украдкой оборачивается на Катю. И, убедившись, что она на него не смотрит, ставит сковородку обратно на плиту – якобы не заметил, а потому и не вымыл. Как он запихивает ногой под мойку склизкий кусочек чего-то разбухшего, вылетевший из раковины. А кусочек прилипает к его носку, и он возит носком по белому ламинату, стараясь отлепить кусочек, а потом все же запнуть его под мойку. Потом эта мысль стала возникать в голове острым угловатым комком все чаще и чаще.
Нет, Катя никогда не питала иллюзий, не разочаровалась, она сразу видела эту смесь лени с инфантильностью, видела, что и прогресс был колоссальный, она его практически вырастила: муж уже сам мыл посуду, иногда подметал у себя в комнате и складывал грязные вещи не обратно в шкаф, а в стиральную машину. Научился зарабатывать, ходить в магазин, следил за внешним видом. Он чувствовал себя мужчиной, оценивая пройденный путь, и, похоже, не верил, что Катя всерьез может его бросить. Не из-за сковородки же. А Катя сидела и понимала, что у нее больше нет ни чувств, ни желания помогать ему, ни объяснять, и уж тем более ссориться. Хочется запнуть его под мойку, как этот кусочек, и забыть. Просто очередная неудачная попытка.
Дальше стало хуже. Он почувствовал, что все разваливается, и решил принять меры. Когда кто-нибудь особенно приятный писал комментарий под Катиной фотографией, а Катя шутила в ответ, он входил в комнату, ставил чайник, а потом, развернувшись к Кате, соображал, как начать разговор, но, не умея аккуратно подвести, начинал с занимательного факта. К примеру, если ему не нравился новый Катин начальник, утонченный армянин, с которым Катя много смеялась про Кандинского, то он начинал с политической обстановки в Армении, ради чего даже прочитывал сводку новостей, потом переходил к знакомым армянам, которых ругал на ровном месте, выставляя поголовно подлецами и негодяями, а потом якобы изящно вворачивал: этот твой начальник, он ведь тоже… И далее следовал какой-то космической нелепости вывод из подмигивающего смайлика под фотографией.
Сначала Катя умилялась детским попыткам хитро отстоять территорию, потом начинала злиться, некогда было слушать всю эту многочасовую тираду ради того, чтобы узнать, что ее новый знакомый – урод и негодяй, что следует из пожелания доброго дня на Катиной страничке. Потом Катя просто уводила разговор в сторону и развлекалась тем, что не давала мужу ругать кого бы то ни было, тонко оправдывая президентов, политические события или рассказывая такой факт, после которого к теме было уже не вернуться. Тогда он уходил недовольный, но вскоре возвращался снова, придумав, как ему казалось, новый тонкий заход, и к пятому возвращению злился и орал, что Катя его совсем не слушает. Катя изумлялась и показывала на часы: он говорит третий час подряд. Тогда муж обижался как ребенок и начинал, заламывая руки, ныть, что Кате с ним неинтересно, и он по лицу ее видит, как ей скучно. Катя отвечала, что да, но это не потому, что ей в принципе с ним скучно. Просто он пришел сказать гадость про человека, которого не знает, и попытки контролировать ее окружение злят. После этого начинался очередной виток нытья и манипуляций. Это Катю злило еще больше. Она требовала по-честному. Тебе неприятно, что я так много говорю с начальником? Скажи мне об этом прямо, я буду говорить меньше. Тебе не нравится моя подруга, скажи мне, я не буду приглашать ее домой.
Он прекратил нападки на окружение и долго еще пытался заставить Катю ревновать, рассказывая про девушек на работе и в соцсетях, которые делают ему комплименты («Ты только не ревнуй, ладно?»). Кате было смешно. Потом все эти попытки ее загнуть прекратились, и муж, наконец, перешел к нормальной человеческой модели: любишь – хотя бы не огорчай. Начались диетические батончики в подарок, милые вещицы, попытки что-то сделать по дому, но все это Катю уже не радовало. Не могло радовать, потому что на самом деле ничего не изменилось. И завали он Катю вагонами подарков, он все равно прятал сковородку и запихивал мусор по углам. А это значило, что убирать это все Кате и муж все равно будет стараться ее обмануть в таких вот мелочах, но об отношении к ней это говорило слишком красноречиво. Не хочешь мыть – не мой. Только не прячь ради бога.
Лифт еле заметно дернулся и остановился. Оператор все это время говорил что-то, но Катя не слышала. Нет, она подумает об этом позже. В обед или перед сном, так и работу потерять можно. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться.
Вадим вернулся домой, поставил водку в холодильник. Вынул макароны с курицей, погрел, медленно поужинал. Все было как всегда. Обычный одинокий вечер. Но осознание того, что он теперь не один, наполняло особой радостью. Тайна будто расцвечивала каждый его жест, каждое движение становилось теперь значительным и важным. У него уже было так в детстве. С котенком. Даже этот щекочущий привкус страха, налипающий к нёбу как холодный куриный жир.
Вадиму нравилось вспоминать. Он будто переживал заново то, что давно забыл, и все эти состояния, свои ощущения теперь казались интересным кинофильмом, в котором он был героем. Боли не осталось, только яркие кадры и радость от того, что все это закончилось.
Он вспомнил, как влетел во двор, громко хлопнув калиткой, повозился с замком, запер дверь изнутри на щеколду, поднялся на чердак и кинул котенка в сундук. Захлопнул крышку и торопливо спустился, чуть было не свалившись, отпер щеколду и побежал мыть руки.
Когда она пришла и походя заглянула к нему в комнату, он уже переодевался, аккуратно вешал рубашку на плечики и, доброжелательно кивнув ей, положил вешалку на кровать и принялся застегивать рубашку. В голове не мутилось, а простреливало холодными иглами. Одно неверное движение, один сбившийся вдох – и она все поймет.
Она посмотрела на него, как ему показалось, странно и дольше обычного, но ничего не спросила и вышла. Он наконец выдохнул и продышался. От того что он так надолго сдерживался, дыхание стало таким резким и жадным, будто он вынырнул из-под воды. Надо было успокоиться. Он сосчитал про себя до шестидесяти – вышло сорок две секунды. Она точно заметила.
Пришел отец, дежурно погладил его по голове – интересно, через сколько он начнет его гладить, если узнает обо всем?
Все время, пока они ужинали, он думал про котенка. Отец рассказывал про то, как дела на работе, она смеялась и спрашивала. А он прислушивался к каждому шороху в паузе и молился, чтобы котенок не принялся пищать. А вдруг он сможет выбраться из сундука? И придет прямо сюда, прямо сейчас. И тогда всё.
Но в промежутках было тихо и спокойно. После ужина он отправился мыть посуду и спрятал специально недоеденный кусочек котлеты для котенка в карман. Карман вымок, но она, наверное, не заметит – это старые штаны, для дома, они и так все в пятнах. Было неясно, сколько еды нужно котенку, но даже если он умрет, то так будет лучше – его проще будет выкинуть, и собакам не придется его ловить, съедят так, и никто ничего не узнает. Кроме девочки, которая его видела. Но с ней было легко: пора было домой, он просто ушел, а куда убежал котенок, не видел. Когда он уходил, котенок сидел на половике и никуда не собирался. Кто же знал, что он убежит?
Вадим полез на чердак. Сначала мачеха думала, что он делает там что-то нехорошее, и проверяла его, стараясь застать врасплох, но он нашел на чердаке старые книги и делал вид, что ходит туда читать – не тащить же такие старые и грязные книги в свою аккуратную комнату. Она не возражала. Отец иногда спрашивал, что он сегодня прочел, и он называл ему то, что они проходили сегодня на литературе. Отец кивал.
Котенок был теплым и очень приятным. Шерсть у него оказалась мягкая, а в хвостике прощупывались маленькие косточки, из которых хвостик и состоял. Еще у него выдвигались коготки. Нажимаешь в самую середину лапки, на розовую подушечку, и коготки выезжают, они загнутые и у основания покрыты странными полупрозрачными чехольчиками. Это не грязь, потому что она не соскабливается и очень долго прирастает назад. Во рту у котенка все по-другому – язык покрыт шершавыми пупырышками, а маленького язычка, свисающего сверху, нет совсем. И это у всех так – он даже поймал большую соседскую кошку и проверил у нее. Если кольнуть котенка иглой, то он начинает извиваться так сильно, что удержать его невозможно. Колоть надо аккуратно, потому что в прошлый раз котенок укусил так больно, что на руке остались четыре глубоких дырочки, которые заживали очень плохо. После этого он долго рассматривал зубы котенка и все не мог понять, как такой слабый котенок мог укусить так сильно и продырявить толстую кожу.
Вообще котенок не был похож на человека: задние лапы у него по форме напоминали куриные окорочка, а передние – нет. Самым красивым у котенка был нос смешной тигриной формы и еще интересные уши, которые просвечивали розовым. Он не хотел сидеть на руках, и все время спрыгивал на пол, в пыль, и от этого очень смешно чихал, почти как человек. Голос у котенка был тонкий и одинаковый, он не говорил «мяу», как другие коты, а говорил смешное протяжное «ми». Кормить котенка было тяжело, приходилось изворачиваться и придумывать всякие способы незаметно спрятать для него еду. Сначала он носил за щекой, но после еды нужно было мыть посуду, и пока ее моешь, держать еду во рту было опасно – она могла что-нибудь спросить и рассердиться, если он кивнет или промычит в ответ что-то неразборчивое. Но если не покормить котенка вовремя, то потом он будет какать жидким, и убирать это из сундука сложно и долго. Кошачьи какашки он заворачивал в старые газеты и складывал в мешок в комоде. С мочой было сложнее – сундук не просыхал и сильно вонял, а котенок становился вялым и часто дышал.
Когда она ушла надолго, Вадим вытащил отцовскую дрель и долго сверлил дырочки в сундуке, чтобы котенку было легче дышать. Гнилой сундук сверлился легко, но дырочки выходили крохотными, поэтому он придумал сверлить несколько рядом и проламывать потом отверткой маленькие окошечки. От сверла накрошились опилки, и Вадим понял, что делать с мочой. Раскопал под пылью на полу чердака опилки и насыпал котенку. Теперь котенок писал в опилки, но сильно пачкался, и перед тем, как взять на руки, приходилось его отряхивать.
Иногда котенок пытался просунуть в дырочку нос или лапу, и это было смешно. Еще от котенка бывало странное чувство, похожее на смех по щекотливости. Когда он урчал и принимался тереться о руки или живот, в висках горячело и почему-то хотелось плакать. А еще хотелось прижать котенка к себе крепко-крепко; он как-то даже прижал, но котенок запищал, и пришлось отпустить, потому что он, похоже, начал раздавливаться.
Котенок занял собой все – каждую свободную минутку хотелось бежать к нему и трогать его, кормить, играть с ним. Котенок был очень глупый и мог долго гоняться по сундуку за ниткой или за привязанной к нитке щепкой. А когда ловил, кусал пару раз и отпускал или просто был рассеянный. Или, может, его бесило, что щепка болтается рядом, а когда она успокаивалась, он про нее забывал. Много было непонятного в его поведении.
И об этом непонятном было приятно думать перед сном, куда приятнее, чем про школу и смеющихся одноклассников. Ночами он долго лежал, уставившись в потолок, и думал о том, что от котенка нужно непременно избавиться. Если его не будет, то весь тот день и навертевшийся на одну прогулку клубок плохих поступков сами собой исчезнут, растворятся, и никто ничего не узнает. Но он почему-то теперь не мог. Теперь казалось, что даже если его поймают, посмеются над ним или накажут, это ничего страшного, он удержит лицо, потому что потом будет чердак и котенок.
Тренироваться тогда он перестал совсем, но получаться, как ни странно, стало лучше. Несмотря на то, что теперь учителя иногда делали ему замечание за рассеянность, чего раньше никогда не случалось, лицо удерживалось само. И одноклассники смеялись над ним реже. Впрочем, может, он просто не замечал, потому что думал про котенка. Боялся, что мачеха полезет зачем-нибудь на чердак, найдет его и выбросит. О том, чтобы отдать котенка собакам, он больше не думал. Собаки могут поесть чего-нибудь другого, а котенок ему нужен. Он приятный.
Из школы снова отпустили пораньше, и он решил сходить и посмотреть на девочку. Как она ходит теперь, несчастная, ищет котенка, зовет его, плачет, и ее мама, наверное, ищет вместе с ней. Он внезапно вспомнил про туфельку от куклы, которую положил вместе с иголкой и пузырьком и так ни разу туда и не посмотрел. Котенок был интереснее. Девочка теперь, наверное, играет с куклами, раз котенка у нее больше нет.
На улице моросило, и, пробираясь через кусты, он вывозил ботинки в грязи и оттирал их прямо там, пока за шиворот ему текло с веток и стучало крупными каплями по затылку – он не вздрагивал, конечно, но чувство было такое, будто кто-то очень слабый пытается дать ему подзатыльник.
К дому девочки с блестящими косичками он шел кустами и вывозил ботинки снова, промок, но идти по дороге было опасно. У дома девочки не было. Не было ни половика, ни кукол, ни мелькающего силуэта ее мамы. Он был разочарован, и даже подумал, что девочка от его наказания заболела и лежит дома, пока не услышал тявканье. Он присмотрелся: по двору бегал маленький щенок. Добежал до забора и вдруг резко упал назад, будто кто-то его пнул. Оказалось, щенок привязан тонкой цепочкой и, не зная об этом, с разбегу пробежал лишнего.
Выходит, девочке купили щенка вместо пропавшего котенка. Щенки были приятнее котят, они всегда веселились и лизали руки. От этого внутри стало горько и противно: девочке и не нужен был котенок, она и не расстроилась, ей тут же подсунули щенка. Наказания не вышло.
Он брел домой и думал, что можно было бы забрать щенка, но щенок вел бы себя плохо, он был большой и лаял громко, а потому в сундуке его не спрячешь.
Теперь котенок казался уже не таким приятным и хорошим, хотя сегодня ластился так же и даже облизал палец. Но щенок был лучше и веселее. Он перевернул котенка и потыкал его пальцем в живот. Котенок обхватил руку лапами и укусил. И снова стало приятно и тепло и даже немножко обидно за котенка, про которого противная девочка с блестящими косичками так быстро забыла.
Внезапно он услышал еле заметный скрип внизу. Она шла! Она поднималась прямо сюда, и, судя по скрипу, вот-вот ее голова появится в квадратном люке чердака. Вадим вскочил, кинул котенка в сундук, отчего тот больно ударился боком о дно и пискнул, захлопнул крышку, схватил книгу и сделал вид, что читает. Котенок пищал внутри сундука, и он принялся читать вслух, чтобы заглушить его писк. И даже через эти звуки слышал, как мачеха, перестав прятаться, поднимается по лестнице. Вот появилась ее голова, развалившиеся кудри нелепо торчали в стороны – на ее жидких волосах завитки не держались, но она все равно каждый день накручивала их на пластмассовые бигуди и дула на них феном.
Мачеха взобралась по лестнице и, ухватившись за откинутую крышку люка, поднялась на чердак. Встала над ним, уперев руки в боки, и стала смотреть, как он читает. Он не понимал, почему она смотрит, почему не говорит про котенка, и попытался сделать вид, что не видит ее. Мачеха тяжело вздохнула, он обмер и замолчал. Поднял на нее испуганные виноватые глаза и попытался удержать лицо. Уголок губы предательски дрогнул – но она, кажется, не заметила. Посмотрела на него этим презирающим взглядом и откинула крышку сундука. Там был котенок.
Всё.
Постояв немного, она покачала головой и пошла вниз. Пока ее тело укорачивалось, исчезая в люке, он продолжал смотреть на нее и терпел. Хотелось вскочить, ударить ее по голове катушкой, на которой он сидел, чтобы она упала вниз и, переломавшись о ступеньки, убилась там о пол и не рассказала. Не успела бы рассказать отцу. И никто бы ничего не узнал. Но сделать так было страшно и опасно, она могла не упасть, не умереть, и тогда стало бы совсем всё. А пока еще не совсем.
Вадим прошелся по комнате и выглянул в просвет – сосед возвращается с работы. Ничего подозрительного. Все хорошо. Все хорошо. Никто за ней не придет. Никто ничего не узнает. Это просто воспоминания. Просто застарелая тревога.
Вадим снова вынул люголь, но нюхать не стал. На сытый желудок от запаха начинало подташнивать. Он потянулся было к толстому ковру, под которым был люк, но вовремя одумался. Нет. Все хорошо. Все хорошо. Есть план, и Вадим будет ему следовать.
Внутри бушевал морок, туманя комнату, стол. Узор на ковре от волнения расплывался причудливыми радужными узорами, как бензин. Вадим бросился к зеркалу. Все хорошо. Из зеркала на него смотрел человек с лицом совершенно непроницаемым. Никакого морока. Никакого волнения. Молодец. Кремень.
Нина страшно устала лежать и думать. Теперь к острой боли в животе примешалась еще и тупая ноющая боль в висках, наверное, от голода. Но есть было нечего. Нина даже подумала о том, что если бы она родилась на пару веков пораньше, то смогла бы съесть свою одежду, как заблудившиеся полярники или мореходы, варившие сапог. Но халат был синтетическим, и жевать его было бесполезно. Заснуть тоже не получалось. Не от боли, а от страха. Казалось, что если заснешь, то с тобой случится что-нибудь нехорошее. Вдруг она не в церкви? Нет. Это слишком страшно. Лучше Нина будет думать, что она в церкви и искупает грехи. Надо вспомнить все. Вспомнить и очиститься.
В первом классе Нина влюбилась, и тогда ей казалось, что это правильно. Хотя, наверное, это тоже грех, в котором нужно покаяться. Любить – это плохо? Катька постоянно спрашивала маленькую Нину, почему она не влюбляется. В ее возрасте Катька влюблялась уже много раз, а Нина один раз в Ваньку, да и то не сказать, чтобы это была прямо любовь, так, интересно и жалко. Но в первом классе влюбляться было вроде бы можно.
Нина выбрала своего одноклассника Вовку. Он нравился ей и раньше, хотя учился плохо и хулиганил, но был очень похож на маленького Володю Ульянова с октябрятской звездочки, которую она видела у Катьки. У него были такие же кудрявые светлые волосы и добрая улыбка. Кроме того, в прошлом году они поговорили на перемене, и Вовка оказался очень веселым. Но и этого явно было недостаточно для любви. Герои книжек, в которых надо было влюбляться, были какими-то необычными, а Вовка был самый обычный мальчик, просто похож на Ленина, и Нина, которая подошла к влюбленности очень серьезно, наверное, и не влюбилась бы, если бы у Вовки внезапно не погиб отец. Это была шумная история с взрывом метана на шахте, и Вовку даже показывали по телевизору. Держался он молодцом, и в школе не плакал, просто стал тише и спокойнее. Нина очень переживала за Вовку, постоянно спрашивала, как он чувствует себя без папы, и рассказывала про то, что гореть в аду его папа не будет, потому что это не самоубийство, а несчастный случай. Вовка слушал ее с большим интересом, расспрашивал про ад, и Нина позвала его к Зое. Вовка до этого и понятия не имел, как делают детей, и ничего подобного не видел. Противно ему тоже не стало, он больше удивился. После его ухода Зоя призналась Нине, что влюбилась. В Вовку. Только что.
Это было очень плохо, и неясно было, что теперь делать. Вовка ведь, когда вырастет, сможет жениться только на одной из них, а делать так, как плохие люди из фильма про ад, они точно не будут. Мама сказала, что думать об этом еще рано, и до того, как они все вырастут, они влюбятся еще сто тысяч раз. Нина не очень поверила, но мама оказалась права. Несколько дней подряд Зоя и Нина дожидались Вовку после уроков и шли вместе домой, говорили про всякое и смеялись, потом Вовка шел домой, а они с Зоей еще долго обсуждали, какой Вовка красивый, и вспоминали все, что только что произошло. Любить им понравилось. От этого внутри становилось радостно и хорошо.
Вечерами Нина и Зоя болтались по району в поисках Вовки и, когда встречали его с пацанами, хихикали и шептались. Было немножко стыдно, но стыд этот был приятный и радостный. Правда, потом оказалось, что Вовка влюблен в Ольгу, которая учится уже во втором классе, и Нина с Зоей очень расстроились. Зоя решила, что больше никогда не будет влюбляться, а Нина очень хотела перевлюбиться в кого-нибудь другого – можно даже вместе с Зоей: без Вовки оказалось как-то скучно и неинтересно жить, да и на улице делать стало нечего.
Тогда Нина решила влюбиться в другого своего одноклассника – Захара. Захар точно любил именно Нину, он постоянно болтал с ней на перемене и даже садился с ней на уроке, хотя его брат – близнец Юра сильно возмущался. Захар был не такой красивый, как Вовка, но зато хороший и умный. И старше. Оба брата должны были учиться уже во втором классе, но Юра был двоечником, и его оставили на второй год. Вместе с ним на второй год остался и Захар, хотя у него были одни пятерки – родители решили, что если мальчики будут учиться в разных классах, это будет неудобно. Да и без Захара Юра снова останется на второй год. В школе Захару было скучно, поэтому он постоянно болтал с Ниной и ругал на переменах Юру, который, вместо того чтобы слушать учительницу, слушал, о чем они с Ниной разговаривают. Разговаривали они о всякой ерунде – про новые игрушки, которые завезли в универсальный, про то, где подороже сдать бутылки, про то, почему в книге для чтения печатают такие старые и надоевшие сказки. Нина тоже скучала в школе, она давно уже прочла букварь и обе части учебника по чтению. Трудно давалась математика и совсем трудно – прописи. Рука не слушалась и писала очень неаккуратно. Захар удивлялся почему – Нина же хорошо рисует, а какие-то закорючки обвести не может. Они стали гулять втроем и как-то взяли с собой Зою. Зоя после прогулки рассказала, что влюбилась в Юру. И теперь у них у всех все будет хорошо. Это было так радостно, что Нина долго не могла поверить, что все так здорово сложилось, а когда наконец поверила, обнаружилось, что Зоя врет.
Зоя говорила, что любит Юру, но это точно было не так. Она его не отличала и всегда тихонько спрашивала у Нины, какой из них Юра. Нина злилась – как можно не отличать? Они же совершенно разные – интересный Захар с умными глазами и вечно похохатывающий дебильный Юра. У Юры и нос другой, и лицо плоское, и голос, и походка. Когда она сказала об этом Зое, та очень обиделась, и они поссорились. Впрочем, за Захара Нина тоже не вышла. Они вскоре куда-то переехали, и Нина забыла о нем.
И наконец заснула.
Встречать ее Нина не вышла. Ну и пусть. Стучаться и заходить к ней в комнату Марина не стала – лучше сразу приняться за торт, все равно выйдет на запах. Уже вынимая эмалированную миску для теста, Марина поняла, что в квартире слишком уж тихо. Может, спит? Или делает вид, что спит. Вроде как и полы мыть не пришла, потому что заснула случайно. Хитро придумано. Но Марина на это не поведется.
Марина громко гремела плошками, замешивая тесто, плавила масло, варила крем, но Нина так и не появилась. Не появилась она и когда Марина уже смазала коржи и вымыла посуду.
Марина тихонько подошла к двери, бесшумно приоткрыла ее и заглянула.
В комнате Нины не было. Видимо, девчонка решила отыграться по полной – сделает вид, что пропала, чтобы проучить больную несчастную мать, которая ради нее пашет, не разгибая спины. Ну что же, пусть. Тогда никакого торта.
Разогревая ужин, Марина отметила, что Нина ничего не ела сегодня. Она снова вернулась в комнату – нет, обычные джинсы и футболка на месте. Платье для церкви – тоже. Эта не сбежит, конечно, это не ушлая старшенькая, у которой на все всегда находилась куча отговорок и способов вывернуться. И где она тогда?
Марина вынула телефон и набрала номер – сейчас она ей устроит! Все выскажет, за волосенки домой притащит. Не дай бог, она к этому своему сунулась! Марина им покажет! Заявление в детскую комнату! В школу пожалуется! И раз такое поведение, то придется запирать. Сама напросилась.
Телефон Нины завибрировал на письменном столе. Так. Может быть, что-то случилось? Куда она делась без телефона? И что же, в домашней одежде? Марина вытряхнула из шкафа вещи дочери – похоже, та даже не переоделась. И где? Где она тогда?
Марина почувствовала, как по телу пробегает ледяная волна испуга, и замерла. Мыслей в голове не было, они будто бы собирались появиться, но застряли в этой ледяной волне, и перед глазами Марина видела сплошное белое.
В комнате запахло жженым, Марина вздрогнула и бросилась на кухню. Она простояла долго – макароны в сковороде обуглились, и кухня наполнилась черным, едким дымом. Марина распахнула форточку – теперь вся улица узнает, что она спалила еду. Позор какой. Может, Нина у соседей? Без телефона и в халате она не могла уйти далеко.
Марина выскочила на площадку и побежала по лестнице. Уронила тапку, пока обувалась, вспомнила, что не закрыла квартиру, метнулась назад и долго не могла найти ключи, которые лежали где и всегда – на самом видном месте, на тумбочке у входа. Дым не выходил, а пока она искала ключи, часть его сквозняком выдуло в коридор. На площадке отворилась дверь – видимо, любопытная соседка высунулась узнать, в чем дело. Марина ненавидела эту соседку за маникюр, вечный довольный вид и ехидную ухмылочку, с которой она произносила свое «Драсти».
Как-то эта соседка спалила что-то с ванилью, и Марина даже зашла к ней – хотела увидеть пристыженное лицо нерадивой хозяйки. Но та широко улыбнулась и залепетала, что вот, мол, сгорело, вы не переживайте, дым скоро выветрится.
– Я и не переживаю, – ответила тогда Марина. – Муж твой будущий переживать должен.
Она думала, что хотя бы этим пристыдит соседку, но та только удивленно раскрыла рот, а потом закрыла дверь.
Чтобы прекратить сквозняк и не дать дыму ее опозорить, Марина почему-то побежала закрывать форточку и только потом поняла, что можно было закрыть дверь.
Она спустилась на два этажа и долго стояла перед дверью – не могла вспомнить, зачем пришла. Заспанная Света долго спрашивала, кто там, и, увидев встревоженную Марину, испугалась. Нины у нее не было. Даже не заходила сегодня. И вчера не заходила. Марина выскочила из квартиры и бросилась звонить во все двери подряд – спрашивала, нет ли у них ее дочери. Соседи удивленно качали головами, выходили на лестничные клетки и переговаривались. Марина бежала выше, ниже, по ошибке звонила снова туда, где уже была, пока Света, поймавшая ее на лестнице, не схватила ее за руку и не отвела к себе.
– Ну она получит у меня! Я ей устрою! Разве можно над матерью так издеваться! Мало того, что мне в цеху полы самой драить пришлось, и это после смены…
– Вы поссорились? – спросила Света, пристально глядя на Марину.
Ну вот, теперь Света думает, что Марина выгнала Нину. А она не выгоняла, она даже не успела ее наказать как следует. Нужно было догадаться, что та сбежит. Нужно было привязать ее, запереть, врезать в дверь щеколду, отпроситься с работы или взять ее с собой в цех. Вот так доченька! Вот так младшенькая! Вот тебе и тихий омут.
Марина снова почувствовала ледяную волну и очнулась только от того, что Света взяла ее за руку. Марина внезапно разрыдалась.
– Так, осталась большая съемка в НИИ. Переодеваться будешь?
Катя кивнула и села в машину.
– Зайди, кофе сварю, – сказала Катя, выходя.
Оператор показал термос:
– У меня с собой, давай шустрее.
На их большом канале операторов было много, они часто менялись, так же как и водители. Катя даже по именам их не запоминала. С этим уже работала пару раз и отличала от остальных только потому, что оператор ездил на собственной машине, получая от канала компенсацию за бензин и ТО.
Дома Катя сварила себе кофе и начала собираться. Она всегда выглядела хорошо, работа в кадре обязывала, но на вечерние мероприятия следовало наряжаться, причем каждый раз в разное. Дресс-код канал компенсировал.
Пока варился кофе, Катя вытащила из холодильника кастрюлю, на ходу съела несколько ложек гречки и сунула кастрюлю обратно. Быстро подправила макияж, кофе еще даже остыть не успел, и переоделась. Неизменное черное платье по фигуре и многочисленные аксессуары – в этом шарфе Катя еще не работала.
Кофе она допивала, уже обувшись.
Пока охрана НИИ проверяла документы, Катя бегло просматривала буклет конференции по ядерной физике, дошла до списка докладчиков и сразу его заметила. Торс, неразличимый под жесткой накрахмаленностью рубашки, почему-то угадывался с такой поразительной явностью, будто Катя уже видела этого человека, причем голым. И захотелось проверить – уточнить.
Нет, показалось, но было что-то особенное в этом ироничном и пресыщенном взгляде. Какое-то поразительное самодовольство самца, не просто знающего себе цену, нет, знающего то, что все остальные, кроме него, никакой ценности не представляют. Любую можно уболтать и уложить. И от этого – такая болезненная вымораживающая скука.
Катя высматривала его в зале, но увидела только потом, уже в фойе. Поймала на себе электрический взгляд. Будто два гамма-луча лениво скользили по пространству и, сошедшись, вдруг замерли. В жизни он был даже интереснее – с холеной плавностью движений, с вкрадчивым голосом. Удивилась этому голосу – будто когда-то давно он говорил со страстными эротичными придыханиями и весь вкладывался в это, но теперь манера речи была затуманенной, потускневшей от привычности и частоты использования. Прямо здесь сорвать с него эту накрахмаленную рубашку с хрустящими манжетами и, ласково проведя языком по соску, прикусить. Чтобы услышать его настоящий голос, потому что по испорченному лицу было видно, что он может быть и садистически жесток, и матерински нежен, и неумолимо хотелось вытащить из него настоящее, живое, искреннее.
Жена и еще какая-то девочка без подбородка, с пухлыми щеками. Видимо, секретарша, похожая на вечно обиженного ребенка. Катя никогда таких не любила. Что-то в них было истерическое, впрочем, ему, наверное, такое должно нравиться. Ему же скучно. Или просто для пополнения коллекции. И по тому, как встревожилась девочка, Катя поняла, что ей не показалось – он тоже ее заметил. Он с этой девочкой спал, и она ждет еще, но не может даже намекнуть об этом, болтается следом, как хвостик, и терпит. И тут же Катя поняла, что уже зацепилась и думает о том, почему он не уберет девочку. Такому прожженному манипулятору, как он, это явно в три счета. Видимо, этой девочкой он держит в тонусе жену. Или мстит – такая жена не моргнув глазом тоже может сходить налево. Или ему просто все равно, тогда это еще интереснее.
Девочку было жалко. Казалось, что она настолько боится его потерять, что всеми силами цепляется за край центрифуги, внутри которой его ядро вращается вместе с женой и детьми, впущенными в ближний круг. И ясно уже, что и удержаться не выходит, но и отцепиться невозможно. И вдруг заметить эту мелькнувшую искорку между ним и Катей – узнать, что есть другая, такая, ради которой центрифуга способна на мгновение замереть. Обидно, наверное.
Катя села напротив и пыталась поймать его выражение лица, когда он посмотрит в переполненные страданием глаза девочки. Было интересно, льстит ли ему такое подобострастие. Он эту девочку, впрочем, даже не заметил. Сыграл или ему действительно все равно?
На пресс-конференции он рассуждал об астрофизике, поражал интеллектом и посматривал особенно, но все это было только на поверхности, даже его раздевающие Катю взгляды. Будто внутри он был пуст или мертв, и только тело его продолжало по привычке функционировать. Катя думала, что и она такой станет – холоднее, спокойнее, а потом окончательно высохнет внутри и окаменеет. Он вообще был поразительно такой же – только старше. Он говорил, но Катя не слышала голос, только тембр, сосок и жгучее желание услышать истинный его голос в самый незащищенный момент. И секса не нужно, нет, не то чтобы совсем не нужно, неважно просто, не суть, секс все равно всегда одинаков.
Наверное, со стороны она выглядела как этот астрофизик. Мужчины вились вокруг, и нужно было просто выбрать – этот вот мальчик, стерший ей пыль со шпилек, когда она присела, или вот, например, молодой мужчина, еще ни разу не изменявший жене, но очень этого ждущий, – потянулась через него и заметила, как нервно сглотнул, или этот, тяжелый, с плывущим взглядом. Нет, астрофизик. Остальное – скучно.
Заметила, что всех ее поклонников он тоже отметил. И одновременно, не сговариваясь, двинулись к выходу. Ему явно хотелось трахнуть ее на виду у всех, чтобы все эти кобелирующие вокруг ненавидели, но признали его превосходство.
Покурили на улице. Катя сказала несколько комплиментов, чтобы растопить неловкость, а он замялся в дверях, решая, поцеловать ее прямо сейчас, пока никого нет, или все же чуть позже. И дело было не в том, что в любой момент могли выйти и обнаружить, это, наоборот, будоражило, нет, хотелось потянуть это звенящее желание, эту чувственную прелюдию, задержать, добиваться еще долго, наращивая удовольствие от достижения в конце. Но уже сейчас было ясно, что растянуть не выйдет, – волна пошла, и ее невозможно уже остановить. Все будет сегодня, может быть, даже сейчас. Такого у Кати никогда еще не было – ее ни разу не сняли в клубе, не споили, не уболтали.
Вместо того чтобы вернуться в зал, он потянул ее за собой в раздевалку и поцеловал прямо в алую помаду. На мгновение охватило странное чувство, будто целуешь сам себя, ничего инородного – ни запаха, ни вкуса. И даже твердость губ совершенно такая же. И сама манера целоваться поразительно одинакова. Видимо, у него настолько глобальный опыт или он так тонко чувствует, что подстроился мгновенно. Или это она подстроилась?
– Туалет?
– Да.
Голоса так и не услышала, слились в общий стон – и всё. Нужно было уходить, это ясно, всегда так делала, пока не засквозила у него в глазах скука, как у каждого кончившего мужчины, но не успела спросить главного: как жить дальше? Что он делать собирается? Не существовать же в этой мути и скуке, ну в самом-то деле? Спросить не успела, вывалились, делали вид, что не знакомы, пока он не кивнул на дверь. Вышли по одному, пошли гулять, танцевали под гитару уличного музыканта страстное танго, болтали о ерунде и снова совпадали. И неслись по каким-то барам и кабакам, крепко держал за руку, вел, оберегая, и выдал вдруг, будто на мгновение вывалившись из своего вялого морока:
– Посмотри, это же мы идем! Мы!
И поцеловал. Ласково и совсем по-родственному в губы, уже никого не смущаясь. И столько было в этой фразе холодной отстраненности от самого себя, что испугалась за него, что-то образовалось внутри нежное, совсем материнское. А что, если дальше, лет через пятнадцать или сколько ему там, уже и жалость годится, лишь бы хоть чем-то наполняться?
И он, наверное, мог бы рассказать ей, как же так вышло и почему. Когда уходит настоящее и начинается эта скука? И вместе можно было что-то придумать, потому что он тоже понимал, и тоже мучился, но когда поднялась в зал, его уже не было. Девочки с пухлыми губами – тоже. Жена посмотрела тревожно – и Катя по ее взгляду поняла, что теперь он ушел с той девочкой. Он трахнул Катю в туалете, потом вернулся и взял следующую. Катя опешила. Она попыталась собрать в себе злости, ненависти, обиды, мести, но внутри уже поднималась душащая волна смеха:
– Да он же сделал тебя, дура!
Катя смеялась и старалась перестать, хотела обидеться, но не могла из-за странного чувства родства, которое между ними возникло. Он прочитал ее с ходу, он будто просканировал ее за один взгляд и понял, что ей сейчас нужно, – и понял, что может ей помочь. Тогда, во время секса, он так отчаянно, так сильно и так по-настоящему любил ее, что от этого вся мораль, все формальности и социальные законы – все превращалось в нелепые условности. Две животные особи, которые просто хотят друг друга и приключение. Что-то, чего у них еще не было. Секс с незнакомцем. Теперь и это было. Еще один способ получить адреналин исчерпался. Сделано. А что потом, когда она попробует вообще все?
Катя вдруг поняла, зачем ему девочка. Своих эмоций у него больше не было, а оттого хотелось проникаться чужими. Чтобы его ревновали, психовали из-за него, доказывали ему, что он живой, что он существует. И Катя тоже угасает, выхолаживается. И это непременно нужно остановить.
Оператор уже уехал, и домой она возвращалась пешком. Нельзя так дальше. Что еще она попробует? Какие еще извращения, пограничные состояния, наркотики, может быть? Нет. Нужно решаться.
Катя вынула телефон и позвонила. Да, завтра утром она пойдет на гипноз. Вдруг это и вправду поможет.
Катя стояла на светофоре. Темно, зябко и тоскливо. Минутная секция была выбита, а секундная работала 9 8 7 – до нуля и снова 9 8 7…0. И снова, снова, снова, и казалось, что конца этому не будет никогда. Нет такого человека в мире, с которым получится у Катьки до старости. Стало настолько тошно, что захотелось шагнуть прямо под колеса. Не глядя. Если не получается вырваться из этого круга, убежать от похотливой натуры своей, то, может, в следующей жизни.
Но когда уже почти сделала шаг, в голове выстрелило: нет. Нина. Ну не будет мужа, и ладно. Это ведь ничего не значит, у мамы тоже не было мужа, и у Кати отца не было. Все равно Катя может родить себе детей, много детей. Нет. Только не как мать. Никогда. Лучше под колеса.
Завтра на работу, а после работы случится час икс, он сможет наконец посмотреть на свою добычу. К этому времени она наверняка начнет исходить от голода и будет рада тому, что к ней пришли. Чтобы поскорее дождаться завтрашнего дня, Вадим поскорее лег спать, но долго ворочался. Сон не шел. Хотелось посмотреть прямо сейчас, узнать, что она там делает, плачет ли еще или уже успокоилась. Нужно было придумать какое-то отверстие для подглядывания. Но тогда, когда он составил план, ему казалось, что вытерпеть один день после полугодового ожидания ничего не стоит. Теперь выяснилось, что это трудно. В голову лезли мысли о том, что ее могут забрать прямо сейчас, прямо в эту минуту постучать в дверь и забрать. Нет, он не отдаст. Он никогда никого не отдавал. Ни отца, ни Даниэля. Он даже котенка тогда не отдал. Вадим закрыл глаза и вместо приятных мечтаний о завтрашнем дне почему-то вспомнил про котенка.
Мачеха ушла, а Вадим торопливо схватил котенка, запихнув его в рукав, спустился по лестнице и побежал, громко хлопнув калиткой. Она, конечно, отругает его за то, что он убежал сам куда-то, без разрешения, но выхода не было. Надо было срочно исправить это, прекратить, не дать клубку распутаться. Котенок нашел выход из рукава, и пришлось на бегу держать его за голову.
До школы он добежал быстро. Собак не было. Он юркнул в кусты и спрятался между мусорным контейнером и забором школы. Здесь нужно бросить котенка. Веревка! Он снова забыл про веревку! Затолкав котенка обратно в рукав, он бросился к мусорным бакам, нашел полиэтиленовый пакет около и, вывалив мусор прямо на землю, снова бросился в кусты. Пакет подтекал и вонял гнилым, но годился. Он оторвал от пакета полоску и, обмотав котенку лапу, затянул пакет. Завязал на два узла. Котенок пищал и вырывался. Второй конец полоски он привязал к пруту школьного забора и тоже затянул. Котенок пятился, стараясь выбраться, и это напомнило Вадиму его самого и люголь, и стало жалко котенка. Однако тот принялся грызть пакет, и стало ясно, что так его не задержать. Можно было бы, наверное, бросить его в бак, если бы тот был пустым, но, как назло, в баке было слишком много мусора. Нужно было привязать за голову, сзади, чтобы он не мог грызть, и тогда он не освободится.
