По поручению Военно-исторического музея я отыскивал личные вещи великого русского полководца.

В 1938 году мне пришлось побывать у правнучки Суворова — Апполинарии Сергеевны. Несмотря на пожилой возраст, она выглядела бодрой, быстрой в движениях женщиной.

Апполинария Сергеевна встретила меня приветливо. Она обладала хорошей памятью, и беседа со старушкой доставила мне радость.

Я навещал ее несколько раз и услышал много интересного о Суворове. Она знала семейные легенды о нем и передавала их с большой живостью и теплотой.

— Послушайте еще одну историю, — обратилась как-то Апполинария Сергеевна ко мне, начиная новый рассказ:

«Василий Иванович Суворов, отец моего прадеда, служил денщиком у Петра Великого. Он хорошо знал тяготы военной службы и ни за что не хотел, чтобы слабый здоровьем его сын Александр стал военным.

А сын с небывалым упорством добивался разрешения начать военную службу. Он требовал, чтобы его записали в полк: о гражданской службе не хотел и слышать.

Не скоро бы закончился этот спор. Но вздумал навестить своего крестника — Александра Суворова — Абрам Петрович Ганнибал — старый генерал-аншеф, знаменитый арап Петра Великого.

Вошел Абрам Петрович в комнату мальчика и видит: на полу разложены географические карты, а на них выстроились игрушечные солдатики. И маленький Александр Суворов шагает по картам через горы, реки и леса.

В руках у него толстая книга. Он прочитывает в ней несколько строк, задумывается и переставляет на карте фигурки солдат. Снова смотрит в книгу и опять двигает свое войско.

Мальчик одобряет действия солдат, когда те продвигаются вперед, и порицает их, когда они, его же рукой, отводятся назад.

Долго стоял Абрам Петрович в комнате крестника: смотрел и слушал. Потом он подошел к Александру, взял у него из рук горсть оловянных солдат и, кряхтя, опустился на устланный картами пол.

Мальчик молча смотрел на Ганнибала.

Абрам Петрович поставил своих солдат на правое крыло наступавшей армии.

Александр взглянул удивленно на старого генерала и произнес тихо, но твердо:

— Я захожу слева направо и левое крыло сбиваю. Иду на окружение неприятеля.

— Так что же? — спросил Абрам Петрович.

— А то, что полководец бросает силы на правое крыло противника и отвлекает его внимание от левого крыла. Внезапность и неожиданность — союзники смелых, — объяснил, сверкая глазами, Александр.

Разыгралась величайшая битва, и Абрам Петрович вынужден был сдаться.

Александр Суворов победил Ганнибала.

Внимательно выслушал Абрам Петрович „тяжбу“ своего любимца с отцом, но своего мнения сразу не сказал, сославшись на то, что обдумает всё на досуге и дня через три пришлет ответ.

К исходу третьего дня прикатил от старого генерала слуга и передал Василию Ивановичу подарок для крестника.

— Абрам Петрович велел сказать, что письма не будет. А как поймет Василий Иванович подарок, так и поступит, — отрапортовал слуга.

Отец Александра развернул пакет.

В куске узорчатого бархата лежал палаш, а на нем надпись латинскими буквами: „Петр Первый“.

Узнал Василий Иванович палаш. Сам Петр Великий подарил его Ганнибалу за отвагу в боях.

Поцеловал Василий Иванович рукоять палаша и молча передал его сыну. Александру тогда шел двенадцатый год.

Решение было принято. Василий Иванович съездил к командиру Семеновского гвардейского полка и записал сына в полк рядовым.

Палаш петровских времен передавался в нашем роду, — сказала Апполинария Сергеевна, — из поколения в поколение. Он, вместе с другими вещами Александра Васильевича, хранился у нас в семье до 1914 года».

Много раз я навещал Апполинарию Сергеевну и никогда не уходил от нее, не узнав чего-нибудь нового о Суворове. Однажды она рассказала мне историю шпаги, с которой прадед провел свой последний поход.

— У нашего прадеда хранилось много шпаг, — говорила Апполинария Сергеевна. — Одни он получил за отвагу и храбрость, другие — за освобождение занятых неприятельскими войсками городов.

Однажды, в Италии, депутация от города Турина поднесла прадеду золотую шпагу, осыпанную драгоценными камнями. На ее клинке оружейники вычеканили благодарственную надпись: «Фельдмаршалу российских и австрийских войск — А. В Суворову — освободителю Турина».

Но прадед особенно любил одну шпагу. По семейным преданиям, он получил ее от Екатерины Второй.

Года через два после взятия русскими войсками Берлина Суворова послали в Петербург. Он привез донесение об окончании военных операций в Пруссии.

До Петербурга уже дошла весть о молодом Суворове — храбром и способном подполковнике. Из уст в уста передавались истории о его смелых налетах на войска прусского короля.

То он врезался со своим кавалерийским отрядом в растянутый на походе прусский корпус и, нанеся противнику урон, исчезал так же внезапно, как и появлялся. То, удивляя видавших виды ветеранов бесстрашием и удалью, задерживал стремительными набегами натиск неприятельских колонн.

Всегда подполковник Суворов находился в первых рядах солдат, руководил боем лично, хотя по должности начальника штаба корпуса мог найти более безопасное место.

— Лихой командир! — говорили о нем бывалые солдаты, служившие в войсках по двадцати, двадцати пяти лет. — Глаз имеет наметанный, острый! Чуть где приметит у неприятеля слабину, так и ломит туда.

С тремя батальонами солдат Суворов однажды разбил городские ворота прусского города Гольнау. Артиллерийский огонь защитникам города не помог. Гренадеры, со своим командиром впереди, ворвались в город и погнали вражеских солдат за городские ворота, за мост, до самого лагеря, где было «…побито и взято много в плен», — доносил в штаб победитель.

Посылая представление об отличившихся, командующий писал о подполковнике Суворове: «…хотя в пехотном полку считаетца, однако… склонность и привычку больше к кавалерии, нежели к пехоте получил».

А главнокомандующий добавил: «…себя перед прочими гораздо отличил».

Прочитав донесение командующего, Екатерина произвела Суворова в полковники и назначила его командиром пехотного полка.

Прошло немного времени. Суздальский полк, под командой полковника Суворова, отличился на смотру. Его солдаты и офицеры, обученные новым правилам, далеко оставили позади себя другие полки.

Солдаты получили за проявленные успехи по серебряному рублю, офицеры — награды, а наш прадед за отличную выучку солдат и умелое руководство полком — шпагу с позолоченной рукоятью.

Неведомый мастер украсил клинок шпаги рисунками и отчеканил старинную, в духе того времени, надпись:

Небольшая по размерам шпага отличалась такой легкостью, что ею мог свободно владеть подросток. Ее не украшали ни драгоценные камни, ни золотая или серебряная вязь. Помню, позолота покрывала се рукоять, да и то чуть-чуть.

До нас дошли слова прадеда: «Взять мою шпагу в руки легко, а вот нести ее со славой — труд тяжкий».

В нашей семье существовало такое правило. Каждый мальчик — внук или правнук Суворова — с детских лет готовился к военной службе. В день, когда мальчику исполнялось шесть лет, он должен был взять в руку шпагу прадеда, взмахнуть ею раз-другой и ударить воображаемого врага.

Мы упорно верили, что, чем раньше ребенок это сделает, тем успешнее пойдет его военная карьера. Конечно, это смешно, но таков человек: сам выдумает, сам и верит.

