Был у Историка один пунктик — давать явлениям в качестве характеристики первую же пришедшую на ум букву, а отталкиваясь от нее слово. Н — непоседа.

Так окрестил про себя Историк с первого взгляда, теперь уже свою мамку, датскую принцессу Дагмар, в православии Марию Фёдоровну. Которая, неожиданно, сама спустилась из своей половины четвертого этажа Аничкова дворца в столовую к детям. В большинстве случаев она просто давала звонок и дети заваливалась на её половину сами.

Мария Фёдоровна нравилась всем. Принценяшка. Вся такая воздушная, в завитушечках, глазки блестящие, нрава веселого — это потом её назовут «Гневной». Ну да, в России жить — по волчьи выть.

Обед, накрытый на детской половине, в столовой, состоял из пяти блюд: суп раковый, пирожки из семги, зелень, — хм, что за зелень? — спросил несознательный Химик и Историку пришлось взять в руки меню — оказалось спаржкой с голландским соусом, жаркое с салатом и клюквенная пастила.

— Стоматология и в следующем веке будет дном, — заявил Химик, — никакой пастилы.

— Ты меня за совецку власть не агитируй, — сказал Историк, имитируя деда Щукаря — лиходеям в белых халатах я живым не дамся.

Её императорское высочество осветило и освятило своим присутствием как раз в этот момент, торжественно неся в руках какую-то бумажку.

— Приказ о повышение оклада Великому князю Николаю Александровичу в связи с успешным окончанием начальных двухгодичных курсов математики? — предположил Химик.

— Не, это сладкое вместо пастилы, — сдедуктировал Историк, — письмо папеньки с фронта. Видимо, вчера как раз после молитвы фельдъегерь доставил. Или с утра.

В целях конспирации, он с не менее пафосным криком «Мамочка!» подбежал к Марии Фёдоровне вслед за Жоржиком, но зарываться с восторженными соплями в голубые рюшечки пышного платья не стал, скромно уткнувшись в цесаревнину подмышку.

Я у мамки умный, взрослый и ответственный — говорила всем эта роскошная композиция. На Марию Фёдоровну это повлияло концентрацией эйфории в её голосе при чтении письма. Не то чтобы папка писал: вода тёплая, турок нагибаем — давайте к нам купаться, но — Карс в наших руках и Кавказская армия продолжает свое победоносное шествие плюс кучу бытовых подробностей вроде заказать колокола для болгарских деревень, теплые вещи, что фельдъегеря справляются с письмами куда быстрее его адьютантов, и как он скучает по жене и детям.

— Кстати, — вспомнил Химик, — там в Манежной подарок стоит для тебя с турецкого фронта от дяди Володи.

— Небось зверь какой-то, в жизни к нему не подойду — открестился Историк, — Владимир Александрович мог запросто подшутить над сыном брата, который в детстве его бывало поколачивал.

— Ну, — сказал Химик, — такой себе жеребец, здоровый и мохнатый. Ахтырские гусары привели после стычки с турками. Ты ему даже имени не дал еще.

— Его императорское высочество, ваш отец, послал свою фотокарточку, и я уже заказала для нее рамочку. Она будет стоять в вашей игровой комнате, что бы вы не так переживали горечь разлуки с любимым отцом. Мария Фёдоровна взяла из рук лакея небольшой желтоватый прямоугольник и Николай смог насладиться вторым признаком цивилизации. После ватерклозета, конечно.

— Папа с бородой! — восторженно завопил Жорик, тыкая на здоровяка в центре.

— Да там все с бородой, — забрюзжал Химик, — почти двести лет от Петра, а бородачи не кончаются. Это же не гигиенично.

— Напомни потом, — согласился Историк, — изобретем безопасную бритву.

— Странно, — сказал Химик, — на фото все офицеры все в белых кителях и только двое в темной форме.

— Черноморские моряки, — ответил историк, — снимок сделан рядом с Зимницкой переправой, где отряд Черноморского флота минировал акваторию и прикрывал пехоту со стороны Дуная. А на заднем плане столовая-шатер, смотри какая огромная.

— Похудел отец, — встревожился он вслух, — но выглядит бодро и решительно.

— Полгода уже на войне, — блеснула слезинка у Марии Фёдоровны, — дети, нам надо порадовать папеньку своей ответной фотографией. Ники, я велела приготовить твой парадный, лейб-гвардии Гусарского полка мундир. Жорику, новый матросский костюм — завтра нас ждет месье Левицкий в своем ателье. А сегодня после занятий, извольте написать любимому отцу как вы по нему скучаете, Никенька, обязательно напиши отцу каких успехов ты достиг в математике, и вечером я отправлю ваше совместное послание с фельдъегерем.

Николай согласно угукнул, Жорик, не отрывая глаз от фотографии, истово закивал и Великая княгиня обговорив с Радцигом способы чистки костюма, потрепала попутно Володьку, который во время исторической речи скромно наворачивал обед, по непослушным вихрам, чмокнула на прощание сыновей и умчалась на ежедневную встречу с императрицей.

— А вот интересно, что сейчас делает Менделеев? — вопросил Химик, пока Историк тщательно выводил ответное письмо папеньке на фронт. Перьевой, стальной ручкой. Тяжелой и отзывчивой на малейшее изменение скорости написания.

— Учит студентов в Императорском Санкт-Петербургском университете, — бездумно брякнул он.

— Как-то пошло, великий учёный и просто читает лекции, — обиделся Химик, — мне представляется, как он сидит на диване, огромный и взъерошенный, покуривая трубку, нетерпеливо тряся роскошной гривой волос и диктует своей секретарше метод селективный очистки нефти. Это же Менделеев! Титан физики, отец химии!

— И тесть символизма, — сбоянил Историк, — вообще-то прямо счас Дмитрий Иванович страдает.

— Страдает, — не понял Химик, — мы должны немедленно помочь гению!

— Даже не знаю, — протянул Историк, — застрелим его жену?

— Ему изменяет его жена? — встревожился Химик.

— Немного наоборот, Дмитрий Иванович рад был бы нарушить брачный статус-кво, поскольку влюбился — и без памяти, но жена не дает развода. Десяти тысяч на подкуп жены и попа у нас нет.

— Поп тут при чем? — спросил сбитый с толку Химик.

— А шесть лет после развода жениться нельзя. Неправославненько, — изогнул краешек губ Историк, — да и пассия Дмитрия Ивановича еще молода, семнадцать вроде всего, обождать надобно.

— Однако, — сказал Химик и всхрюкнул от прилива чувств, — что делать будем?

— Завидовать, — честно ответил цитатой Историк, — и вообще нас Бекетов учить будет.

'…остаюсь Вамъ, горячо любимый батюшка, безмѣрно преданъ' — дописал он и с чистой совестью попросил Александру Петровну начать объяснять ему что такое дроби.

Володька, осаждаемый уже как полчаса, пока Николай писал письмо, своей настырной мамой, с благодарностью взглянул на него. И только Жорик, выведший в начале Николаиного письма приветствие отцу и сразу удравший с занятий, беззаботно сражался на гимнастической стенке в соседней комнате с невидимыми турками.

Жорику семь лет, полноценно учить его начнут с восьми. Но и то, вторых-третьих сыновей, то есть не наследников, по традиции учили так себе. Чтоб не затеняли сына, которому суждено стать императором. Так что с кем мне конкурировать? — риторически задал вопрос Историк.

— Вот и вырос из Николая рохля, — констатировал Химик.