Он представил, как котенок сидит тут и к нему подходят собаки и съедают его. Разрывают тело или откусывают голову. А глупый котенок к ним тоже ластится и не знает, что они вот-вот его слопают. Или еще хуже, как котенок отвязывается и убегает к девочке, и она выскакивает навстречу и радуется, и мама ее радуется, и котенок играет со щенком, и потом все они едят пирожки. От этого стало обидно и горько.
Это его котенок, его личный котенок. Эти лапы, и выдвигающиеся коготки, и просвечивающие уши, и хвостик, состоящий из позвонков. Только с Вадимом он должен играть, подставляя животик, только к нему ласкаться, прогибая спину, и если в его жизни котенок кончился, то он должен кончиться совсем, а не быть чьим-то еще. Ни едой для собак, ни игрушкой для девочки. Он вдруг понял, что делать.
Он сложил оставшийся пакет в полосу, накинул на шею котенку и потянул в разные стороны. Котенок сначала пытался вывернуться и бился, но потом что-то в нем резко сломалось и хрустнуло, наверное, шея раздавилась. И он перестал быть пружинистым и твердым, теперь котенок был больше похож на тряпочного, набитого костями внутри. Глаза у него тоже больше не двигались, а смотрели вперед, и рот открылся. Вадим потрогал его за нос и за язык, но котенок не двигался.
Он закрыл котенку рот и хотел обнять его, пожалеть и погладить, но не мог. Потому что это он сам сделал котенка таким мертвым. От этого внутри образовался какой-то большой пузырь. И казалось, что этот пузырь, похожий на воздушный шарик, заполнил все внутри и перекатывается – то в голову, отчего стоять ровно становится трудно и котенок никак не заворачивается в пакет и выкидывается мимо мусорного бака. То в грудь, и тогда становится тяжело дышать, и идти по дороге домой быстро тоже не получается. То наползает на глаза, и все становится мутным, как будто слезы наполнились и хотят вытечь – но не плачется тоже, потому что оболочка у шарика толстая и не прорывается. И не заплакал, даже когда мачеха встретила его у порога и спросила, где был. Промолчал в ответ, потому что этот шарик и слова изо рта не выпускал. Пошел в комнату и лег на постель.
Тени проползали сверху, наползали на лицо, трогали, и от этого казалось, что это все не по правде. Что котенок не был таким мертвым, и шея у него не раздавилась, и что на самом деле все это был сон, и если залезть на чердак, то котенок окажется там, на чердаке, в сундуке, и, наверное, снова накакал. И почему-то с каждой секундой рот мертвого котенка и остекленевший его взгляд казались все менее настоящими, а то, что он там, наверху, живой, становилось все большей правдой. Вадим уже собрался побежать наверх и посмотреть, убедиться, что котенок живой, но внезапно вошел отец. Он постоял немного над кроватью и, помолчав, присел рядом, положил руку на лоб.
– Аня сказала, что у тебя котенок… Я животных не очень… но Аня не против. Ты можешь его оставить.
Вадим вспомнил то ощущение. Это было что-то похожее на взрыв. Будто пузырь, надувшийся внутри, вдруг лопнул и порвал Вадима тоже. Оставить. Оставить котенка. Чтобы у него был свой собственный, только его личный котенок. Оставить себе. С его ушками и хвостиком, смешными коготками, носом, остекленевшим взглядом. Сейчас. Когда он уже мертвый валяется в помойке, завернутый в пакет. Не вчера, не утром, не два дня назад, а сейчас. Когда уже поздно, и нет никакого котенка, а есть только меховой мешочек с костями в вонючем пакете в мусорном баке за школой.
Мачеха специально издевалась. Она же видела, что Вадим вернулся один, без котенка, что не полез на чердак, что избавился. Зачем она так… И глупый отец, не понимающий ее страшных игр. Ты можешь его оставить.
Да, оставить мертвого котенка, положить его в сундук на чердаке и каждый день смотреть, как он гниет, как от него отваливаются клоки шерсти, как его съедают червяки, как противно копошатся в нем. Вадим снова разозлился. Надо было тогда еще убить ее стульчиком, спустить с лестницы, чтобы она переломалась в люке, и кинуть сверху что-нибудь тяжелое, чтобы наверняка, тогда у него был бы котенок. Свой собственный живой котенок. Надо было прокрасться ночью, затянуть петлю на ее шее, потуже, чтобы это ее шея хрустнула и раздавилась, и они бы жили с отцом и котенком, и им было бы хорошо. Еще приехали бы братья, вернулись из своих военных училищ и тоже бы жили с ними. Их же поэтому отослали прочь, подальше, чтобы они не мешали ей затягивать отца в свои сети, она бы и Вадима отослала, если бы не возраст. Или сдала бы в детский дом, но не может – соседи будут смотреть косо. Но это ничего, он ей еще отомстит. За котенка, за братьев, которые там совсем одни, он всех спасет. Надо просто ждать удобного момента, тренироваться и ждать. Спал он в ту ночь крепко.
– Марина, слушай меня! Марина! – повторяла Света, и Марина слушала.
Света советовала пойти в полицию, потому что просто так Нина пропасть не могла – не такая она, но Марина была уверена, что со злости Нина еще и не на такое способна. Тем более она подозревала, где та могла быть. Даже не переобувшись, Марина бросилась в соседний дом.
Дверь открыл удивленный отец Вити и впустил Марину в прихожую. Из кухни вышла мать – она лепила пельмени и так и стояла с грязными руками в дверях. Витя сначала любопытно выглянул – было интересно, кто мог прийти так поздно, а потом, понуро опустив голову, вышел тоже – как на казнь.
– Где она? – спросила Марина резко и, подскочив к Вите, схватила его за предплечье.
Пацан знал. Он точно знал, но молчал. Марина резко встряхнула его, но пацан стоял как вкопанный и делал вид, что ничего не понимает. Марина ощутила такой прилив ярости, что захотелось шибануть этого уродца о стену и вытрясти из него правду, но она сдержалась – только пихнула в плечо.
– Ей, женщина, полегче! – Отец Вити встал между ними.
Мать хотела было броситься на помощь, но, заметив, что отец уже вмешался, отступила.
– Что произошло? Нормально объясните и прекратите орать!
Марина немного удивилась – она и не заметила, что орет, но говорить тише не смогла. Да и с какой стати?
– У него спросите! – крикнула Марина, хотела снова броситься к Вите, но отец заслонил его собой. – Отвечай, где она, ты, паскуда мелкая!
Витя удивленно поднял глаза, отец его посмотрел на Витю строго, но, заметив его недоуменное лицо, перевел взгляд на Марину.
– Ваша дочь пропала?
– Да не пропала она! Она у вас, я же знаю!
Марина подумала, что зря начала спрашивать, Нина услышит ее голос и спрячется. Надо было сразу заходить и искать. Она бросилась мимо них внутрь, но в комнате пацана никого не оказалось. Она проверила за шторами, шкафы, санузел и даже балкон. Витя ходил за ней следом и собирал то, что она нечаянно разбрасывала. Отец Вити стоял посреди прихожей и не двигался. А мать испуганно на него смотрела.
– Господи, что же это такое? Она ненормальная… – пробормотала мать, зажимая рот рукой, испачканной в тесте.
– Спокойно. – Муж кивнул ей и остановил проходящего мимо него сына.
Марина проверяла кухню.
– Гражданка, вашей дочери у нас нет. И если вы не прекратите громить нашу квартиру, я буду вынужден вызвать…
Марина посмотрела на пацана. Тот стоял красный и не поднимал головы. Он знал. Он точно знал! Марина снова бросилась к нему:
– Отвечай, куда она пошла? Куда ты ее спрятал? Ну? Я тебя за растление в тюрьму посажу.
– Так. Всё. Вашей дочери у нас нет, Витя не знает, где она. Уходите. Немедленно.
Становилось опасно, впрочем, если этот мужик посмеет ее ударить, Марина его потом по судам затаскает.
– Он знает! Он просто мне говорить не хочет! Говори, я тебе сказала!
– Да не знаю я! Мы после того, что вы устроили, больше не виделись!
– Я устроила? Я? – Марина чуть не задохнулась от возмущения.
Они ничего не скажут. Ничего, Марина найдет ее сама. Нужно будет проследить за этим пацаном и в полицию заявление написать.
Выходя, Марина неплотно прикрыла дверь и замерла, прислушиваясь.
– Господи, бедная девочка… Как она с ней живет… Сынок, ты куда?
– Надо по одноклассникам пройти, вдруг она у них.
– Погоди, я с тобой.
– Да ладно, пап. Мой косяк, мне разбираться.
– Подожди, сказал.
Неужели он и вправду не знает? А где тогда Нина? Спускаясь по темной лестнице, Марина привалилась к стене. Хотелось взвыть. Она найдет эту мелкую сучку и такое ей устроит! Выпорет до кровавых рубцов! До мяса!
Марина присела на ступеньки. Боль в пояснице сливалась с болью в желудке и разливалась по телу. Она пыталась сообразить, что теперь делать, но казалось, что в голове у нее белая вата, а не мозг – мысли замораживались, даже не успев появиться. Она подождала еще, но ни пацан, ни его отец так и не вышли. Видимо, они пойдут искать ее завтра. Конечно, это же не их дочь пропала, им плевать. Поломал девчонке жизнь – и в кусты. А что теперь делать Марине?
Так. Нужно было подумать, куда еще могла пойти эта дрянь. Марина забежала домой – нашла в дверях записку от Светы – та просила зайти, когда вернется. Может, Нина уже у нее?
По тому, как поспешно Света открыла, Марина поняла, что Нины у нее нет, хотела сразу уйти, но Света почти силой втащила ее в квартиру и усадила за стол.
– Марина, спокойно. Сейчас нужно успокоиться. Успокоиться. Слушай меня, Марина. Надо понять, где ее искать.
Марина заметила бутерброд на столе и машинально взяла его. Пока она жевала, даже не чувствуя вкуса, Света рассуждала о полиции. Марина отказалась: сутки еще не прошли – заявление не примут. Подумав, Марина решила, что есть еще одно место, куда могла деться эта подлая тварь, – Светина дача. Когда муж Светы был жив, они часто прихватывали туда девчонок. Вместо домика там был старый вагончик, открывавшийся гвоздем, а потому Нина вполне могла туда спрятаться, чтобы напугать Марину. Света не поверила: Нина не такая девочка, она не стала бы без спросу лезть на чужую дачу, – но Марина уже не сомневалась. Нина оказалась очень изворотлива – она явно догадалась, что Марина станет ее искать, потому к одноклассникам бы точно не пошла и не сказала бы ничего. А на даче Марина бы ее искать не стала. Марина вызвала такси.
Таксист заломил какую-то невероятную цену, сославшись на то, что это за городом, разбитая дорога и ночь. Марина собиралась поторговаться, но влезла Света – предложила заплатить. Пришлось соглашаться.
Ехали долго. Марина поторапливала, но таксист упирался. После бутерброда Марину укачало, но она все равно смотрела на дорогу. Казалось, что они едут по вертящейся луне, насаженной на фрезер. Свет фар выхватывал из темноты большое серое пятно, усеянное черными пятнами поменьше, – каждая ямка и неровность казались провалом. Еще это напоминало трупные пятна на теле того урода, который соблазнил ее старшенькую, а потом то ли утопился, то ли утонул. Хоронили его в открытом гробу, и зрелище было омерзительное. Еще и мать его выла и ползала по земле как зверь. Марина подумала, что она сама обязательно сдержалась бы и никогда не опустилась до такого позора. А что, если Нина ее тоже уже где-нибудь в реке и… Марина встряхнула головой и принялась отковыривать корочку от царапины на руке. Тошнить почти перестало.
Выскочив наконец из машины, Марина бросилась к вагончику, вывернув на ходу калитку, – там был шпингалет, но возиться было некогда – Нина могла услышать и сбежать: окно вагончика выходило на другую сторону.
– Открывай! Нина, открывай сейчас же! – крикнула Марина и постучала в дверь.
Звуков оттуда не было. И только теперь Марина заметила снаружи навесной замок. Закрытый. Впрочем, Нина могла пойти в туалет или в лес. Марина отодвинула камень у входа и вынула из-под него кривой ржавый гвоздь, которым замок обычно открывали.
Водитель подошел сзади и подсветил телефоном – Марина отогнула язычок, сняла замок и заглянула внутрь. Ржавые лопаты, старые ведра, тряпки – нет, Нины здесь не было.
– Может, она к подружке пошла? – робко спросил таксист.
– Выходи. – Марина развернулась к нему, и тот, торопливо пятясь, споткнулся о порожек.
Хотелось кричать.
В машине Марину снова укачало. Она раскрыла окно, и от ледяного ветра стало полегче.
– Может, она правда у подружки? Надо всем позвонить. У меня дочка один раз пошла к однокласснице, и они там решили водку попробовать. По стакану выпили и вырубились. Мы с женой как два идиота по всему району бегали, звонили им, в дверь долбились. Я родителей подружкиных сотовый нашел, им позвонил, они с моря назад вернулись, перепуганные. А эти спят, прикинь. Задрыхли просто от выпитого. Ох им влетело потом. Так что ты это…
– А зачем вы водку дома держите?
– Не, это не я, это у этих дома было, ну, в общем…
Дальше ехали молча.
Дома все еще пахло горелым. Марина села на кровать, собиралась позвонить Свете, та сказала, чтобы обязательно позвонила, но было так плохо, что Марина сначала присела на кровать в комнате Нины, а потом прилегла. Она думала о том, как дотерпеть до утра – исполнятся сутки с момента побега, можно будет писать заявление.
Нина проснулась и попыталась встать, но голова закружилась. Она полежала немного, но потом все же поднялась и добрела до ведра. Пописала. Если бы было еще хоть что-то. Какие-то звуки, учебник, записка – было бы легче. Но был только этот глухой колодец, голод и боль.
Нет. Вспоминать с самого детства бесполезно. Нину ведь за это никогда не наказывали, значит, и нет в этом ничего такого. Ну посмотрела порно, да. Но все остальное происходило не специально. Специально был только Витя. Да и то с ним вышло глупо.
Иногда он заходил – тоже собирался в медицинский, и потому они часто обменивались пособиями по химии и биологии. Нина не любила химию – там нужно было много зубрить, а Витя не любил биологию – все эти названия видов казались ему скучными. Впрочем, когда ему рассказывала Нина, он запоминал лучше. Витя предложил систему, которая помогала контролировать друг друга и лучше запоминать: за день каждый готовил одну тему, Нина из биологии, а Витя из химии, а вечером они рассказывали друг другу выученное.
Нине нравился Витя, он был серьезный и вдумчивый, совсем не похожий на остальных мальчиков в классе, пересказывал он старательно и слушал внимательно. Его старший брат после армии остался служить в Чите, и Витя сильно по нему скучал. Нина рассказала ему о Катьке и о том, что тоже скучает. Сначала они занимались ровно по два часа, потом начали устраивать длинные перерывы, потому что болтали о разном, потом их болтовня начала занимать куда больше времени, чем сами занятия, и Нина ждала болтовни уже больше, чем занятий. Потом Витя начал носить из дома конфеты, пирожки с капустой, яблоки, а как-то даже принес баночку земляничного варенья, которое Нина не ела без него, а спрятала под кроватью, чтобы мама не узнала, что к ней кто-то приходит. Когда они совсем подружились, Нина рассказала ему про секс и про то, что когда-то очень давно видела у Зои. И про Катьку с Даниэлем, что они поторопились с сексом, а потому Катька пропала, а Даниэль умер.
– Мы не будем торопиться, да? – спросил Витя тихо, и Нина опешила – она и понятия не имела, что нравится ему.
Он так сильно покраснел, что Нина тоже покраснела. Она подумала, что вот Витя мог бы стать ее мужем. После этого они долго сидели и молчали, боясь пошевелиться. Было как-то щекотно внутри и очень стыдно. Витя засобирался домой, и когда они соприкоснулись тыльными сторонами ладоней в коридоре, то оба замялись.
Когда он ушел, Нина долго не могла успокоиться. Ей нравилось, что в ее жизни неожиданно произошло такое приятное и большое, но как теперь быть, она не знала. И Катьки не было, чтобы поговорить. Впрочем, Катька была плохим советчиком – она же все сделала неправильно. И потому нельзя было повторить ее ошибку, но с другой стороны, Витя не хотел торопиться, а значит, такой уж большой угрозы не было.
Витя теперь не шел у Нины из головы – ей казалось, что он сразу же стал красивее и выше, чем был. Она вспоминала все, что знала о нем раньше, – как на физкультуре он подал ей руку, когда она упала, прыгая через козла. Как в столовой садился напротив, как однажды угостил ее бутербродом, когда их оставили мыть окна в кабинете. Вернее, это было дежурство Нины, но ее сосед по парте заболел, и Витя сам предложил подежурить за него. Как он на контрольной дал ей шпаргалку и пересел зачем-то с первой парты за вторую – ближе к Нине. И эти их занятия. Выходило так, что Нина нравилась Вите давно, но не замечала этого. А может, даже он был в нее влюблен. Это было так приятно и радостно, что Нина почувствовала себя очень красивой и умной девочкой, такой, в которую можно влюбиться и ждать много лет.
Она подошла к зеркалу и посмотрелась в него. Девочка и девочка – ничего особенного. Коса, челка, карие глаза, обычный нос, рот – тоже ничего особенного. Но взгляд у нее сейчас был такой довольный и радостный, что она показалась себе действительно красивой. Утром, когда мама ушла на работу, Нина вынула Катькин лак, который прятала между матрасами, и накрасила ногти. Получилось не очень ровно, кое-где она мазнула в сторону, но все равно теперь ее пальцы были похожи на сияющие драгоценности, и от этого Нине стало еще радостнее. Перед Витиным приходом она распустила волосы и надела одно из старых Катькиных платьев. Она всегда донашивала за Катькой, но среди ее вещей были и те, которые Витя еще не видел и подумал бы, что они новые. Она выбрала нарядный сарафан с крупными цветами. Перед самым его приходом Нина вдруг почувствовала себя глупо – надо вести себя как обычно, а она вырядилась как дура. Она торопливо переоделась, заплела косу и уселась ждать. Витя опаздывал, и Нина подумала, что он застеснялся и теперь, наверное, не придет.
Но Витя пришел. Он тоже старался вести себя как обычно, но почему-то теперь не получалось. Они позанимались биологией, химией, а потом так и сидели, не зная, о чем теперь говорить и как.
– Красивый лак, – сказал вдруг Витя очень серьезно.
Нина почему-то засмеялась. Витя взял ее за руку и посмотрел ближе. И именно на те пальцы, которые Нина накрасила неровно. Она отдернула руку:
– Я первый раз красила. Намазала там мимо…
Витя тоже засмеялся. Нина сидела, смотрела на него и думала, как же так получилось, что два вроде бы почти взрослых человека, которые только что обсуждали пропилен-гликолевые соединения и четырехкамерное сердце крокодила, сидят теперь в темноте, боясь пошевелиться, и не знают, что им делать и о чем говорить.
– Давай, как будто ничего не было? А то сидим как идиоты, – сказал вдруг Витя.
Нине понравилось, что он это предложил, потому что торопиться было нельзя, а сидеть и стесняться было совсем уж невыносимо.
– Давай. А то я представила, как мы с тобой еще несколько лет сидим и стесняемся.
Витя почему-то удивился, а потом обрадовался. Нина только теперь сообразила, что он имел в виду то, что как будто вообще ничего не было, и обиделась. Витя заметил это и испугался. Все как-то само собой запутывалось, усложнялось, и Нина не понимала, что им теперь делать. И Витя не понимал. Они посидели еще немного.
Внутри все будто наполнялось обжигающей и густеющей жидкостью, которая почти так же, как если перепить чаю, колыхалась внутри, но только это было не в желудке, а в груди, и если от переполненного живота отдавало в горло, то сейчас почему-то теплело вокруг ушей и спускалось от них к шее. Эта горячая волна мешала думать и давила на глаза: мир становился расплывчатым и немного нарисованным – будто в линзе, через которую Нина смотрела на мир, подкрутили насыщенности и придавили резкость. В детстве Нина часто играла так с телевизором – выкручивала регуляторы во все стороны и смотрела, что будет. Мир в телевизоре становился то размытым и бледным, то, наоборот, неестественно ядовитым и пестрым. Но тут повернуть регулятор было нельзя – эта волна, идущая изнутри, будто сама меняла настройки, и хотелось вернуться в привычное состояние. Для этого нужно было просто от Вити отвернуться.
Но одновременно с наполненностью будто нарастало и какое-то магнитное притяжение, подволакивало Нину ближе, но потом вдруг отталкивало – как если стараешься свести два магнита, а они не сходятся, как ни дави и как ни пытайся удержать, слипаются совсем не теми сторонами, которыми ты хочешь. И было понятно, что если прямо сейчас, прямо здесь пересилить себя и прикоснуться, все сойдется, слипнется так, что уже никогда не разорвать. И потом будет пусто и грустно быть дома, садиться за уроки, будто эта волна рассеялась не совсем, настройки выправились не до конца, и остатки странной густоты все еще подволакивают магниты друг к другу. При этом и прикоснуться тоже было страшно, потому что было неясно, есть ли оно – притяжение с другой стороны, или это просто свои настройки сбились так сильно, что тебе кажется. Нина подумала, что это от страха и от недоверия к себе – она же точно чувствует, что есть, она видит и ощущает даже через сбитое и мутное свое состояние, даже через волну.
Она хотела прикоснуться, задеть, потрогать, но все эти сомнения накалялись внутри при каждом движении, потому что это не она должна делать, так неправильно, она девочка. Она может только оттолкнуть или согласиться. И эта уверенность в том, что должно быть именно так, была не каким-то придуманным или кем-то рассказанным правилом, которое Нина почему-то запомнила, это шло глубоко изнутри, оно было настоящим и правильным. И Нина чувствовала, что в этом месте она совпадает с той глубокой и скрытой частью мира, в котором живет добрый бог и хорошие люди.
– Нет, ты не поняла, я просто… Я не знаю, – добавил Витя. Вид у него был настолько растерянный, что Нина и сама еще больше растерялась.
– Можно я тебя поцелую? – спросил вдруг Витя.
Нина обрадовалась, что темно и он не увидит, как она покраснела, – она чувствовала, как щеки сами собой горячеют и наливаются кровью. Нине очень хотелось поцеловаться, но за этим случился бы секс и все как у Катьки и Наташки.
– Я боюсь, – сказала Нина и сама удивилась тому, что так честно ему сказала.
– Нет, мы не будем торопиться, мы только поцелуемся.
– Я…
Горло сжалось, и Нина неожиданно для себя расплакалась. Витя подвинулся к ней и крепко обнял. Нина плакала, уткнувшись ему в грудь, и не могла понять, почему она плачет.
– Ну не плачь, – сказал Витя. – Все же хорошо.
– Это пока хорошо… А потом как у всех…
– Нет, у нас как у всех не будет, – ответил Витя серьезно и поцеловал.
Целоваться было очень странно. Раньше Нина часто об этом думала. Думала, куда деваются слюни, что во рту может быть неприятный запах и он почувствует. Что быть так близко к человеку очень странно и может оказаться неприятно. Но Витя пах приятно, и во рту у него не было никакого запаха, и слюни не текли, а было немножко сладко. Они поцеловались еще. Это было очень здорово, сидеть в темноте и целоваться.
В голове возник странный туман, все расплывалось и почему-то стало очень жарко. Нине казалось, что она вообще больше не видит комнаты, видит только Витю, и то какого-то странного. От приближения казалось, что у него вытянутое и немножко расплющенное лицо с сильно торчащим носом, хотя на самом деле лицо у Вити было нормальным, и когда он отстранялся, она убеждалась, что ей кажется. Он, правда, был очень взволнован, и взгляд был каким-то опустевшим. Он перестал так крепко обнимать Нину и просто ласково прижимал ее к себе. Это напомнило Нине Катьку – она тоже постоянно обнимала и целовала ее. Правда, не в губы.
– Целоваться приятно, – сказала Нина и улыбнулась.
Витя погладил ее по щеке и снова поцеловал:
– Ага, мне тоже понравилось.
– А ты раньше не целовался, что ли? Я думала, ты умеешь.
– Нет, я только сейчас попробовал.
– Странно, что у нас получилось.
– Наверное, это инстинкт, как у животных. И секс тоже, наверное, сам получается.
– Но мы не будем пробовать, потому что нам еще рано.
– Ага. Я пока и не хочу.
– А я хочу. Но только нельзя.
– Я на самом деле тоже хочу, и думаю, что можно, но страшно как-то.
– Из-за того, что это плохо кончится?
– Нет, из-за того, что тебе больно будет.
– Катька ничего такого не говорила, но мне показалось, что ей было больно. И когда я на кассете смотрела, тоже.
Витя засмеялся:
– Ты за сестрой подглядывала и порнуху смотрела, что ли?
– Ага.
Нина рассказала ему все, что видела, и они долго еще сидели в темноте. Витя почему-то отодвинулся и перестал целоваться.
– Ты чего?
– Да у меня встал от твоих рассказов.
– Член встал? – Нина была в ужасе. – И что теперь делать?
– Ничего. Опустится потом.
– Сам?
– Ну да.
– Странно как-то.
– Ничего странного.
– И часто у тебя так?
– Ну, вообще да. Папа говорит, это нормально.
– А если кто-нибудь увидит?
– Не знаю. Стыдно будет, наверное. Пока везло.
Они посмеялись, и Витя засобирался. Могла вернуться мама.
На следующий день они начали с поцелуев – валялись на кровати с учебниками и обнимались. Витя почему-то быстро вспотел, хотя в комнате было прохладно. Он старался отодвигаться от Нины, но в какой-то момент не выдержал и крепко прижал ее к себе – еще странно поелозил на месте, – Нина почувствовала, что у него опять встал, и Витя через штаны потерся об нее членом. Она подскочила:
– У тебя опять торчит. Не будем больше так лежать.
– Извини. Я не специально. Просто я им управлять не могу.
Нина была в ужасе. Вот и открылась одна из взрослых тайн. Член встает сам, когда он захочет, в любом неожиданном месте, и помешать ему нельзя. Поэтому и происходит секс – все расплывается так же, как у нее, встает член, и все, конец.
– Сейчас я, в туалет.
Витя вышел и пробыл в туалете довольно долго, а когда вернулся, член уже не стоял.
– А если пописать, то он опадает?
– Ну, там немножко не так, ты что-то одно обычно хочешь. Или писать, или это…
– Поэтому ты долго?
– Нет, я… – Витя покраснел.
– Ты там мастурбировал, что ли? – Нина была изумлена. Это было как-то очень по-взрослому и противно. – И тебе понравилось?
– А ты никогда не пробовала?
– Нет! Я таким не занимаюсь.
– Да все занимаются.
– Не ври.
– Да я серьезно, хоть у кого спроси. Ты правда не пробовала? Зря. Это приятно.
Нина сказала, что им пора рассказывать параграфы, и вообще, похоже, зря они это все затеяли, потому что они только целоваться договаривались, а теперь вон уже что происходит. Знала же, что и целоваться не надо. Витя извинился и хотел уйти, но Нина остановила его. Они пересказали друг другу параграфы. Витя хотел на прощание поцеловать Нину, но она отодвинулась.
– Чего ты обиделась, я не пойму?
– Я не обиделась. Просто это все очень противно и рано.
– А мне не противно. Ты просто не пробовала.
– А вдруг я потом секса захочу?
– Ну и что? Я его все время хочу, терплю же.
– А трудно терпеть?
– Нет, когда мастурбируешь – легко.
– Я даже не знаю, как это делается.
– Хочешь, научу?
– Нет.
– Да хочешь, я же вижу.
Они посмеялись. Витя пододвинулся к Нине и обнял ее.
– Только тебе если неприятно будет, ты говори, я же не пробовал, я только в порнухе видел, как надо делать.
– Мы что, будем как в порнухе? – Нина оттолкнула его.
– Да нет, сексом-то мы заниматься не будем. Просто я тебе покажу как. Не понравится, я сразу перестану.
Нина вздохнула. С одной стороны, попробовать хотелось, но с другой – это было опасно. Но Нина подумала, что если откажется, то Витя обидится и уйдет, а этого ей совсем не хотелось.
Они принялись целоваться снова, Витя расстегнул ей халат и потрогал грудь. Когда он трогал соски, почему-то немело во рту и становилось щекотно. Нина удивленно заметила, что дышать от волнения становится сложно. Витя засунул ей руку в трусы. Нина испугалась, что там может нехорошо пахнуть – она мылась вчера и с тех пор несколько раз писала. Но оттолкнуть его она не смогла – это было так приятно, что в голове помутилось, ей точно никогда еще не было так хорошо. Витя трогал там пальцами, а потом стянул с нее трусы и повалил на кровать. Он раздвинул ей ноги и потрогал там языком. Нина услышала стон и напряглась – и только потом поняла: это она так громко дышит, что это ее дыхание переходит в стон. Это было сладостно и невыносимо одновременно, какие-то новые физические ощущения, до такой степени новые, необычные и стыдные одновременно, что Нина и представить себе не могла, что это все настолько приятно, – это, видимо, и был взрослый мир секса. Хотелось зажмуриваться и кричать, потому что волна приятности нарастала и охватывала все тело. Нина старалась смотреть, но дрожала и видела только обрывки – голову Вити, угол шкафа, люстру на потолке, свое колено, маму.
Маму.
В проеме двери стояла мама и смотрела.
Утро выдалось мутным. Катю подташнивало с похмелья, к этому примешивалось еще и легкое чувство досады за вчерашнее. Зачем она потрахалась с этим мужиком? Какая-то несусветная пьяная выходка. Но, с другой стороны, мужик был хорош, и Кате немного льстило, что она его соблазнила. Хоть какое-то происшествие в ее небогатой личной жизни. Психиатру она, конечно, ничего не рассказала, предупредила только, что приболела. Но и мысли о том, стоит ли, поможет ли и зачем ей гипноз вообще, отступили под гнетом вчерашнего.
Сначала Кате казалось, что она просто засыпает от монотонного бормотания гипнотизера, но постепенно она действительно погрузилась в странную ватную дремоту, не похожую на обычный сон. Лицо гипнотизера сливалось с люстрой и маятником, все они перетекали друг в друга и дробились на части швами потолочной плитки, пока не смешались совсем и Катя не оказалась в их старой квартире, в родном городишке.
И сама она стала вдруг маленькой. Собственное смешное круглое лицо в зеркале у двери. Зеркало прикручено к шкафу за самодельные жестяные петельки, вырезанные из консервной банки. Лицо в зеркале почему-то злое и красное, как будто Катя только что кричала. И седые пряди на голове. Откуда у ребенка на голове седые пряди?
Катя вдруг опомнилась, будто ее насильно выдернули из сна – перед ней собиралось в целое испуганное лицо гипнотизера.
– Получилось, что ли?
Катя резко села, стараясь прийти в себя.
– Да. Думаю, на сегодня хватит. Сам процесс гипноза пугающий, и информации для осмысления не должно быть много.
Действительно, было ведь что-то такое про седые пряди, от которых прописали зелено-желтые кисленькие таблетки. Их надо было пить каждый день. Еще в детстве сильно болела голова, и Катя пила анальгин. Сама. Причем довольно часто. Становилось хорошо, но хотелось спать. Почему Катя не говорила про голову маме? Наверное, мама не разрешала пить взрослые таблетки, и Катя решала проблему сама.
Хорошо бы спросить у мамы, но это было невозможно. Были еще проблемы с пигментацией – белые пятна на сгибах. Кажется, это называлось «витилиго», и они как-то ездили в парк, на зацветший пруд, собирать ряску, отвар которой помогал от пятен. Потом потеря пигментации и нехватка витаминов привели к седым прядям на голове. Эндокринолог после обследований направила к психиатру. Вроде как обязательно. Катя поговорила с психиатром, та выписала аскорутин. Пятна не прошли, но седые волосы со временем пропали.
Катя отвечала на вопросы о самочувствии, но мыслями она была там, в той странной картинке из прошлого. Странной и пугающей. Это красное лицо. Она была такая испуганная, такая искренне несчастная, что это не могло быть просто из-за каких-то там пятен. Что она забыла? Что происходило там, в их детстве?
– Давайте продолжим. – Катя улеглась на кушетку.
– Катя, я думаю, что продолжить нужно в следующий раз. Мы вторгаемся в область вашего подсознательного…
– Да мы никуда еще не вторглись, – ответила Катя. – Давайте попробуем вспомнить что-то вправду забытое. Эта картинка вполне могла быть совмещением моих детских фото с зеркалом, которое я помню.
Катя, конечно, врала, но узнать, что там такое происходило, почему она такая зареванная и красная, хотелось так сильно, что можно было и соврать.
– Хорошо, – кивнул гипнотизер. – Но совсем недолго.
Марина проснулась поздно и тут же побежала в полицию, даже на завод позвонить не сообразила. Пора было писать заявление.
Следователь ей не понравился – совсем молодой пацан, с наивным и простым лицом. И ручку в рот совал, как школьник, когда записывал, и почерк какой-то ровненький, как в прописях. Зачем таких берут в органы? Впрочем, выбора не было.
Она изложила следователю суть: пропала несовершеннолетняя дочь, возможно, сбежала из дома. В подробности хотела не вдаваться, но тот порылся на столе и вытащил еще какой-то лист из стопки.
– Знаю-знаю. Вот еще одно по вашему делу. И еще звонок, кажется, был.
Оказалось, что Витя с отцом уже написали заявление – наверняка чтобы не подумали на них, и Света уже звонила.
– Разве можно заявление писать, пока сутки не прошли? И они не члены семьи.
– Чего мы, нелюди, что ли? – удивился следователь. – Приняли, конечно. Участковый уже в школу поехал, спросит там всех. А вы пока расскажите. Вы поссорились, так?
Марина кивнула. Следователь вздохнул.
– Вы ее били?
Марина изумилась:
– Нет. Это вам эти наплели? Поди сказали, что я ее избила и выгнала? Не было этого!
– У вас просто старшая дочь, оказывается, пропала несколько лет назад. Тоже несовершеннолетняя. А заявления не было. Тут в опеку подавать придется.
Марину передернуло. Значит, Нина рассказала этому пацану и его папаше про Катю. Ну что же.
– Да. Она вела разгульный образ жизни, я ее не одобряла, и она ушла из дома. Но она была совершеннолетняя.
– Мужики из уголовного ее, кстати, вчера вспомнили. Говорят, бегала все, комментарии для газеты брала. Хорошая девчонка. Глазищи такие огромные.
Марина помолчала.
– Значит, после того, как вы их застукали, вы повели дочку к гинекологу, потом в церковь, а потом пошли скандалить к родителям мальчика? В каком состоянии была девочка?
– Делала вид, что раскаялась.
– Она плакала? Истерики, срывы?
– Сначала да, потом успокоилась. Сто раз «Отче наш» прочитала и успокоилась.
– Чего? – Следователь пораженно посмотрел на Марину и откинулся в кресле. – А вы понимаете, что если она с собой что-нибудь сделает, вы сядете?
– Я? За что?
– Доведение до самоубийства, статья…
– Нет, подождите, – перебила Марина. – Что значит «я сяду»? Я поступила так, как поступила бы любая нормальная мать, она согрешила, я ее наказала. А вы что же, предлагаете это все так оставить? Ты молодой еще пацан, чего ты в воспитании понимаешь?
– Ох… – Следователь помолчал. – Идите, а.
– Куда идти? Ты дочь мою найди! А то умный такой, сидит тут, угрожает! Ты думаешь, я ее, что ли, куда-то спрятала? Да она характер просто свой поганый показывает! Вся в сестру! За что мне такое наказание, я всю жизнь горбачусь как проклятая на этом чертовом заводе, чтобы…
Следователь встал:
– Мы примем меры, идите.
– Какие меры?
Марина тоже встала.
– Мы объявили розыск, делом занимаются.
– Как занимаются? Я хочу точно знать!
– Гражданка, успокойтесь.
Как будто это было так просто.
Девять плиточек бежевого линолеума, наклеенных на коричневый деревянный пол у порога, чтобы не растаскивать грязь по квартире. Грязь на плиточках проступала замысловатыми разводами, отмывать нужно было начисто, несколько раз меняя воду и прополаскивая тряпку. Можно было прополоскать тряпку в раковине, но успеть вытащить мелкие камешки из склизкой решетки слива. Иначе она все поймет. Успеть выключить чайник. Девять. Надвигающаяся минутная стрелка часов. И толстая, уже почти соприкоснувшаяся с делением. Чувство подступающей тошноты. Это не страх, нет чувства опасности, только нарастающее отвращение. Грязь, тиканье часов, бульканье чайника. Будто мир каменеет, темнеет, становится неприятным. Тошнота. Густая наползающая тошнота.
– Вы думаете, это мать?
– Что, простите?
Катя все еще не могла успокоиться.
– Нет, я не знаю. Она приходила с работы в четыре.
– Вы должны вспомнить, иначе все это…
– Не знаю. Можно завтра? Я плохо себя чувствую.
– Катя, я вас предупреждала, не надо избегать этих воспоминаний, они в прошлом, воспринимайте это как путешествие.
– Угу, – кивнула Катя и вышла.
Вспомнила какую-то ерунду, а чувство тошноты, накатившее откуда-то из детства, почему-то так и не прошло. Она забежала в ближайшую кофейню и съела мороженое. Ком в гортани заморозился, разошелся, и стало сильно легче. Правда, после первой же сигареты накатил снова, но Катя купила в табачном еще и леденцов без сахара. Их неприятный, химический привкус смешался с горечью табака, но это все равно было приятнее той тошноты. Странно было, что психиатр ничего не проанализировал. Катя думала, что будет вспоминать картинки, а психиатр трактовать их. Она ждала какого-то прозрения, великого открытия, которое избавит ее от сомнений, а вспомнила тошноту и линолеумные плиточки. Хрень какая-то. Хорошо, что нужно было работать до самого вечера, отвлечется хотя бы.
Катя снимала сегодня казашку-трихолога, которая пыталась накормить ее бутербродами с сервелатом. Оператор так аппетитно наминал, что Катя почувствовала, что голодна, но как только посмотрела на жировые прожилки на колбасном срезе, снова затошнило.
– Ну хоть конфетку, – улыбнулась ей казашка и указала на чан с конфетами.
Это действительно был огромный в диаметре фарфоровый чан, доверху наполненный самыми разными конфетами. Хотелось запустить в него руки и обрадоваться, как в детстве, когда матери на заводе давали новогодние подарки. Нина съедала почти все свои конфеты сразу и болела, а Катька запасала. Выходило нечестно, потому что потом приходилось угощать Нину, но все равно это ощущение того, что дома у тебя не тарелка пустого борща, а еще и конфетка, так радовало, что есть их было жаль.
Катя провела ладонью по конфетной россыпи, и ее тут же будто током дернуло. Пришло новое воспоминание.
Адская боль в распухшем синеющем пальце. Указательный. Кто-то с силой хлопает дверью ванной. Палец, оставшийся на дверном косяке. Чернеющая полоска кожи и вмятина. Собственный крик. Дверь в ванную когда-то была выкрашена белой краской, но неровно – видимо, кисть была слишком толстой, или прокрасить нужно было хорошо, а потому краски на кисть брали куда больше, чем следовало. Местами дверь в застывших белых капельках. Маленькие шарики с хвостиками, похожие на сперматозоиды, утекающие к полу. На кафельном полу капель нет. Плитка керамическая и не глянцевая, а похожая на глину или черепицу. Затирка между плиточками выщербилась, и пол трудно отмывать – мусор залетает в щели, а кусочки затирки растворяются, и на полу остаются разводы. Пожелтевшая дверь, капельки, разводы. Крохотный спасительный шпингалет. Такие продаются в хозяйственном отделе универсального, рядом с витриной с ложечками. Ложечки удивительные – есть квадратные под сахар, похожие на игрушечные лопаты, поуже и пошире. Есть крохотные, для горчицы, размером не больше мизинчика, серебряные, с витиеватыми оконечниками и на тонких ножках, толстенькие покороче. Ложечки хорошенькие, но почему-то напоминают что-то очень неприятное. Особенно неприятны те, что с толстыми ножками и крупными черпачками. Шпингалеты приятнее – есть даже огромные, какие бывают только на уличных сараях и в деревянных туалетах. Есть поменьше. И даже такой же, как дома. Шпингалетик. Чтобы закрыться изнутри. Он неровно врезан в древесину, но лохматые неровности прорези тоже заполнены краской – будто слеплены из бежевого оплывшего пластилина. Похоже на сгущенку, но не настолько прозрачную.