Никогда не забуду переполоха, наделанного моим племянником Николаем.

Сейчас он — офицер флота, а тогда ему только что исполнилось шесть лет. Он рос крепким, здоровым мальчиком, любознательным и упорным.

Наслушавшись рассказов о прадеде, Николай, тайком от старших, снял со стены заветную шпагу, выбежал вместе с гостившими у нас мальчуганами-сверстниками на двор и скоро отыскал своего первого в жизни «врага». Во главе стайки кур важно выступал петух.

Мальчик замахнулся шпагой, но, не рассчитав удара, споткнулся и, падая, с силой ударил ею о камень.

Смелый бросок Николая вперед, его решительный взмах шпагой ошеломили надменную птицу. Ее воинственно топорщившиеся перья поникли. Петух, забыв про своих кур, убежал в дальний угол двора.

Поднялся Николай с разбитым коленом. Он досадовал, но не плакал. На шпаге появилась большая зазубрина. Еще немного — и клинок сломался бы. Так «петушиный» бой окончился плачевно. Николая наказали, а шпагу заперли на «семь замков».

Я слушал рассказ Апполинарии Сергеевны и больше всего боялся, что она прервет свои воспоминания.

Догадавшись о причине моего волнения, она, не дожидаясь вопросов, продолжала:

«В 1914 году ко мне на квартиру приехал командир Семеновского полка. Приближался полковой праздник, которая-то годовщина со дня основания полка. Командир просил передать полковому музею что-нибудь из личных вещей великого полководца: ведь наш прадед начинал свою военную службу в этом полку.

Там, говорят в народе, он получил свою первую награду — серебряный рубль. Там присвоили ему и первые воинские звания. Там произвели его в офицеры. Девять первых лет его военной службы связаны с Семеновским полком.

Отобрали мы для полкового музея палаш, который подарил нашему прадеду Ганнибал, несколько орденов, два-три кубка, вазу и боевую шпагу. С нею Суворов прошел итальянский и швейцарский походы.

На семейном совете решили передать музею большой кремневый пистолет. Александр Васильевич ценил его за меткий бой и возил с собой в поход. На пистолете стояло фабричное клеймо: „Тула. 1789 год“. Суворов любил русское оружие и доверял ему.

Спустя несколько дней к нам пришли офицеры Семеновского полка, и мы передали им отобранные накануне вещи».

Апполинария Сергеевна приумолкла, как бы собираясь с мыслями, и снова повела свой рассказ:

— Весть о шпаге Суворова разнеслась по полку. Солдаты и офицеры с глубоким чувством смотрели на шпагу отважного полководца. Она лежала под стеклом в витрине полкового музея. Ее обрамляли широкие георгиевские ленты.

Прошло совсем немного времени после передачи вещей полковому музею, как началась мировая война.

Дальше события развивались стремительно.

— А шпага, где шпага? — прервал я ее, не замечая неловкости своего поступка.

Апполинария Сергеевна укоризненно посмотрела на меня.

— Ох, и нетерпеливый вы! — сказала она. — Шпага пропала! Справлялись мы. Вещи полкового музея в 1919 году передали Военно-историческому музею.

— Так, значит, шпага Суворова там? — почти вскрикнул я.

— В том-то и дело, что там ее нет, — спокойно ответила Апполинария Сергеевна. — Всё, вплоть до самых мелочей, сохранилось в целости и поступило в музей.

Не нашлось только нескольких вещей, подаренных нами полковому музею, и среди них — боевой шпаги прадеда. Но куда они делись? Где находятся сейчас? Сохранились ли? Об этом никто ничего не знает.

Рассказ правнучки Суворова произвел на меня сильное впечатление. Мне вспомнилась одна давняя, забытая мною история.

В конце двадцатых годов я проходил сбор командиров запаса. На него явились люди моего возраста — жители Ленинграда.

В перерывах между занятиями я разговаривал с ними о военной службе до революции. На учебных сборах это делалось легко. Здесь все знакомы друг с другом, все объединены званием красных командиров.

— Эх ты, лейб-гвардия в отставке! — весело говорил один командир своему товарищу.

— Да ты что пристал ко мне? — отвечал ему второй. — Сам-то ты тоже в Семеновском полку кашу ел.

— А что, товарищи командиры, — вмешался я в их разговор, — много лет вы служили в Семеновском полку?

— Да чуть поменьше ста годов, — ответил мне шуткой первый. — Служил я в нем всего год с месяцем, — продолжал он уже серьезно, — а выслужил три года военной тюрьмы.

— А не случалось ли вам бывать в полковом музее? — задал я вопрос и насторожился.

— Как же, случалось! — ответил он. — И не один раз.

— Да и я бывал, — сказал второй. — Водили нас туда. Знамена там разные, наши и трофейные, оружие, суворовские вещи: портреты, ордена, костюмы, книги старинные…

— А личное оружие Суворова? — настойчиво спросил я командира. — Не помните?.. Личное?.. Должно быть!

— Как же! Было! Помнишь? — обратился он к своему товарищу.

— Помню! Ох, как помню! — ответил тот усмехаясь. — С него-то у меня и пошли нелады с унтером. Началось «баталией», закончилось «конфузней», как говорил Суворов.

Я попросил командира вспомнить подробнее о своей «конфузии».

— Дело давнее, — махнул он рукой, но стал рассказывать:

— В 1914 году, за несколько дней до войны, привезли в полковой музей подарок — правнуки Суворова передали полку личные вещи полководца. Взводный рассказал нам о Суворове, — да кто из солдат сам не знал о нем?

Солдаты хорошо помнили его поговорки: «Трудно в ученье — легко в походе», «Тебе, служивый, тяжело, а ты шаг, другой сделай, всё ближе к цели», «Сам погибай, а товарища выручай». Вспомнишь их — и легче станет.

А сколько сказов о нем сохранили старые солдаты, сколько песен пели! И песни всё веселые, под шаг солдатский, чтобы идти легче.

Как-то привели нас в полковой музей. Оружия там всякого было множество: шпаги и сабли, палаши и пистолеты, ружья и карабины…

В музее один капитан объяснял, чем знаменито это оружие.

Под конец привели нас к витрине. В ней под стеклом лежала боевая шпага Суворова. С нею он прошел свой последний поход по швейцарским горам.

Долго я смотрел на шпагу, и захотелось мне взять ее и подержать в своих руках, проверить, правда ли в ней сила большая. Я знал: делать этого нельзя. Но на меня накатило. Не подумайте, что баловство какое, нет, просто не мог удержаться. Капитан отошел к трофейным знаменам, солдаты пошли за ним, а я приподнял стекло, да за рукоять шпаги и взялся.

— Куда тянешь? — услышал я голос унтера. — Господин капитан, — рявкнул он, — тут рядовой беззаконие творит!

Подошел капитан. Унтер доложил о моем проступке.

В большом смущении объяснил я, как мне захотелось проверить силу, заложенную в суворовской шпаге. Попробовать хотел, выдержу ли ее.

Капитан, для порядка, сделал мне замечание, и осмотр суворовских вещей продолжался.

Но унтер с тех пор стал ко мне придираться.

— Ты силу хотел проверить! Я тебе покажу силу… Ты у меня попробуешь! — и при этом грозил мне кулаком.