— Религиозный рохля-подкаблучник, — добавил Историк.

— Инфантильно-религиозный рохля-подкаблучник, — оставил за собой последнее ругательное слово Химик.

— Ну, спасибо, — протянул Историк, — низкий тебе поклонский.

После письменных занятий и 'Бледно-голубого неба' Тютчева в честь матушки (ловко тётка придумала совместить историю и литературу) настало время столиц Европы, когда АПешечка, так стал называть преподавательницу Химик, внезапно стала опрашивать Николая по германским княжествам, давным-давно канувших в лету.

— Три тысячи чертей, — пробормотал Химик в ответ на вопрос назвать столицу герцогства Тюрингия, — у Николая в башке тупо пусто.

— Не стать тебе миллионером, — саркастично заметил Историк, — но случайно, только из-за Мартина Лютера, учившегося в Эрфуртском университете, старейшем в Германии, кстати, ответ мы знаем.

— То есть Эрфурт что ли? — домыслил Химик и Историк отвесил воображаемый реверанс.

— Строго номинально уроки по пятьдесят минут, — заметил Историк, — и все четыре предмета ведет Александра Петровна. То есть счет, письмо, зачатки истории и географии. А что там Закон Божий и иностранные языки? — что говорит память реципиента, поскольку в официальной истории до английского и мистера Хиса — огромный пробел. По Закону Божьему родители подыскали Ники духовника протоиерея Н.В. Рождественского, с прицелом на преподавательство, но видимо из-за влияния Александра Второго, у которого были свои соображения, Рождественский отказался от наставничества, хотя духовником Николая оставался до самой смерти.

— Две исповеди, — сказал Химик, подумав, — две беседы за три года с духовником, больше ничего не помню. В церковь мальчик, вообще, без родителей не ходил. По французскому давала уроки, если можно так выразиться, какая-то мамкина фрейлина Апраксина. Системных знаний нет, но разговорный присутствует. О, и датский в копилочке есть — мы же каждое лето к дедульке в гости катаемся.

— Йаг ер глед фор этси диг айген кеээр бедстефа, (Рад снова тебя видеть, дорогой дедушка) — проскрежетал Химик и захохотал.

— Ужас какой, — поежился Историк, — словно наждачной бумагой по стеклу. Но в общем, не врали современники, Николай был способным к иностранным языкам. И нам придется соответствовать.

— А когда? — полюбопытствовал Химик, — мальчику девять, пора его в секцию дзюдо, бассейн и кружок юного химика записывать, как наследника.

— И чем тебе банька в подвале не нравится? — поднял брови Историк, — что за буржуазные предрассудки: раз царь, значит в роскоши жил. Папка твой на часах в шесть лет стоял в карауле и шинелькой на ночь укрывался. Но если серьезно: бассейн у Николая конечно будет, но сейчас русско-турецкая война и европейские осложнения. На это накладывается конфликт интересов: Александр Александрович из своего детства ничего хорошего не вынес и имеет по преподавателям свой взгляд. У Александра Второго другой. Но саботировать мнение царя невозможно, Даниловича он продавил, а тот подыщет Ники преподователей: Тимофея Докучаева по русскому языку и словесности, Семёна Коробкина по математике, — оба они из 2-ой Санкт-Петербургской военной гимназии, где директорствовал прежде сам Данилович.

— Кумовство какое-то, — скривился Химик.

— Далее, Данилович «найдет» протопресвитера Василия Бажанова, преподавателя по Закону Божьему — он же настоятель нашей домашней церкви на 4 этаже, удобненько, и преподавателя по истории и географии Порфирия Блоху. Его, скрепя сердце, Данилович возьмет уже из 1-ой Санкт-Петербургской военной гимназии с расчетом переманить к себе — уж больно хорош его учебник по географии, по которому училась вся Россия. Да, все эти гимназии в истории известны как кадетские корпуса, но там была реформа Милютина, просто не забивай голову. В 1878 году, как Нику стукнет десять, на следующие пять лет курс обучения станет посложнее.

— Но нам, естественно, надо пройти все ускоренно, — полувопросительно сказал Химик.

— Как папка с фронта приедет, начнем заумничать и выделяться, приучая Александра Александровича, что сыниша у него не по годам умный, — ответил Историк. — Случится это шестого февраля, если я не ошибаюсь.

— Кому и как будем открывать теорию номографии? — спросил Химик, — не факт, что простой учитель математики из кадетского корпуса поймет и оценит прикладное значение открытия, об этом мы не успели договорить, но расклад стоит прикидывать уже сейчас, пока Николай тупо кивает и делает умный вид в ответ на объяснения дробей АПешечки. Все равно заняться нечем.

— Это тебе нечем, — пожаловался Историк, — я себя многопоточным процессором чувствую. Мимику контролируй, училке кивай, рот открывай на ее вопросы, правильно отвечай. Вот так с ума и сходят. А может я уже сошел и все это галлюцинации.

— Пока ты не кричишь что вице-король Российской империи и не требуешь своего медведя все хорошо, — успокоил его Химик.

Отвечавший в этот момент на вопрос воспитательницы Николай мягко улыбнулся, задорно и мечтательно, так что Александра Петровна вдруг осознала как мелки, нелепы, несвоевременны все эти несчастные задачки перед мудростью настоящего Государя. Блеск этого знания Александра Петровна пронесет сквозь года и профессию, и когда её, уже умудренную и пожившую, первую женщину-директора Санк-Петербургской Педагогической гимназии, будут спрашивать, что ей запомнилось более всего в преподовании Николая Второго, она всегда, вспоминая эту улыбку будет отвечать: 'сияние разума Его Императорского Величества'.

— Бедненькая, — посочувствовал АПешечке Химик, — и это только ты три темы вместо одной осилил. А что будет, когда ты сдашь полсотни задачек завтра?

Александра Петровна и вправду имела слегка испуганный вид. Она уже пару раз намекала Николаю на прогулку в саду, но он, упросив отпустить Володьку с Жориком, упрямо задавал бойкие вопросы и демонстрировал нескончаемый интерес к учебе.

В конце концов, приперся даже старый сыч Данилович с нотациями дескать здоровый дух только в здоровом теле и заставил Николая пройти в игральную комнату за игрушечной копией винтовки Бердана.

— Держа дуло в правой руке, отставить приклад вправо, а дуло уклонить к низу влево так, чтобы от носка к прикладу был полный шаг расстояния и задний угол приклада нахо┐дился на линии носков, — мерно гудел Данилович, показывая оружейные приемы.

— Воспринимай это как зарядку, — утешал его Химик.

— Да я норм, — отмахивался Историк, — это не муштра, Данилович больше полчаса не уделяет упражнениям, скорее, как познавательному элементу для Великого князя, а вот в армии молодые солдаты этим по три с половиной часа в день занимаются. Зачем столько? Нерационально как-то. Лучше бы бегали по полосе препятствий. Если она вообще есть.

— Кстати, как историк скажи, правда что русская штыковая школа лучшая в мире?

— Продекламировал Историк. — Уже о второй мировой, но как тебе стихи девятнадцатилетней санинструктора Друниной — нагибаем в пол немчуру? Лично мое мнение, штыковой бой одинаково хорошо ставили что у британцев, что у немцев, что у нас. Побеждает тот, у кого больше обученных и мотивированных бойцов. И второе дело, что в окопах со штыком несильно развернуться было, бойцы ходили в траншейную атаку Первой мировой с самодельными палицами, топориками, кинжалами. Вообще, знаешь же поговорку про бога войны? Вот артиллерия и решит большинство вопросов в Первой мировой.