Катя выскочила на улицу, закурила. Почему это приходит бесконтрольно? Ей же еще работать до самого вечера! Что это вообще такое? Ерунда какая-то, несвязные обрывки, но это чувство дикого ужаса, этот страх, от которого даже сейчас долбит в висках.
– У тебя запой, что ли? – Оператор тоже вышел покурить. – Катюх, ты если простыла…
– Нормально. – Катя собиралась наврать что-нибудь успокоительное, но внезапно зазвонил телефон.
Катю передернуло – номер начинался с кода родного городишки. Это что-то плохое. Может быть, мать? Или Нина? Нет, как бы Нина ее нашла?
– Екатерина, здравствуйте, с вами говорит следователь районной…
Катя обмерла.
В проеме двери стояла мама и смотрела. Лицо у нее было настолько злое, что Нина тут же выскочила из-под Вити, который не понял, что произошло, и запахнула халат.
– А ну пошел отсюда, сучонок мелкий! – Мама шипела.
Она схватила Витю за шиворот рубашки и резко дернула на себя. Он от рывка слетел с кровати, оказавшись на корточках, и изумленно осмотрелся, не понимая, почему все так быстро изменилось.
– Пошел отсюда, я сказала! Я тебя еще раз около нее увижу, я на тебя в милицию заявление напишу! Чего встал? – Витя и вправду встал.
Мама выпихнула его из комнаты, всучила ему учебники, вытолкнула из квартиры и громко захлопнула за ним дверь. Нина сидела в той же позе – случилось что-то до такой степени ужасное и непоправимое, что даже двигаться было страшно. Мама заглянула в комнату:
– Трусы надень, шлюха. Я думала, хоть младшую вырастила, а она туда же! Вслед за своей сестрой в проститутки собралась? Как она, на трассе сдохнуть хочешь?
– Катя не проститутка, – выдавила из себя Нина. – Почему ты говоришь…
– А где она? Где? Ясно, как такие кончают! Я тут горбачусь с утра до ночи, а она у меня под носом! Ни стыда ни совести!
Нина торопливо натягивала трусы.
– Ты спала с ним? Спала?
Мама больно схватила ее за плечо и развернула к себе:
– Говори!
– Нет. Мы только первый раз, и то не успели.
Мама вдруг залепила Нине увесистую пощечину. Нина от неожиданности даже не заплакала, а так и стояла, прижимая руку к горящей щеке.
– Не успели они! Я тебе успею! Следом за этой отправишься!
Мама вышла, громко хлопнув дверью, и Нина разрыдалась. Мысли смешивались в адский густой клубок, из которого вываливалась мертвая Катька, мамино лицо, пощечина, ошалевший Витя, вылетающий из комнаты, невероятное удовольствие, за которое теперь было стыдно, и чувство, что она испачкалась, замаралась так, что мама теперь никогда ее не простит – для нее она «шлюха».
Понемногу Нина успокоилась и пришла в себя; мама гремела на кухне, и выходить к ней казалось чем-то немыслимым и страшным. Раньше мама никогда так не злилась и не била ее. И, с одной стороны, все это было очень обидно, но с другой – Нина понимала, что мама имеет право злиться. Очень хотелось в туалет – после того, как Витя сделал ей приятно, напряжение внизу живота, несмотря на слезы и шок, не ушло полностью – от любого изменения положения тела там пошевеливалось тоже, и волна томной приятности прокатывалась по телу. Нина хотела, чтобы это прекратилось, потому что это тоже будто уличало ее, но оттого, что она об этом думала, все, казалось, только усиливается.
Дождавшись наконец того, как мама уйдет в комнату, Нина проскользнула в туалет. Казалось, моча почему-то горячая. А когда она промокнула там туалетной бумагой, осталась странная прозрачная слизь. Нине сначала показалось, что это Витины слюни, но жидкость была гуще и противнее. Нина испугалась, что внутри у нее что-то нарушилось, и теперь из нее, кроме месячных, будет постоянно идти такая вот жидкость.
Утром мама грубо разбудила ее и сказала собираться. На работу она не пошла и по дороге с Ниной не разговаривала. Нина плелась за ней и боялась спросить. Хотелось вести себя хорошо, чтобы не злить маму еще больше.
Когда они свернули в женскую консультацию, располагавшуюся отдельно от больницы, чуть поодаль, Нина поняла, что мама не поверила ей и идут они на прием к гинекологу. В очереди сидели беременные женщины, взрослые тетки и даже одна бабушка. Все они рассматривали Нину с большим интересом и презирали ее. То, что она сидит тут, с ними, уже раскрывало их с Витей тайну. Теперь все эти женщины думают, что Нина – малолетняя шлюха, что она спит с кем попало и плохо кончит. Было настолько стыдно, что хотелось убежать, еще и очередь тащилась настолько медленно, что Нина даже закрыла глаза и привалилась к стене – чтобы не видеть и стыдиться меньше.
Гинеколог оказалась запаренной женщиной средних лет с химической завивкой на коротких, выкрашенных в непонятный бурый цвет волосах.
– По одному, – сказала гинеколог маме строго. Но та все равно вошла с Ниной.
– Несовершеннолетняя она. Застала их вчера.
– На кресло. – Гинеколог кивнула Нине: – Низ снимаем, трусы тоже.
Нина разделась. Это тоже было невыносимо стыдно, раздеваться перед незнакомой женщиной и лезть в кресло, расставив ноги.
– Это надо, в пятнадцать лет под парней подстилаться начать? Я вообще ничего не понимаю… – начала мама.
– Раннее начало половой жизни грозит травмами внутренних органов, эрозией… Знаешь, что такое эрозия?
Нина молчала – может быть, так это все быстрее закончится.
– Вот он тебя невинности лишит неосторожно, у тебя там все порвется, а потом будет расходиться, как ни прижигай. И ни детей потом родить не сможешь, ни замуж выйти. Половую жизнь нужно начинать после восемнадцати.
– После свадьбы! – поправила мама.
Гинеколог посмотрела на маму и продолжила:
– Ну… После свадьбы сейчас вряд ли кто-то начинает… Но ты не торопись. Мальчикам в его возрасте только одно нужно. У них же гормональные перебои, организм формируется, он головой вообще не думает сейчас, а тебе потом это расхлебывать. А если ты забеременеешь? Аборт в таком возрасте – это почти гарантированное бесплодие. Оно тебе надо?
– Да я не собиралась с ним сексом заниматься, он мне просто, как мастурбировать, показывал… – ответила Нина, и уже в тот момент поняла, что сказала это зря.
Мама начала причитать, какой подлый пацан, и какая идиотка у нее дочка, и про то, что мастурбация – грех, а гинеколог рассмеялась:
– Слушай, пацаны, чтобы свое получить, еще и не то тебе наплетут. Вот у меня тут девочка была на приеме, одиннадцать лет, беременна. Наплел, что у нее все потом зарастет. Вот и заросло теперь. А срок такой, что аборт уже нельзя. Родила в одиннадцать. Ребенка в роддоме бросила, естественно, ты так же хочешь?
Нина слушала все это с ужасом и только теперь начала понимать, что в эту пропасть именно так и соскальзывают, незаметно: начинается с поцелуев, а потом – всё. Вите она верила, он не хотел ничего дурного, они договорились. Но он и сам не понимал, в какой они опасности. Гинеколог трогала там холодными инструментами и грубо оттягивала внутри, это было больно, и теперь Нина боялась, что гинеколог нечаянно лишит ее невинности.
Убедившись, что Нина – девственница, мама потащила ее в церковь на исповедь. Рассказывать батюшке в подробностях о том, что произошло, оказалось хуже, чем сидеть у гинеколога и терпеть то, как она ковыряется у нее там, где сама Нина никогда даже не трогала. Батюшка настойчиво расспрашивал, и Нине пришлось рассказать ему, что они целовались и Витя трогал ее там. Батюшка сказал ей, что блуд – грех, что она согрешила, что она должна все осознать, покаяться, сто раз прочесть «Отче наш», и только тогда она сможет освободиться от похоти и греха.
Дома мама заставила ее сто раз читать молитву вслух. Нине казалось, что это невероятная глупость – от того, что она сто раз это произнесет, ничего не изменится, она все равно испачкалась. Пусть не так сильно, как Катька, и вовремя спохватилась, но поверить в то, что из-за бормотания молитв Бог простит ее, было странно.
Зато после молитв ее простила мама и потребовала поклясться, что до свадьбы Нина ни с кем сексом и мастурбацией заниматься не будет, с Витей перестанет здороваться, иначе мама переведет ее в другую школу. Нина поклялась, хотя очень хотела увидеть Витю и понять, что он обо всем этом думает.
Но встретиться с ним она не успела. Очнулась уже здесь. Как она сюда попала и сколько тут пролежала, было неясно.
Плакала, звала маму, стучалась, но ничего не произошло, никто не пришел и не открыл дверь. В подвале была только пластиковая бутылка с водой и помойное ведро в углу. Нина пила воду, писала в ведро и, наверное, от этого внутренне очищалась. Уже очистилась. Ну же, Господи, освободи, а?
Работать было невыносимо – хотелось поскорее домой и посмотреть наконец девочку. Домой он возвращался осторожно, чтобы не попасть в ловушку. Он мог где-нибудь проколоться, и девочку могли обнаружить, а его арестовать. На этот случай под плитой в разрушенной стоматологии были закопаны деньги – пришлось бы выбираться из города автобусами. По плану Вадим должен был зайти в магазин и купить хлеба, но хлеб еще был, и от одного пропуска в графике никто ничего не заметил бы.
Дома он переоделся в домашнее, натянул маску, которую сделал из старых подштанников – на манер тех, что бывали в кино у грабителей. Девочка должна хорошенько испугаться, потом успокоиться, привыкнуть, и потом, когда она уже окончательно привяжется, он сможет показать ей свое лицо.
Вадим набрал воды в большую пластиковую бутылку и вынул из холодильника банан. Девочка долго не ела, поэтому от колбасы или хлеба ей может стать плохо, «Скорую» он ей вызывать не станет, и, если она заболеет и умрет, будет жаль. Он отогнул ковер, откинул крышку подпола. Под ней была еще одна крышка, поменьше, которую он выкорчевал с одного из старых погребов у школы вместе с креплением. Привез ночью, чтобы соседи ничего не заметили. Вадим вспомнил, как долго он все это строил. Углублял подпол, вытаскивал землю в огород под видом отходов, трамбовал, заливал стенки бетоном, для которого пришлось воровать щебень и песок со стройки. Чтобы это не выглядело подозрительно, пришлось изображать для соседей починку фундамента.
Часы, дни, недели работы. Но это того стоило. Теперь у него была настоящая девочка. Вадим отпер люк и заглянул. Он ожидал, что испуганная девочка будет сидеть, забившись в угол и укрывшись старыми тряпками, но девочка стояла прямо под люком и смотрела вверх, прямо на Вадима.
– Вадим? Это ты? Вадим, достань меня! Позови маму! Скажи, что я больше не буду! Я все сделала, я очистилась! Вадим!
Вадим чуть не задохнулся от ужаса. Как? Как она его узнала? Они виделись всего несколько раз, он же в маске! Как она поняла, что это он? И что теперь делать? Весь план нарушился! Вадим торопливо захлопнул крышку и отдышался. Девочка продолжала кричать внизу и звать его по имени.
Он посидел немного, успокаиваясь, и собирался уже закрыть крышку, чтобы обдумать все и понять, как действовать дальше, но заметил около люка банан и воду. Он забыл бросить ей еду. Вадим раскрыл крышку и, не глядя, спихнул вниз банан и бутылку. Запер люк, закрыл крышку подпола и накрыл его ковром.
Двинулся к шкафчику с люголем, но вовремя спохватился. Нет. Все нормально, он не будет отвечать ей, и она подумает, что обозналась. Со временем успокоится. Какая-то неправильная девочка. И как она его узнала? Надо было, наверное, сначала погасить свет в подполе, а потом открывать люк – тогда ее глаза не успели бы привыкнуть к свету и она заметила бы только силуэт. Впрочем, Вадим бы тогда тоже не смог ее разглядеть. Так. В общем-то, ничего страшного не произошло – это не полиция и не кто-то посторонний. Это не такое уж и серьезное отклонение от плана. Вадим кивнул сам себе, вынул из холодильника кусок колбасы, сделал бутерброд, хотел его откусить, но только тут понял, что все еще не снял маску.
Нина опешила. Это был Вадим, друг Даниэля, бывшего парня ее сестры Катьки.
Даниэль постоянно жил у Вадима, и какое-то время с ними жила и Катька. Потом Катька пропала, и жизнь Нины надолго наполнилась непроходившим горьким волнением. Она по-прежнему ходила в школу, где по-прежнему хорошо училась, и даже подтянула геометрию. Но это постоянно точившее волнение внутри оставалось, висело фоном и вечерами становилось невыносимым. Тогда Нина и начала ходить к матери в цех к закрытию, чтобы помочь с уборкой. Лишь бы не оставаться одной и не думать о Катьке.
Новостей не было, мама Катьку не искала. Искали Даниэль и мужик из мэрии, а потом и они перестали. Нина плохо спала и хотела хоть чем-то себя занять – начала ходить в церковь с мамой, чтобы молиться за Катьку, но все равно постоянно думала о сестре. Потом она встретила этого вот Вадима, и он отдал ей лак для ногтей – почти такой же, как тот, что подарила ей Катька, только еще темнее и красивее. Вадим тогда сказал, что перед исчезновением (он, правда, назвал это уходом) Катька попросила его передать Нине этот лак и сказать, что она за ней обязательно вернется. Вадим сказал, что хотел прий- ти сразу, но поссорился с Даниэлем и долго не мог узнать адрес Нины. Только потом догадался прийти в школу. Нина тогда почти физически почувствовала, что это зудящее волнение, к которому она уже притерпелась, мигом испарилось, и будто жить стало спокойнее. Привет от Катьки. С ней все в порядке – она просто куда-то ушла, но помнит о Нине и любит ее.
Но откуда здесь Вадим? Неужели он ушел в монастырь? Но он даже не молился никогда, у него дома не было ни одной иконы. Нина вспомнила мамин иконостас в гостиной, увешанный рамочками с самыми разными святыми, большими и маленькими, и еще больше захотела домой. Пусть бы мама ругала ее, била, но только бы не быть здесь. Или это мама договорилась с Вадимом, чтобы он пошел в церковь и дал Нине еды?
Так мало. Нина вертела в руках банановую кожуру. Хотелось и ее съесть, хотя желудок был полным. Нина положила кожуру на край лежанки – если больше еды не дадут, то придется есть кожуру. Нет, мама не могла попросить Вадима, она с ним не знакома. И вообще, у Вадима жила Катька, когда ушла из дома. Если бы мама об этом узнала, она бы и разговаривать с Вадимом не стала. А может, это не Вадим? Нет, это точно был он. А почему он был в маске? Может, Катя попросила его украсть Нину у мамы, чтобы потом отправить ее к Катьке? Но пока Нина должна прятаться тут, чтобы опека и полиция перестали ее искать и подумали, что она умерла? Нет, так тоже быть не может, потому что тогда Вадим сказал бы ей и не стал надевать маску. Зачем он напялил эту дурацкую маску из штанов? Он не хотел, чтобы Нина его узнала. А она мало того, что узнала, так еще и сказала ему об этом. Он даже крышку захлопнул – так испугался.
И все-таки здесь как-то была замешана Катька.
Нина легла, подтянув к себе колени, и стала думать про Катьку. Она все еще скучала, даже теперь, тут, и если бы она знала, где Катька, что она делает, с кем, хоть что-то, то жить было бы легче, но Катька не написала ни одного письма, не позвонила ни разу и не передала привет. От этого становилось ясно, что обида на маму у Катьки куда больше, чем любовь к Нине, и Катька, наверное, даже и не думала о том, что Нина переживает за нее. Впрочем, она передала подарок, и это хоть немного успокаивало.
Может, Катька попросила Вадима спрятать Нину от мамы, а Вадим боялся, что Нина не согласится сбежать, и потому просто ее украл?
Интересно, а то, что Нина видела настоящий секс, – это тоже грех? Может, в этом тоже надо покаяться? Она же покаялась в прошлых грехах, и ей сразу же дали еду и воду. Надо попробовать покаяться еще и в этом. Нина, конечно, ничего не делала, но она же не рассказала про Катин грех маме, а должна была, поэтому, наверное, тоже немножко виновата. Но она же просто не догадалась, что надо рассказать.
Как-то после школы, уже отпирая дверь, Нина услышала стоны. Она подумала, что с мамой случилось что-нибудь страшное: мама могла полезть на верхнюю полку шкафа за зимними вещами и упасть с хлипкой табуретки, или включала пробки, или меняла лампочку. Нина ворвалась в квартиру не разуваясь. Стоны раздавались из их с Катькой спальни, и стонала Катька. Уже входя, но за секунду до того, как увидела, Нина поняла, что происходит.
Первое, что сразу же бросилось в глаза, – голая задница Даниэля, из-под которой торчали тоже голые, разведенные как в книжке, Катькины ноги. Даниэль с силой двигался на Катьке сверху, и казалось, что он с трудом забивает в нее что-то тяжелое. Катька стонала от боли и цеплялась за него, как испуганный ребенок, который умоляет взрослого пожалеть его и избавить от боли. Это было странно, потому что причинял боль тот же самый Даниэль, это же была его нижняя часть. Сам Даниэль выглядел крайне сосредоточенным, и потому было неясно, почему заметил Нину именно он. Он замер, обернулся, Катька приподняла голову – посмотреть, чего он испугался, закричала:
– Дверь закрой! Закрой дверь, сказала!
Нина не поняла, зачем надо закрывать дверь, но послушно закрыла, оставшись в комнате. Даниэль торопливо слез с Катьки и накрылся одеялом. Катька вскочила и развернулась к Нине:
– Выйди отсюда! И дверь закрой!
Нина вышла и закрыла дверь. Она стояла перед дверью и не знала, что теперь делать. Наверное, нужно уйти на улицу и погулять немного, чтобы они все успели. Выходит, Катька с Даниэлем только что занимались сексом. Значит, именно Даниэль будет Катькиным мужем. Но почему они сделали это так рано? Катьке ведь нужно поступить в институт, выучиться. Даниэль тоже не сможет найти работу без образования. И если пойдут дети, то маме придется работать еще больше. Нина может помогать Катьке с ребенком, тогда она продолжит работать в газете…
Все это было так неожиданно, будто жизнь резко изменила ход и развернулась в какую-то непонятную сторону, в которой было много нового. В их семью только что вошел один человек, и скоро появится новый. Наверное, Нине стоит переехать в мамину комнату, или мама переедет к ней, а молодым отдадут мамину спальню.
Внезапно из комнаты вышел растерянный Даниэль и боком пробрался мимо Нины, специально не глядя на нее. Нина смотрела на то, как сильно дрожат его пальцы – он даже шнурки на ботинках не мог нормально завязать. Наверное, делание детей отнимает очень много сил. Нина вспомнила, как он вбивал в Катьку член, и почувствовала какую- то странную жалость ко всем мужчинам. Даниэль тем временем выскочил за дверь и побежал вниз по лестнице, забыв кепку. Нина взяла кепку и хотела побежать следом и отдать, но из комнаты появилась Катька в халате.
Катька была какая-то вялая и расстроенная – забрала кепку у Нины из рук и открыла дверь в комнату, пропуская Нину внутрь. Нина вошла и села на кровать. Нужно было спросить сразу все, и Нина замешкалась, соображая, с какого вопроса начать.
– Ты ничего не видела, ясно? – сказала Катька серьезно и посмотрела на Нину. – Мама меня убьет.
– А как же ребенок? Она все равно увидит.
– Какой ребенок?
– Ну, у вас же теперь будет ребенок, вы поженитесь и будете жить в маминой комнате. Я могу сидеть с ним, пока ты на работе.
Катька расхохоталась и обняла Нину.
– Не будет у нас ребенка, мы предохранялись.
– Так вы не будете жениться?
– Пока не будем, – ответила Катька и выпустила Нину из объятий.
– Но потом-то все равно поженитесь? После школы? И ребенка, да?
Катька кивнула.
– Матери не говори.
Нина спросила, почему они с Даниэлем начали все это делать сегодня, если жениться им все равно только после школы. Они хотели потренироваться заранее? Катька ответила, что Нина дура и начали они потому, что очень захотелось.
– Целую его, и такое охватывает странное возбуждение, что еще и еще охота и вообще не оторваться. И только после секса проходит.
– Тебе было больно?
– В первый раз – да. Но терпимо, как зуб ноет. Потом уже полегче, а сейчас постепенно уже приятно становится. Но не так, чтобы прямо кайф.
– Так вы уже давно?
Нина почувствовала, как неприятно меняется мир от открывшейся ей правды. Это было очень противное ощущение, будто Нина была слепой и тупой одновременно: у нее под носом происходило самое важное в жизни сестры, а Нина не заметила.
– А ты мне не сказала…
– Нин, не обижайся, просто такие вещи… Они только двоих касаются, и про это обычно не рассказывают.
Нина расстроилась, хотя Катька снова ее обняла. Мир взрослых затягивал людей в себя. Они становились чужими и далекими, делали детей, рожали их и хоронили. Зачем Катька поторопилась?
– А как вы поняли, что надо делать? В книжке же непонятно нарисовано. Ты кассету у Зои посмотрела?
– Нина, блин, ты задолбала меня со своими дебильными вопросами! – Катька отчего-то смутилась.
– Нет, Кать, ну правда. Как это узнать, как надо целоваться правильно и как там что делается?
– Нин, тебе еще рано. Я потом все тебе расскажу.
Да. Катька перешла на другую, взрослую сторону и теперь тоже не хотела раскрывать Нине тайну. Вернее, перешла Катька давно, просто Нина об этом не знала. И это было вдвойне обидно.
После того случая Катька стала внимательнее к Нине, спрашивала, как дела в школе, нравится ли ей кто-нибудь из мальчиков, и многое другое, откровенное, но Нина уже не могла доверять Катьке так, как раньше. Теперь Катька была взрослой, и Нина чувствовала, что не знает, о чем говорить с сестрой. Все, что происходило с ней, казалось теперь детским и совсем не важным по сравнению с огромной Катькиной тайной, которую она Нине раскрыть отказалась. Без Катьки было сложно, как будто Нина осталась совсем одна и посоветоваться больше не с кем.
С Даниэлем Катька стала встречаться чаще, и Нина сообразила, что про школу сестра спрашивает не просто так: ей важно знать, когда они с Даниэлем могут позаниматься сексом. Иногда Нина заставала Даниэля у них – к тому времени они уже заканчивали, ели и смотрели телевизор. Он все еще смущался и не знал, о чем говорить с Ниной, когда Катька выходила из комнаты за хлебом или за сахаром.
Из-за этого Нине Даниэль не нравился. Мало того, что он сделал ее сестру взрослой, так он еще и постоянно рисковал Катькой – мама могла внезапно вернуться и застать их. Но ему, похоже, было все равно. Нина никак не могла его понять: он был очень ласков к Катьке, обнимал ее и целовал, гладил по голове, но тогда, во время секса, он вел себя так, будто верхней части Катьки не было – была только нижняя часть ее, в которую нужно было вбить член.
Потом Нина заметила, что Катька стала относиться к Даниэлю спокойнее: если раньше она постоянно отдавала ему лучшую еду, хлопотала вокруг, приносила чай, то теперь кормила его на кухне, не гуляла с ним по улице и валялась на диване перед телевизором. А он пытался приласкаться, гладил ее, обнимал, но Катька будто потеряла к нему интерес и относилась теперь как к Нине – вроде и любит, но особенного значения не придает. Зато на работу после школы Катька собиралась теперь старательнее – долго укладывала волосы, психовала, если челка высыхала не так, как она хотела. Она старалась одеться каждый раз иначе – брала у подружек наряды, что раньше случалось только перед школьной дискотекой. А как-то даже достала мамины серьги из шкатулки и пошла в них.
Когда Нина спросила, для кого Катька так наряжается, та не сказала, ответила что-то банальное – про карьеру и мэрию. Видимо, перед тем как рожать ребенка, Катька хотела влезть повыше, устроиться в штат и уйти в декрет. Может, она уже и была беременна, а потому и обижалась на Даниэля, который по-прежнему не мог найти себе работу.
Катька часто говорила, как важно заниматься любимым делом, чтобы не получилось как у мамы. Мама работала на заводе фрезеровщицей и работу свою ненавидела. С утра до вечера она обтачивала детали, а потом еще оставалась и убирала в цеху. У станка нужно было стоять, и от этого у мамы был варикоз на ногах – вены вздувались и бугрились на коже некрасивыми фиолетовыми узелками. А пальцы от холодной воды и грязи стали со временем широкими и узловатыми. И появились такие жилы, какие бывают только у мужиков. Нина жалела маму и хотела пойти работать, как Катька, но пока не могла никуда устроиться, поэтому делала все по дому и хорошо училась, чтобы хотя бы собой не доставлять маме неприятностей.
Все вместе они виделись только в выходные. Нине не нужно было в школу, Катьке – на работу, а мама принималась за генеральную уборку, хотя Нина накануне все убрала. Катька постоянно просила поехать куда-нибудь вместе – по работе она часто бывала в городском парке, на площади или в лесу на спортивных соревнованиях. Мама всегда отвечала одинаково: что у нее много дел, и пусть возьмет с собой Нину. Иногда Катька психовала и шла с Ниной, но чаще оставалась дома и половину субботы ходила по дому, обмазавшись сладковатыми кремами, делала маникюр и педикюр. Она донимала и маму предложениями дать ей крем или сделать маникюр, но мама говорила, что ей не перед кем хвостом вилять, а потому и нечего переводить продукт. И продолжала сидеть перед телевизором. К обеду субботы мама с Катькой всегда ссорились. Катька начинала объяснять маме, что та на самом деле женщина и что так нельзя. Плюнула на себя, живет как робот, а она же еще молодая, могла бы замуж выйти еще раз, приоделась бы, в парикмахерскую сходила. Мама обычно долго молчала, а потом отвечала злое и медленное про то, что она пашет как лошадь с утра до ночи, тянет их на горбу одна, имеет она право отдохнуть в свой законный выходной? Катька от этого почему-то плакала и уходила гулять. Возвращалась к ночи и все воскресенье просиживала за учебниками. Нина тоже училась вместе с Катькой, поэтому выходной у нее тоже получалась суббота, хотя гуляла по субботам она редко, хотелось побыть с мамой, поделать с ней что-нибудь вместе. Сейчас Нина готова была отдать все что угодно, лишь бы оказаться дома – пусть бы ругались, зато тогда они были все вместе.
Катя заскочила в квартиру, перекрыла газ и воду, подхватила стоявший у порога рюкзак, он всегда был наготове – бесконечные командировки, особенно после развода. Вернулась на кухню и полила цветок.
– Сколько у меня есть? – позвонила в отдел кадров. – Серьезно? Это я так давно отпуск не брала? Ладно, шефу передайте сегодня, а то подставлю. Ага.
Катя собралась уже было выходить, но проверила сумку – так и есть, забыла футболки. Содрала с сушилки несколько и сунула в рюкзак.
Среди груды белья, которую нужно погладить, время от времени попадаются его вещи. Рубашки в клетку – в коричневую и в крупную, бежевую. И в синюю полоску. И трусы. От его сатиновых семейных трусов сразу вспоминается его фигура ниже пояса. Ноги с вечно нестрижеными ногтями и белые пятна на коже – на сгибах. Та же потеря пигментации. Это видно, потому что резинка на трусах, разболтавшаяся от времени, уже не держит – и трусы сползают. А под трусами – член. Среднего размера, средней величины член.
Катя замерла. Что это такое вообще? Что она вспомнила? Откуда это? Зачем ей это сейчас, когда пропала сестра, и Катя вынуждена переться в этот поганый городишко и, возможно, встретиться с матерью? Явно придется.
Нет, это совсем не вовремя, надо как-то это остановить. Выскочить из засасывающей воронки воспоминаний. Психиатру звонила уже из такси.
– Катя, вы не можете сейчас уехать. Я и так разрешила вам работать, но и это…
– У меня сестра пропала, это не обсуждается. Как это остановить? Есть же какие-то методики. Скажите мне, я…
– Нет, Катя. Психика – очень сложная система, тут не получится прекратить.
– Мне нужен способ! Я не могу сейчас.
– Способа нет. Катя, ваше психическое здоровье…
Катя повесила трубку. Ничего, как-нибудь справится. Есть вещи поважнее – она проворонила сестру. Время пронеслось так быстро, что Катя и не заметила, что прошло столько лет. Так долго бедная девочка жила с этой упрямой идиоткой совсем одна, и та изводила ее, наверное, куда сильнее, чем Катю. Естественно, Нина сбежала. И это Катя виновата – могла бы как-то с ней связаться. Надо было найти номер тети Светы, надо было звонить, надо было присылать подарки, надо было приехать и забрать ее, отсудить, все что угодно сделать, но нет. Катя же готовила условия, еще и в вузах узнавала – где какие экзамены, для будущей Нины. А будущей Нины нет. И нормальной семьи нет, куда Катька хотела ее забрать, чтобы подать пример. Подала, ага. Сбежала, а теперь и Нина туда же. Но Катька-то не Нина, она сильная, она прорвется и из всего вывернется, она столько умеет, она везде устроится. А эта дурочка чего? Пол помоет и суп сварит? Катя старалась не плакать, но не выходило. Было так стыдно и страшно, что она чуть было не проскочила мимо метро, чудом вовремя опомнилась. Надо что-то сделать, надо срочно успокоиться. Сейчас нельзя, сейчас Нина.
Как-то на день рождения Катька купила маме красивые золотые сережки с камнями. Нина ахнула, когда увидела, как они переливаются на солнце. Катька тоже очень радовалась, открывала коробочку и вынимала их, любовалась и укладывала обратно. Нина думала, что мама будет счастлива и станет носить серьги каждый день, не вынимая, как те свои простые колечки.
Но мама страшно рассердилась.
– Где взяла?
– Купила.
– А деньги?
– Я накопила. Мне на работе премию дали…
– Не ври. На такие никаких премий не хватит. Этот подарил?
– Какой еще «этот»? Мама!
– Весь город уже знает! Я ей запретила к нему приближаться, а она опять мать позорит! Попользуется дурочкой малолетней и бросит! У него же семья!
Нина ничего не понимала. Выходит, что мама знает про Даниэля? Он подарил такой дорогой подарок? Он нашел работу? И какая семья? У Даниэля не могло быть семьи, он же маленький. Если мама имела в виду маму Даниэля, то тоже выходило как-то глупо. О чем они говорят вообще? Почему мама распсиховалась из-за такого хорошего подарка?
– Ничего он мне не дарил!
– А кто?
– Мама, я же говорю тебе, я заработала!
– На панели заработала? Мне эти твои безделушки даром не нужны, я хочу, чтобы моя дочь порядочным человеком выросла, а не шлюхой!
Мама кинула в Катьку сережки. Коробочка открылась, и серьги выпали. Катька заревела и убежала к себе в комнату. Нина подобрала сережки и хотела отдать их маме, но та сидела в кресле с таким страшным и неподвижным лицом, что казалось, если Нина приблизится, мама сожжет ее взглядом. Тогда Нина отнесла коробочку к Катьке в комнату.
Катька взахлеб рыдала в подушку, и на наволочке оставались черные разводы от туши. Нина постояла немного и положила коробочку на стол, рядом с кроватью. Катька успокоилась и сказала свое обычное:
– Ну почему она так со мной, а?
– Она про Даниэля говорила? Она узнала?
Катька утерла слезы:
– Да какой Даниэль…
До Нины стало доходить. Видимо, у Катьки появился кто-то еще. Какой-то женатый поклонник на работе. Вот почему Катька больше не любила Даниэля так же сильно. Вот почему сердилась мама. Вот откуда сережки.
– А кто у тебя на работе? Редактор?
Катька зарыдала снова и ничего не сказала. Нина не стала приставать, чтобы не расстраивать. У сестры что-то происходило, а они молчали, все молчали и ничего не хотели говорить.
Даниэль, похоже, тоже ничего не знал – расспрашивал Нину, кто приходит к Катьке и почему она теперь его избегает. Нина обязательно сказала бы ему, но она не знала. Отвечала, что никто не приходил, и это была правда. И что не избегает, а ее правда дома нет, хотя Катька в это время сидела у себя в комнате и слушала, о чем они говорят. Когда Даниэль ушел, Нина не выдержала и спросила. Вид у Катьки был такой, будто она сделала что-то очень стыдное, но не идет признаваться. Нина знала это ее выражение лица, но в этот раз произошло что-то вправду серьезное.
– Ты его избегаешь?
Катька помялась:
– Ну, просто пока видеть не хочу.
– Ты его разлюбила?
Катька вздохнула и начала перебирать учебники, но не оттого, что правда что-то потеряла, а просто чтобы не отвечать.
– Про кого мама говорила тогда? Что он женатый? Это редактор?
– Дался тебе этот редактор! – разозлилась вдруг Катька. – Он старый и страшный!
– А кто тогда?
Катька вышла.
Это был какой-то мужик из мэрии, кажется, заместитель мэра. У него были красивые накрахмаленные рубашки, золотые часы и водитель. Мужик целовался с Катькой в кустах за трамвайной остановкой, куда Нина зашла, чтобы срезать путь до дома. Она спряталась, но они услышали шум и пошли в машину. Сначала пошел мужик, сел, машина проехала немного вперед и подобрала Катьку уже за остановкой. Так подбирали проституток за заправкой.
Вот все и открылось. Катька ошиблась. Она думала, что любит Даниэля и родит с ним детей, но поторопилась, занялась с ним сексом и теперь разлюбила. И влюбилась в женатого мужика из мэрии. Нине стало так страшно за сестру, что она вернулась на остановку и заплакала. Как же теперь сложится Катькина жизнь? Что она будет делать с Даниэлем, с тем, что она уже не девственница, а мужик женат? А если обо всем этом узнает мама? Что она с ней сделает? Нина плакала бы еще, но на остановку медленно притопала толстая бабушка с тележкой и принялась совать Нине мелочь – думала, что та потеряла деньги и теперь не хватает на билет.
Нина торопливо ушла. Машина теперь стояла в конце переулка. Водитель, скучая, прогуливался по улице и медленно курил. Нине не надо было в ту сторону, но она все равно пошла, чтобы сказать Катьке, что она зря все это делает. Водитель косился на Нину, хмурился, но молчал. А когда Нина проходила мимо машины, та покачивалась, и оттуда было слышно Катьку. Наверное, ей и с этим было больно – она не сильно, но тоже постанывала. Нину удивило, что можно заниматься сексом прямо в машине, она не понимала, как они там расположились. Там же тесно.
Дома Нина попыталась поесть, но еда не проглатывалась – очень хотелось плакать от обиды за Катьку: ее сестра, как проститутка, занимается в машине сексом с мужиком, изменяет Даниэлю, с которым тоже занималась сексом тайно. Мужик дарит Катьке дорогие вещи, Катька пытается подарить их маме. Мама злится и догадывается. Это чувство, что они все замарались, запутались вместе с Катькой, вся их семья, оно было настолько противным, что Нина пошла в комнату и легла, чтобы хоть как-то успокоиться.
Она заснула, и разбудила ее вернувшаяся Катька. Заметив, что Нина спала, Катька присела к ней на кровать, погладила по голове, и Нина расплакалась и обняла ее так крепко, как только могла. Ей казалось, что Катьку надо держать и не отпускать никуда, ни к кому из них, ни к Даниэлю, ни к мужику из мэрии, ни к маме. Пусть она сидит тут с ней, и все это со временем как-нибудь забудется и изменится само. И Катька снова станет прежней, ее любимой веселой и бойкой сестрой. Катька немного опешила от такого объятья и от того, сколько боли за нее у Нины во взгляде. Она прилегла к ней и тоже обняла. Гладила Нину по голове и спрашивала часто:
– Ну чего ты, а? Нин… Ну? Что у тебя случилось?
Нина захлебывалась от слез и мотала головой, чтобы Катька поняла, что случилось не у Нины, а у Кати, но та никак не хотела понять.
– От тебя чужим пахнет, – ответила Нина, чуть успокоившись.
Катька попыталась пошутить:
– Ты из-за этого плачешь?
– Нет. Мне за тебя страшно. Кать, как ты теперь будешь, а?
– Ты о чем?
– Ты же все испортила. Ты теперь уже не девственница, и не сможешь выйти замуж, и спишь в машине с женатыми мужиками как проститутка.
– Чего? – Катька от неожиданности села.
– Я все видела.
– Ты следишь за мной, что ли?
– Нет, я хотела по короткому пути, а там вы были, а потом, пока я плакала и бабушка меня отвлекла, вы уже в переулок заехали, и я там шла… Кать, чего теперь с тобой будет, а?
– Все хорошо будет.
– Как хорошо, если уже все хуже и хуже?
– Нин, тебе мама лапши навешала своей церковной, на самом деле все не так.
– Почему не так? Человек живет, чтобы рожать детей, а для этого надо семью. А для семьи надо замуж. И быть девственницей.
– Нет. Времена изменились, все давно уже по-другому.
Нина успокоилась и села тоже.
– А как?
– Ну… Сейчас же все со всеми спят, и это нормально. И потом уже семью создают. Детей рожают.
– Ага, а потом разводятся или женам изменяют, как этот мужик из мэрии.
– Он разведется.
В этот момент в комнате как-то появилась мама. Она была не просто сердитой или расстроенной. Она была в ярости. Она схватила Катьку за плечо и выпихнула из комнаты. Катька от неожиданности чуть было не стукнулась о дверь лицом, но вовремя увернулась и ударилась боком. Мама закрыла дверь, оставив Нину одну, потом вернулась и прошипела:
– Тут сиди.
Они ушли на кухню, и там Катька рыдала взахлеб, а мама бубнила что-то страшное, чего Нина не слышала, но, видимо, это было очень обидно, потому что Катька рыдала сильнее и сильнее. Нина сидела на кровати и старалась успокоиться. Вот все и раскрылось. Теперь мама обидится на Катьку, и они будут несколько дней молчать. Хорошо, что завтра не выходной, может, они отвлекутся и помирятся быстрее. Хотя после такого страшного вряд ли забудется быстро.
Марина вышла на работу только после обеда, но ее никто ни о чем не спросил, и весь день ей казалось, что в цеху уже знают и косятся. Она держала лицо и делала вид, что все в порядке. После обеда стало сложнее – к ней подошла мама одного из одноклассников дочери. Она была так взволнована, что хватала Марину за руки, заглядывала прямо в лицо и тараторила, что Нину обязательно найдут. Марина рассказала о хамском следователе, и стало легче.
Она не представляла, как теперь жить дальше. Будто бы все, что у Марины было, она всю жизнь вкладывала в младшую. Впахивала, копила и относила и думала, что складывает это в секретную ячейку банка за железной дверью, отдает под надежные проценты, – но оказалось, что просто ставит на одну из многочисленных клеточек в казино. И теперь из рулетки вывалилась ось, потерялся шарик, обвалился потолок. Игра закончилась. И Марина проиграла.