Несколько дней я терпел, но как-то не выдержал. Хотел унтер добраться до моего уха… А я размахнулся и гляжу: он не то трепака откалывает, нс то на плацу что-то ищет.

Пришлось мне тюремную лямку тянуть. Как же мне не помнить полкового музея! Как не помнить шпаги Суворова! — шутливо закончил командир.

Вы должны понять мое состояние, когда я слушал бывших солдат Семеновского полка. Они рассказывали о полковом музее мельчайшие подробности, но ни один, ни другой не знали дальнейшей судьбы суворовских вещей. Спустя год оба оказались на фронте. Здесь они снова встретились, прошли героической дорогой гражданской войны, стали командирами.

Они не могли сказать мне, где находится теперь шпага, но я знал: ее найдут и положат, как славу и гордость нашей Родины, в светлых залах музея.

В своем воображении я видел этот музей, сверху льются волны света и освещают витрину со шпагой Суворова.

Зал украшен барельефами, изображающими боевую жизнь суворовских чудо-богатырей — солдат русской армии. Со стен свисают овеянные пороховым дымом, изорванные осколками ядер, пробитые пулями, боевые знамена суворовских полков.

По углам стоят захваченные в жарких сражениях прусские, турецкие, французские знамена, бунчуки, пушки, литавры, барабаны.

На другой день после разговора с Апполинарией Сергеевной, придя на работу в музей, я утром пошел к секретарю партийной организации музея — полковнику Воробьеву. Большую часть своей жизни он провел в рядах Советской Армии, а последние годы работал в музее, занимаясь изучением военной истории родной страны. Аккуратный, трудолюбивый, приветливый в обращении, принципиальный в спорах, он служил примером для окружающих.

Секретарь внимательно выслушал меня и одобрил мои планы розысков шпаги.

— Берись смелее за дело, — сказал он. — Все советские люди тебе помогут.

Приступив к делу, я убедился, что задача гораздо труднее, чем я предполагал.

Справки в музеях города ничего не дали. Боевая шпага Суворова там не значилась. Суворовский музей в эти годы не работал. Его здание капитально ремонтировалось, а имущество хранилось в Военно-историческом музее и составляло самостоятельный Суворовский фонд.

И здесь я не нашел шпаги.

Я наводил справки в Государственной Публичной библиотеке и в архивах города. Сведений о судьбе имущества полкового музея там не оказалось.

Обращался я к любителям и знатокам исторического оружия, но безуспешно. Шпага исчезла.

Где же след шпаги? Как напасть на него?

Терпеливо, страница за страницей, я просмотрел старые справочные книги «Весь Петербург» и списки офицеров Семеновского полка за много лет.

Я сопоставлял эти фамилии с фамилиями тех офицеров старой русской армии, которые перешли в ряды Красной Армии и дожили до наших дней.

По разным приметам я отыскивал бывших солдат Семеновского полка, стараясь в беседах с ними напасть на какую-нибудь нить. Она могла привести меня к тому месту, где лежит боевая шпага полководца.

Чего я только не предпринимал, чтобы отыскать ее? Ничто не помогало. Мои усилия не давали результатов.

Но слова воинского приказа Суворова: «Не употреблять команды: „Стой!“» — ободряли меня и укрепляли в моем намерении. Я продолжал искать.

Я решил искать шпагу и обдумывал пути, которыми мне следовало идти в моих поисках.

Образ Суворова прошел с солдатами и офицерами Советской Армии через все годы Великой Отечественной войны.

Портрет полководца четыре с лишним года возил и я по военным дорогам.

В одной боевой части выходила рукописная газета «Суворовец». Ее выпускали солдаты артиллерийской батареи в Невской Дубровке.

Там же, в разрушенном орудийным обстрелом доме, один солдат нашел старую, зачитанную книгу о Суворове, с растрепанным переплетом. В ней увлекательно описывалась жизнь Суворова, подвиги, походы, сражения русских солдат под его водительством.

Солдаты и офицеры находили время, чтобы почитать и послушать хоть несколько страниц этой книги.

Обычно ее читали группами по пять-шесть человек. Солдаты просили:

— Нам бы про Суворова, товарищ политрук.

Политрук передавал книгу в порядке очередности повзводно. Она находилась в каждом взводе двое-трое суток.

Прочитав или прослушав ее, бойцы расписывались на листке, специально подклеенном в самом конце книги.

Много подписей собрала эта книга. В годы тяжелых боев она вызывала у советских воинов чувства горячей любви к своей родной стране и ненависти к ее врагам. Ныне она хранится в Суворовском музее Ленинграда.

Как-то в перерыве между боями я попал в соседний батальон.

В подвале полуразрушенного дома собралось человек сорок солдат. Они грелись у небольшого костра, занимаясь немудреным солдатским делом: кто пришивал пуговицу, кто чистил автомат.

Поближе к костру сидели политрук и немолодой солдат с рыжими пышными усами и густыми бровями.

— Это что! — проговорил рыжеусый, очевидно, продолжая шедший среди солдат разговор. — Наши-то, кончанские, помнят Суворова. Старики и теперь песни поют про его походы…

— А ты спой, если знаешь, — попросил сидевший подле огня молодой солдат.

— Спеть не спою, — взглянул на него кончанский, — а вот сказать скажу, как Суворов со старым солдатом повстречался.

Было это в Каменке Новгородской губернии, верстах в сорока от Кончанского. Там, старики говорили, родовое имение Суворовых стояло. Места знаменитые, холмистые, кругом леса, озера, а речки — хоть картины с них пиши — быстрые, бурные. Зверя всякого, птицы, рыбы — нигде не видал столько.

Да мало кто из владельцев наезжал сюда. Вот старики только и помнят, что Александра Васильевича, фельдмаршала. Два раза приезжал.

Рассказывал мне наш сельский учитель, Антон Антонович, историю одну о Суворове, от деда слышал, а тот знал ее от отца своего. Давно это было.

Прадед учителя служил под командой Суворова солдатом, в его любимом фанагорийском полку: и под Фокшаны ходил с ним, и Измаил штурмом брал, и под Кинбурном сражался.

Прослужил старый солдат годов с тридцать. Весь пораненный, порубленный, турецкими шашками посеченный — в отставку ушел в Тульчине. Там полки в ту пору на зимних квартирах стояли.

Получил солдат «чистую» и пошел на родину, в Новгородскую губернию, в село Каменку. Пешком шел, своим ходом. Не скоро до дому добрался. Большие муки в дороге испытал, но домой — дошел.

Много ли, мало ли с той поры воды утекло, а только слышит солдат: приехал в свое родовое имение фельдмаршал, Александр Васильевич Суворов. Царь Павел сумасбродный сослал его в Кончанское.

«Как бы, — думает старый солдат, — фельдмаршала повидать. Вместе служили, в походы вместе ходили».

Идет он — думу думает о своем житье-бытье, а навстречу, по проселку, ать-два, ать-два, — быстрым шагом сам фельдмаршал.

Не растерялся солдат. Снял шапку и поклонился, да не выдержал и по-военному крикнул: «Здравия желаю!»

Фельдмаршал от неожиданности вздрогнул, стал против солдата, строго так поглядел ему в глаза и спросил:

— Как зовут, служивый?

— Федот! — ответил браво старик и приставил ногу к ноге, как в уставе положено.

В один миг их окружили ребятишки, а следом за ними стали подходить и взрослые.

— Федот? — воскликнул удивленно фельдмаршал. — Да ведь мы с тобой знакомы?