Данилович, закончив упражнения, в приказном порядке отправил Николая на прогулку перед вторым обедом.

— Хорошо звучит, второй обед, — умилился Химик.

— И повар — француз, — добавил Историк, — Аничкин дворец победит в борьбе за звание дома высокой культуры быта. Интересно, чем занимается наш брательник и кореш?

Вышеупомянутые джентльмены проводили время в игре марбл. Шарики, правда, были не стеклянные, а алебастровые. А то Историк все гадал: зачем у горки с песком лежала форма, в которой уютно разместились разноцветные шарики.

— В принципе тот же биллиард, — пожал плечами Химик, — глядя как пацаны вышибают шары, в расчерченном на поляне сада круге, только без кия.

— Олленгрен замечал, что время в Аничковом дворце течет однообразно, — кисло сказал Историк, — и это представь, в царском дворце. Что делают в минуты досуга крестьянские дети, только представь.

— Ага, представил, — мрачно ответил Химик, — на улице месиво из грязи и говна, для взрослых посиделок с водкой они не выросли, книг у них нет, да и читать они не умеют — так что тупо таращатся в замазанные глиной стены.

— Игры и занятия наши при досуге состояли в том, что летом или мы бегали друг за другом, стараясь обогнать один другого, или играли в лошадки, либо в чиж, купались в пруду, кто не умел плавать — у берега удили карасей. Бегали в начале весны на поле за диким чесноком среди всходов зелени или щавелем на лужайках либо в вершинах, где косят траву, а в сады за пупырями. Занимались торговлею, воображая себя купцами, а товаром считали разноцветные красные или синие камышки, кремешки, нарванный на поле дикий чеснок, желтые, синие и др. цветочки. — Веселуха, одним словом, — заключил Историк, — это из вспоминаний начала семидесятых, настоятеля Воскресенского собора г. Вятки. Был он из бедной семьи и жил как все крестьяне.

— Состояние перманентной деградации, — согласился Химик, — с одной стороны народовольцы эту стену отупления ничем не смогли прошибить, с другой — правительство производительность труда никак не могло поднять по той же причине.

— И поскольку единственным бесплатным взрослым развлечением был секс, несмотря на ужасающую смертность, Россиюшка воспроизводилась быстрее прочих и попала в мальтузианскую ловушку, — добавил Историк.

— Не, — сказал Химик, — про это я уже не знаю: я радио сделаю в рамках борьбы против отупления, а ты образовательным научпопом займись.

— Будет и у нас чай с калачом, — пообещал Историк, отчего сделалось ему легко и радостно от такого трудного зарока, словно и был шанс убежать далеко-далеко отсюда без всяких обетов и хитроумствований.

— Эге-ге-гей, — закричал он во всю, наверно следовало сказать ивановскую — но теперь точно романовскую, — Сарынь на кичку! Монжуа и Сен-Дени! Урааа!

Ярко-синий шар вонзился в последний красный, выбил его за круг и тотчас, словно ожидая только этого, бледный круг солнца закатился за горизонт и у ворот дворца появился ламповщик. Игра была закончена — наступало время вечерних посиделок.

— Широкий прямоугольник главного здания возносится террасою, обставленною балюстрадою. Внизу пять входов и еще один отдельно в нашу ложу. Выступ главного входа декорирован прилично и в высшей степени изящно. В трех больших открытых арках его помещены статуи — это скульптурная композиция 'Искусство' — две женские фигуры с лирой и маскаронами, одна из них — муза комедии Талия, а по сторонам арок, с боков — группы атлантид. Под атлантидами закругленные фронтоны с группами детей, держащих Санкт-Петербургский городской герб.

— Ничего себе маманька, — слушал Марию Фёдоровну и офигевал Историк, — она же профессиональный филер, все так подробно осмотреть.

— Я до сих пор не понимаю о чем она, — с некоторым раздражением сказал Химик.

Они сидели в Малиновом Кабинете Великой княгини втроем с Жориком, маленькой Ксенией и лопали десерт: вкуснейшее мороженое из серебряной вазочки в виде чаши, опирающейся на лист. Да, каждый из своей вазочки, при взгляде на которые Химик восторженно ляпнул: 'Дом Романовых — форева!'.

— Цирк Чинизелли, — объяснил историк, — это здание на углу следующего за Аничковым — Семионовском мосту (современники знают его как Белинский) по Фонтанке, там воздвигли по проекту архитектора Канелли самый большой цирк в Европе. Первое выступление состоится 26 декабря этого года. Мамка решила проехать мимо и посмотреть как идет строительство.

— Конелли, Чинзанелли, — пробормотал Химик, сосредотачиваясь на ощущениях от мороженого, — нас и тут неплохо кормят.

— Говорят особо роскошно была отделана царская ложа, — рассказывал Историк, облизывая ложку, мягко улыбаясь маменьке и посылая лучи добра в ее сторону, — золото, бархат, ковры, лепнина. Архитектор пришел к успеху — Александр Второй послал ему бриллиантовый перстень.

— Ники, тьюе бьен фэё, мэдам Олэнгхрён, парле де вотхр персевехроз дон ля метхрис де математик, — внезапно пропела на эльфийском какую-то тарабарщину улыбаясь Мария Фёдоровна.

— Вот ведь… Йожин-Божин! — запаниковал Химик, — только мороженым не подавись, она говорит дескать ты молодец, АПешка доложила что ты принял тройную дозу математики, скажи ей в ответ, что она слишком добра: 'Си бон пуар ма'.

Историк повиновался и речевой рефлекс на французский не подвел. Фраза получилась такой же эльфийской.

— Ники э тхре бун, — пропищал Жорик, вымазанным в морожке ртом, и был награжден царственным трепанием за щечку.

— Я думаю, в тот момент, когда наш папа и дед, наши дяди и славные солдаты защищают православные народы от поругания и разора, мы должны быть достойны своей фамилии поведением и учёбой. — Здесь Историк чуть подпустил в голос пафоса, — это самое малое что мы можем.

— Так себе спич, — скептически отнесся Химик, но был посрамлен, в этом веке такими вещами не врали.

— Ох, Ники, ты так быстро взрослеешь — вздохнула Мария Фёдоровна и лукаво пожаловалась, — скоро без разрешения начнешь театры посещать.

— Ага, жди, — скривился мысленно Историк для Химика, — лет до двадцати.

Этот момент выбрала Ксения, чтобы заявить о себе. Царственная сестра, развалилась на соседнем стуле, рот ее был вымазан кашкой, что торопливо стирала няньяка белоснежным платком, голубые глазенки уставились на морожку, но поскольку телекинез не входил в родовой бонус Романовых, а два года слишком мало для осмысленного высказывания своих явных желаний вслух, принцесса лишь бессмысленно вытягивала шею и наконец захныкала.

Ситуацию спас Типа. Этот белый, толстый английский бульдожка, после смерти своего предшественника черного пуделя Кинг Чарльза, был взят к дому и быстро стал любимцем Марии Фёдоровны. Типа забеспокоился, встал на задние лапы и начал толкать Ксению своим носом, пытаясь успокоить ребенка, отчего принцесса, позабыв про мороженое, засмеялась и стала выкручивать ему свисающее ухо.

— Режим Хатико включен, — прокомментировал Химик.