Марина всегда очень переживала за Нину. Она должна была ни в коем случае не допустить и ее грехопадения, поэтому постоянно сравнивала дочерей. От этого жизнь будто раздвоилась, в голову лезли воспоминания, и давно примелькавшиеся вещи будто окрашивались заново, становились крючками, за которые из прошлого вытаскивались воспоминания. Вспоминалось, как ее старшая годами спала в этой постели и как ее волосы, разметавшиеся по подушке, были, кажется, всех возможных цветов, кроме естественного. Вырастало ее тело, и силуэт, накрытый одеялом, становился крупнее, длиннее, и ногти на пальчиках, сначала обкусанные, постепенно приобрели изящную форму и тоже постоянно меняли цвет.
Когда старшая пропала, Марина вспоминать уже не хотела и старалась отвлечься, думать о чем-то другом, но никак не выходило. Казалось, что это все уже не остановить, – будто хвостик прошлого зацепился за настоящее и разматывается как клубок, который хотелось просто отрезать и выбросить. Марина тогда стала чаще говорить с Ниной, и та слушала ее внимательно, а потом и сама начала вспоминать свое и предполагать, куда Катя поехала. Это добавило к мучениям от раздвоенного времени еще и мучения от того, что она не все знала о дочерях, и боль упреков Нины, которая не хочет понимать, что Катю нельзя искать. Катя этого не заслуживает, она должна прийти сама и попросить прощения, желательно на коленях, чтобы и Нина увидела, что сестра не права, и сделала потом все в жизни правильно.
А теперь всё. И сил больше не было. Марина представила себе одинокую старость и то, чего она больше всего боялась: стать старушкой при церкви. Эти иссохшие, едва передвигавшие конечностями восковые старушки, пропахшие ладаном, вроде бы были при деле и помогали церкви, собирали свечи, лили из них новые, продавали, сидели на паперти, выдавали юбки и платки тем, кто пришел в штанах. Но на самом деле всем было ясно, что эти старушки потеряли все, идти им было некуда, а умирать дома в одиночестве – страшно. Тело никто не обнаружит, и можно сгнить в собственной постели, но перед этим долго мучиться от жажды и голода. Поэтому они держались вместе и далеко от церкви не отходили. Их тут кормили.
Марина как-то заменяла приболевшую повариху по просьбе батюшки, но поужинать с ними так и не смогла. Трясущимися руками старухи подносили ложки с супом ко рту, шамкали, перетирая деснами куски овощей, и жижа капала из их ртов обратно в миски. Это было так отвратительно, что Марина порадовалась, что все же родила Нину. Тогда еще был шанс, что дурная кровь не проснется, не разыграется в ней, и Марина кончит свои дни в окружении внуков и благопристойного христианского зятя, который будет суетиться вокруг хворающей Марины так, как отец ее суетился вокруг матери. Теперь Нина пропала, и Марина поняла, что от шамкающих восковых старушек ее больше совсем ничего не отделяет. И ее ждет или их конец, или гниение заживо в собственной постели.
От этого внутри поднималась волна бешеной злобы, которую было неясно, куда излить. На кобеля, передавшего ее дочкам свою дурную кровь, на самих дочек, которые пошли по скользкой дорожке вместо того, чтобы бороться, молиться и очищаться, на батюшку… Батюшка сказал, что это может быть испытанием и потом, с годами они обе все осознают и вернутся к Марине, как блудный сын вернулся к своему отцу, и тогда Марине потребуется много сил, чтобы простить и принять их.
Марина хорошо понимала, о чем он говорит, но пока никакого желания прощать не было, и сдержаться, не закричать, не ударить, не высказать все, что она о них думает, всю обиду на их эгоизм и бессовестное отношение к матери, и вправду казалось чем-то непосильным. Особенно теперь, когда пропали обе. Но батюшка говорил, что испытания даются только по силам, и Марине льстило, что ей послано такое страшное испытание – и собиралась выдержать и простить. Не сразу, конечно, а со временем, она уже почти простила старшую.
После церкви стало полегче. Она зашла к Свете, которая, оказывается, сегодня с самого утра пошла обходить дом, зашла в каждую квартиру и расспросила о Нине. Завтра она собиралась идти в соседние дома, выходившие окнами в их двор. Она уговаривала и Марину приступить к поискам, но Марина не стала. Раз батюшка говорит, что это всего лишь испытание и нужно молиться, ждать и готовиться к прощению, Марина будет делать так. За батюшкой – бог и сила.
Нина вспомнила, как она вернулась в тот день и все поняла. Катьки дома не оказалось. Не было и ее вещей. Со стола пропали тетради, бутыльки с лаками, кремы, зубная щетка из ванной, вещи из шкафа и большой рюкзак, с которым Катька иногда ездила в командировки, если ее отправляли писать про спортсменов.
Нина надеялась, что это просто командировка или фестиваль. Может, там будет холодно, придется жить в палатке, поэтому Катька и взяла зимнюю куртку и ботинки. И долго, поэтому нет тетрадей – ей же поступать в этом году, будет готовиться. Но когда она заметила, что один бутылек с лаком, красным, с мелкими блестками, все же остался, она поняла, что Катька ушла совсем. Лак лежал на подушке – обычно Катька клала так конфеты или шоколадки для Нины; сама она не любила сладкое и все, чем ее угощали, отдавала сестре. А если Нины не было дома, то складывала ей на подушку. Это бывало часто, и поэтому Нина привыкла, входя в комнату, первым делом смотреть на подушку, пока не увидела в комнате голую задницу Даниэля. После этого она почему-то стала смотреть сначала на Катькину кровать.
Больше всего Нине нравился этот лак – ногти на тонких Катькиных пальчиках становились похожи на сияющие драгоценные камни. Нина видела однажды такой у учительницы в сережках, кажется, авантюрин, только камень был коричневый, а лак красный. Иногда от нечего делать Нина смотрела лак на свет, и он казался переливающимся волшебным зельем, которое любой некрасивый предмет может превратить в сокровище. Катька знала, что Нина любит этот лак, и даже предлагала сделать и ей маникюр, хотя бы на день – вечером, к маминому приходу сотрет специальной жидкостью, но Нина отказывалась – боялась, что учительница скажет маме и мама расстроится.
Сначала Нина хотела побежать искать Катьку, к ней на работу, в школу, к Даниэлю, в мэрию, но потом подумала, что надо сказать маме. Надо, чтобы мама извинилась, тогда Катька вернется. А если мама сама выгнала Катьку? Тогда она точно извиняться не станет.
Нина побежала на завод и долго уговаривала вахтершу пустить ее к маме. Вахтерша вызвала маму по громкоговорителю, и мама появилась неожиданно, Нина все еще уговаривала ее пропустить.
– Катька ушла. Ее вещей нет. Она все забрала, даже лаки! – взахлеб вывалила Нина.
Мама кивнула и развернулась, чтобы вернуться в цех. Неужели она сейчас правда уйдет и будет стоять там и работать дальше?
– Мама!
Она обернулась.
– Ее надо найти, скажи ей, что ты уже не сердишься, она вернется! Как она будет одна?
– Ее проблемы. Домой иди, – ответила мама и ушла в цех.
Нина стояла еще долго, надеясь, что мама переоденется, отпросится и выйдет к ней, чтобы искать Катьку, но мама так и не вышла.
На следующий день Нина караулила Катьку около ее класса до самого звонка, но в школу Катька не пришла. После школы Нина пошла к ней на работу, но и там ее не оказалось. Редактор очень удивился тому, что Нина ищет Катьку – она звонила утром, приболела и отлежится несколько дней, – и Нине пришлось врать, что из дома она ушла раньше Катьки, а после школы домой не заходила, пошла сразу сюда, думала, что Катька на работе. Значит, она у мужика из мэрии. Но как она может быть у мужика, если у того семья? Или он уже так быстро развелся? Около мэрии Нина прождала до вечера, мужик так и не вышел, и водителя его не было. Нина все равно ждала – потому что где еще искать, не знала. Телефон или адрес мужика в мэрии все равно не сказали бы, поэтому, видимо, нужно было прийти завтра и ждать снова.
Мама вернулась с работы пораньше. Она вошла в комнату, окинула ее взглядом так, будто и Нина была мебелью, отметила, что Катькиных вещей нет, и вышла. Когда Нина пришла на кухню, бледная мама с остервенением натирала плиту, хотя та уже сияла. Нина постояла немного, не зная, как начать разговор, но мама на нее даже не посмотрела. Отошла к раковине, сдвинув Нину в сторону, и принялась за зеркало. Она натирала его с такой силой, что крупное зеркало хрустнуло и лопнуло, разойдясь от середины замысловатыми трещинами. Мама смолчала. Отошла от зеркала, будто оробев, и присела на табуретку.
Нина хотела посмотреть, что с зеркалом, но мама резко дернула ее за руку:
– Не смотри, примета плохая.
– Мам… – начала Нина.
– Ты ела?
– Да. Мам, а Катька…
– Если ела, то чистить зубы и спать.
Нина не пошла, она хотела поговорить, но мама посмотрела на нее так строго, что Нина вздохнула и, посидев немного, все же вышла. Она долго не могла заснуть, прислушивалась к звукам в квартире. Мама старалась не шуметь, но по скрипам и шорохам Нина определила, что мама пила лекарство и потом долго еще сидела на кухне. Может быть, плакала.
Следующим утром Нина пришла в школу раньше, дождалась классную и соврала, что у нее очень болит живот. Классная ее отпустила. Школа работала с восьми, а мэрия с девяти, минут десять ходу – Нина должна была успеть.
Мужик подъехал ровно к девяти и сразу пошел внутрь, но Нина перегородила ему дорогу. Он хотел обойти ее, но Нина выпалила громко и четко:
– Я к вам. Я Катина сестра.
Мужик нахмурился и остановился.
– Вы не знаете, где Катя?
Мужик удивился.
– Я про вас никому не скажу, мне очень надо ее найти.
Мужик еще больше удивился.
– Как где?
– Она у вас?
– Нет, она дома.
– А вы ее давно видели?
– Вчера.
– Она позавчера ушла.
– Куда ушла?
– Не знаю, я думала, она у вас.
– Погоди, то есть Катя не живет дома?
Нина помотала головой.
– А где она живет?
– Я не знаю. Она поругалась с мамой из-за вас и куда-то ушла. И вещи забрала.
– Она мне ничего не сказала. Поехали. – Он показал на машину.
– Нет, вы скажите куда, и я пешком туда приду.
– Зачем?
– Нельзя садиться к чужим в машину. Тем более я видела, что вы с Катей там делали, мне теперь противно. – Нина показала на машину.
Водитель, с интересом их слушавший, расхохотался в голос. Мужик тоже улыбнулся, но как-то криво, и взял Нину за плечо.
– Хорошо, – начал он, но Нина убрала его руку со своего плеча. – Мы поедем в школу. В школу же она ходит?
– Вчера не приходила. И на работе сказала, что заболела.
– Ты и на работе у нее была?
– Ишь ты, детективша малолетняя! – хохотнул водитель.
Мужик не отреагировал, слова Нины сильно его взволновали, и он даже водителя слышал не всегда. Нина предупредила:
– Но вы на работу к ней не ходите. Она редактору сказала, что болеет, и мне врать пришлось, из-за чего я ее потеряла.
Машина медленно поехала в сторону школы, а Нина пошла пешком. Она старалась идти быстро, чтобы не задерживать машину, но все равно выходило медленно. В школе Нина прошла к Катьке в класс и постучала. Пока она здоровалась и просила прощения, она оглядела класс, Катьки не было.
– Катя просила передать, что болеет, – объявила Нина и вышла.
Класс почему-то смеялся.
Нина вышла на улицу, передала это мужику, который выглядел уже не просто озадаченным, а расстроенным. Он расспросил Нину, где еще может быть Катька, но Нина и сама не знала.
– Ты только не волнуйся, ладно? Как тебя зовут?
– Вы что, даже, как сестру у нее зовут, не знаете?
Мужик растерялся. Водитель снова хохотнул.
– Ладно, ты на меня не обижайся, мы ее обязательно найдем. Мы с ней завтра вечером договорились встретиться, так что все будет хорошо.
– Ага, конечно. – Нина посмотрела на мужика строго и пошла в школу.
Учительница удивилась, что Нина вернулась, но когда та соврала, что почувствовала себя лучше, еще и похвалила за сознательность.
Мужик так и не появился, ни на следующий день, ни через день. Мама приходила с работы раньше и молчала, но Нина чувствовала, что мама переживает, – молчала не как обычно, часто вздыхала и подолгу замирала, глядя на Нину.
В воскресенье, вернувшись из церкви, мама усадила Нину перед собой. Разговор предстоял тяжелый.
– Я поговорила с батюшкой. Он тоже считает, что блуд – грех. И то, что делает твоя сестра, – это грех. Мы примем ее назад, только когда она отречется и встанет на путь истинный.
– Мам, она в школу не ходит и на работу, я не знаю, где она…
– Нас это больше не касается. Осознает свои грехи, покается и вернется.
– Она не вернется! – Нина почти плакала, но мама все равно ее перебила:
– Прекрати капризничать. Если болезнь поразила одни всходы, то их нужно удалить, пока они не заразили остальные. Я должна думать о тебе.
– Я не заражусь, я не буду ни с кем спать, я клянусь, мама, ну пожалуйста!
– Иди к себе.
Нина чувствовала, что маме тоже больно это все говорить, и делать так, но это было глупо и несправедливо. Нина ведь пообещала, и Катька исправится, зачем так делать? Нина плакала несколько часов, и мама ее слышала, но так и не передумала.
Зато Катька вернулась в школу. Нина болтала с Наташкой посреди коридора, обернулась и увидела, как Катька идет ей навстречу. Она бросилась к ней, обняла и чуть не расплакалась. Катька погладила ее по голове и спросила, как мама. Нина рассказала все и спросила, где теперь живет Катька. Катька ответила, что у одного друга Даниэля.
– А мужик из мэрии?
Катька вздохнула и снова обняла Нину:
– Все сложно. Но как-нибудь прорвемся, да?
– Можно я к тебе приду? Я так скучаю! Пожалуйста.
– Я на работе допоздна, в субботу приходи, днем.
Нина не могла дождаться субботы, она попыталась сказать маме, что видела Катьку в школе, что с ней все в порядке, но мама ответила, чтобы Нина не смела с ней «об этой» разговаривать.
Катя шла по улице. Город плавился. Бледнела, выгорая на солнце, краска, потел мелкими мазутными пятнышками асфальт, серели стекла, от яркого света показывая всю свою пыльную сущность. И даже мягкие очертания новых машин, похожих на обмылки, казались не задумкой дизайнера, а потекшими на солнце пластилиновыми фигурками. Терпели только деревья, умеющие улавливать тончайший ветерок и приветливо помахивать листиками. Отчетливо проступали тени, казавшиеся теперь спасительными, а оттого заметными. И все живое старалось расположиться в тени – семейство бездомных псов, утомившийся таджикский дворник, выкосивший перед этим всю лужайку, мужик, увлеченно ковыряющийся под капотом своей заведенной «газели».
Люди вяло брели по раскаленным улицам, щурились, толпились на теневой стороне и вздыхали перед перекрестками – зеленого приходилось ждать на солнце. На море это переносилось легко, и в речных городах тоже – ветер приносил соленую влажность или прохладную прелость речной тины. Здесь воды не было.
Попадались, правда, и бодрые люди, чаще южане: они торопливо шли по своим делам, улыбались солнцу и на них посматривали. Казалось, что весь этот город – огромная духовка, в которой медленно подпекается бесформенное тесто, твердеет, обретает подгорелые острые уголки и жесткие очертания. А быстрые люди – это уже спекшиеся, затвердевшие слойки, с которых, даже если пережарить, просто сойдет верхний слой похожей на бумагу корочки.
Нужно будет съесть слойку у метро. Но на жаре было сложно что-то в себя засунуть, а пить было невмоготу – живот раздулся литым пузырем, и при ходьбе в нем противно булькало и бултыхалось. Курить хотелось тоже, но от каждой выкуренной сигареты во рту слипалось горьким железным привкусом, и в висках стучало. Тошнота стала до такой степени невыносимой, что Катя присела на лавку прямо под палящим солнцем. Неужели… Но мозг отказывался работать дальше. Отказывался думать об этом, при всей очевидности открытия.
Катя встала и, держась за стену, пошла в метро. Главное было победить тошноту. Если начнет тошнить, Катя потеряет сознание. Прямо посреди улицы.
В голове потоком понеслись другие воспоминания. Пазл медленно складывался. Угол стиральной машины – Катя держит свои трусы в руках. Она голая. Шпингалетик. Почему она голая, а он стоит рядом? Красные отпечатки от пальцев на коже. Крупная мужская пятерня на ноге. Потом та страшная истерика, когда Катя кричала, что все расскажет маме, а он бил. Что она расскажет маме? Что бьет? А это новость? К тому моменту явно нет. И после этого появились седые пряди. По времени как раз совпадает. Катя снова присела и постаралась продышаться. Легче не стало. А что, если… Что? Уже ведь все ясно.
Он просто заставлял Катю сосать ему.
Мысль была простая, очевидная, но при этом оглушительная, как сообщение о смерти кого-то близкого. Она стучала в голове отвратительным «сосать», и принять ее, осмыслить не получалось.
Нужно было срочно придумать новый план. Понять, как теперь вести себя с девочкой. Что говорить ей, как объяснить. Правду было нельзя, а вранье должно быть хорошо продуманным. Вадим умный. Он сможет. С Дэном же смог, а тут какая-то школьница. Вадим вспомнил Дэна. Нужно сделать как с ним. С другой стороны, как с ним, может и не выйти, потому что Дэн до самого конца ничего не подозревал, а девочка уже сидит в подвале. Вадим понюхал люголь, вынул из шкафчика тетрадку – нужно составить план, – закрыл глаза и сосредоточился. Дэн. Вспомнить, как он его обрабатывал, что говорил и делал. В деталях.
Вадим вспомнил его странные глаза – широко раскрытые и доверчивые. И рассказывал Дэн, всегда глядя в упор, и этот его взгляд, он странно примагничивал, оттого слушать было трудно. Он вообще был странным. Сам познакомился с ним в магазине и тут же начал про себя рассказывать. Рассказывал, как маме на него плевать, как она постоянно занята своей жизнью. Как у нее там работа и на работе какие-то люди, подруги, мужчины, которых она постоянно водит в дом. И как сначала он злился от того, что его мама – шлюха, нет, не настоящая шлюха, конечно, так, гулящая. Но они все равно смотрят на нее косо и его обзывают сыном шлюхи. А те, другие, с этого района, нормальные пацаны, они так не делают. И вообще, они понимают его. Слушают крутую музыку, носят крутую одежду, и всем сразу видно, что они крутые. И что теперь даже свои уроды, которые на него всегда обзывались, тоже поняли, что он крутой. Что он вообще без башни. И что он все может, вообще все, даже из окна может прыгнуть. И вены он себе резал – вот шрамы, и сигареты курит только крепкие, и водки может литр целый выпить и не упасть.
Вадим вспомнил, как Дэн вскакивал, когда говорил такое, и задирал рукава, показывая шрамы, и становился сразу такой порывистый и резкий, что Вадиму почему-то становилось смешно.
С одной стороны, он и вправду был крутой, и Вадим верил, что он вообще все может, но с другой – он чувствовал к нему какой-то странный интерес, как к котенку. Ему хотелось потрогать его, погладить, прижать. И жалко его было, почти как котенка после смерти, да и глупый он был настолько же. Можно было сказать: «А спорим, тебе слабо сейчас выпить одеколон?» И Дэн тут же бросался пить огуречный лосьон, а потом жаловался на боль в животе и огуречную отрыжку. От этого Вадим чувствовал себя старшим.
Он быстро привык к нему, ему нравилось усаживать Дэна на место отца и кормить из отцовской посуды именно теми блюдами, которые больше всего любил отец, – пловом и гороховым супом. Ему нравилось, что Дэн ничего не знает о том, что сидит на месте покойника, ест любимую еду покойника из посуды покойника. Ему захотелось даже, чтобы Дэн и рубашку отца надел. Сделать это оказалось просто. Он, якобы случайно, пролил чай на его рубашку и взамен предложил отцовскую, выдав ее за свою. Рубашку Дэна он оставил у себя – ему хотелось иметь что-то из его вещей. Иногда он вынимал из шкафа рубашку и прикасался к ней или обнимал, и тогда ему казалось, что он обнимает самого Дэна. Он так быстро привязался к нему, так быстро стал ему самым близким человеком, что без него до сих пор было пусто и одиноко.
Тогда перед сном Вадим даже теней не замечал, он постоянно думал о том, что рассказал ему Дэн. Вправду странно, что матери не было до сына совершенно никакого дела, она не искала его, не звонила, не приходила, она даже не знала, где он живет, и Дэн расстраивался, когда ходил к ней, а она даже не спрашивала, куда он и когда вернется. Впрочем, она женщина, чего еще от нее ожидать? Дэн не приносил ей подарки, не давал деньги, не спал с ней, поэтому он и не был ей нужен. Наверное, она расстраивалась потому, что хотела получать от него деньги и подарки, когда он вырастет и устроится на работу. А тут получилось, что она на него тратилась, кормила его, одевала, когда он был маленьким, а ничего взамен.
Вадим вздрогнул. Будто бы давний осадок на дне памяти снова взболтался, всплыл, и все, что между ними было, ожило, проявилось в мелких деталях, и главное, все ощущения воскресли. И то тягучее чувство нежности к Дэну снова было внутри Вадима, но теперь принадлежало только ему, потому что самого Дэна уже не было на свете. Вадим лег. План он придумает завтра. Сейчас хотелось посмаковать все эти воспоминания, весь тот короткий отрезок в жизни, когда Вадим был по-настоящему счастлив.
Катя сидела на грязном полу метрополитена, между платежными терминалами, слушала пульсацию крови в голове и мечтала, что кто-нибудь из этих брезгливо косящихся на нее прохожих вызовет врача. Но все эти ноги в ботинках торопливо проскакивали мимо, сливались в бесконечное мелькание. Самолет. Нина. Нужно встать.
Она шла через толпу, закрываясь руками в ожидании удара, и ей казалось, что она мягкая, как переспелый персик, с которого сняли шершавую кожицу, и каждый из проходящих, даже вот этот добрый старичок или вон та девочка со смешными косичками, каждый одним только случайным прикосновением уничтожит ее. Одно прикосновение – и вся зыбкая целостность ее тела, удерживаемая хлипкими волокнами, лопнет, и стоять останется только скелет, а мясо ее соскользнет с костей и ухнет на мраморный пол, разобьется неровными кусками, как бьется арбузная мякоть. И соки ее растекутся под терминалы, под ноги ничего не заметивших прохожих, которые растащат Катю подошвами по всей станции. И немножко на улицу. Нужно было не прикасаться.
Катя попыталась кому-нибудь позвонить, но, взяв в руки телефон, она почувствовала, что тогда ее голова, переполнившись звуком, непременно лопнет и разлетится по эскалатору кровавыми ошметками. Сердце от ужаса сжало настолько острой болью, что Катя упала на колени и тут же поползла от эскалатора прочь, к стене. Если это инфаркт, то нужно непременно двигаться, гнать кровь по телу, помогая засбоившему сердцу. С чего Катя это взяла, она не знала, но в тот момент спасение виделось только в этом.
– Давай! Давай, милая, – шептала она себе. – Ну же! Реви, реви ради бога, пожалуйста. Маленькая моя! Давай! Реви и беги. Беги! Быстрее. Ну, вставай! Вставай, сука! Двигайся, ну же! Ты мне тут смотри не сдохни, эй! Ну, пошла!
Катя вскочила, неловко качнувшись под тяжестью рюкзака, и, часто дыша, пошла по длинному коридору перехода, зажимая руками сердце, все быстрее и быстрее, пока наконец не сорвалась на бег. На станции оказалась толпа, и Катя подумала, что бежать не получится, сердце от этого заболит сильнее, а потому она развернулась и побежала вдоль стены обратно, навстречу идущим, наталкиваясь на удивленных людей, потом развернулась снова и побежала в потоке. И еще раз. И еще.
Она вдруг предстала сама пред собой во всей оголяющей простоте, во всем животном своем и отвратительном. И в разумном, отвратительном не меньше. И это был ужас. Всепоглощающий ужас от стыда жить, дышать, быть собой и странного, алогичного желания жизни. Будто гигантская бездна посмотрела в Катю, и все, что она там увидела, было не человеком, а жалкими, стыдливыми комочками слизи. Трепещущими. Жавшимися друг к другу в страхе и умоляющими с такой силой, которая даже унизительнее унижения.
Тело пронзило острой болью. Сжало, и все вокруг запульсировало раскатами острой боли, разрывающей эти комочки, – в желудок, легкие, голову, по ногам. Лечь и сжаться в позе эмбриона, чтобы удержать сердце внутри. И подступающая неумолимость – нет. Смерть правильнее и вернее сейчас. Спасать нечего. Жить дальше нечему. Все, что есть в тебе, – несколько уродливых комочков слизи, бактериальная масса, плесень, наросшая на чем-то тоже не твоем. Чудом собравшаяся вместе и разросшаяся по форме человека.
Нет, не от боли люди шагают под машины и выходят из окна. Не от боли. От отвращения. От брезгливости. От понимания, что спасать нечего. Ты омерзительная слизь. И нет в тебе никакой волшебной искры и жажды жить. Никакого облегчения, как после сильной боли. И никаких сил это продолжать.
Только маленькая, как каменная песчинка, обнаружившаяся внутри этой слизи бойцовская точка. НИНА.
Нет, Пустота, я есть. Я могу быть слизью, я могу хотеть смерти, я могу умереть, но потом, а пока Нина в опасности, мне есть зачем жить.
И все встало на места – член, туалет, ванная, все вспомнилось во всей ужасающей простоте и обыденности. Катя уже выскочила из метро, и ее вырвало прямо посреди улицы. Она по привычке попыталась наклониться вперед и распереться – знала, что потеряет сознание. Но осталась в том же положении. Она была в себе. Она видела, что происходит, и могла даже контролировать тошноту. Все видела и чувствовала. Ощущение оказалось так себе. Но воображала Катя себе все куда страшнее. Ее пугал именно сам момент потери сознания. Казалось, что происходящее настолько чудовищно, что организм просто не может этого вынести. А на деле даже забавно. Чувствуешь себя маленьким брандспойтом. Интересно, на какое расстояние может блевануть человек?
Катя опомнилась. Она сидела посреди улицы, на лавке перед отвратительной лужей, и на нее посматривали. Вытерлась рукавом, а потом попыталась собрать салфетками лужу, но ничего не вышло. Зашла в магазин, купила воды, попила и полила на лужу. Вода растеклась под ноги идущим, и Кате стало неприятно думать о том, сколько грязи она развела. Наверное, нужно было обсудить с психиатром. Самой вспоминать о том, что произошло, не хотелось. Тошнота отступила. Стало радостно от того, что Катя больше не теряет сознание, когда тошнит. Хотелось даже проверить, но желудок был пуст.
– Мой отец заставлял меня сосать ему и бил, когда я хотела рассказать маме, – доложила Катя по телефону. – Мое сознание это вытеснило, но именно поэтому я теряла сознание, когда блевала. Теперь не теряю. Спасибо.
Катя положила трубку. Психиатр ничего не успела сказать или не слышала. Но теперь это было уже не важно.
Вадим вспоминал. Ему казалось, что у них с Дэном было очень особенное, настоящее, действительно большое чувство. Такой же одинокий, как и он сам, тоже без семьи и тоже нашедший в Вадиме понимание. Они так быстро сошлись, так быстро подружились, что было больно знать, что параллельно с ним у Дэна были еще и другие люди, с которыми ему тоже было хорошо. Вадим вспомнил, как мучился этим еще в самом начале их дружбы.
Дэн постепенно перестал пожимать ему руку при встрече и начал обнимать. Вадим чувствовал, что больше всего ждет даже не самого Дэна, а этих объятий при встрече и прощании. И еще, когда они смотрели вместе телевизор. Дэн любил только фильмы, где стреляют, а Вадиму было все равно. Ему нравилось, что во время просмотра они сидят совсем близко, развалившись на диване, и Дэн иногда прикасается к нему плечом. Нравилось незаметно рассматривать его. Особенно шрамы от бритвы на запястьях, разбитые костяшки пальцев и татуировку на плече, когда Дэн приходил в майке. Вадим думал, что это красиво, но, конечно, очень глупо, как и сам Дэн. Как-то Дэн остался на ночь. Пришел поздно и сказал, что у мамки там очередной хахаль, который стонет, как лось в лесу. Вадим не понял, почему именно лось, но когда спросил у Дэна, тот засмеялся и сказал, что не знает.
Спать Дэн лег на кровати его брата Дани, и Вадим долго не мог заснуть, прислушиваясь к неровному дыханию. Дэн вскоре уснул, а Вадим так и пролежал до утра, глядя на то, как по накрытому одеялом с головой Дэну пробегают тени. Ему казалось, что Дэн – это Даня или даже он сам, только маленький, он боится теней и потому спит, укрывшись с головой. Хотелось сказать ему, что тени – это фигня, они никогда не нападают, только ползают и пугают, но Дэн уже спал.
Утром, глядя на спящего Дэна, Вадим ощутил странное желание прижать его, обнять как котенка, до хруста, внутри все защемило и захотелось плакать. Это было еще и похоже на то необычное и сладостное возбуждение, которое он испытывал от женщин. И он вдруг понял.
Он хочет, чтобы Дэн сделал ему то же, что женщины делают мужчинам. Он представил себе, как Дэн стоит перед ним на коленях, голову его и волосы, жесткие и густые. Это желание не отпускало его до завтрака. Дэн ел, а Вадим подошел к нему сзади и, уже дурея от возбуждения, запустил ему руку в волосы. Это было очень приятно, куда приятнее, чем шерсть котенка. Волосы были упругими и будто отпружинивались от руки, но при этом обволакивали ее. Дэн не оттолкнул.
Он обернулся на Вадима, посмотрел снизу вверх и улыбнулся. От этого Вадим почувствовал настолько сильное возбуждение в паху, что не выдержал и отошел. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас Дэн испугается и соскочит. Можно внезапно оглушить, конечно. Подойти также сзади и… Или опоить. Подлить в еду снотворного. Нет. Вадим хотел его себе насовсем. Это его мальчик. Его друг, его близкий, его котенок.
Нужно было просто склонить его к тому, чтобы он сам захотел остаться, сам решил, что так лучше всего. Не так уж сложно. Аккуратно, в разговорах выпилить остальных, стать ближайшим, сделать так, чтобы у него больше никого не осталось. Ни одного человека на свете. И все. Тогда Вадим сможет делать с ним все, что захочет. Да. Он все обдумает и приступит. Приступит завтра же.
На следующий день он присел напротив и, заботливо поставив перед Дэном чашку чая, заглянул в глаза.
– Ты какой-то запаренный, – начал он осторожно.
Вадим увидел, как ровное и веселое настроение Дэна сменяется грустью. Мальчик любил жаловаться, любил, чтобы его жалели, и именно на этом Вадим и сыграет. Еще он любил маму и сильно на нее обижался. С этого и стоит начать.
Дэн рассказал, как они с мамой рисовали вместе на длинном рулоне обоев, мама сидела с одной стороны, а Дэн с другой (интересно, каким он был в детстве?). Как они учили буквы, и мама писала их вверх ногами, чтобы не путать его, а он повторял за ней, и получалось тоже вверх ногами, и мама смеялась (она смеялась над тобой?). Она смеялась потому, что он неправильно понял (ты был маленьким, она просто плохо объясняла). Это не со злости, это была такая игра, тогда мама любила меня и была только моя, понимаешь? (О, как понимаю!) А потом все эти мужчины, которые к ней приходили, они раздражались, они ненавидели, они хотели, чтобы Дэна не было. А он же ничего им не сделал, он любил гостей, ждал их вместе с ней. Перед их приходом она становилась красивой и нарядной, даже если не переодевалась. От нее шло такое особенное, радостное. Она готовила вкусное (и я ему готовлю вкусное, отлично). Они заходили с какими-нибудь шоколадками, кривились, когда его видели. Но сюсюкали и совали ему шоколад (поэтому ты не любишь сладкое?). Он от обиды уходил в другую комнату, а они там смеялись и обнимались (а мои телевизор смотрели). И он забирался в шкаф, в угол, и сидел там, зажимая уши руками, и звуки их голосов становились прерывистыми (надо же, я не догадался зажимать уши), от этого обида проходила, он шел к ним в комнату. И каждый раз видел, как она, пьяная, лежала на его коленях и хихикала как маленькая, а он шарил рукой под ее халатом, где грудь, и там прямо. И отдергивал руку, будто они делали что-то неприличное (прямо при тебе? у нее совсем стыда нет?). Она видела меня, и у нее становилось злое лицо, она выгоняла меня, и я опять шел в шкаф и плакал там, я хотел умереть, не быть, деться куда-то, понимаешь? И это чувство…
Стоп. Спокойно. Не слушай его.
– Надо выпить.
– Но я…
– Я просто не могу больше слушать. Я сейчас зареву.
– Прости…
– Нормально все, я рад, что ты мне это рассказал (его голос пробирается куда-то внутрь и будоражит там, надо медленнее, чтобы успевать управлять).
Вадим вспомнил, как, стараясь подчинить Дэна, влезть к нему в память и голову, сам проникался им. Может быть, от схожести судеб, а может, из-за его странного гипнотического взгляда. Он еще долго тренировался смотреть ему в переносицу, чтобы не попасть под влияние. Потом тренировался отводить глаза и объяснять. (Так стыдно за твою мать. Так больно за тебя. Ты не заслужил.)
Они сближались, Вадим нашел все болевые точки, научился доводить Дэна почти до истерики и выводить обратно. Ему почему-то нравилось, когда тот плакал. У него становилось такое растерянное и детское лицо. И главное, появлялся повод обнять его и погладить.
Пока Вадима вдруг не осенило – пора. Мальчик готов.
Дэн рассказывал, а потом сам потянулся к Вадиму, обнял его крепко. Казалось, он сейчас заплачет. Вадим хотел отстраниться, потому что член наливался в штанах и он мог почувствовать, но Дэн не отпустил. Он дышал в шею и моргал часто, отчего его ресницы едва заметно щекотали щеку. Вадим слегка сдвинулся, чтобы щеки соприкоснулись теснее, но Дэн вдруг поцеловал его в щеку, по-детски порывисто и крепко. Сейчас.
Вадим больше не мог сдерживаться. Он быстро поцеловал его в губы и крепко обнял. Дэн растерялся на мгновение, и Вадим, чтобы не дать ему опомниться, снова начал целовать его, торопливо и жадно. Он повалил его на диван и почувствовал животом напряженный член у того в штанах. Сработало. Он сполз с дивана, встал перед Дэном на колени, вынул его член и взял в рот, как это делали женщины. Дэн лежал неподвижно и постанывал от восторга. Поняв, что тот скоро кончит, Вадим вынул член изо рта и закончил рукой.
После Вадим почувствовал странное отвращение – все должно было получиться совсем не так. Это Дэн должен был делать ему приятно, но вместо этого он почему-то сам ублажил его. Неужели этот мальчик сам незаметно влез к нему в голову и поработил его? Впрочем, наверное, так даже лучше. Теперь мальчик будет чувствовать себя обязанным. Или соскочит и расскажет всем, как этот старый гей ему отсосал.
Вадим поднялся и растерянно сел рядом. Возбуждение пропало окончательно. Дэн одним движением натянул штаны и трусы, и обнял сидящего рядом Вадима. Он был разморенный и довольный.
– Я тоже хочу, – сказал он вдруг и положил руку Вадиму на промежность.
– Потом, – ответил Вадим и пошел ставить чайник.
Пока набирал воду, он украдкой помыл лицо и прополоскал рот. Мальчик подошел сзади и обнял.
– Ты сердишься?
– Дай чайник поставлю.
– Сердишься? – Он развернул Вадима к себе.
– Нет.
Он тут же поцеловал его в губы и опустился на колени. Вадим торопливо поставил чайник в раковину и прислонился к стене. Рука в волосах – упругих и обволакивающих. Точные, аккуратные движения. Да, он добился того, чего хотел. Его мальчик. Чувство торжества слилось с невероятным удовольствием, но постепенно движения Дэна стали резче и смелее – пришлось даже пару раз осадить его. Белый свет наступал, и от наслаждения онемело за ушами. Голова Дэна начала расплываться. Внезапно через белый свет пробилась острая боль, и приступ ее был таким сильным, что Вадим вскрикнул.
Дэн тут же замер и смотрел на него снизу своими огромными испуганными глазами. Это опять случилось – головку передавило. Вадим попытался поскорее опустить кожу на место, чтобы Дэн не успел ничего заметить, но кожа треснула, и Вадим весь сжался от боли.
Дэн так и сидел внизу и смотрел на него с ужасом.
– Это я тебе? Я тебе что, уздечку порвал? – наконец выдавил он из себя.
Вадим подумал, что Дэну вообще-то можно рассказать, что у него так бывает, теперь он никому не скажет, но в последний момент передумал. Если мальчик будет думать, что виноват, он привяжется крепче.
– Похоже, ты перестарался…
– Надо «Скорую» вызвать. – Дэн вскочил и заметался по комнате в поисках сотового. – Я думал, он у тебя просто такой… Тугой… Мало ли…
– Это не уздечка. Заживет.
– Нет, а вдруг… Надо же врача… Покажи!
– Нет.
Следующие пару часов Дэн, притихший и несчастный, сидел перед телевизором, вжавшись в диван, и временами прикрывал себе уши, когда Вадим, промывая член марганцовкой, матерился и аккуратно возвращал кожицу на место. С прошлого раза стало хуже, и Вадим чувствовал большую обиду: столько старался, так обрабатывал мальчика, и он теперь его, но толку от этого было мало. Он мог делать мальчику приятно, а тот ему нет.
Наконец, Вадим справился и подсел к Дэну. Тот вздохнул:
– Пойду я, наверное, уже поздно.
– Слушай, я…
– Прости меня… Давай лучше завтра поговорим, я… Это все как-то… странно, и не надо было… я… я же не гей, я нормальный. В общем, я пойду.
Когда за Дэном захлопнулась дверь, Вадим чуть не расплакался – в паху саднило, мальчик теперь не вернется, и все старания зря. Из-за какого-то нелепого промаха он его потерял. У него был друг, самый настоящий близкий человек, почти брат, его котенок, а теперь и удовольствия не вышло, и Дэна больше нет.
Ночью он лежал на спине, и жжение в паху сливалось с раздражающими бликами света на потолке и писком кружившего над ним комара, который все никак не мог укусить.
На работе он чувствовал себя разбитым и шел так, чтобы член в штанах не терся о трусы и жесткие швы ширинки и не болел, это сразу заметили – пришлось объяснять, что он упал и вывернул бедро. В обеденный перерыв Вадим аккуратно положил бутылочку с марганцовкой в рукав куртки и всю дорогу от цеха до туалета боялся, что кто-то заметит – так носили водку алкаши, вахтеры могли среагировать и попросить показать. Впрочем, они могли подумать, что это геморрой, это было менее позорно, потому что болела им большая часть операторов, которым позволялось сидеть за станком.
Дома после этого мучительного, бессонного дня (он даже не купил себе еды) упал на отцовский стул и долго сидел, не понимая, где взять сил, чтобы добрести до спальни, переодеться и лечь.
Внезапный стук в дверь вывел его из оцепенения. Дэн. Мальчик прошел внутрь так, будто бы ничего не произошло, привычно обнял. Растерянный Вадим от неожиданности почувствовал себя таким старым, больным и нелепым, что чуть не расплакался.
– Я думал, ты не придешь больше…
– Почему?
– Не знаю.
И тут Вадим разрыдался. Это было так позорно и унизительно, что он и сам опешил, и продолжал рыдать, не понимая, как успокоиться и замолчать. Он зажимал рот кулаком, он тер глаза, он старался отвернуться, но слезы все равно мучительно душили и не давали вдохнуть. Дэна это напугало, он обнимал его и жалел, и оттого было еще противнее и больнее.