— Так точно! Отставной солдат фанагорийского гренадерского полка, Федот!

— Федот, да не тот! — с грустной улыбкой повторил Суворов, разглядывая старого солдата. — Тот молодой был, бравый! Да и я уже не тот, служивый! Говорят, на печку пора, старые кости греть. Федот, да не тот, сказывают. — И вдруг звонким голосом закричал: — Да мы еще с тобой, Федот, повоюем! Повоюем?

— Так точно, отец наш, повоюем!

— А службу помнишь?

— Как можно забыть! — громко сказал солдат и расстегнул зипун. На широкой солдатской груди висела серебряная медаль «За штурм Измаила».

— Молодец! Молодец! — похвалил Суворов и, стукнув о землю тростью, передал ее старому воину.

— Ну-ка, покажи, как колол турок под Измаилом! — Отскочив в сторону, он крикнул — Ступай, ступай! Атакуй в штыки! Ура! Коли один раз, бросай басурмана со штыка! Коли другого, коли третьего; богатырь заколет полдюжины, а я видел и больше!

И старый солдат выполнил всё отлично.

— Стой, фронт! — подал команду Суворов.

Солдат замер.

Тогда фельдмаршал шагнул к нему, стал грудь в грудь и засмеялся:

— Федот-то тот! Узнаю! Тот самый Федот! С ним Измаил вместе брали! — Обнял он старого солдата и трижды его расцеловал.

Было тихо. Никто не прерывал рассказчика. Всем казалось: вот войдет сейчас старый полководец, подсядет к солдатам, возьмет у них ложку, испробует кашу, похвалит се и сам расскажет о чудо-богатырях, что прошли с ним много дорог нехоженых-неезженых, неся славу родного оружия по горам и долам Европы.

— Хороша история, спасибо, — поблагодарил солдат.

— Хороша! — одобрили другие.

— Будет и на нашей улице праздник — бодро произнес молодой сержант. — Дойдем до Берлина!

В 1946 году я вернулся на работу в Военно-исторический музей и снова занялся любимым делом.

Однажды возвратившись из командировки, я узнал от сослуживцев, что на днях меня разыскивал какой-то мужчина. Он оставил сверток, просил передать его мне, а сам ушел.

В свертке оказалась часть боевого знамени Семеновского полка суворовских дней — большой полуистлевший квадрат шелка голубого цвета с синим крестом. От времени шелк посекся, но рисунок на нем сохранялся хорошо.

Приход незнакомца и его подарок взволновали меня.

Снова, как много лет назад, я думал о том, как отыскать шпагу Суворова. Я полагал, что владелец суворовского знамени мог иметь «ключ» к разгадке тайны. Я рассуждал так: «Если он хранил до наших дней полковое суворовское знамя, — значит, у него была связь с Семеновским полком.

Если он принес мне знамя, — значит, у него могут оказаться и другие вещи, связанные с именем Суворова».

Дома я продолжал думать о незнакомце и с нетерпением ждал утра, чтобы вновь спросить своих сослуживцев о человеке, оставившем лоскут знамени.

Мне удалось установить: приходил старик с большой черной с проседью бородой. Несмотря на преклонный возраст, он отличался военной выправкой. Все в один голос отмечали его высокий рост.

Но как отыскать нужного мне человека по таким внешним признакам?

«Если он ленинградец, — думал я, — найти его можно. Правда, понадобится много времени. Но это не беда».

Не откладывая дела, я мысленно разбивал город на районы, решив обратиться к начальникам отделений милиции с просьбой о помощи в моих поисках.

Я был готов разыскивать, не считаясь ни с какими трудностями.

«Что же, — думал я, — чтобы найти человека, принесшего мне полковое знамя суворовских дней, не жаль ни труда, ни времени. Надо искать».

И снова я пришел к полковнику Воробьеву и рассказал ему о своих намерениях. Он вызвал старых музейных работников и предложил мне поделиться с ними тем, что уже сделано, чтобы напасть на след затерянной шпаги.

Я рассказал.

Товарищи обсудили мой план и предложили усилить поиски. Они считали, что я шел по правильному пути.

— Держи с нами связь, — говорил мне полковник. — Где одному не поднять, там вместе возьмем. Помни об этом и ищи.

На другой день я обстоятельно поговорил с той работницей музея, которой старик передал сверток со знаменем.

Она мне рассказала:

— Торопился он очень. Я, по простоте своей, так и спросила его: «Вы что, торопитесь?» — «Да. Очень тороплюсь, на станцию, к поезду. Через час мой поезд отходит». «Один уйдет, другой будет», — сказала я ему. А он мне снова: «Прием у меня вечером. Нельзя людей обманывать», — сказал и быстро пошел.

— А откуда он? — спросил я женщину.

— Этого я не припомню. Может, из Пскова, а может, из Порхова. Кто его знает!

Псков ли, Порхов? — неизвестно. Старик с черной бородой… Как его найти?

Я самым тщательным образом стал изучать карту и решил объехать ближайшие к Ленинграду города.

Где-то там должен жить неизвестный.

Старик спешил уехать, — значит, он живет не в Ленинграде. Он спешил на поезд пригородного сообщения, торопился на какой-то прием, назначенный на вечер.

Следовательно, я поступаю правильно, разыскивая старика в небольших городах подле Ленинграда.

Он сохранил у себя часть боевого знамени старейшего полка русской армии. Так поступить мог только человек, знающий армию, для кого полковое знамя не простой лоскут материи. Значит, старик не мог жить во время Великой Отечественной войны на захваченной врагами территории, — рассуждал я. — Он не остался бы там.

Сопоставив время, когда неизвестный приходил в музей, чтобы повидать меня, с временем, когда он отправился на вокзал к поезду, я установил: это могло быть часов около пяти вечера.

Но меня ожидало разочарование. Из расписания я узнал: в это время пригородные поезда отходили со всех вокзалов.

Я снова вернулся к карте и начал изучать места недавних боев под Ленинградом, мысленно переносясь в те города, где могло жить интересовавшее меня лицо.

Стоя у карты, я записывал в блокнот названия городов и поселков, куда собирался в самые ближайшие дни поехать и поискать таинственного старика.

«Прием у меня вечером. Нельзя людей обманывать», — вспомнил я слова, переданные мне работницей.

До Пскова к вечеру не доехать. В Порхов также не добраться в такой короткий срок. К тому же оба эти города в дни Великой Отечественной войны были заняты вражескими войсками. Значит, это не Псков и не Порхов, как сказала мне работница музея.

«Так какой же городок, какой поселок скрыл в своих тихих улицах нужного мне человека?» — напряженно думал я, разглядывая карту.

Долго мы обсуждали с моими товарищами по музею, как лучше повести розыски, но не пришли к общему решению.

Наконец, кто-то предложил:

— А ведь ваша мысль правильная! Нужно искать старика там, где не был враг. Поступайте, как сами наметили. Берите линию вдоль железной дороги, скажем, Ленинград — Шлиссельбург и проверяйте один поселок за другим. Проверите, найдете своего старца, хорошо. Не найдете, переходите на другую линию; ну, какую? — задумался он. — Да хоть Ленинград — Сестрорецк или Ленинград — Колпино. Так и идите по линиям дорог в сторону от Ленинграда.

Я составил план, по которому должен был объехать близлежащие к Ленинграду населенные пункты.