— Богданов Модест Николаевич, — пробормотал Историк, — вот кто реально способен включить и режим Хатико, и режим Джульбарса, и режим Барри. Он доцент зоологии Императорского Санкт-Петербургского университета с 1878 года, основатель первой кинологической и первой птицеводческих организаций в России. В следующем году приедет из Европы, где находился с научной миссией. Вот кто нам бы инкубаторы запилил и собачек служебных создал, если бы не чертов туберкулез.

— Маменька, — Жорик, покончив с мороженым, был настроен высокохудожественно, — дозвольте остаться на вечернее музицирование?

По громадному ковру светлого колера, шурша длиннющий юбкой, мимо скульптуры пушкинской Татьяны работы Изобелли, Великая княгиня подошла к фортепиано и подозвала Николая.

— Ники, я сыграю твоего любимого Булахова.

Историк бы вспотел, но вместо страха почувствовал радость. Играть он не особо умел, уроки фортепиано у Великого князя начнутся лет с четырнадцати, но был заядлым меломаном и не стеснялся подтягивать любой понравившийся мотив. Да и кто не любит петь в детском возрасте и воображать себя звездой местного трактира в девятнадцатом веке?

— Гори, гори моя звезда\Звезда любви-и-и, приветная, — начал он дрожащим голоском.

— Ахаха, великолепный творческий вечер, — потешался Химик, — под конец ты разошелся, и я все гадал: кто из тебя вырвется Высоцкий или Лепс.

— А чего, я могу, — подбоченился Историк и спел для Химика: 'То-о-олько, гематома на скуле\ от удара топоро-о-ом'.

— Лепс рвет струны на своей гитаре, — оценил Химик, — и ладит из них гарроту для тебя.

— Но я же только что расширил его аудиторию, — попытался возразить Историк.

— Да, но ты сделал это без уважения, — строго ответил Химик.

— Хорошо, — уныло сказал Историк, — как же важно быть серьезным. Вот сказал и озарило: я мог бы спасти Оскара Уайльда, напомнишь мне лет через пятнадцать?

— Не знаю кто этот славный джентльмен и отчего его спасать, но мы же плохишей не спасаем? Только в фильмах, для карьеры спасателей неважна биография клиента!

— Гениальный человечище, — искренне выдал Историк, — только тролил много и без уважения относился к британским ценностям. Заднескамеичничал при двоих живых детях и право государство на вмешательство в свою жизнь не признавал.

— Ну, — сказал Химик после долгой паузы, за время которой они дошли до Манежной, — главное, что не депутат Госдумы, спасем!

На месте бывшего Манежа Аничкова дворца, во время современнности, размещались СДЮШОР номер два, театр кукол и школа танцев. И это правильно, дети не кони — влезет больше. На самом деле Аничков Манеж был зданием вместительным, двухэтажным с большим двориком. На гравюре от 1870 года видно как 12-ый гренадерский Астраханский полк во время парада поместился там полностью.

Генерал Данилович стоял у арки входа в Манеж печально и величественно, словно пингвинопитек на сцене конференц-зала отеля Санкт-Петербург во время известного научно-популярного форума.

— А куда он денется, — буркнул Историк, — навернется Ники без него с лошадки и поедет генерал в Сибирь на орехозаготовки.

— Из того что я знаю, — успокоил Химик, — лошадка у Николая смирная, зовут Флора, а объезжать свирепый подарок твоего дяди будет какой-то умелец из конвоя. И для начала его кастрируют. Жеребца в смысле.

— Ничего не знаю про лошадей, — пробормотал Историк, — но по мнению специалистов лучшие кавалерийские части были в русской императорской армии. Однако, вот беда, подготовлены они были не для современной войны, в которой кавалерия просто мобильные пехотинцы. Атаки конным сомкнутым строем, владение холодным оружием, даже различные каскадерские трюки на полном скаку — все эти дисциплины учили блестяще. В «Записках кирасира» Владимир Трубецкой вспоминает, что в их полку было два чемпиона Европы. С другой стороны огневая мощь кавалерийского полка — это две стрелковые роты. У пехотинца боеприпас 180 — 200 патронов, у кавалериста — 40 патронов. Сорок, Карл! В русской кавалерийской дивизии — 12 орудий, в немецкой пехотной — 72. Вот и могли русские кавалерийские части успешно воевать только с австрийцами, у которых были похожие проблемы. Германские кавалеристы боя не принимали отходя и наводя наших кавалеристов на свои пехотные части.

— Спасибо за исторический экскурс, — поблагодарил Химик, — если ты от страха так словоохотлив, то расслабься, на этой кобыле ты уже два года ездишь. Я даже не стану говорить банальные вещи вроде — ты знаешь три способа держать поводья: английский, немецкий, французский. Тело вспомнит само, автоматически.

Звероватый бородач (твой кучер Афиноген Захаров, — прошелестел Химик) подвел с поклоном к Николаю изящную, черную, с длинной шеей и мощными мышцами красотку, по-другому не скажешь, с умными глазами, которая первым делом начала, наклонив голову, исследовательно тыкаться по карманам Николая.

— Русская верховая, — сказал Химик, — лошадь, знающая себе цену и с чувством собственного достоинства. Все, умолкаю, просто расслабься и все само собой пойдет.

— Так, оба повода в левую руку, правой рукой беремся за заднюю луку, подняться на левом стремени, перенести правую руку на переднюю луку в тот момент, когда правая нога заносится через круп лошади, и упасть на седло, — победно закончил Историк.

— Сев в седло, не следует держать лошадь на месте, но тотчас надо тронуть ее вперед, — напомнил было Химик, но Историк уже ушел в дубле, сделал полувольт, вольт, контрвольт и закончил восьмеркой.

— Николай был отличным наездником с детства, ты оказался прав, все пошло само собой, — обрадовано сказал Историк, вытаскивая морковку для Флоры из кармана. — Вспоминается даже фото двух старших дочерей Николая Второго: Ольги и Татьяны которые амазонками принимали парад своих подшефных кавалерийских полков в 1913 году: Вознесенского и Елисаветградского. Но, видимо, из-за жены и больного сына Николай пересел на автомобили.

— Да и ноги устают прилично, — прокомментировал Химик, — выражение кавалерийская походка в обиходе не зря, ляжки раздаются при постоянных упражнениях. Ну и что хорошего в растяжении тазобедренного сустава?

— Ничего, — согласился Историк, — но коняша просто прелесть. И он потрепал Флору за шею.

— Я только пройдусь по парку и сразу вернусь, Григорий Григорьевич, прошу Вас не волнуйтесь, — поставил он в известность Даниловича и коротким шагом направил кобылу в ворота.

Володька стоял у турника в южной части парка, разминаясь перед подходом. Подъезжавшего Николая, что заканчивал свой круг по парку, он видел и даже показал издалека тайный знак скрещенными пальцами, означавший на их тайном, ребяческом языке жестов, что-то вроде — круть.

— Володь, — произнес Николай подъехав, — ты где Жорика потерял?

— Он от цесаревны, Вашей матушки чуть позже тебя вернулся в игральную, пылая жаждой знания, — чуть насмешливо сказал Володя, — и пристал к моей матушке, требуя секрета как быстро выучиться. Что это на тебя нашло Ники: Данилович покусал ночью, а ты Жорика?

— Вежество и знания, увы, не заразны, — с горечью признался Николай, — мой метод — творческий сон. Молюсь Сергию Радонежскому, а ночью сон как задачку решить снится.