Самым обидным было то, что Нину наверняка не ищут. Если бы ее мама была нормальной матерью, она бы поинтересовалась, где Катька, видятся ли они с Ниной, позвонила бы в полицию, Катьку бы нашли и вернули. Она знала бы про Вадима, про Даниэля. Мама вдруг показалась Нине очень далекой, чужой и нелюбимой. Было ясно, что это только потому, что она боится, но все равно, жизнь могла бы сложиться иначе. И Катькина тоже. А теперь Нина сидит тут в подвале, и если ее похитили, а не Катька спрятала, то ее наверняка даже не ищут. Катька нашла бы в три счета, если бы не сбежала. Но Катьке было на нее наплевать, она даже не позвонила ни разу за все эти годы. Но всем на всех плевать, даже Нине. Она же ничего не сделала, когда пропала Анеля. А это была ее лучшая подруга, между прочим.
Анеля часто прогуливала школу, и когда снова перестала ходить, никто особенного внимания на это не обратил: заболела или сидит с одним из своих многочисленных братьев, пока мать с отцом на работе. В их семье это было нормально, и девчонки завидовали Анеле, которая всегда могла прогулять контрольную, подговорив кого-нибудь из мелких. Те с радостью прикидывались больными и тоже прогуливали.
В конце года в школу приходила их грузная, похожая на мужчину мать и говорила со всеми учителями – рассказывала, как трудно они живут, что денег нет даже на одежду для детей, просила не сердиться и поставить Анеле оценку. Особо жалостливые учителя ставили даже четверки, и Анеле бывало неловко перед остальными, которым и за тройку приходилось потрудиться. Анеля жила какой-то другой, закрытой жизнью, не похожей на жизнь одноклассников. И хотя Нина иногда заходила к ней в гости и обнаруживала, что все в их доме так же – облезлая мебель, вытертые ковры, белые матовые плафоны, украденные из общественных мест, может, только чище, она все равно чувствовала, что Анеля другая. И родители ее другие, и братья.
Анеле очень много запрещали: запрещали краситься и делать короткие стрижки, запрещали короткие юбки и светлую одежду, запрещали гулять одной и встречаться с мальчиками. Вроде бы все, как и у Нины – ей тоже было нельзя, но не потому что ее выпорет отец и запрет дома, а потому что мама расстроится. Они с Анелей часто говорили об этом – Анеля не понимала, почему Нина слушается маму, если мама ее не бьет, не дерет за волосы, даже не кричит на нее страшным голосом. И Нина думала, что вот если бы мама когда-нибудь подняла на нее руку, то Нина обязательно бы нарушила и другие правила. Просто назло. Анеля ничего назло не делала, но отец все равно время от времени ее поколачивал. Девочки относились к Анеле по-доброму, жалели ее из-за дебильных родаков, но особенно близко не сходились.
На следующий день после того, как Наташке удалось остаться с физиком наедине, в школу пришла мама Анели. Вид у нее был встревоженный и печальный. Она позвала учительницу и прямо посреди урока спросила, ходит ли Анеля в школу. Учительница сказала, что не было ее уже давно. Тогда мама повернулась к классу и спросила, не видел ли кто-нибудь, куда ходит Анеля вместо школы. Витя видел. Сначала он долго объяснял, что шел из больницы и поэтому сам был не в школе в это время, а Анеля стояла в Тупике с какими-то цыганами. Мама ее заохала и попросила сообщить ей, если такое повторится. Пол-урока учительница не могла успокоить класс, а на перемене Витю обступили и принялись расспрашивать – он толком ничего не знал и не видел, но было ясно, что Анеля почему-то теперь общается с цыганами-наркоторговцами в Тупике.
Цыгане были нижней ступенью распространителей и общались с самыми опустившимися наркоманами. Они принимали от них ворованные телефоны, телевизоры, золото и вещи, а потом куда-то продавали. Как им это удавалось, Нина не знала, потому что те, у кого были деньги, никогда не пошли бы к цыганам, а пошли бы в магазин и купили бы там.
После уроков Нина пошла к Анеле. В дом ее не пустили, один из младших братьев вышел и сказал, что ее нет, хотя Нина точно слышала мужские крики из комнаты и звуки ударов. На следующий день Анеля пришла в школу. Все обступили ее и начали расспрашивать, что произошло. Анеля обрадовалась такому вниманию и с удовольствием рассказала, что встречается теперь с красивым цыганом, у которого есть свой дом, внутри дома все блестит и ковры с мягким ворсом. Он взрослый и так красив, что мог бы жениться на любой девушке из табора, но он любит Анелю, и они скоро поженятся.
Все как-то разом растерялись и почему-то посмотрели на Анелю с уважением. Только Нина испугалась и подумала, что вернуть Анелю на путь истинный теперь уже невозможно. На следующей перемене Нина подошла к ней, чтобы объяснить, что выходить замуж за цыгана очень опасно, они постоянно общаются с больными наркоманами и можно чем-нибудь заразиться. Анеле стало очень неприятно, она прятала глаза и перестала улыбаться, но ответила, что у нее все будет хорошо, а Нина ей просто завидует. Нина спросила, бил ли ее вчера отец, но Анеля только терла руками плечи и бок под кофтой, и не отвечала. Это значило, что бил, но Анеля будто закрылась от нее, отделилась, и говорить с ней, как раньше, уже не получалось. Наверное, она повзрослела.
На следующий день в школу Анеля не пришла и не приходила еще долго. Вместо нее иногда заходила мать и просила сообщать, если Анелю видели, потому что ей пятнадцать, она несовершеннолетняя, а полиция плохо ищет. Потому что у полиции какие-то договоренности с цыганами, те ее прячут, и они с отцом не могут ее найти. Девочкам представлялась красивая история любви, с похищением Джульетты от родителей, с прекрасным цыганским бароном и его народом, который своих не выдает, но Нина чувствовала, что это пропасть, что так не бывает и добром это закончиться не может.
Потом кто-то сказал, что видел Анелю беременной и что одета она была плохо и стояла в Тупике с другими цыганками, а совсем не восседала на троне в гостиной шикарного цыганского дворца. Пацаны рассказывали, что Анеля теперь продает и живота у нее уже нет. Потом учительница встретила ее маму и провела классный час по контрацепции. Учительницу снисходительно слушали минут двадцать, а потом Нина все же спросила. Цыганский барон забрал Анелю к себе, сначала она была его любовницей, потом забеременела. Он отправил ее торговать наркотиками в Тупик. В холода Анеля сильно простудилась и потеряла ребенка. Саму ее спасли. Потом она тоже начала употреблять, поэтому торговать уже не могла, и цыган ее выгнал. Анеля пыталась вернуться к родителям, но что-то у них украла, и обратно отец ее не пустил. Закончилось все отделением спидозников в ЦГБ.
Нина тогда с ужасом поняла, что могла что-то сделать. Как-то иначе предупредить Анелю, но она отступила, и именно поэтому Анеля погибла. Поэтому Наташку нельзя упускать. Но Наташка ее не слушает, отмахивается в ответ на все или просто уходит. Нина даже подумала, что нужно сказать физику, чтобы он отругал глупую девчонку, но чувствовала, что он этого делать не станет. На все ее заигрывания – а Наташка вела себя очень развязно – физик только нелепо смущался и отодвигался от Наташки. Наташка напирала – нависала над ним сбоку и прикасалась плечом, надевала глубокие декольте и показывала задания, подойдя к нему спереди, отчего ее грудь округлялась и физик начинал бубнить какую-то ерунду вместо правильного ответа. А после того, как Анеля познакомилась с цыганским бароном, Наташка окончательно потеряла совесть: записалась на факультатив по физике, все перемены торчала в классе, прикрываясь тем, что дружит с девочкой, у которой физик был классным руководителем. Часами просиживала в фойе и просила Нину посидеть с ней, чтобы идти с учителем домой, хотя жила в другой стороне и он точно об этом знал. А он каждый раз проскакивал мимо и так ускорялся, будто они с Наташкой – кровные враги, и если встретятся, то непременно поубивают друг друга.
Наташка на все его реакции пихала Нину локтем в бок и шептала: «Ты видела?» Нина конечно же видела. Физик запал. И Нина понимала, что надо наврать Наташке, чтобы не тешить ее ложными надеждами, сказать, что ей кажется. Но соврать было сложно – все это было настолько откровенно и настолько правда, что, даже соври Нина Наташке, та бы все равно не поверила. Поэтому Нина постоянно ходила за Наташкой и напоминала ей, что у физика жена и дети, а Наташка несовершеннолетняя и если что-то будет, то его посадят в тюрьму. Причем на ее несовершеннолетие наложится и то, что он будто бы воспользовался служебным положением, и что с ним потом сделают за Наташку в тюрьме, подумать страшно.
Но Наташке, видимо, очень хотелось героического подвига в ее честь, хотелось, чтобы о них говорили, как об Анеле и ее бароне. И чтобы не семью с ним создать, рожать детей, а что-нибудь роковое и трагическое. Нина объясняла, что это все временно, это пока они оба в школе, все это имеет для кого-то значение, а вне школы все это выглядит очень неприятно – девчонка сошлась с женатым мужиком и увела его из семьи. Неужели Наташка готова разрушить чужую семью? Наташка в ответ на это только отмахивалась – значит, такая семья была, раз так легко разрушилась. Но Нина чувствовала, что дело не в этом. Наташка хочет получить физика, и последствия ее не интересуют. Но и на это Наташка отвечала, что последствий не будет, она никому не скажет, даже Нине, поэтому все со всеми будет в порядке. Нина не знала, что делать, – бросить подругу она не могла, но и переубедить тоже. И посоветоваться было не с кем. Она хотела рассказать маме, но мама тогда просто запретила бы ей общаться с Наташкой, как запретила общаться с Катькой, – и тогда Наташку уже точно не спасти. Про Катьку Нина тоже рассказала Наташке, но той было все равно. Она хотела здесь и сейчас и ни в какую не соглашалась хоть на секундочку задуматься.
В тот день, случилось это уже после того, как Анеля начала торговать наркотиками, Наташка снова дождалась физика после уроков. Нина теперь дожидалась вместе с ней, чтобы помешать, если вдруг что-то произойдет. Одноклассницы смеялись и думали, что Нина тоже влюбилась в физика, но чтобы Наташка не ревновала, не признается в этом. Нине было все равно, она знала, что должна спасти Наташку любой ценой.
Физик, как обычно, вышел из школы, но шел не так быстро, и Наташка сумела его догнать. Нина тоже пошла за ними, чтобы, если они вдруг пойдут к нему, подойти и не пустить. Поэтому она шла осторожно, прячась за гаражами и кустами. Она сильно отстала, потому что кусок пути оказался неудобным, и когда вывернула к садику, даже замерла на месте. Они ее не заметили. Они обнимались. Физик прижал Наташку к себе, мял и вжимал в себя так крепко, что Наташка даже не могла обнять его в ответ – ее руки оказались прижатыми к туловищу. Нина уже успела сообразить, куда спрятаться и снова выглянуть, а они все еще стояли так. Пока Нина просчитывала, как обойти садик, чтобы попасться им навстречу, физик вдруг подхватил пакет с тетрадями и бросился прочь как безумный. Не ушел торопливо, а прямо убежал. И Наташка долго еще стояла растерянная и смотрела ему вслед.
Больше ждать было нельзя – в следующий раз он не сможет совладать с собой и непременно переспит с Наташкой. А потом случится старая, как мир, история: соблазнил школьницу, рассказать никому нельзя, от жены уйти тоже – все поймут. Ждать три года Наташкиного совершеннолетия, скрываться по подворотням. А дома жена и спокойно – и Наташка превратится в еще одну Катьку, только Наташка не гордая, поэтому не уйдет. Подумает, что три года – мало, что дождется, а сама измучается и что-нибудь с собой сделает.
Следующим утром Нина встретила физика перед школой и сказала ему серьезно и многозначительно:
– Я вас вчера после школы видела.
Физик замер, и Нина добавила на всякий случай, чтобы он точно понял:
– С Наташей.
Физик посмотрел на нее ошалевшими от ужаса глазами, кивнул и практически вбежал в школу. Потом он ушел на больничный, а когда появился, то больше не реагировал на Наташку, что бы та ни делала.
Наташка не понимала, что произошло, страдала и плакала, но Нина думала, что так все равно лучше, чем с тюрьмой или самоубийством.
Она успокоилась и радовалась, что уберегла подругу от непоправимого, но внезапно на горизонте у той появился директор завода, в которого Наташка влюбилась так же неудержимо и глупо. Нина собиралась объяснить ей, что это еще хуже, чем физик, но не успела.
Неужели Наташка тоже не станет ее искать? И Витя. Неужели они все просто забудут о ней, как забыли об Анеле? Как забыла о ней Катька. Нет, Катька узнает, найдет и спасет Нину. Может, это она ее и спрятала. А если нет? Мама ей не скажет, тете Свете она не звонит. Нина вдруг почувствовала, как последний ее шанс, призрачный, но все же дававший хоть какую-то надежду, тает и растворяется, словно это была не комната, а колодец, из которого, казалось, раньше был выход. Да, там, наверху, сумрачный и нереальный, а теперь колодец захлопнулся, и настала темнота.
Нина закричала. Она кричала долго и страшно, никаких слов, просто сплошное: «А!», но и этот крик свой она будто слушала со стороны и никак не могла выключить это и перестать.
Вадиму снился Дэн. Он почти никогда не видел снов, а оттого утром долго приходил в себя. Ему снилось, что черные тени на потолке уплотняются, сгущаются и образуют Дэна, который проступает все явственнее, четче, и одна из теней оседает татуировкой на его руке. И сам Дэн сидит на краю его постели и смотрит ласково, а потом нежно его поглаживает. Сначала по голове, потом по щеке, потом рука его спускается ниже, проскальзывает по соску и дальше, на живот. А потом рука его растворяется, и сам Дэн расплывается в плотную черную тень, похожую на густое облако дыма. И облако это, раскрыв страшную пасть, пытается поцеловать Вадима в губы, но пасть огромная, больше головы Вадима. А потому облако, причмокивая, сосет Вадиму лицо.
Вадим долго умывался холодной водой. От хозяйственного мыла щипало глаза, и сухую кожу стянуло, пришлось искать крем. На крем маска натягивалась плохо, тканевые ворсинки прилипли к лицу. Вадим посмотрел в зеркало – в маске он был похож на мерзкое облако из сна, только рот у него был на месте глаз.
Из-за этого сна мысль о девочке в подполе потеряла всякую остроту. Казалось совсем не важным, что она скажет и что он скажет ей, потому что ясно уже, что девочку искать не стали. А если и стали, то на Вадима не выйдут – никакого шума, сообщений по местным каналам, в газете тоже тишина. Решение он придумал еще вчера: он ничего не будет говорить девочке. Пусть говорит сама, как Дэн. Сама проболтается, а он от этого решит, что делать дальше, как лучше ей наврать.
Вадим погасил в подполе свет, вынул из холодильника два банана, налил бутылку воды и открыл люк. Девочка орала от страха. И даже когда он открыл, она замолчала не сразу, а только через несколько секунд. Вадим кинул ей бутылку и бананы и посмотрел немного. Она судорожно вздыхала, тряслась и плакала. Можно было подождать, пока она успокоится и что-то скажет, чтобы до вечера на работе обдумать, что ей отвечать, но девочка не успокаивалась долго, и когда, казалось, уже открывала рот, чтобы говорить, снова начинала плакать. Вадим захлопнул крышку – он и так опаздывал. Ничего, времени полно, вечером скажет. И надо забрать у нее бутылки и мочу. И свет он ей все же включил.
Нина и сама не поняла, почему сорвалась вдруг. Видимо, потому, что погас свет и это ее так сильно испугало. А может, просто от напряжения. Теперь была еда и вода, и стало значительно лучше. Более того, пока она плакала, она хорошо рассмотрела Вадима. Это точно он. И он все еще в маске. И так ничего не сказал. Нина не могла представить себе, что украл ее Вадим. Воруют людей совершенно другие люди, смелые и яркие, хоть и плохие. Как Даниэль или мужик из мэрии. А Вадим был никакой. Бледный, потертый, невнятный, с лицом случайного прохожего. Так что он просто сторожит, кто-то его попросил или заставил. Надо понять кто. Мама? Катя? Батюшка? Теперь Нина склонялась к тому, что батюшка. Хоть Вадим и не носил крестик и дома не держал икон, но со временем все могло измениться. Именно таких людей, как он, с лицами бледными, никакими, было много в церкви.
Надо хорошенько вспомнить. Нина была у Вадима дома только несколько раз, когда Катька уже ушла из дома, но еще не пропала.
В пятницу Нина соврала маме, что завтра идет на день рождения к Анеле. Анелю она предупредила еще в четверг, когда у той действительно был день рождения. Анеля улыбнулась и пообещала прикрыть. Мама отпустила и даже дала денег на подарок, которые Нина хотела отдать Катьке, но та не взяла.
Дом, в котором теперь жила Катька, был больше их квартиры. В нем жили Вадим, Даниэль и Катька. Больше, кажется, никого. У Катьки была отдельная комната, пропахшая лекарствами и забитая всяким хламом, и там она только спала. Все время они проводили в большой комнате с Даниэлем и этим Вадимом, который Нине тогда не понравился. Он был слишком взрослый, и было непонятно, почему у него такой молодой лучший друг. Когда Нина спросила об этом, он подробно объяснил, что у него два старших брата, а он всегда хотел младшего. Поэтому Даниэль ему как брат. Еще Нине тогда показалось, что Вадиму не нравится Катька – он косился, когда она обнимала Даниэля, который при Вадиме смущался так же, как при Нине сначала. Катька, казалось, ничего не замечала – она весело щебетала, готовила всем обед и подливала выпить. Даниэль быстро напивался и тянул Катьку в ее комнату. Она не шла, расспрашивая Нину, что еще говорила мама. Нина рассказала про лак – она сразу поняла, что Катька оставила ей подарок. Пока Катька обнимала Нину, она заметила, что Вадим только делает вид, что пьет, а сам еле прикасается губами к стакану.
Когда Катька пошла ее провожать, Нина сказала, что ходила в редакцию и к мужику из мэрии, потому что не знала, где искать Катьку. Катька сказала, что мужик из мэрии предлагает снять ей квартиру и приходить к ней, и она сейчас думает.
Нину тогда эта новость испугала: выходит, что Катька будет жить как любовница богатого мужика, который снял ей квартиру, потому что в машине заниматься сексом неудобно. Катька ответила, что в ее положении выбирать не приходится – надолго она у Даниэля не останется, потому что они оба ее страшно бесят, и если бы Нина знала, что там на самом деле происходит, то она бы не поверила. Что там у них на самом деле происходило? Что?
– И что ты будешь делать?
Катька пожала плечами:
– Для начала школу закончу, потом посмотрим.
Нина приходила еще пару раз. Как-то даже не застала Катьку и просидела полчаса с Вадимом. Тот расспрашивал ее о маме и особенно о том, знает ли мама, где живет Катька. А то он с ней на одном заводе работает, и могут поползти слухи. Нина уверила его, что мама ничего не знает и даже не интересуется. А потому бояться нечего. Он почему-то спросил, есть ли у мамы мужчина, но Нина удивилась. Это была странная мысль – мама и мужчина. Потом пришел Даниэль, и ждать Катьку стало еще неприятнее: Даниэль посматривал на Вадима косо, а тот старался быть с ним ласковым – Нина заметила, как он погладил его по спине, когда наливал чай, и потрогал за шею, когда вставал из-за стола.
– У тебя была жена? – спросила тогда Нина.
Даниэль почему-то испуганно посмотрел на Вадима, и Нина подумала, что, наверное, жена умерла, поэтому спросила она зря. Тот ответил, что не было, и посмотрел на Даниэля – видимо, и вправду умерла. Что у них там происходило? Это как-то связано с погибшей женой?
Катька тогда накупила еды и угощала всех вкусностями. Нина видела, что Катька чем-то сильно встревожена, что напряженно о чем-то думает – она обычно хмурилась, когда думала, но остальные, кажется, этого не замечали. Катька рассказала, что хорошо сдала экзамены, лучше, чем ожидала, хотя оценки вывешивали около расписания, и Нина уже все посмотрела.
Больше Нина к ним не приходила. Катька снова пропала. Сначала к Нине домой пришел Даниэль и расспрашивал, куда она могла деться, но Нина ничего не знала. Она подумала, что Катька ушла к мужику из мэрии, но когда тот встретил ее у дома, поняла, что нет. Мужик ничего не понимал, он рассказал, что Катька собиралась снять квартиру, он дал нужную для задатка и платы за первый месяц сумму, но к хозяйке она так и не явилась. У школьных друзей ее тоже не оказалось. У Вадима были братья и жена, которая потом умерла. Негусто.
Нина пыталась вспоминать еще, чтобы отвлечься от утреннего страха, но не выходило: бетонные стены комнаты, земляной пол, лежанка – все это место, к которому она уже немного привыкла, все стало зловещим, и казалось, что потемневший брус потолка нависает и вот-вот обвалится. Нужно было непременно успокоиться. Если она не в церкви, то выходит, что ее кто-то похитил и Вадим этого человека знает. Нужно как-то поговорить с ним. Если Нина поймет, кто этот загадочный похититель, то сможет понять, как себя вести, чтобы ее отпустили. Скорее всего, с Витей это не связано. Вряд ли его отец стал бы держать Нину в подвале, чтобы они с Витей не наделали глупостей. Может, ее украл какой-нибудь насильник? А что, если у Вадима – подпольная сеть торговли людьми? Если ее продадут на органы или отдадут в сексуальное рабство? Как же так? Она же раскаялась!
От страха мысли путались, обрывались. Нина улеглась на лежанку, накрылась одеялом с головой и заплакала. Стало легче, мыслей больше не было – голый страх и пустота в голове.
– Господи, пожалуйста, можно меня спасут? Пожалуйста, я очень Тебя прошу, я буду хорошей, я все, что хочешь, сделаю, не надо меня наказывать, я все поняла, я не хочу умирать, я боюсь, мне страшно, мне очень страшно… пожалуйста, Господи…
Катя не помнила, как добралась до самолета и как села. Но в самолете она поспала и немного поела, а потому чувствовала себя значительно лучше. Вчерашние состояния прошли, и наступила размеренная усталость, похожая на успокоение. На эту усталость накладывалось еще и неприятное узнавание родного города. Здесь все осталось по-прежнему. Катя искала хоть каких-то изменений – новый магазин, вывеска, асфальт, хоть что-то, чтобы перестало казаться, что она отсюда никогда не уезжала. Но нет.
Сразу идти к матери Катя не решилась. Зашла к тете Свете – остановиться лучше у нее. Если не пустит, придется идти к Даниэлю. Но тетя Света плакала от радости, заставляла Катю встать, рассматривала и ощупывала, будто налюбоваться не могла. Кате было неловко, но не только из-за своего безобразного вида, а больше из-за внезапного появления. Тетя Света скучала по ней, она осталась совсем одна, но Катя, обиженная на мать, за все это время даже не позвонила ни разу. От стыда стало совсем горько, и Катя разрыдалась. Тетя Света обняла ее, погладила по голове:
– Ничего, найдем как-нибудь. Найдем. Я следователю звонила, он настроен решительно.
Катя тут же успокоилась. Нина сейчас – главное. Все остальное потом. Тетя Света рассказала все, что знала, и все это было настолько предсказуемо и ужасающе просто, что Кате захотелось умереть от стыда. Она все откладывала и откладывала. И ладно, что она свою жизнь откладывала в погоне за будущей идеальной семьей, она протянула, и Нина из-за нее в беде. Но ничего, тетя Света права – они ее найдут. Найдут обязательно. Нужно было идти в полицию и, главное, к матери, но тетя Света уговорила помыться, поесть и поспать хоть пару часов. Логика была простейшая и жестокая, как на инструкции в самолете: кислородную маску сначала себе, а потом ребенку.
– Катюш, на тебя вся надежда, связи старые надо поднять, искать надо, а если ты сляжешь? Поберегись уж.
Катя поддалась на уговоры – помылась и выпила чаю. Даже не потому, что чувствовала себя отвратительно, и похуже состояния выдерживала на рабочем месте, да и прилетела же, несмотря ни на что. Но чтобы идти к матери – это действительно нужно было подготовиться. Дать себе время. Чай, впрочем, ничего не исправил – стало только страшнее. Катя не понимала, почему боится, – она же права, мать издевалась над Ниной и вынудила ее сбежать. Но все равно это странное детское ощущение подчиненности – оно давило и вряд ли куда-то делось с годами.
Катя покурила на лестнице, закинула в рот жвачку, прыснула духами и удивилась самой себе: как в детстве. Еще прутиком нужно было сигарету держать, чтобы пальцы не пропахли. Детский сад. Перед дверью решила не останавливаться, надо идти сразу – стоять и настраиваться бесполезно. Будет хуже.
Мать открыла дверь и будто не сразу узнала – замерла в странном оцепенении, а потом отступила назад, впуская Катю внутрь. Катя вошла. Они еще немного постояли молча. Катя попыталась сглотнуть тяжелый ком, зависший в горле:
– Горит, по-моему.
– Нет, это я вчера сожгла. Заходи.
Катя разулась.
Плиточки линолеума. Покосилась на ванную, проходя – тот же шпингалетик и угол стиральной машины. Нужно было что-то говорить, но Катя отвлекалась. Все осталось по-прежнему, но обветшало, истрепалось. На кухне была новая скатерть, а занавески все те же. Уже застиранные и выцветшие. Новая кружка с логотипом завода. Все эти мелочи вроде ложечек или сахарницы с отбитым краешком, с одной стороны, умиляли, а с другой – будто переносили Катю назад в детство, а этого было нельзя, сначала надо найти Нину.
– С кем она общалась в последнее время?
– А я-то откуда знаю? Я пашу целыми днями…
Катя внутренне сжалась: сейчас начнется вся эта вечная телега, и толку никакого. Но надо выдержать. Она должна выдержать, она сильная. Она про отца только что вспомнила такое, и ничего, держится же.
– …как проклятая, а она тут развлекается с одноклассничком! Шлюха малолетняя! Вот в кого вы у меня такие уродились, объясни матери? Я же нормальный человек, а эти какие-то прошмандовки.
– Хватит. По делу говори. – Катя и сама удивилась резкости своего тона.
– А ты матери не дерзи!
– Я уйду сейчас, найду ее и заберу. А тебя родительских прав лишу. Так что тихо.
Марина опешила, отошла к окну, постояла немного, тоже сдерживаясь.
– Вот как она с матерью! Прошлялась где-то пять лет, а теперь вдруг и сестра ей понадобилась. Кто тебе ее отдаст, а?
Катя развернулась к выходу. Марина подскочила и схватила ее за руку.
– А ну стой.
– Руки! – рявкнула Катя и выдернула руку. – Я не буду это слушать! Я все детство только это и слышала! Что ты горбатишься ради нас как проклятая, а я работала с четырнадцати лет за копейки, этого ты видеть не хотела! И ушла потому, что не могла уже эти попреки постоянные слушать!
– Да чего ты там зарабатывала-то!
– Я у тебя денег не брала! Но нет, ты у нас бедненькая, а мы суки и шлюхи! Только и слышала от тебя про грех! Отцу ты тоже говорила, что трахаться – грех? Он потому меня заставлял ему сосать, да? Чего смотришь? Не знала? А вот живи теперь с этим! Ты ему не давала, а он не растерялся! А мы теперь это расхлебываем: я семью построить не могу нормальную, а Нина вообще неизвестно где! Допекла девчонку? Довела? Молодец! Это ты всем жизнь поломала! И не зря ты в церковь свою ходишь, есть тебе что отмаливать! Шлюхи! Да! Шлюхи и прошмандовки! Но это мы из-за тебя такие! Потому что это ты у нас святоша! Хорошо быть чистенькой, да? Нравится? А хрен тебе, не выйдет, мамочка!
Марина потрясенно смотрела на Катю, даже рот раскрыла от удивления. Катя, не выдержав, разрыдалась и рухнула на табуретку. Марина постояла немного и тоже села.
Марина снова опоздала. Вахтерша, впрочем, ничего не сказала и тетрадь учета не вынула – явно все знала. Марина не хотела идти на работу, она хотела пойти в церковь и рассказать батюшке, что ее дочка совсем не раскаялась, а, наоборот, ее винит во всех смертных грехах. И еще это, про кобеля папашку. Она наверняка приврала для красного словца, чтобы сделать Марине больнее, но, с другой стороны, этот урод и не на такое способен.
Батюшка бы успокоил, объяснил, что Катя еще осознает, поймет, но Марина не пошла. Если ее уволят, куда она потом устроится? А здесь было привычно и хорошо. Мерно гудел фрезер, стукала о дно короба освобожденная из тисков деталь, еще несколько минут назад бывшая бесформенной заготовкой. Коробы с деталями уезжали по конвейерной ленте в соседний цех, где в каждую деталь будет вставлен свой шарик по размеру – маленький круглый подшипник. Все хорошо.
К обеду Марина стала думать про Катю. Несмотря на скандал, уже отлегло. Марина была рада, что Катя пока жива, хоть и стаскалась окончательно за эти годы. Лицо у нее стало острое и какое-то жесткое, как у взрослой тетки, но одета она была хорошо и дорого. Это было заметно: ткань плотная, качественная, а не эта китайская синтетика, которая продается у них на рынке.
К вечеру на Марину снова накатило. Она вспомнила обидные слова дочери и ее обвинения и подумала, что непременно пойдет в церковь после работы. Все расскажет батюшке. Почему это Марина виновата? Почему это она хочет быть чистенькой? Марина ничего для себя не хочет. Она хочет, чтобы они осознали все и вернулись на путь истинный. И нечего Марине отмаливать, ну, кроме того, постыдного, но об этом наверняка и не знает никто, да и времени столько утекло, что оно уже наверняка и отмолилось давно и искупилось страданиями по Кате, а теперь еще и Нине.
И кровь дурная – это же не по Марининой линии к девочкам пришло, а по отцовской, и никакой за это на Марине вины нет. Она же по незнанию за кобеля этого замуж выскочила. Тем более это только потому, что Господь отца ее рано прибрал, не прибрал бы, так и сложилось бы все иначе.
Уходя, вечно сопливая, мерзкая Кира грохнула поддоном и выругалась. Вот Марина даже и не ругается грязно никогда. Не на ней грех этот, не на ней вина, а на кобеле папашке.
Выгребая из поддона колючую стружку, которая щипала ладони даже через толстую верхонку, до Марины дошло вдруг. А что, если Катя не врет? А что, если кобелина этот и вправду насильничал и заставлял ее в детстве делать постыдное? Пристрастил к греху с младых ногтей. А потому и потом Катя уже сдерживаться не могла. А что, если он и Нину выкрал, чтобы и с ней делать то же? Может, женушка подлая бросила его, ушла, а он и вспомнил про то, что у него Нина осталась. Нашел ее как-нибудь – легко же, через школу, например. Нашел и к себе забрал? Или он соблазнил ее, к греху пристрастил тайно, а Нина потом из-за этого и с пацаном с тем спуталась. Почувствовала похотливую кровь свою и уже остановиться не смогла. Неужто он до такой степени гад? Знала, что гад, но не настолько же.
За работой Вадим думал о девочке. Он сравнивал ее с Дэном и думал, что с ней, наверное, так же не получится. Вряд ли он сможет полюбить ее так же, как любил Дэна. С другой стороны, нужно было попробовать подчинить ее. В случае удачи Вадим получит нечто более ценное, чем то, что мог дать ему Дэн. Но возиться с ней, разговаривать, терпеть ее непонятные выходки, крики было лень. Проще было сразу от нее избавиться.
Впрочем, он хорошо помнил, как хотел щенка, но потом передумал, потому что котенок удобнее. Может быть, и сейчас ему только кажется, что Дэн лучше девочки, а на деле девочка окажется удобнее и приятнее. Тем более Дэн уже мертв, а девочка еще нет.
Вадим вспомнил те страшные времена, когда Дэн познакомился с Катей и у них все началось. Вспомнил, как следил за ними, как умолял Дэна не бросать его, не оставлять, как сам пригласил Катю к себе, чтобы только не потерять Дэна. И как сам же потом исходил от ревности и иссек себе бедро тонкой леской, стараясь отвлечься и не слушать, как они там вдвоем, у отца в комнате.
Вадиму казалось, что это злой рок, что это Бог издевается над ним, сначала прислав в его жизнь мачеху, чтобы та отобрала у него отца, а потом Катю, чтобы она отобрала у него Дэна. И когда Дэн выходил в отцовской рубашке к завтраку, и усаживался на отцовское место, и ел любимый суп отца, а Катя суетилась рядом, Вадим снова чувствовал себя маленьким и беспомощным, и Катя казалась ему похожей на мегеру, хотя выглядела она совершенно иначе. Он почему-то должен был пройти через этот ад снова, как Даниэль прошел с Катей тот же ад своего детства – когда она бросила его и он снова оказался один.
Вадим ждал, когда это произойдет, и думал, что после ее ухода Дэн вернется к нему, и они снова будут счастливы. Но Дэн почему-то больше не хотел быть с Вадимом, он отталкивал его, срывался на ровном месте, а потом и вовсе объявил, что уезжает – он устал слоняться без дела и поедет на лесоповал в тайгу в середине лета. Этого Вадим допустить не мог. Дэн предлагал ехать вместе, но Вадим с ужасом представлял себе, как они будут жить с Дэном в окружении кучи других мужчин, и если здесь, пока Кати не было дома, он еще мог обнимать Дэна, прижиматься к нему, то там это будет невозможно. Но и отпустить его туда одного Вадим не мог.
План он придумал быстро – это было совсем легко, учитывая, что после ухода Кати Дэн сильно пил и пробовал наркотики. Вадим подпоил его и повел в лес – к поездке следовало потренироваться, иначе мужики засмеют Дэна, который за всю свою жизнь не спилил ни одного дерева. В лесу Вадим предложил Дэну гашиша, который брал у него же маленькими порциями, чтобы было незаметно. На берегу небольшой речушки, пропахшей тиной, они сидели вместе в последний раз. Вадиму было так хорошо рядом, что он чуть было не передумал, но разморенный Дэн начал опять ныть, вспоминать Катю, и Вадим не сдержался. Единственный способ навсегда остаться с Дэном – убить его. Тогда он никуда не уйдет, а останется в памяти приятным и радостным, как котенок.
Когда Дэна разморило окончательно, Вадим выдал ему еще. Тот согласился, он не соображал, сколько уже выкурил, потому что говорил о Кате. Вадим предложил позагорать и разделся. Дэн подумал, что Вадим хочет его, и резко ответил, что ничего между ними сегодня не будет и вообще больше не будет, он же говорил уже. Вадим удержал лицо, но на этот раз было трудно. Он поклялся, что понял, что ничего такого, просто позагорать. Дэн скинул одежду, и Вадим аккуратно сложил ее в стопочку, по привычке. Оттягивал момент. Потом он подошел к берегу и удивленно ахнул:
– Блин, да ладно, смотри, что там лежит! Золото, что ли? Ни фига себе! Реально?
Вадим прыгнул в воду, и Дэн, заинтригованный (разводка для детсадника), тоже подошел к берегу. Вадим дернул его за ногу, Дэн полетел в воду, окатив Вадима ледяной волной. И пока он не успел прийти в себя, Вадим схватил его за волосы, за любимые густые черные волосы, ласково обволакивающие руку, и задержал голову под водой. Дэн страшно бился и сильно ударил Вадима по колену, отчего тот чуть не выпустил его. Но вытерпел, и Дэн обмяк, успокоился. Вадим подержал его под водой еще несколько минут, на всякий случай, хотя сильно озяб и ноги жгло от холодной воды. Он ждал, что почувствует боль, или член встанет, или внутри него надуется пузырь, как с котенком, но ничего, кроме страха, что его обнаружат, не почувствовал. Дэн всплыл. Вадим в последний раз погладил его по голове и отпустил. Тело его медленно понесло течением, а Вадиму пришлось взять свою одежду и идти с ней в руках по течению вверх, чтобы его не обнаружили. Он порезал пятку о стекло на дне и сильно простыл в тот день, а потому, когда его допрашивали, держаться было сложно. Зато на допросе было так страшно и волнующе, что Вадим не знал, как бы так сесть, чтобы не было видно его вставшего члена.
Потом он долго еще вспоминал тот разговор, ничего не подозревающего следователя, письменный стол с ободранной кромкой – и внутри прокатывалась приятная будоражащая волна.
Интересно, когда Нина умрет, мама будет по ней плакать? Наверное, будет и пожалеет очень сильно. Вот мама Даниэля вроде бы тоже его не любила и не интересовалась, где он, но все равно же плакала, да еще так страшно.
Даниэль умер после того, как пропала Катька. Утонул в неглубокой реке посреди леса. В Катькиной газете, которую мама по привычке продолжала выписывать, было сказано, что Даниэль – наркоман, пошел под кайфом в лес и утонул в речке. Это было очень странно. Даниэль никогда не ходил в лес – ему неинтересно было гулять. Тем более он не умел плавать, и непонятно было, зачем ему лезть в грязную речушку, в которую потом впадала канализация. Одежду его нашли на берегу, вверх по течению – и это тоже показалось Нине странным: Даниэль был очень неаккуратным, а одежда была сложена в стопочку, и это якобы доказывало, что он полез искупаться. Кроме того, в крови у него были обнаружены наркотики, но Даниэль никогда не употреблял. Пил – да, но наркотики даже не пробовал.
Нина тогда сразу же пошла к Вадиму – он должен был знать, что на самом деле произошло. Но Вадим сказал, что Даниэля не видел очень долго – после того, как Катька исчезла, он никак не мог успокоиться, искал ее, много пил, а потом Вадим застал его за тем, что тот сварил молочища из придорожной конопли и наркоманил. Вадим выгнал его и, куда Даниэль потом делся, не знал.
Тогда ее это очень огорчило, она хотела сходить на похороны вместе с Вадимом – одна идти стеснялась. Но важно было узнать, что с Даниэлем стало дальше и правда ли Катька виновата в его смерти, но Вадим сказал, что на похороны не пойдет. Ему было неприятно вспоминать про Даниэля.
Нина пошла одна. На кладбище была только пара друзей с района, которые потеряли Даниэля из виду еще до появления Катьки, и его мама. Мама была нормально одета, выглядела хорошо, и было непонятно, пьяная она или просто ошалела от горя. Когда из автобуса вынесли гроб – народу было мало, и могильщику с водителем пришлось помогать, – мама бросилась к гробу и начала трясти то, что там лежало.
– Данечка, милый, сыночка, вставай, пошли домой. Пойдем, ну чего ты лежишь?
Она так страшно плакала, причитала и трясла тело, что мужики опешили и опустили гроб на землю и встали над ней, пока водитель не сообразил ее увести.
Нина заглянула в гроб. То, что там лежало, не было похоже на Даниэля – совпадали только волосы и рост. Все остальное было серым, раздутым от воды, как будто Даниэль внезапно так сильно растолстел, что перестал быть на себя похожим. От того, что его мама потрясла тело, у него распахнулись выпученные глаза и раскрылся рот – видимо, в морге их как-то слабо приладили на место. Сам Даниэль стал похож на очень толстую рыбу, и в лице его не было ни упрека Катьке, ни боли.
После того как Даниэля закопали, все разошлись – Нина заметила, как торопливо уходят его друзья, чтобы не оставаться наедине с его матерью. Водитель тоже, казалось, вылетел с кладбища пулей, и даже могильщик, которому, в общем-то, делать было нечего, торопливо убрел, закинув лопату на плечо. А Нина осталась. Она подумала, что оставлять человека в таком состоянии на кладбище нельзя, а это еще и мать погибшего.
Женщина сидела прямо на земле перед свежей могилой, смотрела на кучу земли, тихо подвывала и покачивала головой, будто была не согласна. Однако от ее согласия теперь ничего не зависело: ее сын умер раньше нее, нового она родить не успеет, и смысл ее жизни разрушился сам собой.