Полковник Воробьев просмотрел план и передал мне его обратно, дружески улыбаясь.

— Одобряю! Хорошо разработал! Только ищи лучше. Через месяц должны быть результаты.

И я выехал на розыски.

Поселок за поселком проверялся мною с таким рвением, что подчас я сам диву давался, откуда у меня столько сил. Но, подумав, я понял, что всюду мне оказывали помощь, перебирали в памяти всех жителей поселка, вспоминали — не жил ли здесь старик высокого роста с черной бородой и выправкой военного.

Но такого старика нигде не оказывалось.

Проверив все поселки вдоль линии железной дороги от Ленинграда до Шлиссельбурга и не найдя там нужного мне старика, я решил перенести поиски в другом направлении и остановился на линии Ленинград — Колпино.

И снова замелькали поселок за поселком, и всё безрезультатно. Так я дошел до последнего пункта на этой линии — Колпино, в тридцати километрах от Ленинграда.

Город Колпино, он же Ижоры, во время войны был рубежом, через который не могли перешагнуть фашисты.

Враги не сломили ижорцев. В течение всей войны их поселок оставался по эту сторону фронта.

Здесь тоже мог жить тот, кого я так упорно отыскивал.

В Колпино, куда я приехал, мне пришлось расспрашивать многих местных старожилов о старике с черной бородой и военной выправкой.

После долгих обходов и расспросов я разговорился с пожилым рабочим. От него я узнал: один старик, пожалуй, подходит к моим приметам, но он не военный, а доктор, главный врач местной больницы.

— Врач?! — воскликнул я.

— Да, врач, и хороший, — ответил мой собеседник. — А что? Вам нужен врач? Я провожу вас. Это недалеко.

Только теперь я понял слова работницы музея: «Прием у меня вечером».

«Ну да, прием у врача! — думал я. — Врач он, врач, этот старик!»

Другие кандидаты вмиг отпали.

Меня проводили до квартиры доктора, но увидеть его в этот приезд мне не удалось: он уехал в Ленинград.

От соседей я узнал, что доктор пользуется большой любовью рабочих. Еще с дореволюционных лет он живет здесь, в Колпино.

Делать было нечего. Я вернулся в Ленинград, уверенный, что мне удалось напасть на след.

На другой день я снова побывал в Колпино у старого доктора, познакомился с ним и узнал, что действительно он приезжал ко мне в Ленинград и оставил сохранившуюся до наших дней часть знамени Семеновского полка времен Суворова.

Доктор поведал мне замечательную историю:

«Я служил в старой армии, в Семеновском полку с 1914 года, — рассказал он. — Вместе со мною призвали в армию моего младшего брата, незадолго перед этим окончившего Академию художеств.

В том же году он ушел на фронт, участвовал в боях и был ранен… После второго ранения, в начале 1917 года, брат возвратился в Петроград в чине капитана.

Командир Семеновского полка, зная склонность брата к живописи, предложил ему занять должность начальника полкового музея.

Брат с жаром принялся за приведение в порядок музея, в котором хранились боевое оружие и разные вещи, связанные с именем известных полководцев со времени Петра Великого. Он много работал над рисунками и картинами из боевой жизни русской армии.

Наступили революционные дни.

Часть солдат уходила в отряды Красной гвардии, другая — разъезжалась по домам.

Покидая свои казармы, солдаты потребовали принять меры к охране имущества полкового музея. Здесь находились ценные для истории предметы вооружения, трофейные знамена, личное оружие Суворова и его сподвижников.

Солдаты знали брата как ревностного хранителя полковых музейных ценностей и верили, что он сбережет их и передаст в музей.

Однажды к нам на квартиру привезли несколько музейных вещей. Ни меня, ни брата дома не оказалось, и вещи приняли домашние.

Узнав об этом, брат рассердился, но отправлять обратно привезенное из полкового музея было уже невозможно.

Помню среди вещей граненый хрустальный кубок, два палаша и шпагу.

Один палаш с надписью „Петр Первый“ принадлежал когда-то любимцу Петра Великого, арапу Абраму Петровичу Ганнибалу, а от него перешел к Александру Васильевичу Суворову, как благословение на воинский труд и служение Родине.

Палаш пользовался в полковом музее большим почетом, помимо других причин, еще и потому, что Петр являлся создателем первых двух полков регулярной русской армии — Преображенского и Семеновского.

Второй кирасирский палаш — времен Екатерины. Его ножны, как сейчас помню, сломаны.

Время было насыщено большими событиями. Целые дни я проводил в работе с новым пополнением Красной Армии. Брат находился в ее боевых отрядах. То уезжая из Петрограда, то возвращаясь за новыми бойцами, он только изредка навещал меня.

В 1919 году, когда к Петрограду приближались отряды белогвардейцев Юденича, мой брат упаковал шпагу Суворова в ящик и опустил в пруд на нашем усадебном участке. Он не хотел, чтобы шпага, почитаемая им как святыня суворовских боевых дел, попала в руки белогвардейцев.

Куда делись остальные музейные вещи, — не знаю.

Я вскоре ушел на фронт, а брат уехал с частями Красной Армии на юг, против Врангеля.

Больше мы не видели его. Он погиб в боях под Перекопом.

Не видел я больше и вещей из полкового музея. Только сохранился лоскут суворовского знамени. Его-то я и передал в музей».

Так закончил свою историю старый доктор.

Я попросил его пройти со мной к их бывшему дому.

На месте его лежала груда кирпичей и щебня — следы обстрелов и бомбежек. Вся усадьба была перерыта щелями и окопами.

Вблизи от развалин блестел небольшой пруд, куда, по словам врача, его брат опустил ящик со шпагой Суворова.

Мы долго стояли у пруда. Старый доктор вспомнил шумный и веселый рабочий поселок, своих товарищей, дом, сад, тополя, старые дубы. Здесь он провел свое детство.

А я почти не слушал его. Я думал: «В каком уголке пруда лежит ящик со шпагой Суворова?»

Обдумав свои поступки, я убедился: нет, мне не удалось получить от доктора точные сведения, а он мог дать всё, в чем я нуждался.

Это и послужило причиной моих неудач.

Мне пришлось еще раз ехать в Колпино к доктору и Допытываться, — не знает ли он, кто из друзей или знакомых его младшего брата остался в живых.

Неудача с нашей затеей расстроила старика больше меня.

Он считал себя главным виновником этих неудачных поисков и старался загладить свою вину.

— Вы уж простите меня, старика, — говорил он извиняющимся тоном. — Такая чепуха получилась! Не ожидал! Никак не ожидал!

Я успокаивал его и объяснял: в нашем деле провалы неизбежны и они не должны обескураживать нас.

— Так-то оно так, — возражал доктор, — но я вас подвел. В мои годы это непростительно.

Разговорившись с ним, я узнал, что в Ленинграде на Петроградской стороне живет его сестра — профессор медицины. Я занес в свою записную книжку еще несколько фамилий. С этими людьми дружил и встречался тридцать лет назад младший брат доктора.

Расстались мы поздно.

Домой я вернулся глубокой ночью, но спать не мог.

Не знаю, как мне удалось дотянуть до утра: казалось, время остановилось.

Я ходил из угла в угол, ложился и снова вставал. Стрелки на часах точно застыли.

Наконец пробило восемь. Я не мог больше ждать и через полчаса уже позвонил по телефону в квартиру профессора.

Рекомендации доктора оказалось достаточно.