— Че, правда? — загорелся Володька.

— Ты осторожнее с православными, — запаниковал Химик, — они и через два века шуток не понимают: сначала человек — потом кинотеатр.

— Правда, Володька, только что бы правильно задачку святому доложить, надо в её условия сначала все-таки вникнуть, — объяснил Николай и сразу перевел скользкую тему, — матушка твоя решила уже куда ты идешь дальше учиться?

— Все мужчины военные в нашей семье, — пожал плечами Володька, — или в Первую Санкт-Петербургскую военную гимназию или во Вторую.

— Ты же понимаешь как там строго с дисциплиной, — спросил Николай, — на минуту опоздаешь, отправят домой. После прихода в корпус кадетов собирают в зале и смотрят чистые ли ногти, шея, уши. Могут заставить снять сапоги и посмотреть насколько грязные ноги. Про карцер не знаю, но за чрезвычайные проступки сорвут погоны.

Володька уныло кивнул. Да уж, какой контраст с Аничковым дворцом, где грязные ногти проверит лакей или личная служанка и сделает это вежливо, без оглашения результатов перед строем кадетов.

— А и впрямь, где наш кореш будет учиться точно? — полюбопытствовал Химик.

— Реально не знаю, — ответил Историк, — но могу включить мистера Холмса.

— В мире, где нет Холмса, есть примерно восемь кандидатов на Мориарти, — сострил Химик.

— Раунд! — признал Историк, — но, мне кажется, все очевидно. Володька, как безлошадный, будет учиться в ближайшем по расстоянии корпусу, если только они не оба расположены близко от дворца. До 1863 года далеко было до обоих кадетских корпусов. Второй корпус находится на реке Ждановка километрах в четырех от нас. Первый находился во дворце Меншикова примерно так же далёко, но потом на его место посадили Павловское военное училище. Это происходило в то время когда корпуса заменяли военными гимназиями. Первый корпус на тринадцать лет перевели на место военного училища в дом графа Воронцова у Обухова моста на реке Фонтанка, в нескольких кварталах от нас на север.

— Володька будет жить во дворце, пока АПешка доучивает Жоржика, но ходить учиться в корпус, а ведь это наша единственная пока боевая единица, — задумался Химик, — ее ценность упадет больше чем наполовину.

Будем ковать железо пока горячо решил Историк.

— Я ничего не обещаю, Володь, но когда приедет отец, я буду просить его разрешения привлечь к моему совместному обучению несколько самых умных и преданных гимназистов России из всех сословий. И, конечно, я рассчитываю на тебя тоже.

Володька еще не верил, но в его глазах расцветал огонёк надежды.

— Только не думай, Ники, что я боюсь, — сказал он, — просто без вас обучение будет… Он запнулся, подбирая слова, но Николай отлично его понял.

— Так уныло, — подсказал Великий князь и согласно дернул уголками губ, — вот и договорились, Володь. На чё забьемся — я больше подтянусь?

— Да ни в жизнь, — осмелел Володька, — на твою чёрную клавишу от фортепиано.

Оный осколок благолепия от роскошного инструмента рук Карла Шрёдера Ники спер во время ремонта, проходя мимо приглашенного мастера, улучив момент, когда тот отвернулся. С тех пор прошел год, но Николаю до сих пор было стыдно за свой поступок.

— Жди, — согласно бросил Николай и тронул поводья, — я только Флору в Манежную отведу. Проиграешь — с тебя задание.

Эти примитивные масляные лампы, боже, какой же от них духан, — морщился Химик, когда Николай шел в свои комнаты на третьем этаже, — когда дворец электрофицируют? Чувствую себя Алладином.

— И это очень странно, — отвечал Историк, — тело у нас на двоих одно, а запахи мы идентифицируем по-разному. Для меня это приятное амбрэ из терпкого запаха смородины, благородного жасмина и свежей нотки мяты. Разумеется, я шучу, но касаемо духана: лучше надышаться конопляным маслом чем парами керосина, не находишь?

И Историк мысленно подмигнул Химику.

— Раскрыта тайна пофигизма Николая Второго! — анонсировал Химик, — он слишком много дышал в детстве парами конопляного масла.

— Жаль, что я не могу ничем в тебя кинуть, — притворно огорчился Историк, открывая свою комнату, — но ты должен был разобраться, что масло все-таки растительное, хотя и с добавками.

— А еще от них жара, — капризно сказал Химик, — так и хочется схватить лакея за руку и потребовать прекратить майнить биткойны на царские деньги.

— Эге, батенька, да вы уже надышались, — шутливо встревожился Историк, усаживаясь за стол перед окном, — а до электрофикации Аничкова дворца еще восемь с половиной лет. Причем сами работы будут длиться несколько лет.

— Ох, Ма-а-ать драконов, — грустно сказал Химик, — а ведь в России первой в Европе электрофицировали какой-то город, как мне давным-давно читали на лекции.

— Справедливости ради, укажем, что в городе, возникшим как царская резиденция, я про город Пушкин, построить электростанцию с водонапорной башней было легче остальных, как мне кажется, — отметил Историк, — в электрофикации я не специалист, но с основными вехами и личностями, в общем, ознакомлен. Будем составлять ГОЭЛРО сейчас или займемся матикой?

— А кто ГОЭЛРО составлял и сколько ему сейчас лет, ты знаешь? — наивно спросил Химик.

— Семь, — сказал Историк, — демонстративно переворачивая страницу сборника задач, — и это ответ на первую задачку. ГОЭЛРО писала целая комиссия: кого-то из них расстреляли, кого-то сослали, так что и следа не найти, кто-то тупо партийный работник, а не электротехник. Но за главную тройку инженеров-энергетиков, они практически наши ровесники, я знаю и попозже мы об этом поговорим.

— Кстати, — оживился Химик, — а мы расстреливать будем?

— Конечно, — поднял воображаемые брови Историк, — и начнем с химиков, если они не замолчат.

— Ты не понимаешь, — начал жаловаться Химик, — с номографией мне пока не развернуться, с концертами под фортепиано я не выступаю, сижу тупень-тупенем — где моя лаборатория, газохроматограф, лазерно-искровой спектрометр?

— Рабынь и вино еще в заявочке черкани, — хладнокровно посоветовал Историк, — по крайней мере, шансов на их получение у папеньки будет больше. Думаю, если ты прямо сейчас начнешь думать над промышленным синтезом, хотя бы, аспирина — пользы будет намного больше. Для начала сформулируй техзадание.

Химик обиженно замолчал и Историк смог не отвлекаясь, приняться за задачки.

Математика сиротливо развалилась на столе, а Историк подперев голову задумчиво смотрел в окно на Невский проспект.

Двадцать четвертое ноября 1877 года, День Великомученицы Екатерины по православному календарю, четверг. Главный проспект Российской империи гудит и живет вечерней жизнью. Мысли вяло текут: кто-то истово крестится, скинув шапку на купол дворца, кто-то летит лихой двойкой, вот гимназист в каком-то неуклюжем плаще, бесконечно широком, переходит дорогу, снега и мороза еще нет, но несет холодом с реки, вот дама в приталенном пышном платье, настолько длинном, что подметает подолом тротуар, головной убор ее с перьями раскачивается в такт походке, будочка на углу, перед конной скульптурой, расклеена афишами и извозчики, извозчики и конка, звенит колокольчиком, а впереди бледным пятном лампа. И мертвый свет газовых фонарей, серебрящий смешные вывески «Суконный магазин», «Богемский хрусталь графа Гарраха», «Аптека» и наконец, — экспансия московских купцов — вывеска чайного короля этого века «Василий Перлов с сыновьями», через 10 лет им пожалует именное дворянство Александр Третий, а их символом станет чайный куст. Меховой магазин, крымские вина Христофорова — наружная реклама не так повсеместна еще и агрессивна, но уже скоро начнет тянуться растяжками на тротуар, мешая прохожим в буквальном смысле этого слова.