У нее порвались тугие капроновые колготки, перекрутившиеся у носка. Теперь из продолговатой дыры на черной поверхности выступала часть белой кожи. Нина не могла отвести взгляда – казалось, что это толстый, похожий на тесто опарыш переполз с мертвого Даниэля на его мать.
Когда Нина положила руку ей на плечо, женщина пошарила по земле, набрала в ладонь горсть свежей глины и кинула на могилу. Но почему-то не всю глину сразу – небольшие порции вылетали у нее из горсти при каждом резком движении. Нина присела и придержала ее руку. Женщина заплакала громче и закрыла лицо руками. Испачкала щеку глиной. Она, похоже, совсем не соображала, надо было проводить ее домой. Нина подошла сзади и потянула вверх, за подмышки. Та послушно поднялась и побрела, шатаясь, прочь. Нина догнала ее и взяла под руку. Мать Дэна все еще плакала и часто спотыкалась.
Они вышли на дорогу и прошли на автобусную остановку. Нина собиралась дождаться рейсового, но женщина пошла по дороге. Она постоянно запиналась и выходила прямо на середину проезжей части. Ее удаляющаяся фигура на фоне палящего солнца выглядела так трагично, что Нина не выдержала и пошла за ней. Но догнать ее она не успела, мать Дэна вдруг споткнулась и упала на четвереньки. Вставать она не стала. Посидела так немного, а потом и вовсе легла на землю и подтянула к себе колени, будто она в кровати. Нина подбежала и принялась поднимать. Все это выглядело стыдно и нелепо, но при этом было ясно, что горе ее настолько огромное и настоящее, что она просто не может вести себя нормально. Они пошли по дороге, и когда им сигналили, женщина делала резкий шаг на обочину и чуть не падала. Нине казалось, что они идут целую вечность, хотя шли они минут двадцать, не больше.
Дома у женщины оказался такой поразительный бардак, что Нина опешила. Будто бы все, что у нее было, все вещи, посуда, одежда, косметика, разложено на свободных поверхностях как на рынке. Нина думала, что это тоже от горя, может, искала что-то к похоронам и так странно раскидала, но нет. Оказавшись дома, женщина безошибочно взяла со стола именно стакан, который Нина даже не заметила из-за обилия посуды, а с подоконника – графин. Стянув с себя колготки, она положила их в кучу других колготок, висевших на спинке стула, а кофту бросила на диван к куче кофт. В хаосе точно была определенная система. Эта комната, похоже, принадлежала Даниэлю – по стенам висели постеры с неизвестными Нине рок-звездами, а в шкафу виднелись плечики с мужскими рубашками и костюмом.
В соседней комнате, куда женщина ушла, был идеальный порядок – накрахмаленные скатерти, два фужера и недопитая бутылка вина, заткнутая свернутой в трубочку бумажкой, маленькие печенья и сушки в вазочке и даже салфетки в специальном держателе. Почему женщина превратила комнату сына в шкаф? И когда это произошло? До его смерти или после? Судя по тому, как хорошо она ориентировалась в бардаке, вещи уже давно лежали на этих местах, а значит, Даниэль не мог жить в своей комнате среди всего этого барахла.
Женщина откупорила бутылку и выпила залпом бокал вина. Ей, кажется, полегчало. Налила вина и во второй бокал, подвинула его Нине. Нина удивилась такому предложению – она выглядела куда младше своих лет, а потому предлагать ей вина было как минимум странно. Но потом сообразила, что женщина попросту не понимает, кто сейчас с ней, она погружена в себя и свое горе. Нина собиралась тихонько уйти, она устала от ее слез и чувствовала себя неловко, но мать Дэна внезапно заговорила:
– Никто со мной жить не хочет… Все уходят. И мужики не держатся, и даже сыночка мой родненький, кровиночка моя, и тот ушел. И никто не возвращается… Никому я не нужна… совсем одна осталась… Порча на мне или сглаз какой, всегда одна остаюсь… Сыночек мой любимый, золотой мой, одна радость была, и того теперь нету…
Она снова заплакала. Нина смотрела и не могла понять, почему она говорит такое. Она же сама путалась со всякими мужиками, и Даниэль обижался, и из дома ушел из-за этого, а теперь из ее слов так получалось, что все ее бросают, и даже сын бросил. Но спрашивать сейчас о таком было бы слишком жестоко, хотя Нина очень хотела выяснить, что же на самом деле произошло с Даниэлем и виновата ли в этом Катька и секс. Ясно было только одно: мать ничего не знала ни про Катьку, ни про Даниэля, и домой он перед смертью не возвращался.
Нина представила себе, как их с Катькой хоронят в одном гробу, а мама ползает по земле и рыдает, и почему-то стало легче. Это было плохо – представлять себе, что мама плачет, и радоваться этому, – но Нина не сказать, чтобы обрадовалась, просто почувствовала себя нужной маме и немножко любимой.
За работой Вадим чуть было не запорол деталь. Он любовался на яркие солнечные лучи, заливавшие цех. В лучах танцевали пылинки, и работавшая на станке перед ним Зина вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Это солнце и ладонь показались Вадиму добрым знаком. Он вспомнил тот день, когда он наконец отомстил. За отца, за котенка, за свое унижение и люголь. День, сделавший его победителем, хозяином своей судьбы.
Было жарко. Солнце все сильнее прогревало крышу, и переступать на новый участок становилось больнее – раскаленная черепица жгла колени даже через штаны. Краска хоть и впитывалась почти мгновенно, просачиваясь в глиняные поры, все равно испарялась и дурманила острым химическим запахом. Нужно было поскорее докрасить хотя бы этот угол, тогда он сможет прерваться на обед и пропустить самый солнцепек. Мачеха спросила снизу, не подать ли еще краски. Широкая селедочная банка, из которой он красил, была полна почти до середины, но его вдруг осенило. Мачеха полезет с банкой в руке по старой шаткой лестнице, которая может и не выдержать ее массы, может сползти в сторону, потому что лестницу ведь никто не придержит снизу. Передавая краску, она обожжется о жестяной угол, за который нужно схватиться, чтобы подтянуться наверх. И полетит вниз – это же не удобная лестница на невысокий чердак, с широкими крепкими ступенями, это солидная высота, и если падать спиной, то непременно…
Он крикнул, что нужно еще. Она взяла банку одной рукой, а второй хваталась за перекладины лестницы – лезть ей было неудобно, и поднималась она очень медленно. Он с замиранием следил за каждым ее шагом. Правая нога, левая. Перехватила руку. Правая нога, левая. Перехватилась выше. Правая нога, левая. Она поднялась почти на треть, когда, наконец, покачнулась. Лучше бы еще повыше, из-под самой крыши, но и отсюда тоже опасно. Он уже приготовился смотреть, как она летит, как бьется головой о железный бак с водой для полива, как тело ее, нелепо раскинувшись, сползает и затихает, но она продолжала подниматься!
Правая нога, левая, перехватилась.
Правая нога, левая. Перехватилась.
Она поднялась до самой крыши и выдохнула. Сейчас, сейчас она схватится за жестяную обивку угла, обожжется, от неожиданности выронит краску и рухнет. Да. Сейчас.
– Вадя, сынок, ты тут не спекся еще? Может, вечером докрасишь?
Она стояла перед ним на лестнице, с банкой в руках, и разговаривала! Она не просто не обожглась, она даже не прикоснулась к жестяному углу и протянула ему банку. Нет. Хватит.
Вадим съехал на метр вниз по горячей черепице и, вместо того чтобы взять у нее банку, вдруг толкнул лестницу от себя двумя ногами. Это вполне могло выглядеть, как несчастный случай. Покатился вниз, не удержался, нечаянно уперся в лестницу ногой. Отец будет злиться, конечно, но на самом-то деле не подкопаешься. Она ничего не успела сообразить, испуганно ахнула, бросила банку и на лету схватилась не за крышу, а за верхнюю перекладину падающей назад лестницы. Впрочем, схватись она за раскаленный уголок, это бы все равно ничем ей не помогло.
Краска из летящей банки выплеснулась и оставила прерывистый бурый след на растениях – как будто это из них просочилась кровь, причем сразу спекшаяся.
Она упала спиной, с размаху ударившись о грядки с морковкой, немного не долетев до соседского забора – если бы упала на него, то он бы проткнул ее, и было бы лучше, было бы наверняка, но и так, кажется, получилось. От удара она отпустила лестницу, и та, отпружинив от ее тела, еще раз хлопнула по ней. Она не пошевелилась.
Он осмотрелся. Кажется, никто не видел. Неужели все? Неужели конец его мучениям, и эта мегера, эта адская присоска отстанет наконец от него, от отца, от их семьи, и братья смогут вернуться, и они заживут счастливо?
Вадим попытался спуститься, но никак не мог сообразить как – после ее падения прыгать стало страшно. Он перевернулся на живот и сполз на крышу веранды. Майка задралась, обжег живот, а потом еще и руки – повис, держась за обитый жестью водосток, и сорвался прямо в клумбу с цветами перед входом. Бросился к ней и заметил соседку, которая, в ужасе зажав рот рукой, выбежала из дома. Неужели она все видела?
– Ой, господи, горе-то какое! Господи!
Он подбежал к ее телу первым, отодвинул лестницу и понял, что мегера дышит. Она лежала на спине, с закрытыми глазами и раскрытым ртом, но она дышала, она явно дышала, и крохотная венка на ее шее пульсировала.
– Живая? Живая она? – спросила соседка, почти добежав.
– Не дышит, – он вдруг ответил так же громко, как и соседка. – «Скорую» вызывайте! Быстрее!
Соседка замялась на секунду, развернулась обратно к дому, пробежала несколько шагов и снова остановилась:
– Ты ей это… Дыхание искусственное пока! И сердце там надо… Нажимать!
– «Скорую»! – крикнул он жестко.
Соседка наконец скрылась из виду, и он склонился над ней. Нет уж. Теперь оставлять ее в живых было нельзя. Это со стороны могло показаться, что он просто неудачно уперся в лестницу. Она-то видела, она-то точно знала, что он пнул, что он хотел ее убить, и теперь его посадят в тюрьму, а ее спасут, выходят, и отец будет приносить ей чай, кормить с ложечки и целовать в макушку. Нет. На этот раз все слишком далеко зашло. Другого выхода нет.
Он склонился к ней и взял за голову. Со стороны могло показаться, будто он делает ей искусственное дыхание, растения вокруг скрывали их. Он уперся коленом ей в грудь и резко повернул голову в сторону, как в кино, потом повернул обратно. Ничего не произошло. Она только содрогнулась всем телом, но все еще дышала. Ясно. Нужно было поворачивать до хруста. Он уперся еще раз и вывернул ей голову изо всех сил, так, что подбородок оказался почти у спины. В шее хрустело и лопалось, она слабо дергалась и наконец затихла. Голова ее никак не хотела вставать обратно и падала в сторону перелома. А что, если соседка успела заметить, как лежала голова? Он с силой развернул голову обратно и услышал, как хлопнула дверь в доме соседки.
Соседка бежала к нему, на ходу потеряв тапку и вернувшись за ней:
– Едут! Едут! Сказали, не шевелить и искусственное дыхание! Ты чего, не делал, что ли?
Она подбежала и тоже встала над телом.
– Да померла она, – ответил он и почувствовал, как странная горячая волна радости поднимается от груди и разливается по лицу и ушам. И радость эта настолько огромная, что даже страх от того, что его поймают, посадят в тюрьму или отец откажется от него, не заглушает этой радости, а только немного портит ее.
Соседка, крякнув, тяжело опустилась перед мегерой на колени и хотела делать искусственное дыхание сама, но когда она прикоснулась к телу, голова, которую он так тщательно прилаживал на место, опять завалилась на сторону. Это было так страшно, что соседка отпрянула и даже отдернула руки, будто только теперь осознав, что это не ее живая и хорошо знакомая соседка, а покойник. Мешок из кожи, набитый костями и мясом.
Впрочем, она быстро собралась с духом, выдохнула и взялась за голову:
– Иди, на грудь давить будешь. Тут вот, раз – два, и надавил! Да быстрее ты!
Ему на мгновение показалось, что соседка сейчас откачает ее, спасет, вдохнет в нее жизнь, и все раскроется, но не давить было нельзя, это выглядело бы странным.
Соседка встала на колени и принялась дышать ей в рот, пока он давил. Это выглядело как странные, прерывистые поцелуи. Красное от натуги лицо соседки, капелька пота, сползающая по виску, ее руки, придерживающие нос и подбородок. И губы. Крупные алые губы, целующие губы покойника, прижимающиеся к этому уже неживому. Похоже, что губы трупа еще не отвердели и податливо растягивались. Это было так волнующе, что он почувствовал тяжелую мутную волну возбуждения. Член предательски поднимался в штанах, и казалось, что они занимаются сексом втроем – что они с соседкой вместе пользуются трупом. Эти их губы, живые и мертвые, соприкасающиеся вразнобой с его толчками. Бретелька бюстгальтера соседки, шея. Отвернулся – платье покойницы задралось, и до трусов остались сантиметры – он увидел ее белые мягкие бедра, неприличные от целлюлитных неровностей, там, где они сходились – внутреннюю поверхность. Это было очень странно. Это же она! Его ненавистная мачеха, гадина и мегера, которую он не то чтобы не хотел никогда, он ненавидел ее так сильно, что сам только что убил не дрогнув. Но возбуждение от этой мысли только усилилось. Все поплыло, закружилось, и, чтобы не кончить прямо сейчас себе в штаны, он резко откинулся назад и перестал давить, согнулся и сделал вид, что плачет. Это было уместно.
Соседка тоже перестала целовать. И растерянно замерла. Кажется, тоже всхлипнула. Нужно было теперь утереть глаза, чтобы было похоже на то, что он правда плакал, но пока он не мог – член никак не опускался, и тонкие летние штаны его сразу же выдали бы.
Наконец, послышалась приближающаяся сирена «Скорой», и он смог сосредоточиться – выглядеть подавленным и убитым горем. Так. Не отвечать на вопросы сразу. Через пару секунд. Шататься. Может, даже всплакнуть.
Вадим ждал, что его повезут в милицию, будут расспрашивать, направляя в лицо луч от лампы, запишут все и еще раз переспросят, чтобы сравнить с показаниями соседки. Лишь бы не детектор лжи, со всем остальным он справится. Но забрали только труп, расспросили соседку, и врач из «Скорой», решивший, что Вадим ее настоящий сын, пощупал ему пульс и дал успокоительное. От спиртового раствора захотелось спать, и, войдя в дом, Вадим рухнул на постель. Перед глазами проплывали губы соседки, бедра мачехи и капающая с листьев и стеблей краска, оседающая на земле круглыми каплями.
Когда он проснулся, был уже вечер. Отца дома не было, и, как он отреагировал на труп, Вадим не знал – соседка сказала, что отец прямо с работы поехал в морг.
Вадим сидел на кухне и боялся, что все как-нибудь раскрылось и отец с порога набросится на него и побьет. Или, что хуже, посмотрит на него презрительно, как она смотрела. Но отец разулся, кивнул ему и, как обычно, походя, погладил по голове. Он был явно расстроен, но ничего, со временем забудет. И вправду забыл, а может, и нет. Теперь не узнать, он умер почти сразу же после нее.
Вернулся Вадим с работы совершенно спокойным. Осознание того, что он может убить девочку в любой момент, когда пожелает, и для этого даже делать ничего не нужно, просто перестать ее кормить и все, вернуло ему то чувство контроля, которое он чуть было не утратил, когда девочка начала вести себя не по плану.
Маску он надевать не стал, она все равно его уже узнала – незачем теперь. Откинул люк и подождал. Пусть говорит сама. Начнет кричать, захлопнет крышку, да и всё.
– Вадим, выпусти меня, пожалуйста, я очень тебя прошу, я больше не могу тут, мне холодно, я хочу есть, я…
Вадим бросил ей банан и сходил за еще одним одеялом.
– Вадим, ну ответь мне, почему я тут? Зачем меня тут держат, а? Мне очень страшно, Вадим…
– Ты тут, потому что ты мне нужна, – ответил Вадим и сбросил одеяло.
– Это ты меня украл, что ли? – изумилась девочка и немного помолчала. – Кто тебя попросил? Катя? Катя хочет забрать меня отсюда?
Вадим пожал плечами.
– Вадим, где мы? Мы в церкви?
– В какой еще церкви? Почему?
– Не знаю, чтобы я отмолила все грехи и очистилась, я думала, что…
– Нет, мы не в церкви, мы в секретном месте. Но это хорошо, что ты очистилась, это пригодится.
– Вадим, да перестань ты говорить загадками, ну пожалуйста, объясни мне все нормально, мне же страшно тут сидеть столько времени, как ты не понимаешь! – Девочка всхлипнула.
– Я сказал тебе: ты здесь потому, что ты мне нужна.
– Зачем? Что со мной сделают? Меня на органы продадут?
– Нет. Я не знаю, как продают на органы. Давай я спущу крюк, прицепи помойное ведро, я вылью.
Вадим поднялся; разговор начал его утомлять. Он спустил веревку, на всякий случай накрепко привязав ее к ручке входной двери, – девочка могла ее как-нибудь оторвать и потом повеситься ему назло.
Нина прицепила ведро.
– Вадим, я очень хочу есть. Правда, дай мне еды.
– Я же кормлю тебя.
– Это очень мало, дай мне нормальную еду, хотя бы хлеба…
Вадим сделал несколько бутербродов, уложил их в пакетик и сбросил вниз. Спустил ведро и закрыл люк. Девочка кричала снизу, чтобы он не уходил и поговорил с ней, но Вадим решил, что на сегодня хватит. Он и так слишком много сказал.
Плакать больше не хотелось. Нина поела и почему-то почувствовала внутри странную силу. Она совершенно одна, искать ее не будут, никто ее не спасет. Только Нина и Вадим. А потому нужно действовать осторожно, нужно делать все, что он говорит, и не перечить. Нужно изобразить, что она глупая и послушная, тогда, возможно, он ее пощадит. Нина больше не скучала по Катьке, не думала про маму или Анелю. Хотелось только одного: выжить и выбраться отсюда. Это все упрощало. Надо просто обхитрить Вадима, уговорить ее отпустить. Как его можно обхитрить, было неясно, потому что непонятно, зачем она ему. А если он маньяк, то мысли в его голове могли складываться совершенно причудливым, только ему известным образом. Но пока он будет думать, что Нина хорошая и послушная, у нее есть шанс. Иначе смерть. Умирать не хотелось. Не потому что Нина боялась распухнуть, как Даниэль, просто не хотелось, и всё. Нина вспомнила, что в детстве много думала о смерти и уже тогда не хотела умирать.
Они собирались ехать на дачу, и Нина, которая оделась раньше всех, вышла во двор, чтобы ждать было не так скучно. Мама и Катька в этот раз копались особенно долго – успела остыть банка с теплым супом, которую Нина держала в руках, чтобы крышка не раскрылась и не запачкала тканевую авоську, сшитую когда-то тетей Светой. Потом мама крикнула с балкона, чтобы Нина зашла. Оказалось, что тетя Света зашла к ним и попросила помочь с похоронами. Мама поставила суп в холодильник, взяла сумочку – и они поехали в загс, оформлять похоронное свидетельство. Это было очень странно, что свидетельство о смерти выдают там же, где женят. Катька с ними не поехала. Мама сказала, что ей нужно побыть с тетей Светой.
Все это было странно и непонятно, и было, с одной стороны, очень жалко, что дядя Ваня умер, и тете Свете теперь плохо, но, с другой стороны, очень интересно. Выходило, что следом умрет тетя Света, потом их дети, потом внуки – как звено в цепи, которое затягивается в пропасть. И сыновья их подвинулись к смерти, и внуки тоже – у них побольше времени, чем у сыновей, но и они растут и с каждой секундой немножко умирают.
На похоронах было неуютно. Отмечали в доме среднего сына. Все были пьяные и плакали. Только тетя Света сидела на высокой кровати и смотрела в одну точку. Когда к ней кто-нибудь подходил, она принималась рассказывать, как проснулась от того, что стало тихо, – дядя Ваня много лет медленно умирал от астмы и постоянно просыпался, кашлял, дышал со свистом и пшикал в рот ингалятор. Весь этот шум от него давно стал привычным и нормальным. И когда стало вдруг тихо, тетя Света, вместо того чтобы заснуть крепче, испугалась во сне, вскочила, но помочь мужу не успела.
Сам дядя Ваня лежал в гробу какой-то желтый и почему-то похудевший. Нина знала, что он умер, но было как-то не похоже. На ощупь он был холодный, сухой и немножко резиновый. Нина не очень расстроилась и заплакала только потому, что плакали все, и их было жалко, особенно Катьку, а не дядю Ваню.
По дороге на кладбище люди говорили о странном. О том, что место для могилы удачное – на пригорке, сухое. Как будто тело дяди Вани было как картошка, которую лучше хранить в сухом погребе, а не во влажном, где она сгниет. И только когда гроб опустили в землю и начали закапывать, Нина вдруг осознала весь ужас – это же был живой человек, он ходил, разговаривал, брал у Нины книжки почитать, сделал детей, работал, а теперь он лежит под слоем земли в маленькой коробочке, и сейчас они все сядут в дутый «пазик» и уедут. А он останется лежать тут. Один. И тело его будет храниться как картошка, а потом сгниет. И трава, цветы, которые на этом месте вырастут, они будут питаться этой полезной гнилью от него, и еще же круговорот воды в природе, а значит, все рассеется, растащится по всему этому лугу, поплывет над деревьями в облаках. И где-нибудь в Африке лев попьет капельку воды из дяди Вани, который сделал своих сыновей, которые сделали его внуков. А капельку воды из их тела потом случайно хлебнет какой-нибудь морж на Северном полюсе, их больше не будет, и они больше никогда и нигде не встретятся. Это было обидно. Не хотелось из целого большого человека превращаться в капельку, которой пописал африканский лев. Должен был быть какой-то смысл во всем этом, что-то другое, секретное, и тогда Нина жгуче хотела это узнать.
Сейчас и смысл представлялся неинтересным, неважным. Важным было только одно – жить. Интересно, Вадим станет ее насиловать и пытать? Пока на это было не похоже. И вообще, Вадим не казался пугающим, хотя верить ему было нельзя.
Нина вспомнила почему-то, как пару лет назад нашла дохлую мышку, которая валялась прямо на плотно утоптанной земле. Около мышки ползал большой красный жук и пытался ее закопать. Нине этот жук очень понравился, хоть он и был жук, а жуки противные. Но этот был даже красивый. И хороший – он хотел похоронить мышку, чтобы она не валялась вот так, у всех на виду, но земля была очень плотная, и получалось у него медленно. Нина хотела перенести мышку в другое место, на обочину, но боялась, что жук испугается или подумает, что Нина хочет сделать что-то нехорошее с трупом мышки, и укусит ее. Можно было перенести мышку вместе с жуком, но Нина боялась, что жук умеет летать. Или вообще жалится как шершень. Настоящего шершня Нина видела только один раз, он был огромный, с ее кулак, гудел как самолет, и они с мамой спрятались от него в деревянном туалете. Мама рассказала, что человек может выдержать только три укуса шершня, а дядю Ваню шершень жалил уже дважды. С тех пор Нина очень боялась за дядю Ваню и на улице старалась держаться рядом, чтобы закрыть его собой, если вдруг нападет шершень. Потому что у дяди Вани остался только один запасной укус, а у нее еще три, и надо было поделиться с ним.
Нина не знала, что делать с жуком, и потому палочкой принялась помогать ему раскапывать ямку. Жук был недоволен, тревожно взбирался на мышку, но не уходил. Нина не знала, как объяснить ему, что он копает неправильно. Он подлезал под мышку сбоку и выгребал из-под нее немножко земли, мышка немножко просаживалась. Нина ужаснулась тому, сколько же жуку предстоит работать. Она хотела выкопать ямку рядом, чтобы переложить туда мышку, но побоялась, что жук обидится – он столько копал до ее прихода, и, выходит, всё зря. Нина стала копать, как жук, но с другой стороны, и жук постепенно успокоился и перестал обращать на Нину внимание.
Вскоре мама позвала Нину обедать, а потом полоть грядки, и к жуку Нина вернулась только вечером. К ее удивлению, вокруг мышки собралась уже целая бригада красных жуков, и они до половины усадили мертвую мышку в землю. Это было все равно медленно, еще и Нина больше не могла помочь – жуки копали со всех сторон, и своей палочкой она могла их нечаянно повредить. Нина смотрела на них и думала, как же они узнали о том, что жуку нужна помощь?
Наверное, они живут где-то все вместе, и когда Нина ушла, жуку стало скучно копать одному, и он сбегал за помощью. Нина обсмотрела все ближайшие кусты, надеясь найти что-нибудь похожее на муравейник, но, видимо, жуки жили в лесу, где их никто не мог найти.
Утром мышка пропала, на ее месте был еле заметный холмик, о котором знала только Нина и жуки. А так как жуки не умели разговаривать, то получалось, что знает только Нина. Сначала Нина немного посмаковала этот секрет внутри, было интересно знать что-то, о чем только она может рассказать. Но потом Нина подумала, что жадничать плохо, и поделилась секретом с Катькой, но Катька ей, кажется, не поверила.
Как-то осенью Нина случайно увидела в библиотеке книжку про жуков и очень обрадовалась, когда нашла на картинке такого вот красного жука. Ей казалось, что красные жуки теперь ее друзья, она же помогала им копать, у них есть общий секрет. Оказалось, что жук называется могильщиком и мышку он закопал не просто так, а потому что отложил в нее яйца, из которых потом вылупятся его дети. И пока они будут маленькими, они будут питаться мертвой мышкой. Сначала Нине стало противно – она-то думала, что жук хороший и ему жалко мертвую мышку, а он, оказывается, просто хотел сделать домик для своих детей. Но потом Нина прочитала про страшного наездника, который запрыгивает на гусеницу и вкалывает свои яйца ей в затылок. Гусеница не может их достать, и дети наездника выедают ее изнутри, пока она не погибнет. Это было так ужасно, что Нина закрыла книгу и больше никогда ее не читала.
Всю долгую дорогу домой, сидя внутри автобуса, несущегося на бешеной скорости, Нина пыталась найти ответ, понять, зачем это все. Зачем эти деревья, автобус, электричка, небо, наездники, гниющий дядя Ваня под землей, мышка, набитая детьми могильщика. Все это было как-то связано с тем, как делают детей. И можно было бы думать, что все и вправду живут за этим, как у жуков и наездников, но опять не сходилось. Делать детей людям было приятно, хотя детей они и не хотели и надевали резинки. Неужели и наезднику приятно убивать гусеницу, а его детям приятно гусеницу жевать?
Мама не знала. Похоже, они все не знали, все эти люди вокруг, бабка в чулках, подвязанных толстой резинкой, мужик с лопатами, острия которых были обмотаны старой портянкой, красивая девушка в летнем платьице – никто не знал. Нина так испугалась, что их ждет что-то страшное и опасное впереди, а они не смогут спастись, потому что не знают об этом, что нужно было непременно узнать, срочно, прямо сейчас. Узнать можно было только одним способом: нужно было поговорить с богом, и желательно не с тем, добрым, про которого рассказывают бабушки, пахнущие сладковатым запахом свечки, а с тем, с другим. У которого некрасивое имя, который жжет людей в аду за то, что они плохо себя вели. Или это тот же самый? Вряд ли. В общем, надо было узнать и обязательно рассказать людям.
Узнать было просто – надо было умереть. Можно было зарезаться, как вечно пьяный мужик из третьего подъезда, и непременно в живот, потому что мужик выполз из подъезда весь в крови, он пробовал резаться везде – по рукам и ногам, но все никак не умирал, а вот в живот получилось, и он умер очень быстро. Нина и другие дети долго смотрели на то, как из него шла кровь, и удивлялись, как много ее в нем накопилось. Рядом бегал дворник и пытался что-то кричать, но у него выходило только его обычное «ва-ва-ва», и никто не шел, пока не прибежала бабушка из этого же подъезда и не закричала так страшно, что дети тоже испугались и убежали.
Нина подумала, что зарезаться – это все же очень некрасиво и грязно, даже если сразу в живот. Как потом жить с таким безобразным дырявым животом? Даже если зашить, то получится некрасивый шрам, и когда Нина пойдет купаться, все будут на нее пялиться. Можно было броситься под поезд или под электричку, как в кино. Но тогда можно совсем покалечиться и всю жизнь будешь некрасивым. Так Нине тоже не хотелось. Можно было отравиться, но Нина не знала, какими именно лекарствами травятся. Оставалось только утопиться.
До купаний в пруду ждать было очень долго, и была вероятность, что тело водолазы не найдут, и Нина так и останется там. В воде были противные опарыши, и как только Нина представила себе, как они ползают по ней, лезут везде, в уши, в глаза, в рот, она передумала. Оставалась ванная. Можно было лечь пониже и захлебнуться.
Умирать Нина решила в пятницу вечером. Посчитала, что это очень удобно, – два дня тело держат в морге, а потом выдают для похорон. За это время Нина точно успеет поговорить с богом и вернуться. Очереди, конечно, бывают, и очень длинные, но за два дня она точно успеет. Тем более ей совсем недолго.
В пятницу Нина пошла в ванную в купальнике: стоять перед богом голой было как-то неловко, тем более там могли оказаться и другие умершие. Нина набрала воды, влезла, улеглась и долго, сосредоточенно пыталась захлебнуться. Однако почему-то не выходило. Тело ее не слушалось, и как только в нос и рот наливалась вода, становилось очень больно, и Нина начинала так страшно кашлять, что тут же выскакивала из воды.
Мама потребовала открыть, Нина поспешила, но от этого еще сильнее закашлялась, и мама, надавив на дверь, прогнула шпингалет.
– Ты что тут делаешь? – спросила мама и только потом увидела, что растерянная, наглотавшаяся воды Нина в купальнике.
– Топлюсь, – честно ответила Нина, а потом долго объясняла, что хотела умереть ненадолго, чтобы поговорить с богом и узнать, как все устроено.
На следующий день перепуганная мама отвела Нину к психиатру, хотя вести надо было Катьку – после похорон дяди Вани она все время лежала и плакала.
Нине было очень интересно побывать на приеме, как будто она настоящая сумасшедшая. Психиатром оказалась приятная тонкая женщина в больших очках. Мама долго рассказывала, как ей было плохо, когда Нина решила умереть, и как она испугалась, и Нине стало так стыдно, что психиатр даже попросила маму подождать в коридоре. Нина думала, что сейчас проведут какие-нибудь анализы, будут брать кровь или ставить какие-нибудь электрические присоски, но психиатр попросила объяснить, почему Нина не хочет жить. Нина очень удивилась и рассказала, что жить она хочет, но нельзя же так вот просто, жить, и всё. Надо же знать, зачем люди живут, а знать это может только бог. А как с ним еще поговорить, если только после смерти он тебе показывается?
Психиатр почему-то долго смеялась, а потом сказала Нине, что бога нет. Мы произошли от обезьян, и так как мы еще не до конца очеловечились, у нас есть всякие инстинкты, например, похоть – это просто инстинкт продолжения рода. И все плохое, что делают люди, это еще остатки обезьяньего, но оно со временем пройдет. И жить надо для этого, рожать детей, быть хорошим человеком, чтобы эволюция прошла быстрее и мир наладился. Нина спросила: как же смерть? Ведь те хорошие будущие люди, они все равно будут умирать? Но психиатр заверила ее, что конечно же нет, тогда придумают лекарства от всех болезней, и все будут жить вечно. Нине это очень понравилось. Жалко, конечно, что бога нет, она так хотела с ним познакомиться, но зато все теперь объяснилось.
Это были хорошие времена. Они жили все вместе, ужинали вечерами, смотрели телевизор. Мама тогда еще смеялась и иногда обнимала Нину. Катьку она не обнимала совсем. А потом Катька пропала, и все изменилось. Мама даже улыбаться перестала.
Нина чувствовала, когда мама недовольна, и изо всех старалась вести себя лучше. Она старалась больше гулять и читать в их с Катей комнате, чтобы не мешать и не попадаться на глаза, но не помогало. Мама вздрагивала от ее вопросов, тяжело вздыхала и смотрела телевизор одна. Нина думала о том, что быть родителем очень тяжело и трудно: ты скучаешь по своему ребенку и хочешь жить с ним вместе, но не можешь, потому что так не бывает, все должны ходить на работу, заводить свои семьи, рожать своих детей. И это тоже было непонятно: зачем так устроено, что всем плохо и все страдают друг без друга, хотят увидеть и не могут. Может быть, конечно, это тоже инстинкт, оставшийся от обезьян, и потом, когда люди станут уже очеловеченными, это пройдет, но тогда ведь и пройдет вся любовь и радость от детей и родителей.
Нина знала, что мама тоже скучает по Катьке. Что ей тоже интересно, что она сейчас делает, наверное, варит обед или болтает с кем-нибудь. И когда Нина вспоминала Катьку, ей все равно было больше радостно, а маме больше грустно. А если бы она была тем, полностью очеловеченным, будущим существом, она бы думала о Катьке? Ей было бы важно, что она сейчас делает? Жива ли она? А как будут выращивать детей будущие люди? Как учителя в школе? Доброжелательно, но равнодушно:
– Здравствуйте, сын. Сегодня хорошая погода.
– Здравствуйте, мама. Да, погода прекрасная.
Впрочем, им, наверное, и до погоды дела никакого не будет. И о чем они тогда вообще будут разговаривать? А им нужно будет говорить вообще? Нина представляла себе мир, в котором люди молча ходят мимо друг друга. Ребенок лежит в кроватке и смотрит в потолок. Мама подходит и дает ребенку бутылочку. Он ест. Она забирает и уходит. И так стало их почему-то жалко, что захотелось плакать. Но Нина подумала, что это пережиток обезьяны хочет плакать в ней, а тем людям будет так очень даже нормально, а может, даже и хорошо. Но как может быть хорошо в пустом и холодном мире? Никто не может один, даже Вадиму нужна Нина. Зачем-то нужна. Может, не для убийства?
Нужно было срочно выяснить. А что, если Нина и вправду у этого извращенца?
Уже подходя к дому, Марина заметила его новую жену. Та тоже ее увидела, и, подхватив на руки ребенка, бросилась в подъезд, испуганно оглядываясь, будто Марина собиралась за ней бежать. Значит, жена его не бросила? И это он при живой жене пользовал Нину?
Дверь в квартиру была открыта, и кобель уже поджидал. Стоял в дверях, уперев руки в боки, перегородив собой проход, и смотрел неприветливо.
– Я тебя убью, – прохрипела Марина и бросилась на него.
Она и сама не успела понять, почему так быстро разозлилась. Собиралась же войти и высказать все внутри, чтобы эта его новая точно слышала, чтобы поняла, с каким уродом она живет. И ребенка поберегла от извращенца. У них, правда, уже родился сын, еще больше дурной крови в мир этот… Но увидев его не лицо даже, а торс под рубашкой – всегда холеный, такой свеженький мужчина в полном расцвете сил, с такой же хорошенькой миленькой женушкой и ребеночком, одетым как в рекламе, – сорвалась мгновенно. Такая тварь паскудная, что убить его прямо сейчас, с места не сходя.
Она с ходу ударила, успев угодить по лицу, потом еще и еще, пока он наконец не перехватил ее руки и не скрутил за спиной. Жена в глубине квартиры дрожала, прижав к себе ребенка, – наверное, со стороны было страшно, дрались они молча и без единого звука.
– Ты совсем двинулась, что ли?
– Отпусти, мразь, я все равно тебя убью!
– Юля, вызывай полицию. Или «Скорую». «Скорую» лучше, она невменяемая.
Марина поняла, что он сейчас попросту выпихнет ее за дверь и она ничего не успеет сказать. Она дернулась внутрь, но он не отпустил – впрочем, главное ей удалось: она смотрела в глаза этой женщине, и теперь та поймет, что Марина не врет.
– Он детей моих трахал! Он дочь свою старшую заставлял ему сосать! Она из-за него из дома ушла и стаскалась! Он извращенец! И младшую он теперь дел куда-то!
Женщина в ужасе прижала ребенка к себе и разрыдалась.
– Ты чего несешь? Марина, ты нормальная вообще? Чего я делал?
– Куда ты Нину дел, урод? Отвечай? Ее ты тоже насиловал? Да? Извращенец чертов!
От неожиданности он ослабил хватку, и Марина, вывернувшись, попыталась вцепиться ему в шею, но он ударил ее под дых и выпихнул из квартиры.
Ничего страшного. Главное, женщина слышала. Может быть, теперь она побережет своего ребенка, крестит его и придумает, как сдержать дурную кровь. И Кате надо сказать, чтобы заявление написала. Они вытряхнут из него правду. Он все расскажет.
Лучше бы пойти сейчас, но времени не было. Смена заканчивалась через полчаса. Мать Нининой одноклассницы зашла за расчетом – они переезжали из места, где пропадают дети, она и подменила Марину за станком, но полы мыть не согласилась, потому надо сначала вымыть, а потом к следователю.
В цеху стало легче. Марина успокоилась от привычной обстановки, – расположение тяжелых фрезеров и железистый запах стружки, ведро с кривой буквой «Ц», намалеванной сбоку белой краской, укатанная до блеска ручка деревянной швабры, непросохшая тряпка, еле заметно пахнущая гнилью. Все как всегда. Ничего страшного. Собрать мусор, набрать воды в туалете, вымыть полы и пойти к следователю. Все как всегда. Как обычно. Ничего страшного.
Марина присела на корточки, чтобы вымести из-под станка, но подняться почему-то не смогла. Сидела и тупо смотрела перед собой на груду мелких спиралевидных стружек, поблескивавших в лучах закатного солнца. И ей казалось, что это похоже на клад, ее сокровища, последнее из всего, что у нее осталось.
Вернувшись от следователя, Катя сразу же легла спать – сказался и страх за Нину, и перелет, и сегодняшняя встреча с матерью, и, главное, не каждый день узнаешь такое о собственном прошлом.
Проснулась Катя от дурманящего запаха ванильных кексов – тетя Света всегда знала, как ее порадовать. Сидя на уютной кухне и вспоминая дядю Ваню, Катя немного успокоилась. Она даже не успела рассказать тете Свете, что узнала, вернее, не узнала: позвонил следователь и попросил вернуться. Катя торопливо обувалась – тетя Света хотела бежать с ней, но Катя заверила, что позвонит из участка.
Катя влетела в кабинет следователя без стука. Тот принимал кого-то, но заметив Катю, взволнованно поднялся и подошел.
– Нашли?
– Нет, но тут такое дело…
Он посмотрел на мужчину. Тот был какой-то странный и растерянный. Катя подумала, что он не хочет говорить при нем, хотела выйти и подождать, но следователь остановил ее:
– Ну, в общем… Я…
– Да что такое? Она что… Все?
– Нет, нет! Мы ее не нашли, но этот человек… Он говорит, что он ваш отец.
Катя изумленно посмотрела на мужчину. На стуле сидел человек, который насиловал ее в детстве, которому она еще недавно высказывала все, что о нем думает. Сидел и смотрел на нее. Это казалось каким-то нелепым и очень обидным розыгрышем.
Она представляла себе отца отвратительным полубезумным алкашом с похотливой рожей, а этот мужчина был даже красив.
– Привет, – сипло выдавил из себя он.
Катя продолжала смотреть:
– Вы бы лучше Нину нашли. – Она развернулась к следователю.
– Ваша мать к нему приходила. Она уверена, что Нина у него.
Катя остановилась. Ей казалось, что воздух в комнате так накален, что от одного неверного слова все полыхнет и разорвется или разорвется она сама. Пока она держалась.
– Она несла ересь какую-то. Я даже не знал, что Нина пропала.
– О, ты даже имя дочери знаешь? Ничего себе! А мое помнишь?