У порога меня встретила молодая девушка — дочь профессора.

— Проходите, проходите, — говорила она и с приветливой улыбкой протянула руку.

— Меня зовут Катей, — представилась девушка. — Я студентка медицинского института. Садитесь, — предложила она и указала на стул. — Маму вызвали по срочному делу, и она поручила мне принять вас.

Я сел и, не теряя времени, спросил:

— Вам известна цель моего прихода?

— Догадываюсь, — ответила студентка. — Вас интересуют предметы, связанные с именем Суворова. У нас с мамой есть старинные вещи, но нам неизвестно, принадлежали ли они Суворову. — С этими словами Катя сняла с буфета и подала мне хрустальный кубок с гравированным рисунком.

В моих руках лежал, сверкая гранями, почетный кубок Семеновского полка.

Это из него в дни полковых празднеств пили здравицы командир и офицеры, передавая его из рук в руки.

Я осматривал его, любуясь переливами хрусталя. Мои руки дрожали. Я волновался. Ведь этот кубок находился до 1917 года в полковом музее Семеновского полка; он мог привести меня к шпаге Суворова.

— Номер второй, — весело сказала Катя, — сиамские слоны!

Я глядел и не верил глазам. Передо мной стояла группа: три слона, выточенных из черного дерева и отделанных белой костью. Мастерство выдавало работу искусного художника.

— Я знаю этих слонов! — невольно вырвалось у меня.

— Осмотр продолжается, — шутя сказала Катя и вынула из шкафа пачку рисунков, перевязанных ленточкой.

— Гравюры восемнадцатого столетия. В них ни я, ни мама не разбираемся, но они особенно почитаются любителями древностей, — засмеялась девушка и подала мне связку рисунков.

Старинные гравюры взволновали меня еще больше. Мне казалось, вот-вот я нападу и на след желанной шпаги.

Без сомнения, в квартире профессора хранились вещи полкового музея. Непременно нужно было узнать, когда и как они сюда попали.

— Знаете ли, какова ценность этого для историка? — спросил я девушку, показывая на разложенные на столе диковинные вещи.

— Предполагаю! — ответила она. — Я тоже люблю старинные вещи, но не знала, что эти предметы принадлежали Суворову.

— Вы будущий врач! Что вам Суворов! — сказал я, не веря словам девушки.

— Я люблю Суворова. Просто так, как любят отца с матерью. Им гордится наш народ. Товарищ Сталин говорил о нем, как об одном из наших мужественных предков. Как же не любить Суворова!

Эти слова девушка произнесла негромко, но с большой силой. Я горячо пожал ей руку.

Мне хотелось узнать хоть что-нибудь о круге знакомых художника, но Катя не могла рассказать ничего нового.

Я только понял: у них хранятся вещи, привезенные когда-то бывшим начальником полкового музея Семеновского полка, художником Георгиевым.

— Приходите к нам еще, когда мама будет дома, — приглашала Катя. — Она расскажет вам о дяде.

Знакомство с профессором помогло мне продвинуться в поисках.

Мне показали старый, добротный, с большим замысловатым замком, сундук.

В нем, среди всяких ненужных вещей, находился покрытый эмалью значок офицера Семеновского полка — белый крест с золотым мечом по вертикали. Он принадлежал художнику.

Там же я обнаружил несколько его рисунков на батальные темы и удостоверение Петроградского Военно-революционного комитета.

На стене я увидел небольшие картины, написанные акварелью.

Странная манера письма не могла не обратить на себя внимание.

Я с интересом рассматривал акварели, пытаясь понять, что они изображают.

Мое внимание заметили.

— Это эскизы театральной постановки, — объяснила мне хозяйка.

— Чем они привлекли вас? Почему они здесь висят?

— Их писал мой брат — художник. Он работал над ними вместе со своим другом.

— А для какого театра, — спросил я, — и как называлась пьеса?

— Для какого театра, не помню, — ответила хозяйка. — И название пьесы забыла. Знаю, что это было незадолго до Октябрьской революции. Эскизы — память о моем брате.

— А не вспомните ли вы, когда они попали к вам? — спросил я.

Сестра художника сняла один эскиз со стены, положила его перед собою на стол и, разглядывая рисунок, продолжила свой рассказ:

— Как-то брат привез эти эскизы и старинные вещи и просил всё сохранить до его возвращения. Он упоминал, что какие-то вещи передал на сохранение своим друзьям-художникам.

Я просил профессора назвать фамилии этих художников.

— Он был общительным человеком и дружил со многими художниками из Академии. Не всех я знала и фамилии их теперь уже не помню, — развела руками моя знакомая.

Работа начальника полкового клуба над эскизами театральной постановки, его дружба с художниками-декораторами — всё это приводило к естественно правильному предположению: с начала революции судьба шпаги Суворова тесно связана с каким-нибудь театром Петрограда.

Если уж спрятал он шпагу, так сделал это в укромном месте у художника с крупным именем или в закоулках какого-нибудь театра.

Но какого? Ведь их в городе около двадцати. Придется просмотреть все…

Все мы видим из зрительного зала сцену, любуемся декорациями, наслаждаемся игрой артистов.

Но мало кому из нас удается попадать в таинственные помещения, тесно обступившие сцену.

Они носят порой не совсем понятные названия: реквизиторская, бутафорская, костюмерная.

Все эти помещения заполнены интересными вещами. Месяц за месяцем, год за годом копятся эти вещи.

Реквизиторы подбирают из своих неисчислимых запасов сотни мелких предметов, необходимых на сцене по ходу спектакля: посуду и книги, трости и зонты, оружие и картины, скатерти и салфетки, клетки с чучелами и чернильные приборы.

Вот вы вошли в широко раскрытую дверь в пяти-шести шагах от сцены.

С потолка свисает чучело крокодила. Филин, примостившийся на полке, зловеще глядит на него. Подле филина на блюдах лежат искусно сделанные из картона, «поджаренные» гуси и утки.

И здесь же, гордо выгнув свои шеи, «плывет» стая белоснежных лебедей.

Флаги всех стран и народов заполняют уголки комнаты.

Все это именуется реквизитом.

Вы входите в соседнее помещение. Здесь мебель самых различных стилей. Но одна особенность бросается вам в глаза.

Вы ясно видите хорошо отделанную переднюю часть и боковины буфета, книжного шкафа или письменного стола. Но стоит вам посмотреть на эти прекрасные вещи с тыльной стороны, как вы обнаруживаете, что все они сделаны из фанеры и легких досок, а то и картона, и являются не настоящими вещами, а подделкой, бутафорией.

Поиски шпаги привели меня в реквизиторские и бутафорские городских театров.

Познакомился я и с репертуарными книгами, в которых хранились старые театральные афиши, наклеенные на листах плотной бумаги. Они были подобраны день за днем. Весь годовой репертуар театра.

Представьте себе книжный переплет размером в развернутую газету «Известия» или «Правда».

Для того, чтобы разложить такую книгу, требовался большой стол, на котором могли бы свободно лечь обе половинки переплета репертуарной книги.

Я перелистал десятки таких книг толщиной с кирпич. Почти месяц ушел на это.

На пожелтевших страницах огромных фолиантов за 1913–1918 годы то и дело встречались имена крупнейших актеров, певцов, художников.

Но изучение репертуарных книг не помогло мне разрешить загадку. Никакого следа работы начальника полкового клуба над декорациями для петроградских театров не нашлось.