Через пять лет на Невском проспекте будет телефонная станция, через год после нее загорятся электрические фонари, а электростанцию для них установят на барже у Аничкова дворца.

Время разбежится и пойдет столбить прыжками, а с него будут падать, с выпученными глазами, россыпью империи. И вроде поднимется Россия, подобрав портки, нагонит и запрыгает вровень со временем, даже перепрыгнет, но ненадолго, упав снова с сердечной недостаточностью, широким и простодушным лицом в грязь.

— Ну, эй, — возмутился Химик, — я слышу все твои мысли! Да как ты смеешь!

— Ага, — довольно сказал Историк, — шок еще никому не нравился. Тебе нужны сильные потрясения или сильная Россия?

— А что, — не удержался Химик, — намечается раздача мельдония?

— У нас не было времени на примерную детализацию плана с самого утра, — заговорил серьезно Историк, — но, пожалуй, уже можно начать.

Итак, номография и преподаватель математики из кадетского корпуса. Никакой надежды на него, конечно, нет. Даже если он разберется и поймет о чем идет речь — он пойдет куда?

— К своему начальству, — предположил Химик.

— И вот стоит Данилович и думает, чего это Николай учудил и идет куда?

— Дальше к начальству, — продолжил Химик.

— И вот стоит Александр Александрович, звёзд с неба в учении никогда не хватавший, и думает: ну сын, ну дает и идет…

— Да ладно, — сказал Химик, — это уже не смешно, к Александру Второму?

— Не, — отмел это предположение Историк, — все-таки Александр Александрович уже самостоятельный. Пойдет он к специалисту — Чебышёву наверное, ну кто лучше его разбирается в математике в Российской империи, на данный момент?

— Буняковский, — назвал после некоторого размышления Химик, и Историк уважительно хмыкнул.

— Буняковский в возрасте, он вице-президент Академии наук, да и будет им до самой смерти в знак заслуг, но исполняет больше почетные функции. Ему семьдесят три года, он стар и даже суперстар и хотя еще напишет не одну работу, но…

— Ок, — перебил его Химик, — ситуация предельна понятна, мы попадем к Чебышеву через некоторое время и тщательного медицинского осмотра.

— Да, ладно из Александра луддита делать, — отмахнулся Историк, — ну побеседует он с Ники по душам, но врачей вызывать к сыну точно не станет. Даже загордится немного.

В общем, цепочку эту надо отсечь, зачем время терять, — продолжил Историк, — у нас есть преподаватель словесности Тимофей Докучаев. Он старший брат Василия Докучаева, известного геолога, почвоведа, через несколько лет профессора минералогии Санкт-Петербургского университета, будущего «отца русских почв» и учителя Вернадского. Сейчас Василий Докучаев хранитель минералогической коллекции, читает лекции, на хорошем счету, ему протежирует (если так можно выразиться, поскольку он всем выдающимся ученым протежировал) сам ректор университета Андрей Бекетов.

Чебышёв читает лекции в том же университете. Ставлю свой перочинный ножик против дохлого воробья они знакомы и передать Пафнутию Чебышеву нашу рукопись по номографии Василию Докучаеву как «два вальса станцевать». Сделать это следует до середины апреля, потом что там начинается подготовка к Всемирной выставке в Париже, которая откроется в мае.

— А как поступит Чебышёв, прочитав нашу статью? — спросил Химик.

— Либо напишет письмо Александру Александровичу, что у него сын умнее, чем он думает и просьбу об аудиенции, либо пробьет такую аудиенцию через брата генерала от артиллерии. В любом случае захочет встретиться, потому что десятилетних мальчиков, выступающих с графической теорией функциональных зависимостей в мире пока еще не было.

— Как всегда, немного пугает вот это «не было», — внутренне поежился Химик.

— О, да — «подбодрил» его Историк, — привезут двойника Николая на наше место, а на Ники оденут «железную маску» и запрут в подвале Шлиссельбургской крепости. И будешь ты до конца жизни вычислять баллистические траектории снарядов, а я — писать мемуары. Но в семнадцатом придут пацаны из Петросовета и освободят Николая. Хеппи-энд!

— Твои попытки вселить уверенность больше смахивают на издевательства, — кисло сказал Химик.

— Будь всегда позитивным как протон, — внушительно произнес Историк, — твой батяня — Наследник империи и любящий отец, а не клоун из фильма «Оно», охотящийся на школоту.

— Ха, — улыбнулся Химик на сравнение, — пьяный тамада на свадьбе будет пострашнее какого-то клоуна! Я просто еще не привык к тому что у меня есть такой папа.

В общем, — строго сказал Историк, — железная маска на Ники — это как убийство глухонемого, который распускал слухи. Версия чтоб поржать. Идем уже в игровую на вечерний паровоз.

— Это мы еще мирно сидим, — заверил Историк Химика, — отмахиваясь игрушечной сабелькой от атакующего, конечно понарошку, но с вполне свирепым видом Володьки с другой сабелькой.

Жоржик лежал на полу и изображал, по его словам, русские укрепления у болгарского села Чаиркина, стреляя из игрушечной пушчонки, то есть кидая разноцветные алебастровые шарики в наседавшего Володьку.

— Вот, батянька наш, — продолжил Историк, делая обманный финт, — по вспоминаниям графа Шереметева, набирал команду солдат и команду разбойников, и они сражались в Гатчинском дворце между собой на выбивание резиновыми мячиками. Я тебя уверяю, получить вот таким мячиком — не современным с воздушной камерой, а сплошным и тяжелым, было совсем невесело. Самому графу, который старался зарядить мячиком исподтишка, прячась за деревянной горкой Арсенального зала попало от сына министра двора и уделов Владимира Адлерберга, когда последний его умудрился поймать. Ногой в живот, причем попало. С разбега.

— Совсем как у нас в современности, — прокомментировал Химик, — бей, бухай, отдыхай.

— Довольно, Володь, — остановил потешный бой Николай, — победили православные басурман. Заведи паровозик Жоржику, я на датские камешки гляну еще раз.

— Что-то не припомню я у Николая никаких заначек с бриллиантами, — удивился Химик, — нет, понятно тут даже детская погремушка в драгоценных камнях, или седло на игрушечной лошадке золотом по бархату расписано, но что бы сами камешки?

— А не знаю откуда, ты и покажешь, — насмешливо сказал Историк и сжалившись добавил, — самые обычные камешки. Николай с Жоржиком, а потом и Михаилом собирали на берегу моря в Ливадии, Прибалтике или Дании, лакировали, а затем сортировали в альбом.

— И зачем тебе эта галька? — подозрительно спросил Химик, — камешки лежат в шкафчике, третье отделение снизу.

— Ты никогда не замечал, что в плавании кролем постоянно зигуют? — коварно осведомился Историк.

— Эм, что? — сказал сбитый с толку Химик.

— Вот, — восторжествовал Историк, — и никто не видит пока не сказать. Бери альбом. Отбираем похожие камни и просто красивые камни.