– Катя, я все понимаю, но и ты меня пойми тоже… Твоя мать… Я не мог к вам приходить, она бросалась на меня с порога, она мне плечо распорола ножом. Она же…
– Ты когда Нину видел в последний раз?
– Не помню, в детстве. Катя, я абсолютно уверен, что это твоя мать ее куда-то дела, чтобы подставить меня. Она сошла с ума. Она считает, что я насиловал вас в детстве.
– Ну да. – Катя смотрела на него в упор.
Мужчина так растерялся, что, раскрыв рот, смотрел то на Катю, то на следователя. У следователя стало такое лицо, будто он вышел на след – как пес, который учуял запах и встал в стойку. Кате было мерзко говорить с отцом, еще и при постороннем, но молчать было нельзя. Это могло помочь делу. Помочь Нине.
– Это правда? – Следователь развернулся к Кате.
– Да. Я недавно прошла курс гипноза и обо всем вспомнила. Ну ты и мудак. – Она снова развернулась к отцу.
– Кать, ты серьезно, что ли? Да я никогда ничего… Это она вам такое внушила? Я же… Да что я объясняю вообще! Это бред какой-то. Я тебе клянусь, что…
– Заявление писать будете? – спросил следователь так тихо и доверительно, что Катя даже нашла в себе силы криво улыбнуться ему.
– А смысл теперь? Но вы его проверьте, мало ли. Вдруг он правда что-то знает.
Следователь кивнул, и Катя вышла под возмущенные крики отца, который продолжал что-то доказывать следователю.
Выскочив из здания, Катя свернула за угол и, уткнувшись лицом в шершавую бетонную стену, разрыдалась. Плакала она долго. И сама не понимала почему. Будто ее из бешеного московского мира, сумасшедшего, но при этом привычного, затащило куда-то в ад – в прошлое, в другое пространство, в котором она кругом выходила виноватой, а если и не была виновата, то оказывалась такой ничтожной и жалкой, что жить не хотелось совсем. Не было сил остановиться, перестать плакать, пойти искать Нину, говорить с матерью, даже позвонить тете Свете. Как будто каждое ее слово, жест, движение, каждый шаг – все теперь давалось какими-то адскими муками и стоило нечеловеческих усилий.
– Кто не спрятался – я не виноват, – раздался у нее за спиной голос следователя.
– Не смешно вообще, – грубо ответила Катя и вытерла слезы.
Следователь протянул ей фляжку.
– Вас с работы уволят. Ходите тут в рабочее время и распиваете, – попыталась съязвить Катя, но вышло совсем не весело.
Следователь не ответил. Он все еще протягивал ей фляжку и смотрел с таким состраданием и участием, что хамить ему расхотелось, хотя было обидно, конечно, что она такая жалкая, да еще и ревет. Катя отхлебнула немного и почему-то вспомнила Даниэля. Он тоже часто смотрел на нее этим же сосредоточенным взглядом, и после того, как она изменила ему, выдерживать этот взгляд стало невозможно.
– Даниэль!
Катя вдруг сообразила, куда еще могла пойти Нина. Конечно! У нее не было своих друзей и подружек, но были же Катькины. Она могла пойти к Даниэлю. Она же все за Катькой повторяла. Видеть Даниэля не хотелось совсем, но проверить было нужно.
– Михаил, – сказал вдруг следователь.
– Что «Михаил»? Отец мой?
– Я.
– Чего?
– Ну, вы сказали Даниэль. А меня Миша зовут.
– Нет, я вспомнила, где еще она может быть. А вы очень заняты? Вы можете со мной, а то я… Ну как-то…
– Да, конечно. Сейчас я дежурного предупрежу.
Через десять минут они уже стояли перед калиткой.
– Даниэль! – крикнула Катя, но никто не вышел.
Она крикнула снова. Наконец, на крыльце появился удивленный Вадим. Он напряженно вглядывался и, кажется, не узнал ее.
– Привет! – Катя широко ему улыбнулась. – Рада тебя видеть! А позови Даниэля, пожалуйста.
Вадим подошел и отпер калитку.
– Да, здравствуй, Катя. А Дэн… Он… умер же… Ты не знала?
– Как умер? Когда?
– Давно уже. Несколько лет прошло. Наркотики.
– А, да, – вспомнил следователь, – было дело. В реке утонул, да?
Вадим кивнул. Катя все еще смотрела на него и ничего не понимала. Он тоже смотрел и молчал. Подтянул штаны от неловкости.
– Может, чаю? – Вадим кивнул в сторону дома.
– Нет, я на службе. Мы ищем Нину, сестру Екатерины. Думали, что она может быть у вас, – опять ответил за Катю следователь.
– У меня? Нет. А почему вы так подумали?
– Екатерина была уверена, что Даниэль еще жив и Нина могла попросить его о помощи, а так как он жил у вас…
– Нет, не жил. Это все очень давно было. Он еще за несколько лет до смерти от меня переехал.
– А почему? – Катя наконец немного пришла в себя.
– Выгнал я его, Кать. После того как ты уехала, он наркотиками баловаться начал. А я этого не терплю.
Катя кивнула, но вспомнила Даниэля и продолжала кивать, не замечая этого. Следователь взял Катю под руку и повел к машине. Уже из машины Катя помахала Вадиму. Вадим улыбнулся.
22:05. Вадим
Вадим вернулся в дом, налил себе чаю и принялся вспоминать. Катя. Удивительно. Хотя в общем-то предсказуемо – девочка пропала, искали в первую очередь сестру, а у полиции много возможностей.
Почему-то злоба на Катю прошла. Он простил ее. Простил ей Дэна, его боль, простил свою ревность, простил исчезновение. Теперь у него есть девочка, а у Кати ее нет. И это наполняло какой-то особенной, очень светлой радостью. Все правильно, все справедливо. Катя забрала у него Дэна. А Вадим забрал у нее девочку. Вадим представил себе изумленное лицо Кати, когда он закончит то, что собирается сделать, и расхохотался. Это было так здорово, что не терпелось поскорее приступить к воплощению.
Вадим отодвинул ковер, откинул крышку и улыбнулся девочке. Та смотрела на него снизу.
– Хочешь чаю с печеньем? – спросил Вадим.
– Да, – ответила девочка. – Но еще больше я хочу знать, зачем ты меня тут запер. Ты можешь меня выпустить, я не убегу, мне некуда идти. Мама меня ненавидит.
– Нет уж, – ответил Вадим и сбросил вниз мешочек с печеньем. – Чай не могу спустить, обожжешься.
– Вадим, зачем ты меня украл? Ты меня убьешь?
– Не знаю, – ответил Вадим. – Или убью, или женюсь на тебе.
– Чего? – Девочка даже замолчала от удивления.
– Да, я собираюсь на тебе жениться. У нас будут дети, наверное, трое.
– Но я не хочу замуж, я маленькая! Мне еще нельзя жениться!
– Ты подрастешь.
– Я что, тут буду подрастать? – Девочка, похоже, думала, что он шутит.
– Конечно, привыкнешь пока, мы друг друга узнаем. А потом, когда я буду уверен, что ты не сбежишь, мы поженимся.
Вадим врал. Он вообще не собирался выпускать Нину. Он хотел, чтобы она сначала родила ему ребенка, выкормила его. Потом Вадим оформил бы ребенка как подкидыша, усыновил, чтобы у нее не было на него никаких прав, и только потом выпустить. А если ему понравится жить с ребенком, заставить ее родить еще одного и потом выпускать. У нее никого не останется, кроме детей, а чтобы быть с детьми, она должна будет быть с Вадимом. Всегда. До самой смерти.
Вадим улыбнулся: снова представил себе Катино лицо, когда Вадим с Ниной и детьми будут прогуливаться по городу.
– Я хочу сына. Но дочь тоже пойдет. А ты кого хочешь?
– Я никого не хочу! Я еще маленькая! Гинеколог говорит, что до восемнадцати заниматься сексом нельзя, будет эрозия.
– Ну, мы подождем, – кивнул Вадим. – У нас вся жизнь впереди.
– Но я же тебя не люблю, – всхлипнула девочка.
– Ничего, полюбишь. Все будет хорошо, ты не расстраивайся. Кушай печенье.
Вадим закрыл люк и принялся мечтать о семье.
Братья в последний раз приезжали на похороны мачехи, и Вадим тогда почувствовал, что они стали совсем взрослыми и чужими.
Даня долго расспрашивал о том, как все произошло, и Вадим старался рассказывать одинаково, чтобы не запутаться. Тема сразу побежал по друзьям и вернулся поздно. Перед сном Вадим сказал братьям, что теперь им не надо ехать обратно в свои училища, и с удивлением обнаружил, что дома жить они не хотят. Тема ответил, что в корпусе у него друзья и он по ним уже соскучился. Вадима обожгло горячей волной ревности: брат соскучился по каким-то неизвестным друзьям, которые ему совсем чужие и никто. А по Вадиму он, значит, не скучает? Он навсегда вычеркнул Тему из родственников и с надеждой смотрел на Даню. Уж он-то точно останется. Даня долго молчал, а потом ответил, что он, конечно, может вернуться, хотя ему осталось всего полгода до окончания курса и бросать теперь глупо. Но если они сами не справятся, то… В общем, как отец решит.
Вадим понял вдруг, что они просто сильно обижены на отца, они не понимают, что это мегера виновата. Это она их всех поссорила, она заставила отца выгнать братьев, она издевалась над Вадимом – но они этого ничего не знают. Они сердятся на отца. И надо рассказать им и объяснить, но тогда они все поймут.
Отец на похоронах держался ровно. Сам заказал гроб, оформил бумаги, и даже к поминкам всю еду приготовили они с Даней, хотя соседка и предлагала помочь.
Из того времени он запомнил только соседку, но на нее Вадиму тогда смотреть было странно. Он постоянно вспоминал ее губы, целующие мертвое, смотрел на ее шею и ждал капельки пота на ее виске. От этого он возбуждался снова и старался ее избегать, а она, наоборот, будто преследовала его – часто заходила, интересовалась, как он себя чувствует. А он только бледнел и отворачивался – бурчал что-то неразборчивое и уходил к себе. Братья тоже уехали, и началась странная жизнь вдвоем с отцом.
Отец отходил долго. После работы он часами просиживал на кухне, продолжая смотреть в стену, хотя все доел, допил и Вадим уже убрал за ним посуду и вымыл. В школе к Вадиму стали относиться лучше – учителя завышали ему оценки, и если Вадим не знал ответа, то просто изображал рассеянность, и они спрашивали кого-то еще. С Вадимом начали разговаривать девочки, шептались и жалели, угощали его конфетами и булочками из столовой. И он часто слышал за спиной шепоток про то, что у него мама умерла.
Вадим чувствовал себя победителем. Он обманул всех разом – освободился от гадины и теперь мог гулять где угодно и когда угодно, его не поймали, отец больше не прислуживает этой мегере, а принадлежит только ему. Еще и в школе сразу же такое особенное положение. Даже пацаны хоть и не приняли его к себе, но перестали смотреть странно. И когда он подошел к ним за гаражи и закурил, они переглянулись, конечно, но ничего не сказали. И он даже не закашлялся – накануне он неделю тренировался на чердаке с пачкой украденных на поминках сигарет и чуть не грохнулся с чердака, когда его в первый раз повело от никотина.
Он стал позволять себе больше. Действовал аккуратно и через пару дней даже заговорил с одноклассниками про физру на стадионе. На следующий день он купил в магазине пива, соврав продавщице, которая, конечно, про его горе знала, что это для отца, и отправился «на коробку», где собирались одноклассники. Подходя к ним, он делал вид, что пьет, но на самом деле только смачивал губы пивом. И только подойдя вплотную, сделал настоящий глоток. Предложил пацанам, и они, посомневавшись, тоже выпили. Дома почистил зубы, чтобы отец ничего не заметил, но отец, похоже, и так ничего не замечал – даже не поужинал, а все еще сидел за столом, даже не сняв пиджака. Заметив Вадима, он засуетился и положил себе еды, наконец.
Вадим чувствовал перед отцом некоторое превосходство – тот совсем не управлял своим настроением, и по его лицу все легко прочитывалось. Да и по поводу мегеры он переживал очень уж долго. Даже Вадим из-за котенка переживал меньше.
На следующий день Вадим решил, что пора упрочить свое положение в классе. Он поздоровался за руку с теми пацанами, с которыми пил вчера, и сел не на свое место в конце первого ряда, а рядом с Машей, в середине второго. Ее соседка по парте болела, так что возмущаться она не стала бы. Маша вдруг демонстративно встала и отошла от парты.
– Иди на свое место! – проговорила она строго и посмотрела почти так же холодно, как смотрела на него мегера. Он отпрянул.
– Я не буду с тобой сидеть! Иди за свою парту!
Он попытался придать голосу насмешливый тон, но кажется, вышло не очень:
– Чего это?
– Не буду я с тобой сидеть, я сказала!
– А чего это не будешь? – спросил он и придвинулся.
Он начал сверлить ее взглядом, чтобы она стушевалась, но Маша не дрогнула. Вадим сел и положил учебники на парту.
– Ты воняешь! – ответила Маша резко.
Класс замер. Вот это поворот. И ведь Маша, наверное, была права, потому что мыться он и вправду забывал. И одежду не менял с тех самых пор, как умерла мегера. Но если уйти сейчас на место, то они будут дразнить его, говорить, что он и вправду воняет. Нет. Уступать нельзя. И помыться нужно не сегодня, а завтра. Или лучше помыться сегодня, а одежду сменить завтра, чтобы они не подумали, что это правда. Он не шелохнулся. И ни одна мышца не дрогнула на его лице.
Маша забрала вещи и пересела назад. Гадина. Вырастет в такую же подлую мегеру. Хорошо, что он этого не увидит, до выпускного меньше года.
Вечерами, пока отец смотрел телевизор, он доставал подзорную трубу – любимую игрушку старшего брата, который мечтал поступить в мореходку, и подсматривал в чердачное окно за соседкой. Та не делала ничего особенного – готовила еду дочерям, стирала или прибирала, но иногда ему удавалось увидеть что-то будоражащее, ради чего и стоило просиживать вечерами. На прошлой неделе, когда соседка поливала грядки, она пролила на себя воду – зачерпнула из бака слишком много, и тяжелая лейка выскользнула из рук. Платье прилипло к бедрам и при ходьбе странно пузырилось. От этого Вадим сильно возбудился и аккуратно, стараясь не проронить ни звука, но при этом прислушиваясь к тому, не идет ли отец, начал мастурбировать. Смотрел на этот перекатывающийся пузырь, и та волна возбуждения накатывала снова, смешиваясь с воспоминаниями от ее губ и бретельки. Кончить не удалось – его напугал отзвук какого-то резкого удара из телевизора в доме. Ночью он дождался, пока заснет отец, и попробовал снова – но просто от воспоминаний не получалось. Член немного набухал, поднимался, а потом опадал снова.
На следующий день он снова отправился на чердак и просидел там несколько часов, но ничего особенного не увидел – кажется, она скандалила с мужем, и это было хоть и интересно, но совсем не будоражило. Муж ушел, и без него она плакала и не следила за хозяйством, это было скучно. К концу следующей недели муж вернулся за вещами, они скандалили, пока он собирал чемодан, а потом он оттолкнул ее, и она чуть не упала назад. Это было почти как тогда, с губами, и Вадим кончил почти сразу, и так увлекся, что сделал себе больно. Вместе с одуряющим приступом накатившего белого света, залившего все вокруг, и необычной приятностью во всем теле, от которой он чуть было не застонал, но вовремя спохватился, по телу до ушей прошла еще и волна боли от самого члена. Мало того, что на руку налилось белое, которое иногда появлялось на трусах утром, еще и головка оголилась и долго не хотела заправляться обратно. Наверное, это и было лишение невинности, и в следующий раз уже не будет больно.
Он очень ждал, чтобы еще раз наступило такое же, но за весь следующий месяц он увидел только ее трусы, когда она нагнулась за сорняком, и один раз лифчик, когда она умывалась из бочки. Трусы не сработали, а вот лифчик ему понравился. Вернее, не сам лифчик, а то, как опасливо она перед этим осмотрелась, выглянула на улицу, не идет ли кто, торопливо расстегнула халат до пояса, вынула руки из рукавов – сам халат так и остался висеть на бедрах, и помыла водой из бочки подмышки и шею. Все это время она была уверена, что на нее никто не смотрит, что на улице никого нет. А на самом деле он все видел. И это так сильно его взволновало, что он подумал, что сейчас сможет наконец, но когда рука его стала двигаться слишком часто, а белый свет начал подступать, он вдруг вспомнил про боль и снизил темп, и от этого все разрушилось совсем.
Пацаны в курилке за школой все время говорили, что кончать у них получается всегда, и даже несколько раз за день. Что лучше всего делать это в бане с мыльной пеной, но иногда мыло попадается щипучее, и тогда не выходит. Он попробовал в бане, но от жара ничего не хотелось, и сколько он ни намыливался оставшимся от мегеры шампунем, ничего так и не произошло. От этого Вадим начал подозревать, что с ним что-то не так, но расспросить пацанов не мог – позорно было быть девственником, – и он решил, что дело в этом. Видимо, когда делаешь это с настоящей живой женщиной, все происходит как-то иначе, что-то у нее есть особенное между ног, после чего больно не бывает и всегда получается.
Он аккуратно посматривал на члены одноклассников или просто пацанов в школьном туалете и замечал, что они немного отличаются от его члена. Казалось, что кожа на них двигается свободнее и головка немного высовывается из кожаного чехольчика. Но это могло быть и просто отличием, как цвет глаз или форма губ.
Нужно было попробовать с женщиной, но с девочками в классе он пробовать боялся. Нужна была какая-то постарше и такая, чтобы уже давала, но к таким девочкам просто так было не подойти, вокруг них всегда вились пацаны.
Следующим летом братья приехали снова. Вадим тогда расспросил Даню о том, как лишаются девственности. Больно ли это и как вообще. Даня очень смутился и сказал, что с девушкой он еще не пробовал, но один пацан в корпусе рассказывал, что это только девушкам больно бывает, а парни даже не замечают ничего. Просто из-за того, что с девушкой, все случается сильно быстрее, потому что у них там сильно приятнее, чем рука, но чтобы девушке тоже было приятно, надо долго терпеть и не кончать. Пока он рассказывал об этом, Тема хихикал на соседней кровати. Вадим думал, что это от смущения, но выяснилось, что средний брат, к огромному удивлению Дани, опередил их обоих – еще в прошлый приезд на похороны. Дала ему девчонка, за которой он бегал еще до отъезда. В честь гибели мачехи.
Даня тут же поинтересовался, как они предохранялись, но Тема признался, что никак. И потом он еще пару месяцев боялся, что она напишет ему письмо, что беременна. Или отцу расскажет. Даня долго еще ворочался и вслух сказал, как Тема его удивил. И пошутил даже, что как-то не по старшинству получается.
Вадим лежал в кровати и очень хотел рассказать, как ему было больно, и спросить почему – Тема мог знать. Но тогда пришлось бы рассказать про соседку, как он подглядывал, и о том, как соседка целовала мачеху, и про саму мачеху, а этого он не мог.
Тогда ему еще нравилось жить с братьями. Они постоянно о чем-то говорили, рассказывали про учебу и пацанов, отец с ними развеселился. Они докрасили крышу, починили забор, нарубили дров на всю зиму вперед. Отец покупал сладости, потому что Тема обожал сладкое. Они даже как-то жарили шашлык во дворе и пили пиво. И Вадиму они налили, хотя отец и был против. Даня возразил, что лучше пусть дома выпьет и потом будет перед одноклассниками выпендриваться, чем с ними по подворотням пробовать. Он не знал, что Вадим уже пробовал пиво тогда с пацанами и это чувство легкой ватности окружающего было ему хорошо знакомо. Они начали рассказывать, какие пакости проделывали у себя в корпусах, как лазали подглядывать за поварихой в душе, как ставили брагу из зубной пасты за батареей и блевали по очереди в туалете. Вадима поразило, что отец не просто не ругается и не наказывает за это, он смеется вместе с ними. Выходит, Вадим был прав, все из-за мегеры. Это она наказывала и запрещала, а отец – нет. Отец хороший, и все Вадим правильно сделал.
Правда, к концу лета братья начали ему надоедать. Хотелось залезть на чердак и посидеть там одному, посмотреть в трубу, потренироваться с иглой или просто подумать о чем-то. Но братья были везде, отовсюду раздавались их голоса, они занимали туалет и раковину, они съедали всю еду, они смотрели с отцом телевизор, они спали в комнате, которая раньше была только его, они заняли две полочки в шкафу и повесили свои рубашки поверх его куртки и школьной рубашки. И даже туфли теперь ставить было некуда, хотя он убрал с полочки на чердак свои и отцовские зимние ботинки. И зубные щетки они ставили в его стакан, а не в отцовский, и они там соприкасались щетинками, и Вадим вспоминал про микробы и инфекции. Именно поэтому Вадим и решил соорудить для своей будущей семьи подвал – всегда можно закрыть люк, и они не будут мешать ему и раздражать разговорами.
Даня раздражал меньше, он был спокойнее и старался что-то сделать по дому, прибрать, прикрутить, покрасить. А Тема постоянно бегал по друзьям, иногда возвращался к ночи и гремел посудой в холодильнике, выискивая самые лакомые кусочки. Сначала Вадим долго не мог уснуть, ожидая, когда Тема наконец вернется. А когда почти засыпал, Тема возвращался и шумел, и от этого просыпался Даня, вздыхал, переворачивался на другой бок и засыпал обратно. Вадим так не умел и сильно злился. Он спал чутко и даже с отцом постоянно просыпался от каждого случайного звука, скрипа пружины или покашливания. Поэтому к концу лета Вадим, измотанный постоянным недосыпом, начал тихо ненавидеть Тему. И хотя каждое утро после его позднего возвращения Даня ругал Тему и грозил поставить его на тумбочку, ничего не менялось. Тема обещал, что это в последний раз, но Вадим знал, что он врет.
Когда они наконец уехали, Вадим почувствовал облегчение. Отец, правда, затосковал и часто пытался разговаривать с Вадимом. Он расспрашивал о том, подал ли он документы в училище, какой следующий экзамен, но Вадим отвечал односложно. Он не понимал, о чем говорить с отцом, и все эти их беседы больше напоминали ему допрос. Он видел, что отец на самом деле хотел бы сейчас говорить с Темой или Даней, с которыми получалось веселее, интереснее, и обижался на это. Он ведь тоже был его сыном, причем единственным, кто не бросил его, кто заботился о нем, но отец почему-то все равно больше любил старших. Ничего, его дети будут любить только Вадима, может быть, они вообще не узнают, что на свете бывают другие люди, кроме него.
Нина была потрясена. Вот что ее ждет! Старый гад, который украл ее, чтобы продержать взаперти много лет, пока она не привыкнет к нему и не родит ему детей. Значит, он спать с ней собрался. И что, Нина до самого совершеннолетия проторчит в этом затхлом подвале, чтобы потом этот урод насиловал ее до тех пор, пока она не забеременеет? А потом она будет с ним жить? Это вот такая у нее будет семья? Не с Витей, который потом станет похожим на дядю Ваню, а с этим вот?
Раньше Нине не нравилось у дяди Вани, куда Катька отводила ее, чтобы не брать с собой. У него в квартире постоянно пахло чем-то вроде жареной картошки. И жил он неаккуратно, как и другие старички, у которых бывала Нина. Они будто состаривались вместе с вещами и переставали замечать, что посуда откололась, обои выцвели, покрывало продырявилось, а половики вытерлись и крошатся на пол длинными матерчатыми волокнами. Все это стало некрасивым, и по нынешнему виду можно было только догадываться, какими эти вещи были раньше и за что их выбрали, купили и принесли в этот дом.
Единственное, что нравилось Нине у дяди Вани, – старые семейные фотографии. В них была та же загадка, что и в вещах в доме. Она листала альбом обратно, отыскивая на снимках дядю Ваню. Его морщины постепенно разглаживались, одежда обновлялась и становилась ярче, сам он распрямлялся, расширялся и крепчал, молодели его дети, и жена возрождалась и тоже разглаживалась, хорошела, они женились, знакомились, снова становились не знакомы, ходили в школу и заканчивались потемневшими картонными снимками с родителями, каждый со своими, в городском фотоателье.
Нина представила себе, что фотоальбом ее собственной жизни с Вадимом так же отматывается: вот она старушка с внуками, вот – чуть моложе и еще моложе. Рядом ее дети, которые тоже становятся все младше и младше, а потом и вовсе исчезают. Но все это не в уютной квартире, не в фотоателье, а на фоне этих вот одинаковых бетонных стен.
И не будет у нее никаких подружек, института, путешествий, соседских детей, которых оставляют у нее, ничего не будет – только этот сплошной бетон. Навсегда. Ей даже рассказать о себе будет нечего: ходила в школу, не окончила даже, а потом все – бетон, дети, бетон, внуки и самое страшное – бетон и Вадим.
Нина думала, что она к старости научится играть в шахматы. Катька все время играла с дядей Ваней – несмотря на то, что это он научил ее, она довольно часто у него выигрывала. Нина не могла понять, это оттого, что он поддавался, или потому, что увлекался рассказами и переставал следить за игрой. Нина обычно усаживалась где-то в стороне и делала вид, что играет в куклы сама с собой или смотрит в окно, потому что рассказывали не ей, но сама она тоже слушала. Истории были большей частью о войне и очень интересные. Да и рассказывал дядя Ваня так, что прервать его не решалась даже Катька, хотя в обычной жизни она постоянно отвлекалась и даже в школе получала замечания в дневник за то, что вертелась и болтала на уроке. В тоне его было что-то очень больное и настоящее, Нина, которая не улавливала смысла, не понимала, почему он это рассказывает и к чему; каждая история казалась странной загадкой, и она потом еще долго не могла думать ни о чем другом.
Будто дядя Ваня взял их с собой в другой, собственный мир, который был еще до того, как их сделали мама и мутное пятно. И именно там, в этом мире, есть ответы на те вопросы, которые еще не созрели в голове у Нины. И было не просто интересно, но и приятно знать, что когда она подрастет и вопросы появятся, ответы у нее уже будут. А теперь не будет никаких ответов ни на что. Просто такая жизнь тут. Поел, попил, пописал, потерпел, пока Вадим тебя изнасилует.
Нина думала, что ее муж будет похожим на отца дяди Вани. Ей больше всего нравилось, как дядя Ваня рассказывал про отца. Отец дяди Вани представлялся ей огромным богатырем из сказок, а дядя Ваня был его мелким и нелепым сынком, и хотя фотографии и подтверждали его слова, все равно сложно было представить, как такой огромный и кряжистый старик дядя Ваня мог быть таким мелким, как он рассказывал. Ей тоже хотелось, чтобы у нее был настоящий отец, такой, как у дяди Вани, и чтобы у ее детей был такой отец, как у дяди Вани. И в то, что из Вити вырастет такой вот богатырь, она верила, а вот из Вадима уже ничего не вырастет. Он всегда будет таким же противным и с годами будет становиться еще противнее.
И зачем тогда Нина рождалась на свет и жила, чтобы потом так вот? Ну уж нет. Она как-нибудь его перехитрит, она выберется. Надо сказать, что она согласна, что она даже рада и любит его.
При этой мысли Нину передернуло. Она представила, что Вадима придется целовать, обнимать, заниматься с ним сексом, и чуть снова не расплакалась. Нет. Надо терпеть, надо быть сильной. Надо выбраться отсюда любой ценой.
Следователь остановил у Катиного дома, но Катя не сразу это поняла. Она думала о Даниэле. Раньше она не вспоминала о нем – она вообще старалась забыть весь этот период со скандалами с матерью, с разборками и склоками. И период после старалась забыть – когда она скиталась по столице и хваталась за любую работу. А Даниэль тут, оказывается, сторчался и умер. Было ли его жаль? Не особенно. Может, от усталости, от страха за Нину, а может, потому, что сразу было ясно, что он так кончит. Катя думала, что позже, а вот, оказывается, уже…
Даниэль. Красивое имя. Просто ее первый, которого она сначала безумно любила, а потом перестала, влюбилась во Владимира Петровича, которого сначала тоже безумно любила и не хотела напрягать своими проблемами. А потом пожила у Даниэля, который спал с этим Вадимом ради жилья. И это было так мерзко, что постоянно хотелось сказать им что-нибудь обличительное. Но они молчали и делали вид, что между ними ничего нет. И Катя молчала, потому что и сама она была ничем не лучше. Любила женатого Владимира Петровича, а спала с Даниэлем. Ради жилья. А потом развела Владимира Петровича на деньги и уехала.
Странно, что тогда они оба, и Катя, и Даниэль, были настолько принципиальными. Юные, конечно, но все равно, почему Кате было нормально терпеть эту грязь, идти на все что угодно, лишь бы не жить с матерью? И Даниэлю тоже. Мама его тоже была не подарок, но ведь тогда, у Вадима, было гораздо хуже. А они выбрали его. Наверное, это как-то связано с детским насилием. Интересно, у Даниэля тоже что-то такое было в детстве? Может, кто-то из материных хахалей? Наверное, да. Потому что геями тоже просто так не становятся. Особенно такие пылкие мальчики, как Даниэль.
Следователь закурил. От щелчка зажигалки Катя опомнилась и поняла, что они сидят уже долго. В тишине. И мотор он давно заглушил.
– Извините, – сказала Катя. – Задумалась. Спасибо, что подвезли.
– Ничего, бывает. Я просто спросить хотел. Это для дела.
– Да, для дела – спрашивайте, – вздохнула Катя.
– Как вы себя чувствуете?
– Херово, – усмехнулась Катя. – Я перед отъездом начала курс гипноза и не закончила его. А тут Нина пропала, и мать, и отец еще…
– Мне кажется, ваша мать не в себе.
– Да она тупая просто.
Следователь улыбнулся.
– Ладно, будут новости, сообщайте, – кивнула ему Катя.
– И вы.
Следователь посмотрел на нее с какой-то странной теплотой, и Катя подумала, что, наверное, в его глазах она не просто жалкая, а скопление всего самого страшного, что может произойти с человеком.
Вадим давно хотел посмотреть, как чувствует себя соседка, но думал, что сделать это незаметно не получится – он был уверен, что та в панике мечется по городу, пытаясь найти Нину. Но сегодня по пути в туалет он ее видел. Это было неточно – секундный промельк – силуэт за станком. В цеху за станком. То есть она продолжала работать. Работала как ни в чем не бывало. Это напугало. Женщины – страшные создания. У них крадут котенка – они забывают, они расстаются с мужьями, с возлюбленными – и забывают. У них исчезают дети – и они тут же забывают. Неужели она правда забыла? Он должен был узнать наверняка.
Он отпросился в аптеку и незаметно свернул в другую сторону – за здание. Прошел кустами и заглянул в окно. Она работала. И силуэт ее, не изменившийся с годами, через мутное стекло напомнил ему, как много лет назад, еще мальчишкой, он точно так же подглядывал за ней. Правда, через подзорную трубу она казалась гораздо меньше и расплывчатей. Как он раньше не замечал, что она не человек, а чудовище? Как он мог так долго любить ее? Ей же плевать. На всех плевать, даже на родную дочь. А если и девочка окажется такой же? Наплюет на Вадима и детей и уйдет. Впрочем, он же все продумал – дети все равно останутся с ним. И все-таки было странно, у тебя дочь в розыске, старшая даже явилась неизвестно откуда ее искать – а ты ничего, работаешь.
К концу того лета, когда он избавился от мачехи, соседка вдруг заговорила с Вадимом – они собирали малину по разным сторонам забора. Изгиб шеи и ключица мелькали между листьев, пока она рассказывала ему, что ее дочек в следующем году берут в заводской детский сад. Что ей дадут квартиру от завода как матери-одиночке. Что это здорово, потому что сад бесплатный. И что можно продать дом, отложить денег дочкам на учебу, открыть сберегательный счет в банке. И с одной стороны, в квартире сильно легче, чем в доме, но с другой – тут огород, а это такое подспорье: и картошка своя, и зелень летом, и ягоды…
Вадим изо всех сил заставлял себя слушать, но изгиб и часть ключицы мелькали между листьями, и от этого внутри поднималась волна вожделения. Потом соседка отогнула ветку и посмотрела на Вадима – он увидел ее губы вблизи и невольно сглотнул. Она почему-то посмотрела на него лукаво и чуть улыбнулась. Это было так откровенно, что Вадим торопливо ушел в дом – ему казалось, что она знает, как он хотел ее тогда и как подсматривал за ней в трубу и тоже хотел. Он боялся, что она расскажет отцу или кому-нибудь еще на улице, и над Вадимом будут смеяться.
Вскоре она переехала, и Вадим долго еще по привычке подсматривал в трубу за новыми соседями, старичком и старушкой, у которых не происходило совершенно ничего интересного.
В следующий раз он встретил соседку уже после училища – его направили в соседний цех. Было странно и волнующе видеть ее каждый день и вспоминать все то, что произошло уже очень давно. Она очень удивилась, заметив его, подошла и поздоровалась, принялась расспрашивать, как у него дела. И узнав, что отец умер, а братья так и не вернулись, позвала в гости. Вадим кивнул, хотя точно знал, что это просто дежурная фраза – договорить не успевали, обед заканчивался, и нужно было сворачивать беседу.
На следующий день она встретила его специально и сказала адрес. И время. Вадим был поражен. Он и подумать не мог, что она захочет говорить с ним, пить чай, как со взрослым, звать в гости. Было немного страшно, вдруг она догадалась про мегеру и хочет напоить его и подловить? А потом сдать в милицию? Впрочем, это было маловероятно, потому что она появилась бы раньше, пришла бы сама в любой момент – он-то никуда не переезжал. С другой стороны, пойти к ней хотелось, можно было бы насмотреться вдоволь, а потом ночью воображать себе всякое новое. Даже в цеху, пока он говорил с ней, он успел увидеть венку на шее, излом ключицы и краешек лифчика, а потом сладостно перебирал в памяти, добавляя это к воспоминаниям о смерти мегеры, хрусте ее шеи и тех поцелуях.
Дома у нее оказалось жарко, и пахло жареной курицей. Под ногами вертелась старшая дочка, и соседка постоянно отсылала ее к младшей, пищавшей в соседней комнате. Они сидели на кухне и разговаривали про завод, про цех, про бригадиров и нагрузки, про цены в магазине и премии. Это оказалось довольно интересно, хотя темы они обсуждали известные. Раньше Вадим не говорил ни с кем так долго – перебрасывался парой фраз с мужиками в курилке, но больше слушал. А тут она слушала его, и он растерялся. Сложно оказалось говорить и одновременно следить за тем, что она делает, и запоминать. А что запомнить – было.
Она нагибалась к духовке за курицей, у нее слетела тапка и оголила пальцы на ногах, оказавшиеся широкими, со стоптанной огрубевшей кожей, но это почему-то тоже возбудило. А когда старшая притащила ей ревущую младшую и дала матери, сообщив, что та упала, она неаккуратно взяла девочку на руки и зацепила детской ступней край своего халата. До трусов халат не задрался, но все равно волновало. Он вспоминал это ночью, и возбуждение оказалось настолько сильным, что он забылся и чуть было не сделал себе больно, неаккуратно натянув крайнюю плоть.
Он пришел снова, и еще несколько раз. Она, кажется, привыкала к нему и тоже что-то чувствовала – прикасалась нечаянно, смотрела долго, и глаза ее будто темнели и обретали странную глубину. От этого дико хотелось схватить ее, прижать, так чтобы она перестала смотреть, вмяться в нее и раздавить совсем, чтобы ее не было. От этого желания начинали дрожать руки, и их приходилось прятать под столом или теребить край клеенки – это немного отвлекало.
Ел Вадим у нее почему-то жадно и торопливо, даже давился и кашлял пару раз. Она умилялась и подкладывала еще, думая, что он голоден. Но голоден Вадим не был, он ужинал дома – просто если набить желудок до одури, то начинало подташнивать, и тремор проходил. Можно было спокойно наблюдать и запоминать для будущего ночного.
Как-то она предложила выпить самогонки – держала в холодильнике для компрессов. Вадим согласился, но пить не стал, потихоньку проливал на пол, сливал в раковину, когда она выходила, или отхлебывал самую малость, когда она смотрела. Она быстро напилась и стала какой-то другой – будто все суставы ее тела развинтились и она больше не понимает, как нормально двигаться. Когда она попросила Вадима уложить ее, он даже не подумал, что она чего-то хочет. Но от того, что он придерживал ее за талию и всем боком чувствовал ее горячее тело, член встал сам, и Вадим чуть было не отпустил ее еще в коридоре.
Когда он укладывал ее, она внезапно потянула его за шею, и он неловко завалился сверху. И испугался – член через штаны уперся в ее бедро, и она точно это почувствовала. И поцеловала. И только тут Вадим понял, что дочерей сегодня нет дома, и уложить она попросила не просто так, да и особенно пьяной не была. Он задыхался и никак не мог восстановить дыхание – волна возбуждения была настолько сильной, что он вообще перестал соображать. Она жадно и торопливо целовала его, оттягивая ему губы, держала за шею, а рукой расстегивала штаны, Вадим понял, что сейчас все произойдет, и поторопился расстегнуть штаны сам, а она в это время сняла себе трусы. Потом она взяла его за член и вставила его себе прямо туда – в теплое и мягкое, Вадим почему-то начал двигаться – это было бесконтрольно и происходило само собой. Сначала было невероятно приятно, не от движений, а больше от осознания того, что он занимается сексом с настоящей женщиной, целует эти самые губы, которые целовали труп, мнет ей грудь и даже схватил ее одной рукой за голое бедро. Но это длилось какие-то секунды, он слишком сильно дернулся, и стало так больно, что все залилось белым светом – кожица треснула, и он сразу же замер, приходя в себя от нахлынувшей боли. Возбуждения больше не было. Он отдышался.
Она лежала под ним и ничего не понимала, видимо, обычно это длилось дольше. Он слез, натянул штаны и лег рядом, прижимая ее к себе и вдыхая ее запах. Целовал ее в висок, в щеку, в волосы, пока еще можно, пока она не выгнала его – запомнить побольше, почувствовать, как это. Даже боль отступала, от этой одуряющей близости, реальности, оттого что он допущен к телу и может трогать, мять, давить ее. Наверное, даже укусить и почувствовать на губах вкус ее крови. Она отвернулась к стене:
– Поздно уже, спи.
Но он все равно не мог заснуть, и всю ночь обнимал ее, целовал и трогал, забывался ненадолго и просыпался снова от ее близости, от дыхания, от запаха и тепла.
Утром она была невыспавшаяся и оттого сердитая. Торопливо накормила его завтраком и отправила на работу раньше себя – нужно было забрать детей от соседей. В голове весь день туманилось. Вчерашние моменты всплывали в памяти сами собой, и от них становилось радостно и приятно: он был с женщиной! С настоящей живой женщиной, причем с той самой, о которой фантазировал и за которой когда-то подглядывал. От этого он чувствовал себя наполненным и как будто сытым, это было новое, что как-то изменило всю его жизнь. И если бы не боль и куча проблем из-за этого, Вадим, наверное, был бы счастлив. Пришлось зайти в аптеку, купить марганцовки и маленькую бутылочку воды, а потом проносить это незаметно в туалет и целый день промывать рану.
Выглядела рана очень опасно: разрывов получилось сразу два, они невыносимо саднили от каждого неловкого движения, и приходилось снова идти в туалет и промывать снова – от марганцовки сильно легчало. Мужики посмеивались, что у Вадима понос, и в другой момент это бы злило, но сейчас было неважно – боль была слишком сильной.