Я был удручен новой неудачей и несколько дней не мог работать в полную силу. Мне казалось, — я не способен решить серьезный вопрос, у меня для этого недостаточно знаний.

«Бросить всё, — думал я, как уже случалось со мной в дни срывов и неудач, — бросить поиски шпаги и заняться другими делами, не требующими такого напряжения!»

Но другой голос точно шептал мне:

«Как бросить! Можно ли бросать раз начатое дело, если в нем заинтересован не ты один!»

Я прислушивался к этому голосу, а он звучал: «Ну, сорвалось. Не вышло сегодня, так выйдет завтра.

Вспомни. — Суворов часто говорил: „Без труда не вытащишь рыбки из пруда“. Или не правда это?»

Я успокоился и решил продолжать поиски с еще большим рвением.

Я стал изучать содержимое костюмерных и реквизиторских ленинградских театров, объясняя их работникам, что я разыскиваю. С их стороны я неизменно встречал самое живое участие.

Несколько раз я обращался с просьбами о помощи к одному театральному работнику.

Новый знакомый терпеливо выслушивал мои истории о поисках суворовских вещей, заинтересовался моими делами и однажды привел меня в Главный гардероб академических театров.

— Ищите здесь! — сказал с легкой улыбкой мой знакомый. — В этом месте можно найти самые неожиданные вещи. Только лучше ищите! — почти приказал он мне и передал с рук на руки заведующему гардеробом.

Главный гардероб находился в глубине большого двора. Он занимал огромный пятиэтажный корпус, вмещая тысячи различных театральных костюмов, обуви и головных уборов.

Сотни актеров можно было одеть в эти костюмы. Куда бы ни проникал взор, всюду висели суконные, шелковые, атласные, бархатные и парчовые платья.

Хитоны и котурны древней Греции поражали своею строгой простотой. Кринолины и туалеты красавиц Екатерининского двора отличались роскошью и пышной замысловатостью.

Военные мундиры, бриджи и галифе висели вперемежку с гусарскими ментиками и боярскими охабнями. Одежда героев мольеровских пьес находилась по соседству с сюртуками, мундирами и фраками героев пьес Островского.

Огромные дубовые шкафы в несколько ярусов тянулись вдоль стен и посреди больших зал мужского и женского отделов.

По этим бесконечным залам можно было совершать поучительные экскурсии, посвященные изучению истории театрального костюма.

Лучшими экскурсоводами являлись здесь работники гардероба, бережно и любовно сохранявшие накопленные за много лет театральные сокровища.

Усилиями этих работников сохранена коллекция замечательных костюмов восемнадцатого столетия, целый «Потемкинский гардероб».

В особых шкафах висели украшенные старинными кружевами бархатные и атласные камзолы. Тут же расположились шитые из цветного шелка жилеты. И те и другие были покрыты вышивками.

Крохотные бутоны роз из тончайших шелковых нитей оживляли наряды вельмож.

Ручная вышивка — работа русских крепостных мастериц, подлинных художниц своего дела, — дожила до наших дней и рассказывала о труде не одного десятка людей.

Но не костюмы влекли меня к себе.

Служащие Главного гардероба, узнав, что я из Военно-исторического музея, отнеслись ко мне очень тепло.

Старая работница рассказала, что она лично знала молодого художника в офицерском мундире. Этот художник не то в 1916, не то в 1917 году оформлял спектакли в Мариинском театре и не раз приходил в Главный гардероб подбирать костюмы и реквизит для участников спектакля.

Здесь же мне сказали, что в соседнем отделе, в бутафорском прокатном складе, имеется немало оружия и старинных вещей.

Не откладывая дела, я прошел на склад и в отсеках, заполненных театральным реквизитом и бутафорским оружием, нашел штук пятнадцать протазанов — образцов холодного оружия восемнадцатого столетия, напоминающих укороченные копья.

Роясь в бутафорских кладовых, среди пожелтевших, запыленных гравюр, литографий и лубков, я увидел старую канцелярскую папку для дел из плотного картона с тесемками.

На ней четким графическим почерком стояла выведенная карандашом крупными буквами фамилия художника Георгиева.

Схватив папку, я нетерпеливо раскрыл ее. В ней находился перечень рисунков художника, которые когда-то хранились здесь, и наброски эскизов театральных декораций.

Я уже видел их раньше у профессора.

С обложки, как черные глаза, глядели на меня две большие печати Семеновского полка.

Я вспомнил, последние годы художник служил там начальником музея.

Вот где нашелся след так настойчиво отыскиваемого мною хранителя суворовских вещей!

День посещения Главного гардероба и бутафорского склада оказался днем больших удач.

Я понял причину успеха. В поиски шпаги включилось много людей. Все они охотно откликались на мои просьбы о помощи, и постепенно поиски стали общим делом…

Я знал, — теперь главная моя задача заключалась в тщательном осмотре оружия в театральном хранилище, в арсенале, как его с гордостью называли работники театра.

Арсенал находился в отдаленном углу большого каменного здания Главного гардероба. Никому не могло прийти в голову, что здесь, среди тысяч разнообразных костюмов, скрыты и предметы вооружения.

Специальным ходом меня провели в изолированное помещение, заполненное оружием.

Здесь я увидел старинные казачьи сабли. Ими запорожцы рубились когда-то с турками, добывая в суровых сечах казачью славу.

Кремневые пистолеты лежали на полках и висели на стенах арсенала.

«1812–1815 годы», — определил я, осмотрев несколько образцов этого некогда страшного оружия. От метких выстрелов из них пала не одна тысяча интервентов, пришедших в Россию с наполеоновскими армиями.

Среди оружия я нашел большой пистолет с фабричным клеймом: «Тула, 1789 год».

Увидев его, я вспомнил слова правнучки Суворова о пистолете с таким же точно клеймом.

Осмотр бутафорского оружия продвигался медленно.

Я боялся пропустить какой-нибудь уголок.

Склад не имел вентиляции, никогда не проветривался, и духота в нем стояла невыносимая. Тусклый свет лампы утомлял зрение.

Я боялся, что работнику, ведавшему арсеналом, надоест наблюдать за моими поисками и он скажет, — пора кончать работу.

С опаской посматривал я в его сторону, но он спокойно приводил в порядок развороченные мною груды бутафорских вещей, с любопытством слушая мои замечания по поводу попадавших мне в руки пистолетов, сабель, шпаг и кинжалов.

Работая, я не замечал времени.

Мне не удалось просмотреть и половины арсенала, как хранитель оружия извинился передо мной и постучал пальцем по левой руке, показывая на часы. Рабочий день окончился.

Бутафор объяснил: дальнейший осмотр может состояться только через неделю. В театре на сцене начинаются репетиции нового спектакля, и он будет очень занят.

Я просил назначить кого-нибудь из его помощников.

— Никто другой не вправе входить сюда без меня, — объяснил бутафор. — Только я один являюсь ответственным за оружие.

Приходилось подчиниться.

Легко сказать — ждать неделю! Вам понятно мое состояние? Каждый из этих семи дней я, забывая о других делах, приходил в театр, шел в бутафорскую и ждал случая — может, мне повезет, может, репетиция спектакля не состоится, и я смогу снова попасть в арсенал.

Но всё шло по намеченному плану. Репетиция проходила за репетицией. Бутафор обставлял сцену, выдавал артистам оружие и принимал его обратно.