— Но для чего, — мученически простонал Химик, — ты говоришь головоломками!

— Мы будем убивать четырех зайцев, — пафосно провозгласил Историк, — и делать это с чувством, с толком, с расстановкой. По-научному. Заяц первый — последний император Бразилии. Дедуля в 1876 году выехал в большое мировое турне. Начал с Америки, где фоткался на Всемирной выставке в Филадельфии и сказал «оно говорит» первому телефону. В сентябре Педро Второй добрался до России. Побывал в Питере, Москве, Киеве. Скатался в Ливадию, на встречу с Александром Вторым.

— И уплыл обратно, — не поддержал его энтузиазм Химик, — визит был неофициальный, Николай, вообще, был в Дании в это время. Зачем нам император дикарей?

— Что такое Бразилия? — ответил вопросом на вопрос Историк.

— Обезьяны, кофе, мулатки, самба, место где вырос футбол, — выдал Химик, — ну, с точки зрения химии — крупнейший производитель биоэтанола, так как своей нефти очень мало. То есть экологически чистого топлива. Бразилия — это такая зеркальная противоположность России вплоть до определения ее как места, где умер футбол.

— Что за гнусные стереотипы, — скривился Историк, — про футбол можно было и промолчать. Тыкнул бы сразу в OECD Index, что бы раздавить оппонента. У-ух как ты бесишь!

— Так за державу обидно, сам недавно про шок говорил, — невинно сказал Химик.

— За сто пятьдесят лет население Бразилии выросло в девятнадцать раз, а по доходу и того больше, сейчас он опережает российский почти в два раза, — нехотя сказал Историк, — видимо, «маленькая победоносная война» с Парагваем кое-чему их научила. Но это же не они настолько крутые, сколько мы — бездари. Исторически для Бразилии могло бы сложиться и лучше. Вот может быть мы им и поможем? Нет ничего приятнее, смотреть как потом начнут ругаться два гегемона: один — северного материка, другой — южного.

— Как я понимаю, именно наши маленькие камешки, собранные на берегу Балтийского моря, сдвинут с места великие стратегические планы? — вернул дискуссию к началу Химик.

— Можно и так сказать, — покладисто согласился Историк, — император Педро Второй образованный человек. В детстве прочел книгу отца геологии Джеймса Хаттона. С тех пор собирает различные минералогические коллекции. Душевное такое хобби. Мы ему и задарим свою коллекцию со своим письмом, в котором сдадим британского биопирата, через нашего посланника при встрече в дворце. Надеюсь за пару месяцев плавания португальский наш представитель выучит для вящего впечатления. По крайней мере, китайский и английской он сумел одолеть в своей жизни.

— Британский биопират!? Наш человек?!… - начал было вопрошать детали плана Химик, но тут на Николая сзади налетел натуральный танк, что пыхтя разогнал Володька, из игрушечной лошадки и Жоржика на ней верхом, повалил на пол и изобразил последние минуты перед стартом продаж восьмого айфона.

Первая ночь девятнадцатого века начиналась для коллег по вселению с вечерне-оздоровительных процедур. Николай чистил зубы и полоскал рот отваром из коры дуба. Первейшее средство для укрепления десен. Жить через некоторое время с проблемными зубами, как в реале и было у Николая, который дантистов боялся панически, Историк и Химик не хотели, потому Радцигу заранее был дан приказ о заготовке отвара на вечер. До этого важного профилактического мероприятия Николай, спустившись в подвал Аничкова дворца, по-быстрому ополоснулся горячей водой в баньке.

Подвал дворца был поделен на две неравные половины: первую занимали помещения Конвоя Наследника, комнаты прислуги, а во второй, меньшей части, как раз находилась баня Александра Александровича.

— Хорошо, что ее не опечатали, — подумал Химик, — а ведь могли как Кабинет. Мало ли чего батяня в бане мог делать: доклады принимать, бумаги читать. На войну уехал — все важные помещения специальная служба опечатывает.

Ему представился Александр Александрович развалившийся на лавке животом, державший, еле видный в клубах банного пара, отсыревший лист бумаги, с камердинером Котовым почтительно хлопающим душистым веником Наследника по спине. Как гулко кричит Наследник после некоторого изучения дела: «в Сибирь, скотину!» — и он хихикнул.

— А и зря смеешься, — сказал Историк, — дед наш на горшке чиновников принимал, бывало. Натурально. Сидел за занавесочкой с кальяном и справлял свои дела пока чиновник доклад делал.

— И все то мы в заботах, и все то мы в делах, — манерно выговорил Химик и сменил тон на деловой, — так что по дону Педро и мифическому посланнику, продолжим?

— Благородный дон уже стар, — вздохнул Историк, — у него, а значит и нас, немногим больше десяти лет до крушения монархии в Бразилии. Кабы я была царицей, молвила одна девица… В идеале, за двенадцать лет, с послезнанием о каучуковой лихорадке, все кризисы можно разрулить.

— Нам то что, — пожал мысленно плечами Химик, — Бразилия не сломается.

— Нет, но попадет под зависимость от английских кредитов и влияние США. — Ответил Историк, — вернее, под кредиты уже попала, но каучуковая лихорадка поможет их закрыть. То есть могла бы их закрыть.

— А что пошло не так? — поинтересовался Химик.

— Ну, знаешь как обычно идет не так, — ехидно сказал Историк, — сваливается на государство эпическая маржа между дешевой рабочей силой и дорогим сырьем на рынке. Появляются олигархи, дворцы в джунглях, порт для яхт в какой-нибудь канаве, трамвайные линии в девственных лесах, дорогие проститутки с непомерными амбициями, мудаки, прикуривающие гаванские сигары от крупных банкнот и устрицы в шампанском или чем там еще.

— Просрали полимеры, — понимающе кивнул Химик.

— Дважды при чем, — скорбно согласился Историк, — в годы Второй мировой спрос на каучук резко взлетел.

— Хех, — сказал Химик, — в нашей истории Второй мировой, надеюсь не будет.

— Да, даже олигархов не будет, — усмехнулся Историк, — только крупные меценаты. Ленинский тезис об укрупняющейся концентрации капитала при империализме мы разобьем эффективным антимонопольным законодательством. Но, впрочем, это дело отдаленного будущего. Сейчас решаем с посланником и Бразилией.

— Наконец-то, дошли до посланника, кто этот фантастический персонаж, — с интересом спросил Химик, — просто так взявший и поверивший в девятилетнего ребенка, посылающего его на край света?

— Совершенно верно, — подтвердил Историк, — на первый взгляд — это явный герой комиксов. Нам нужен честный и скромный, молодой человек, при этом с задатками авантюриста, не пьющий, контролирующий себя, держащий язык за зубами, из купцов, то есть с коммерческой жилкой. И даже при всем этом, найди мы такого человека — глава семья, а именно он решает всё в семье царской России, запросто скажет: «иди-ка ты, Вася представителем хлебного Товарищества для приисков, поработай, вместо безумных прожектов на краю света от сбрендившего малолетки-внука императора». Вытрет сопли тридцатипятилетний Вася, вздохнет и пойдет как миленький.

— Зная тебя я даже не стану отчаиваться, — сказал с иронией Химик, — как я понял тебе нужен сирота, владелец крупного бизнеса от отца, какой-нибудь сын старовера из Сибири, которые не пьют и даже не курят, сакральное почтение к власти присутствует и табуированная религиозность уже отчасти смягчена.