В тот день он ее больше не видел. Не видел и в следующий. На третий день он сам дождался ее у проходной после смены – в том месте, где женщины, с которыми она ходила домой, сворачивали, – и пошел за ней. Она удивилась, но прогонять не стала – попросила подождать у детского сада. Дома, после того, как она накормила детей и отправила играть, Вадим снова поцеловал ее. Она не оттолкнула. Волна возвращалась, но теперь к ней примешивался страх – трещины еще не заросли, и от возбуждения кожица натягивалась и болела. Спали снова вместе, он целый час трогал ее за плечи, обнимал, мял и целовал, но когда она положила руку ему на трусы и хотела потрогать за член, он замер и отстранился. Она отвернулась и сделала вид, что спит. Еще и попросила ее не трогать, вставать рано. Но это было неважно, пока не выгнала, а значит, можно еще позапоминать это одуряющее состояние.
Вадим осторожно вернулся в цех. Никто ничего не заметил.
Катя проснулась рано и долго пила чай, болтая с тетей Светой. Та сочиняла уже какие-то совсем невероятные способы поиска Нины, вроде найма частного детектива или программы «Жди меня». Однако ее рассуждения настроили Катю на нужный лад, и она подумала, что можно бы найти Владимира Петровича, например. Может, он сможет как-то подключить ФСБ. Но он, наверное, ее даже не вспомнит.
– Теть Свет, а Нина ходила в церковь? Может, она там?
– Ходила, милая, ходила. Мать ее заставляла.
– Надо бы туда тоже.
– Давай я схожу, сырнички только дожарю и схожу потихоньку.
– Нет, я сама, – улыбнулась Катя и поцеловала тетю Свету в висок.
На улице было приятно. Вставало солнце, но пока не припекало, и гулять было хорошо. В голову опять лез комок тяжелых мыслей, и Катя изо всех сил старалась фокусироваться на другом: на солнце, на утренней свежести летней листвы, на блеске куполов.
В церкви она взяла у старушки платок и юбку и вошла. Внутри было прохладно и уютно. Батюшка вышел навстречу и кивнул Кате.
– Здравствуйте. Я хотела с вами поговорить. Вы Нину, мою сестру, здесь не видели?
– А, так вы Катя. Маринина дочка. Пойдемте туда.
Они прошли внутрь и оказались в небольшой комнате, похожей на исповедальню. Батюшка перекрестился на икону, а Катя не стала.
– Вы верующая? – спросил батюшка.
– Не знаю, – честно призналась Катя. – Скорее нет, чем да. Это не из-за бога, а из-за матери. Все, что с ней связано, меня раздражает.
– Марина вас любит. И вас, и сестру вашу.
– Не будем о ней. Вы хорошо знаете Нину?
– Нет. А Марину хорошо. Она страдает.
– Я не за этим пришла. Мои отношения с матерью – это отдельная тема. Мне есть в чем ее винить, но фокусироваться на этом я не хочу. Сейчас есть вещи поважнее.
– Нет ничего важнее любви и прощения, – сказал батюшка и сел.
– Это вы матери моей рассказывать будете. Меня интересует Нина.
– Я не знаю, где она. Марина приводила ее, и я рассказал про грехопадение. Это все.
– Да, я в курсе про этого мальчика. Значит, еще и вы ей добавили.
– Зря вы так. Я никого не осуждаю…
– Да ладно? Я все детство только и слышала: «А батюшка сказал», «А батюшка говорит»… Если бы вы поменьше говорили, нам с сестрой точно жилось бы полегче. А то она надрючивала нас за каждый проступок.
– Это их успокаивает. Страждущих. Они не чувствуют Господней любви в сердце своем, тревожатся, а тут находят успокоение.
– Да это понятно, – отмахнулась Катя.
Она никогда еще не говорила со священником, а потому о многом хотела спросить, но, с другой стороны, откуда у этого человека, промывающего старушкам мозги и вытаскивающего из них пожертвования, могут быть ответы?
– Расскажите мне.
– Чего? – Катя улыбнулась. – Вы хотите, чтобы я исповедалась? Я? Мне некогда, а грехов на мне столько, что за неделю не рассказать.
– Грехи и не надо. Просто поговорить.
Катя подумала, что это, в общем-то, неплохо. Говорила же она вместо отца со стулом, а тут живой человек, готовый выслушать. Может, и вправду полегчает. Тем более бесплатно.
– А давайте, – кивнула Катя. – Куда идти?
– Да никуда. Это не исповедь.
Катя начала с Нины, но потом, почему-то даже не упомянув об отце и гипнозе, съехала на рассказ о своем одиночестве и попытках создать семью. Даже замуж вышла.
Она часто слышала от подруг, хватавших ее за руки и заглядывавших при этом прямо в глаза: «Мы как будто созданы друг для друга!» или «Это мой человек, мой! Понимаешь?» Катя не понимала. В ее мире бесконечных возможностей все были созданы для всех, и «своих» тоже было если не много, то предостаточно. Она даже посмеивалась над наивными дурочками, которые обычно влюблялись при этом в какого-нибудь редкостного мудака, страдали, плакали, а потом начиналось снова.
Катя хотела хоть раз почувствовать настоящую любовь. Чтобы это было не рациональное, а совершенно мистическое понимание, что человек тебе подходит. Как потерянная половинка, которая внезапно нашлась и теперь все будет совсем иначе. И ни притираться не нужно, ни учитывать совсем ничего, не надо заводить в голове папочку, в которую складывать все новые знания – сколько сахара в чай, любимый цвет, про машины не надо и о пожарах умолчать. Что-то духовно совпадающее. И можно, наконец, рожать детей, планировать общее будущее и мечтать о том, как оно будет в старости. И даже если нет, даже если развалится потом, то неважно. Это мощное мистическое даст столько совместного счастья, что никогда не вспомнится с горечью. И даже если умрет, любовь и чувство этой поразительной нежности останется в мире, сохранится невидимым облаком, которое будет оберегать тебя до самого конца. Хотелось, чтобы было вот так, чтобы по-настоящему, а не как всегда – совпал одним краешком, и что-то там чувствуешь. А потом ни горечи внутри, ни боли, так, удивление. Скука и лень. Снова искать, притираться и пробовать.
– Вы идеалистка, – улыбался батюшка.
– Да я сука циничная, – отмахнулась Катя и подумала, что выругалась в церкви. И как-то это не очень.
– Это вас и точит. Все настоящее. Любая любовь настоящая.
– Это в Библии написано?
– Нет, это я так чувствую.
– Мой отец заставлял меня сосать ему. Это тоже любовь?
Священник улыбнулся:
– Да. Только исходит она от человека больного, а потому и любовь у него такая уродливая получается, больная.
– А мне-то теперь как с этим жить, а?
– Нормально жить. Как все. Хочешь, грехи тебе отпущу? Пойдешь, и с чистого листа. Ни прошлого никакого, ни последствий, ни к чему болью не привязана, только любовью.
Катя опять улыбнулась:
– Я же не темная старушка, чтобы в эту дребедень верить. У меня есть негативный опыт, причем в раннем детстве. Психика уже неправильно сформировалась. И мне нужно как-то это исправить, а потом уже с чистого листа…
– Старушки так же вот сидят и рассказывают мне, как они чего-то там исправлять собираются. Ей девяносто уже, она на ладан дышит, и все мне: ой, батюшка, родненький, прости дуру грешную, змею подколодную, нагрешила я, но исправлю! Сейчас прям и исправлю. А не надо исправлять. Осознал, простил себя и дальше.
– Может, и так… – Катя пожала плечами. – Пойду я.
– Иди, только я грехи тебе все равно отпускаю. И идешь ты с чистого листа, хочешь ты того или нет, – подмигнул ей батюшка.
Катя улыбнулась ему и вышла. Хороший батюшка оказался. Приятный. И понимает все. И помочь ничем не может. Хотя и вправду стало немного легче.
Чем ближе Катя подходила к дому, тем больше склонялась к тому, что батюшка прав: это просто успокоение. И церковь, и медитации, и психоанализ. Одно и то же. Просто кто-то со стороны говорит тебе, что ты хороший, что ты теперь в порядке, что все правильно. Но это временная мера, а потому человек приходит за успокоением снова и снова. И гипноз, наверное, действовал так же. Что-то вспомнил, списал все свои ошибки на то, что просто не знал причины, а теперь знаешь, и вроде как успокоился. Но на самом деле это ничего не давало. От этого не нашлась Нина, у Кати не появилась семья, Марина так ничего и не поняла, да и сама Катя все еще не знает, как жить дальше. Проблемы все равно придется решать. И как всегда самой.
Работалось великолепно. Вадим чувствовал себя бодрым и сильным, даже на обед не пошел. Лучше вернется домой пораньше и поговорит с девочкой. Надо поскорее внушить ей, что выхода нет. Может, рассказать, что мать даже искать ее не пытается. Да, это точно сработает. Вадим снова вспомнил бесчувственную соседку и их странный роман.
В следующий раз он принес шоколадку и цветы. Она вроде бы обрадовалась, значит, сегодня не выгонит. Может быть, завтра или потом как-нибудь. Перед тем как уложить детей, она вдруг развернулась к нему и проговорила жестко:
– Тебе пора. Поздно уже.
Вадим опешил и начал прокручивать в голове то, что сейчас было: он что-то сделал не так, чем-то разозлил? Но ведь перед этим он вообще молчал, слушал, как она рассказывает про бывшего мужа, что он пил и изменял. Вадим ведь ничего не делал, просто понимающе кивал. Нужно было что-то сказать? Обозвать его гадом, уродом? Пообещать набить ему морду? Что не так? Надо было исправить. Как-то срочно все это исправить, чтобы она не выгнала его. Вадим бросился к ней и начал целовать, обнимать, прижимать к себе – она от этого обычно расслаблялась.
– Подожди, не выгоняй меня, пожалуйста! Я не могу без тебя, я уже не знаю, как я теперь буду, пожалуйста, я очень тебя прошу. Родная моя, дорогая, любимая.
Какие еще слова говорят в таких случаях? Она опешила, отстранилась, но совсем оттолкнуть не посмела. Из комнаты пришла старшая и стояла в дверях, удивленно за ними наблюдая.
– К себе иди! – ответила соседка ей резко.
Та, помедлив, ушла. Соседка высвободилась:
– Подожди, детей уложу.
Она вышла. Вадим стоял посреди комнаты и напряженно думал. Нужно как-то исправить. Первый шаг сделан. Ласковые слова ей понравились, сразу не выгнала. Нужно продолжить и ввернуть извинения, хоть он и не понимает, в чем виноват. Она ответит, станет ясно, и можно будет пообещать, что он исправится.
Она вошла и сразу же принялась мыть посуду. Она специально на него не смотрела. Видимо, ждала, что он будет делать. Вадим подошел сзади и обнял. Зашептал ласково на ухо про милую и родную и попросил прощения. Она повернулась к нему, вскинула на него глаза и, постояв так немного, вернулась к посуде. Видимо, получилось. Теперь нужно быть хорошим, сделать для нее что-то приятное, тогда все замнется, и можно будет походить к ней еще. Вадим принес со стола чашки, поставил рядом с раковиной, протер стол, убрал в холодильник кастрюлю. Она все еще молчала, но мыть стала медленнее. Видимо, постепенно успокоилась.
В спальне она погасила свет, разделась и легла. Вадим тоже разделся и лег рядом. Ему хотелось снова обнимать ее и целовать, но он боялся, что она разозлится и выгонит, поэтому не двигался. Она вздохнула – не спала. Вадим положил ей руку на талию. Она не оттолкнула. Он прижался к ней всем телом и принялся целовать, сначала в голову, потом в шею. Она развернулась к нему, обняла за шею, сунула руку ему в трусы и взялась за член. Шрамы еще не заросли окончательно, но было уже терпимо. Нужно было просто двигаться осторожнее. Вадим навалился сверху, она вставила член себе внутрь, и он медленно и осторожно двинулся. Было больно. Вадим старался двигаться медленно, чтобы не повредить там опять, но у нее внутри все сжималось, и член заголялся сильнее от каждого толчка. Нужно было терпеть, иначе она выставит его. Точно выставит. Она помогала ему, двигая тазом в такт и постанывая. Вадим тоже стонал, и она прижала ему ко рту руку. Он попытался мычать вместо стона, но боль нарастала и становилась нестерпимой, пока наконец член не опал прямо у нее внутри, и Вадим уже просто бессмысленно тыкался своим лобком ей в лобок. Она тут же перестала помогать ему – вздохнула и попыталась из-под него выползти. Вадим слез. Раз вздохнула – значит, недовольна. Что-то он сделал не так. Видимо, стонал слишком громко. Нужно было изобразить раскаяние, пока она не рассердилась снова.
– Прости. Я не знаю, что со мной такое.
Он уткнулся губами ей в шею и сделал вид, что всхлипывает.
– Может, от волнения, – ответила она и отвернулась.
Вадим был рад: не сердится. Член снова порвался и болел так сильно, что пришлось встать и помыть его марганцовкой. Теперь он все время носил с собой бутылочку. Пока он промывал член над раковиной, он думал о том, что обычный секс с женщиной ему не подходит. Все это было приятно и возбуждающе, но слишком больно. Должен быть какой-то другой способ, как с самим собой. Надо, чтобы она сделала это рукой, но не оголяла головку. Попросить об этом казалось настолько невероятным, что Вадим проворочался всю ночь. Не станет она этого делать, просто выгонит, и всё. Он у нее на плохом счету. Надо сначала как-то ее подмаслить. Может, подарить что-то дорогое?
Дома он нашел золотую цепочку мегеры, на которой болтался кулон с крупным камнем. Камень он снял, потому что с мегерой соседка общалась постоянно, и она могла узнать, где он взял подарок. Саму цепочку он почистил содой, чтобы казалось, что она новая, и уложил в маленькую бархатную коробочку, в которой эту цепочку мегере подарил отец. Коробочку было жаль, она напоминала небольшой гробик, и от этого всплывали воспоминания о том дне, их поцелуях и шее мегеры с цепочкой. Но нужно было задобрить, нельзя было жалеть, потому что то новое, что происходило, будоражило сильнее затертых воспоминаний.
Цепочке она обрадовалась, на ночь он оставаться не стал, сославшись на то, что нужно полить огород. Теперь сердиться ей не за что, боли сегодня не будет, но потрогал он ее, прощаясь, всласть. Да, так было лучше всего: она не выгоняет, ему не больно. Он стал бывать постоянно и всегда что-нибудь приносил. Она пыталась его оставить на ночь, и, когда член зажил окончательно, он остался. Они долго целовались в постели, а потом она засунула его руку себе между ног. Вадим очень удивился и с большим интересом потрогал там. Там было влажно и скользко. Похоже, что прикосновения там ей очень нравились, она постанывала и выгибалась. Вадим нащупал отверстие, куда просовывался член, и она застонала сильнее. Он сунул туда палец и удивился тому, какое это странное, казалось бы узкое отверстие, но как оно расширяется, если засунуть два пальца. Три она засунуть не дала, передвинула его руку к волнистым, похожим на ощупь на улитку верхним частям. Слушая ее дыхание, Вадим быстро понял, где ей приятнее всего, и стал трогать только там.
После этого все наладилось – подарки были больше не нужны. Она перестала обижаться, каждый день спала с ним, не лезла ему в трусы и радостно улыбалась, встретив его на заводе. Вадиму даже стало казаться, что он мог бы прожить так всю жизнь, и он постоянно одергивал себя, чтобы не размечтаться. Интересно, как там у девственниц? Наверное, сначала нужно лишить невинности пальцем, а потом, когда зарастет, сделать ей приятно и вставить клизму со спермой. Придется кончить при девочке и в клизму набирать тоже. Ничего, она будет его женой, стесняться тут нечего.
Теперь Нина наконец поняла все. Это два разных объяснения устройства мира. Она путала их и потому не понимала, зачем человеку жить.
Все оказалось довольно просто. Если бог есть, то ты должен слушать бога и священников, которые говорят, как правильно жить и не попасть в ловушку дьявола. Дьявол расставил для человека ловушки из секса, приукрашенные любовью. Человек влюбляется и попадает в ловушку. Эта ловушка очень хитрая и устроена как фильтр. Если человек оказался глупый или поторопился, то ловушка его убивает – человек становится наркоманом или алкашом.
Если он сделал все вовремя, то дальше он рожает детей и живет только для них, потому что дети тоже немножко приукрашены любовью. Самого человека после этого уже не существует, он есть, конечно, но должен работать, много и тяжело, чтобы кормить детей. Иногда родители не хотят это терпеть, бунтуют и бросают детей, как их папа. Но без детей нет совсем никакого смысла, поэтому такие бросившие тоже попадают в ловушку дьявола и потом становятся наркоманами или алкашами и умирают.
А если бога нет и люди произошли от обезьяны, то они должны терпеть и очеловечиваться. Весь процесс эволюции – это изживание обезьяны внутри себя, ежедневная борьба каждой особи с прародителем. Обезьяна – животное, она живет только инстинктами, которые удовлетворяет любой ценой, как Вадим. Чтобы побороть обезьяну, нужно терпеть и не заниматься сексом, когда очень хочется, терпеть и не пить и не наркоманить. Не из-за дьявола, а из-за обезьяны внутри. Тогда у будущих людей не будет преступников, и все будут добрыми и хорошими. Вот психолог уже более очеловеченный, чем, например, мама, но мама более очеловеченная, чем Вадим. В обезьяньей системе получается, что священники – более очеловечены, они не творят зла, но они и потомства, хорошего, с меньшим процентом содержания обезьяны, не производят, а значит, они – тупиковая ветвь развития.
У самих священников другая система, третья. Батюшка говорил, что священники уравновешивают зло. Мир – это весы. И на одной чаше весов плохие люди, а на другой хорошие. А самые хорошие – это священники. И чтобы в мире все было поровну и зло не поглотило нас, священники должны молиться, отпускать грехи и очищать людей. Такая система Нине не нравилась математически. Священники думают, что чем больше священников, тем меньше плохих людей, но если мир – это весы, то чем больше священников, тем хуже должны быть оставшиеся люди, чтобы мир оставался в равновесии. И если совместить теорию священников с теорией про обезьян, то потомство будут давать только плохие люди, не очеловеченные. Они точно не захотят быть священниками, и священников опять станет меньше.
Итак, что из этого следует? Если бог есть, то Нина уже попала в ловушку дьявола, она поторопилась, теперь она станет женой Вадима и останется в бетоне навсегда. Если бога нет, то Нина все равно в ловушке у обезьяны, с которой получатся совсем не очеловеченные дети. Нину вдруг осенило: третья система! Она какая-то совсем нелогичная и неправильная, но разве то, что с ней произошло, правильно? Нет. И главное, но только в этой системе и остается у Нины шанс выбраться и спастись.
– Господи, – зашептала она вслух. – Если ты есть, помоги мне, пожалуйста, пусть меня спасут, я не хочу так жить. Я лучше умру, правда. Если ты меня спасешь, я уйду в монастырь и стану священницей, я тебе обещаю, пожалуйста, Господи, я же раскаялась…
Вадим предвкушал отпуск. Вообще-то он не любил ходить в отпуск, потому что делать ему дома было совершенно нечего, но теперь у него была девочка и ему будет чем заняться. С Дэном ему нравилось быть дома, они всегда что-нибудь делали вместе, разговаривали, ели, топили печку, смотрели телевизор. Если девочка окажется послушной, Вадим вытащит ее и покажет кино. Не сейчас, конечно, а потом, в конце отпуска. Перед тем как сделать из нее женщину. Больше не будет пустых отпусков в скуке и мороке. Когда кто-нибудь есть, всегда лучше.
Тогда, много лет назад, тоже был отпуск, и делать было нечего – он целыми днями болтался по дому и ждал вечера, чтобы идти к соседке. На третий день она дала ему ключи и попросила присмотреть за старшей – та простыла, а брать больничный по уходу за ребенком было невыгодно. Это было странно, он не понимал, как надо присматривать и о чем ему с ней говорить. Но да, проследит, чтобы пила лекарства и полоскала горло.
Раньше он не обращал на ее детей внимания и воспринимал их как говорящих домашних животных. Но девочка ему понравилась. Она пыталась с ним поболтать, показывала свои игрушки и книжки, расспрашивала о нем, о том, как он учился в школе, как жил, где его родители. Он врал, а она всему верила, это было приятно. Он врал, что его все боялись, он бил даже старшеклассников, а все девочки в школе были в него влюблены. Девочка вообще была лучше матери – волосы у нее были мягче, кожа нежнее, пахла она приятнее, и пальчики на ножках – маленькие и аккуратные. Когда он обнимал ее и трогал, она не напрягалась и настораживалась, а гладила его тоже. Надо было ей тоже что-то подарить, чтобы она думала, что он хороший. Он носил ей пирожные и конфеты, а потом забирал упаковку, чтобы мать не узнала. Это был их секрет. Девочка привыкла к нему очень быстро – уже день на третий она сама висла у него на шее и целовала в щеку. Терпеть было невыносимо.
Когда она полоскала горло в ванной и набирала в ротик желтый раствор фурацилина, похожий на мочу, член вставал, хотелось зажать ее тут же в ванной и сунуть в нее член, несмотря на боль и последствия. Он стал думать о том, как это сделать.
Сказал, что он заколдован и она может ему помочь, расколдовать. Но это очень секретное. Ей понравилось про секрет, про конфеты и пирожные она не рассказывала, так что можно было попробовать. Это, конечно, было очень опасно, но от чувства опасности внутри появлялся этот будоражащий страх, как после смерти мегеры: казалось, что все становится острее и отчетливее – ванная, раковина, кафельная плитка.
Девочка очень хотела узнать секрет прямо сейчас, но он протомил ее хорошенько – секрет смертельный. Если она кому-то расскажет, то этот человек исчезнет, как ее отец. Отца девочка любила, и на этом можно было сыграть: якобы ее мама рассказала секрет на работе, и отец девочки умер. И еще на работе у него одна девочка рассказала, и в школе… Девочка очень испугалась и даже заплакала, но на следующий день любопытство пересилило, и она согласилась. Он долго трогал ее в ванной, гладил, смотрел, как у нее все устроено, а потом научил ее, как нужно делать ему приятно. Рот у девочки был настолько мягкий и маленький, и ручка, которой она держала член, такой теплой, что он не сдержался и, взяв ее за голову, впихнул член прямо в горло, девочка начала задыхаться и попыталась вырваться, и это было так волнующе, что он тут же кончил.
Девочка обиделась и заплакала, но он быстро успокоил ее конфетами и ласковыми словами и похвалил за то, как сильно она ему помогла. На следующий день девочка уже не хотела ему помогать, и конфеты не сработали. Но он сказал, что если она не поможет полностью, то ее сестра умрет, а потом и мама. Она ведь уже согласилась, придется доделывать. Девочка спросила, сколько еще раз придется это делать. Он назвал количество оставшихся дней отпуска – потом придумает что-нибудь еще. Нужно как-то к ним переехать, чтобы оставаться наедине, – в обед, например, или когда мать уйдет в магазин. Девочка уже не брала член сама и упиралась руками ему в бедра, чтобы не задыхаться, а потому пришлось самому двигать ее головой. Потом она кашляла, как-то ее даже стошнило, и она долго еще плакала и не хотела продолжать.
Он перестал оставаться на ночь – теперь мать казалась грубой, некрасивой и трогать ей там ночами было уже неприятно. Нужно было потерпеть, но он потерял бдительность, не предугадал, за что и поплатился. В последний день отпуска, после того, как он сказал девочке, что все закончилось, и принес ей три пирожных сразу, и она так обрадовалась, что даже обняла его, соседка не отпустила Вадима домой.
– А чего ты от меня бегаешь? Уже недели две не оставался.
Пришлось остаться. Ночью она полезла к нему прямо на кухне. Принялась целовать, распахнула халат, оголив груди, которые после девочкиных крохотных сосочков показались неправдоподобно огромными. Он все еще думал о груди, закрыл глаза, чтобы представить девочкины сосочки и попку, а потому не ожидал, что она снимет с него штаны. Она вдруг отстранилась и замерла. Он открыл глаза и понял, что она смотрит на его член с таким ужасом и удивлением, что член тут же опустился сам.
– Это что у тебя? Это болезнь? У тебя какая-то зараза венерическая?
Он снова почувствовал внутри этот огромный раздувающийся пузырь, в голове помутилось, и говорить он не смог – стоял и молчал. Ее передернуло от брезгливости, и ему на мгновение показалось, что она превратилась в мегеру, взгляд был похожим.
– Вот ты мудак! – выдохнула она, разозлившись. – А если ты и меня заразил? Пошел вон отсюда, мразь!
Она грубо выпихнула его из кухни, он вывалился в прихожую и еле успел подхватить свои ботинки, она уже закрывала за ним дверь. Теперь она все узнала, узнала, что он не может как все люди, что он больной. Еще и про венерическое подумала. Но венерического у него быть не может, потому что он спал только с ней, а это у него с детства. Просто он калека.
Он стоял в носках на бетонном полу лестничной клетки, и она за дверью плакала. Можно было постучать и сказать, что это не венерическое, но он подумал, что не будет этого делать. Пусть помучается и сходит к врачу – проверит сама. Тогда она узнает, как подло и плохо поступила с больным человеком, который таким родился и ни в чем не виноват.
Он послушал еще, по звукам понял, что к ней прибежала девочка. Испугался вдруг, что девочка подумает, что мама умирает, и расскажет. Но девочка плакала вместе с ней и ничего не говорила. Они ушли от двери. Вадим тоже ушел. Он почему-то уже тогда знал, что это не конец. Он еще вернется в их жизнь, так просто от него не отделаться.
Катя была везде, в школе, в полиции, где следователя не застала, в магазине, куда Нина ходила за хлебом. То успокоение, которое она ощутила после разговора с батюшкой, рассеялось, и Катя чувствовала, что останется в этом аду навсегда. Она так верила, что Нина найдется, что заберет ее и уедет навсегда из этого страшного городишки, что забудет со временем, забудет отца, мать, все это кривое и несчастное детство свое, но вместо этого становилось только больнее и больнее. И выхода не было. Даже идти сил не было и плакать тоже.
Нужно было выпить. Успокоиться, выспаться, чтобы не допустить отчаяния и завтра искать снова. Тетя Света посидела немного с Катей, но потом ушла – не любила пьяных. Катя меланхолично попивала коньяк, заедая его горьким шоколадом. Вкус был приятный, и Катя не заметила, как выпила всю бутылку.
Тетя Света, охая, уложила Катю в постель, и Катя лежала в темноте и смотрела в потолок. Заснуть не могла – мозг почему-то вместо затуманивания, наоборот, стал соображать четче, и все накатило по новой. Это был крах – нижнее днище нижнего ада. Не тогда, когда она ползала посреди метро, погибая от бесконтрольного страха и ужаса, не тогда, когда ее тошнило посреди улицы, и не после разговора с матерью. Сейчас.
Тогда она могла хотя бы рваться, бежать куда-то, спасать себя, Нину, а теперь не было сил. Вот так банально. Нет импульса, потеря мотивации. Будто бы Катя из сильного, выносливого человека, способного на все, превратилась вдруг в вялое болото, слабое и бессмысленное. Огни машин мелькали за окном, и по потолку ползли тени.
Катя вспоминала дом Вадима, Даниэля, Нину, и вдруг что-то мелькнуло в голове таким же случайным гипнотическим обрывком. Белое пятно – витилиго. С чего Катя взяла, что эта болезнь вообще была у нее в детстве? Этого не было. Белые пятна были у кого-то другого, у кого-то знакомого. И она вдруг вспомнила.
Даниэль умер.
В реке утонул.
Вадим подтянул штаны, и на мгновение мелькнул его живот. Торс. Другой торс. Такой, как у астрофизика. Не отец заставлял сосать ему. Нет. У отца совершенно другое тело. Он гораздо крупнее и шире. Неужели Вадим? Может, он опаивал ее и трахал, когда Даниэля не было дома? Он же ненормальный. Он спал с Даниэлем. Точно спал, хотя Даниэль так и не признался. Или же. Нет, это было в детстве. В их квартире. Она видела его в детстве. Катя же вспомнила. Мог Вадим бывать в их квартире?
Катя вскочила, торопливо накинула ветровку, которая валялась здесь же, и выскочила из комнаты. На кухне тетя Света поила Мишу чаем.
– Катюш, иди к нам. Михаил вот зашел. С Мариной разговаривал. А чего ты в куртке? Замерзла?
– Нет. Да. Подождите, я должна у нее спросить. Я… Да.
Катя выскочила из квартиры и побежала вверх по лестнице. Мать не спала.
– Ты знаешь Вадима? Он когда-нибудь бывал у нас?
– Чего? Почему ты в таком виде? Ты пьешь? Что же, следовало ожидать…
– Вадим. С завода. Он приходил к нам домой? Давно, когда я была маленькая. Вспомни. Это важно.
Мать отступила назад и посмотрела на Катю так, будто о чем-то догадалась. Снизу прибежал Миша и встал, глядя на них.
– Мама! Говори!
– Нет. Он у нас не был. Я вообще не знаю, о ком ты говоришь.
– Вспомни, мама! Я прошу тебя!
– Я тебе уже сказала, и вообще, какое это может иметь отношение…
Катя развернулась и побрела вниз по лестнице. Вышла на улицу. Закурила. Рука ходила ходуном от алкогольного тремора, а потому приходилось ловить сигарету ртом, при каждом затяге. Звезды мерцали в завораживающей черно-синей глубине неба. И хотелось улететь туда, раствориться и забыть о том, что ты вообще когда-либо существовал. Оп – и нету.
Миша подошел и встал перед ней. Хороший мальчик.
– Знаешь, у меня в последнее время такое чувство, что каждый человек – это… Как звезда. Или даже галактика, но где все не по порядку, как там. – Катя показала на небо. – А у каждого все работает по каким-то своим законам, своя память, свои связи и… боль своя. И люди живут в какой-то кошмарной центрифуге, их притягивает, шарахает друг об друга, бьет… Они вертятся, калечатся и ломаются, внутри себя и снаружи, и даже понять ничего не успевают. И не выйти никак… И даже если выскочить, каким-то чудом выскочить, то просто попадешь в центрифугу покрупнее, где вертит быстрее и бьет больнее…
– Да не говори, дебилы. Иногда смотрю и думаю, вот по лбу бы тебе дать хорошенько, быстро бы в себя пришел… Иди сюда…
Катя изумленно посмотрела на него и подумала, что, может быть, он и прав. Может, это и есть выход из ее ужасающей центрифуги. В такой вот простой и понятный мир обычного следователя. Он взял ее за руку и потянул на себя.
– Сюда иди, говорю. В грязь самую залезла и стоит. Чего ты смотришь?
Катя шагнула и только теперь заметила, что и вправду стоит в луже. Прямо в домашних тапочках.
– Ты думаешь, это Вадим?
– Я не знаю. Я больше уже ничего не знаю. У меня, по ходу, крыша съехала.
– А мне показалось, что она врет. Знает она его. Я сколько перевидал…
– И что?
– А тебе не кажется странным, что этот твой Данила, или как его там, погиб. И мать твоя почему-то испугалась. И отец… Он такой офигевший был, когда ты ему про минет говорила, что я ему, знаешь, поверил…
– Ну и что? Нина-то тут при чем?
– Я бы этого Вадима тоже допросил.
– Вдруг это правда он, а? Если Нина у него?
Катя вдруг бросилась по улице, Миша побежал за ней.
– Катя, подожди! Так нельзя! Это опасно, ордер нужен!
Но Катя уже не могла остановиться.
Нина не спала. Ее не спасли, а значит, бога нет. Ну что же. Придется выбираться самой. Эти дни она жила в каком-то тяжелом безвременье, постоянно проваливалась в дремоту и просыпалась, будто не до конца. Тяжелая безысходность накатывала волнами, волны удлинялись, пока не поглотили совсем.
Ну что же, теперь ей придется жить в подвале. Жить долго, может быть, несколько лет, ходить в это ведро, пить из этой бутылки, улыбаться ему, быть ласковой. Терпеть его прикосновения. Наверное, он потребует секса. Какое-то время можно будет врать, что ей все еще нет восемнадцати, но потом все равно придется. Нужно поторопиться, втереться к нему в доверие раньше. Влюбить его в себя.
Нина сможет, она же видела, как Наташка это делает, – тоже будет смотреть восторженно и хвалить. Соблазнительных жестов лучше не надо. По крайней мере пока. Вдруг он не сдержится и полезет к ней. Если и так, придется вытерпеть. Главное, не родить от него. Как это сделать, Нина не представляла, но решила, что если она забеременеет, то придется умереть. Впустить в мир еще одного маньяка – это уже слишком. Хорошо бы, конечно, выбраться, но действовать нужно осторожно. Надо расположить его к себе. И поаккуратнее. Он думает, что она наивная малолетка, он поэтому украл именно ее. Это удобно.
Вверху раздался шум. Нина вздохнула и села. Поправила волосы. Так. Нужно быть приветливой. Нужно обрадоваться, хотя никаких сил на это уже не было. Дверь медленно открылась. Нина приготовила приветливую улыбку и ахнула – сверху на нее смотрела Катя. Настоящая живая Катя.
Катя позвонила тете Свете и обрадовала: Нина жива, она в больнице, с ней все в порядке. Это был Вадим. Его задержали. Катя сейчас в участке, но скоро будет. Во все это трудно было поверить, но будто гигантская система боли и страха рухнула, и все завершилось как в голливудском слезливом фильме.
Миша вошел в кабинет, поигрывая ключами. Он тоже был рад:
– Это ж надо – и похищение раскрыть успели, и висяк старинный распутался! Надо будет дело поднять. А ты заявление писать будешь? Если напишешь, его могут невменяемым признать и в дурку упечь, так что надо промолчать, наверное.
Катя смотрела на Мишу и улыбалась. Она не слушала, просто любовалась – какой хороший мальчик.
– Ты это, со стола слезь, у меня ж тут документы.
Миша заметил, как Катя на него смотрит, и смутился. Подошел и попытался вытянуть из-под Кати папку. Катя обняла его и тихо прошептала:
– Спасибо.
– Да я чего? – не понял Миша, попытался отстраниться, но Катя его не отпустила, медленно поцеловала в губы.
Они занялись сексом прямо на его столе, он порывался погасить свет и запереть дверь, но не успел, Катя уже расстегнула ему ширинку.
Он отвез ее к тете Свете, но, кажется, до сих пор не понимал, что произошло и как себя вести. Катя поцеловала его и выскочила из машины. Было хорошо. Звезды покрывали все небо. Все закончилось, и секс вышел очень кстати. После физической близости Катя всегда чувствовала это особенное обнуление. Завтра новый день. С Ниной.
Нина дождалась батюшку у церкви.
– Ниночка, радость-то какая! – обрадовался он. – И где ж ты была?
– У маньяка, – ответила Нина спокойно. – Теперь меня освободили, и я пришла к вам.
– На исповедь? – не понял батюшка.
– Нет, я хочу стать священницей. Куда мне идти?
Батюшка погладил ее по голове, как маленькую, и улыбнулся:
– Так же не бывает. Сначала женщина становится послушницей, потом поступает в семинарию… Ты же раньше не любила церковь?
– Я и сейчас не люблю, – ответила Нина. – Но я обещала. Я обещала Богу, что если меня спасут, я уйду в монастырь и всю жизнь буду ему молиться. Меня спасли.
– Купила Господа, значит?
– Чего? – Нина правда не понимала. – Почему купила?
– Как на базаре. У вас товар, у нас купец. Освободишь меня – в монастырь уйду.
– Ну да, – кивнула Нина. – По-моему, это честно.
– Нет. – Батюшка засмеялся. – Господь не меняется, Господь дарует.
– Я тоже дарую. Ну, хотя…
Нина поняла, что батюшка вообще-то прав, как-то нехорошо получается.
– А мне что Ему подарить?
– Ты уже подарила. Честность свою. Обещание свое вот сдержать собиралась. Господу это приятно.
Нина постояла, не понимая, что ей теперь делать: она ушла из больницы с четким намерением уйти в монастырь, а теперь опять получалось непонятно.
– Иди домой. Мать твоя переживает очень.
Нина вздохнула и поплелась к дому. Тетя Света хотела уложить ее в своей комнате, но Нина забралась к Катьке. Сонная Катька поцеловала ее в лоб и обняла.
– Чего ты из больницы сбежала?
– Я в монастырь хотела уйти, потому что обещала богу, но батюшка говорит, что богу я не нужна. Он меня так просто отпустил. Но я все равно теперь буду терпеть и никогда ни в кого не влюблюсь.
– Вот ты балда, – улыбнулась Катька. – Еще как влюбишься. Ты поедешь со мной в Москву, поступишь там в колледж, потом в институт. Там знаешь как здорово, тебе понравится.
Дальше Катька не рассказала – опять заснула.
Катя проснулась поздно. Нины рядом уже не было. Дома вообще больше никого не оказалось. На кухне Катя нашла заботливо приготовленный для нее тетей Светой завтрак. Она уже хотела достать телефон, чтобы узнать, где все, но посмотрела в окно и увидела на лавочке перед домом Нину. Она сидела там с мальчиком, и они обнимались.
– Не влюбится она, как же… – улыбнулась Катька и включила чайник.
Она смотрела в окно и любовалась сестрой – нашла же. Как нашла? Каким чудом вспомнила? От этого внутри было так хорошо и спокойно, что у всех ее страданий появлялся смысл. Все было нужно для этого, и гипноз этот дурацкий, и Даниэль, и даже астрофизик. Все собралось в одну точку и привело к тому, что ее сестренка сидит сейчас на лавочке и неловко обжимается с одноклассником.
Катя подумала, что вот это, наверное, и есть Бог – одна маленькая точка пересечения, когда все случайное вдруг собирается воедино, накладывается и приводит к счастью. И это было хорошо.
В дверь постучали. Катя напряглась. Наверное, это мать. Надо будет не пускать ее к окну, а то понесется на улицу, устроит сцену. Но это был Миша. Он стоял перед Катей, почему-то сердитый, и держал в руках букет. Сунул его расхохотавшейся Кате и вошел:
– Поговорить надо.
– А ты чего такой злой? Из-за Нины? Она хорошо себя чувствует.
– Да, про это тоже надо. Вадим признался. Он правда насиловал тебя в детстве. И встречался с твоей матерью.
– И не сказала же… Дочка под угрозой, а она не призналась. Вот же сука тупая. Пойдем, кофе попьем.
Катя налила кофе, но Миша не сел. Он все еще был сердит и опять повторил свое:
– Поговорить надо.
– Ну так ты говори уже, раз надо. – Катя опять залюбовалась. Очень хороший.
– Все это неправильно у нас получилось, не дело это все…
– Да без проблем вообще. Я же сама захотела.
– В том-то и дело! Я уж не знаю, как там у вас в вашей Москве принято, но я женщин уважаю. Ты же не потаскуха какая-то подзаборная, чтоб на второй день тебя в кабинете пользовать!
– А ты попользовал, значит? А я так, от души.
Миша растерялся окончательно.
– Значит, я теперь потаскуха… Эх, ну ладно. Сама виновата, – с наигранной досадой кивнула Катя. Почему-то было смешно и умилительно наблюдать за ним.
– Чего ты смеешься, я серьезно тебе говорю! Так отношения начинать нельзя. Надо поухаживать, в кино сходить, в ресторан. С родителями познакомиться.
– Ты познакомился. – Катя не могла сдержать улыбки. Очень хороший мальчик.
– Да не в том дело! – Рассмешить его не получилось. – Мужика протомить хорошенько надо, распалить, а то он почует легкую добычу, и ему потом неинтересно станет! Получил, и всё. А вы там в своей Москве совсем уже…
Катя поднялась и обняла его:
– Да, я вижу, как тебе неинтересно. – Катя закрыла глаза и провела щекой по его теплой и уже знакомой щеке.
Марина стояла посреди церкви и пыталась отдышаться – она почти бежала. Даже полы сегодня помыла быстрее – хотелось поскорее в церковь, поговорить с батюшкой и успокоиться. Но отдышаться не получалось – сладкий, густо пропахший ладаном воздух удушал, никак не освежая. Марина покачнулась, оперлась о стену и увидела, как из углов, будто почуявшие добычу крысы, хлынули к ней восковые старушки.