Так прошла неделя.

На седьмой день моих испытаний я услышал: «Завтра я свободен и могу пойти с вами на склад». Я вновь ожил.

Утром мы встретились в арсенале.

Полдня я перебирал кинжалы, мушкеты, шпаги, алебарды и пистолеты, внимательно осматривал каждую вещь, надеясь увидеть надпись или какой-нибудь знак, по которому удастся установить се владельца. Но всё было тщетно.

В одном отсеке на полу под полками с бутафорией я увидел офицерскую шпагу. Ее клинок, особенно характерный конец, напоминавший удлиненный трехгранный штык, подтверждал: шпага эта, бесспорно, восемнадцатого столетия.

Она лежала в углу, совсем незаметная, если бы не конец клинка, высунувшийся из-под вороха старого ломаного оружия.

Я смотрел на клинок и не мог отвести от него глаз.

Мною овладела какая-то слабость. Мне захотелось сесть, но не хватало сил на малейшее движение.

Много раз я думал о той минуте, когда, наконец, увижу шпагу…

Вспомнив сложный путь розысков, я не особенно удивился тому, что нашел ее в театре. Меня взволновала значительность события…

Разобрав мешавшие мне вещи, я поднял с пола клинок. В моих руках лежала легкая, небольшого размера шпага. Я смахнул с нее пыль, протер стершуюся местами позолоту и стал рассматривать клинок.

Я всматривался в него и не верил своим глазам. Чуть поблескивая при тусклом свете небольшой лампочки, выделялась надпись

«Виват, Екатерина Великая! Богу! Отечеству!»

Я подошел ближе к лампе и перечитал надпись еще и еще раз.

Потом закрыл глаза, снова открыл и прочитал надпись в четвертый и пятый раз.

Всё совпадало с тем, о чем говорила мне правнучка Суворова.

От сильного волнения я не мог стоять на ногах и присел на груду старого оружия. Мне хотелось крикнуть от радости, скорее поделиться ею со своими товарищами.

— Вот она какая, — прошептал я, любуясь клинком шпаги.

Я смотрел и смотрел на нее, словно читая по ней страницы жизни полководца.

Большая зазубрина бросилась мне в глаза. Она напомнила о племяннике Апполинарии Сергеевны — Николае — и его первом воинском «подвиге».

Теперь мне оставалось выполнить некоторые формальности, и я мог получить шпагу и сообщить о своем открытии.

Пока же никому ни слова… Молчать…

Я пошел к выходу, но, сделав шаг, остановился у полки с бутафорией. Над ней на боковой стенке висел кирасирский палаш. Его тяжелый, кованой латуни эфес украшал вензель.

Я снял палаш с костылька и осторожно потянул клинок из ножен. Покрытый легким слоем смазки, он заблестел при слабом свете лампы.

Но что это? Ножны палаша надломлены. Я всматриваюсь. Ошибки нет!

Кирасирский палаш оказался немым свидетелем подлинности шпаги.

Ведь долгие годы она хранилась вместе с ним в музее Семеновского полка. Потом ее перенесли сюда и она пролежала здесь тридцать лет… Палаш времен Екатерины Второй всегда сопутствовал ей, как верный страж. Подле него висел еще один палаш с гравированной надписью: «Петр Первый».

Не в силах сдержать себя, я выбежал на улицу, вскочил в первую подвернувшуюся автомашину, а через час вместе с Апполинарией Сергеевной снова вернулся на склад и показал шпагу.

— Да, это шпага Суворова! — сказала Апполинария Сергеевна.

На следующий день я сообщил о своей находке секретарю партийной организации.

Это он поддерживал меня в самые тяжелые минуты и верил, что я разгадаю загадку со шпагой.

Он первый поздравил меня с большой исторической находкой.

— Теперь шпага Суворова станет достоянием советского народа, — сказал полковник Воробьев.

Он высказал мою самую сокровенную мысль. Она поддерживала страсть и мое упорство на протяжении чуть ли не двух десятилетий.

Конец моей истории является началом новой жизни шпаги Суворова.

Зимний вечер. Набережная Невы. Старинный дворец на ней. Великолепная, сверкающая белизной мраморная лестница ведет наверх. Ноги тонут в пушистых коврах.

Мы поднимаемся на второй этаж. В чудесно обставленной гостиной нас встречают. Сейчас начнется заседание суворовской комиссии. Мы — в Ленинградском Доме ученых.

Председатель комиссии, генерал-лейтенант, открывает заседание.

Колодки многочисленных боевых наград на груди свидетельствуют о его боевом пути.

В зале много офицеров, ученых. Рядом с ними сидят рабочие и инженеры, артисты и художники, служащие и писатели — любители, я бы сказал, ревнители, истории родной страны.

Несколько рядов кресел занимают школьники старших классов. Среди них выделяются своей формой воспитанники Суворовского училища.

Это всё члены школьных исторических кружков — почитатели великого полководца. Они не впервые на заседании суворовской комиссии Дома ученых и с большим старанием выводят свои фамилии в регистрационном листе.

Сегодня ответственный день. Я подвожу итоги своего труда за много лет и отчитываюсь в работе перед учеными, военными историками и всеми, кто любит Суворова.

Рассказ о поисках шпаги я иллюстрирую показом найденных вещей.

Вот в моих руках старый тульский пистолет.

Я рассказываю его историю. Вслед за пистолетом по рядам кресел из рук в руки медленно переходит квадратный лоскут полкового знамени Суворова.

С огромным интересом смотрят на него участники заседания.

Палаш Петра Великого вызывает бурю восторгов. Ряды, занимаемые школьниками, волнуются. Каждому из юных историков хочется подержать в своих руках палаш, которым «арап Петра Великого» благословил на воинский труд Суворова.

Последние фразы своего сообщения я говорю, держа в руках шпагу.

— Вот она — боевая шпага Суворова. Ее тридцать с лишним лет не могли отыскать. Теперь она войдет в собрание личных вещей полководца и найдет свое почетное место в Суворовском музее.

Мое сообщение закончено.

Сыплются десятки вопросов, и я не успеваю давать объяснения.

С кресла поднимается лейтенант и просит слова. Я внимательно вглядываюсь в его лицо.

Передо мной знакомый нам старшина. Это он года три назад со взводом солдат помогал мне вычерпывать воду из пруда.

— Разрешите мне, товарищи, — сказал он, — приветствовать суворовскую комиссию Дома ученых и поздравить ее с ценной находкой. Командование и личный состав моей воинской части поручили мне принести сердечную благодарность всем тем, кто не останавливался перед трудностями и нашел шпагу прославленного полководца.

Слова лейтенанта потонули в шумных аплодисментах участников заседания. Выждав немного, он продолжал:

— На долю нашего полка выпала честь принять участие в поисках шпаги Суворова. Правда, мы не нашли ее. Но мы горды тем, что разделили этот труд со многими советскими людьми. Мы всегда верили, что шпага будет найдена.

Вслед за лейтенантом выступил юный воспитанник Суворовского училища. Краснея и путаясь в словах от смущения, он спросил, когда откроют Суворовский музей и будет ли там шпага Суворова, чтобы суворовцы могли ее осмотреть.

Заседание суворовской комиссии закончилось.

Я еще раз убедился: мой труд не был трудом одиночки.

Шпагу замечательного русского полководца разыскивало много людей.

Любя величественный образ Суворова, они с увлечением отдавали этому делу свое время.