— Я становлюсь предсказуем, — фыркнул Историк, — тогда вот тебе моя страшная месть, я расскажу о нашем посланнике, но историю о том, как нечестным путём сделает свой первый миллион Николай — оставлю на завтра. Попробуй догадаться сам.

— Итак, — произнес Историк, — заяц номер два. Ты почти угадал — это сибирский купец Иван Васильевич Кулаев, переживший из-за форс-мажора несколько крушений. Занимавшийся хлебом, медью, золотом, железными дорогами, пивом, пушниной и пароходами. Гласный городской Думы Харбина. Владелец супермаркетов и строительный магнат, банкир и...

— Хватит, зануда, — пожаловался Химик, — ты сводишь с ума меня своими лекциями.

— И меценат, — закончил Историк. — Потерял отца в семнадцать лет. Но не потерялся и принялся за продолжение бизнеса. Сейчас ему двадцать и он то ли уже сдает в аренду свои медеплавительные заводы, то ли собирается. Слишком плохо идет дело с приисками из-за логистики. Момент идеальный — он на перепутье и будет рисковать в бизнесе, как и сделал в реале. Человек грамотный и всем перечисленным выше критериям отвечает.

— То есть, — уточнил план Химик, — мы вызываем его письмом в Петербург, — сулим златые горы на каучуке, говорим что «Родина не забудет его подвига», даём миллион, коллекцию и записку к бразильскому императору?

— Я бы дал в довесок орден императору, — озаботился Историк, — но маленький еще. Да все нормально будет, цесаревич ему писал из Дании письмо с сожалениями, что его не было при визите. А тут я коллекцию подарю, напишу что всё лето батрачил, хы-хы, для него. О, вспомнил, Императорский Санкт-Петербургский университет одарил Педро званием почетного доктора наук, так что можно Бекетова попросить еще свое письмо с каким-нибудь научным фолиантом присовокупить.

— Все так зыбко, — с сомнением сказал Химик, — ок, Кулаев прибывает в Бразилию, живой-невредимый со всеми бумажками и капиталом. Дальше что?

— Будет действовать по обстановочке, — ответил Историк, — охмуряет коллекцией и великолепным португальским императора, скупает пару барж, берет пару десятков гектаров джунглей в аренду, лет на пять, набирает серингейро — это бразильские сборщики каучука. И хомячит в Манаусе, где вся эта лихорадка через два года закрутится, запасы драгоценного сырья. Ну и сдает императору эту кучу фекалий, то есть почтенного биолога, мистера Генри Уикхема, уважаемого в Великобритании биопирата, что стащил саженцы гевеи и сдал в Королевский сад в Кью. Из-за него каучуковый бум постепенно и накрылся.

— Да ладно, — развеселился Химик, — а советского разведчика-химика Жоржа Коваля, стырившего техпроцесс по плутонию, ты как назовешь? И потом каучуковая лихорадка быстрее из-за нас накроется, изопрен уже лет как двадцать получен, Бушард обработает его соляной кислотой через два года и вуаля. Как всегда вопрос лишь в качестве и промышленных масштабах.

— Героем страны, — гордо ответил Историк, — он профессиональный работник спецслужбы, а не наймит по объявлению, собравший саженцы и за взятку спокойно вывезший из страны. Да еще привравший о непомерной опасности, что подстерегала его белую британскую задницу! Насчет накроется — это закономерно, но хорошие отношения с императором и — в идеале — в будущем с его дочерью, более сильная Бразилия, отвлекающая США, определённая прибыль от каучука — все это огромный плюс. Очень теоретический, но в части плана хотя бы легализации капитала, который у нас скоро будет — вне конкуренции. Честным путём заработать миллионы не получится. Позже, через несколько лет, — да. Но деньги должны работать сейчас и быстро.

— Хорошо, — успокоил его Химик, — солидарен с твоим мнением. Но, извини, верить в твой план начну только при виде живого миллиона.

— С этим все хорошо, — энергично выразился Историк, — готовься морально ошалеть завтра. А пока освежающий сон для юного тельца!

Огромное, зеленое чудовище, недобро прищурившись, приближалось к Историку. Лысая, круглая голова блестела капельками пота, крупные белые зубы хищно выглядывали наружу, трубочки ушей предвкушающе дергались.

Внезапно, одним рывком, чудовище очутилось рядом с Историком, схватило, наклонившись его за ноги, легко подняло и разорвало пополам.

— А-а-а, — закричал он истошно, — сукаааа!

— Вставайте, граф, — раздался знакомый голос, — нас ждут великие дела.

Подскочивший с постели Николай очумело оглядывался, Историк приходил в себя.

— Сон дурной приснился? — с любопытством спросил Химик.

— Ничего особенного, — нехотя ответил Историк, — наиболее вероятный хозяин здешнего болота до того, как на нем возвели город.

Химик буквально сочился любопытством и он сдался.

— Мне приснился герой детского мультфильма, — пристыженно пробурчал Историк, — троль, лжец и девственник.

— Ах-ха-ха, тебе приснился Шрек, зачёт бро, — закатился в истеричном смехе Химик, — видимо, в масло точно что-то добавляют.

Историк скривился, но предпочел промолчать.

— Ты первый проснулся? — сменил он тему.

— Да, пришел Радциг и постучал тихонько в дверь, сказал что половина восьмого.

— Хорошо, — сказал Историк, — и так как мы знакомы уже не первый день, с этого дня я зову тебя Хим. Или Мик лучше?

— Ох, — подивился Химик, — с повышением меня. Но поскольку твой персонаж трехслоговый — у меня появляется аж несколько вариантов для дружеского сокращения. Я могу звать тебя Ис, Тор или Рик.

— Как хочешь, — вяло согласился Ис, — пробираясь к зеркалу. Зубную щетку взял уже Тор, а стаканчик с отваром дуба — Рик.

Никак не могу выбрать, — огорчился Химик, — но Ис — советский танк, а ты ученый, небось в очёчках и свитере. Тор — бог и общего у них больше между собой, я бы назвал это калибром главного инструмента. Будешь Риком?

— Рик и Мик, — пробормотал Историк, берясь за вешалку с парадным мундиром, — спасают Российскую империю. Звучит как название манги или сериала для жертв трисомии. Что может быть хуже? Российское ток-шоу?

— Даже не знаю, — протянул Химик, — слабоумие и отвага всегда найдут своих зрителей!

— Шагают бараны, бьют в барабаны, — презрительно сказал Историк, — в крике никогда не родится истина. Крик — звуковая иллюстрация верности при этом способе массовой манипуляции. Куда ушли сто пятьдесят лет прогресса? Через три революции и сто пятьдесят лет страну снова ждет страх и ненависть от профессиональных агитаторов.

— Ты же понимаешь почему, — спокойно проговорил Химик, — и как это закончится.

— Уже закончилось, — ответил Историк, поворачивая литую бронзовую ручку двери с двуглавым орлом, — и больше не повторится.

Парадный вход Аничкова дворца, заспанный Жорик, не проснувшийся даже после утреннего завтрака, матушка в мундирном платье 11-го уланского Чугуевского полка, камер-лакеи, казаки Конвоя Е.И.В. Наследника, Радциг, накидывающий шинель на плечи и поданная карета.

Ох, — не сдержал восхищенного вздоха Химик, — нет в голове я «помнил» про карету, но в действительности какая же она красивая!

Историк остался менее восприимчив к роскоши.

— А я видел уже, — объяснил он свой секрет, — на музейной выставке 'Дежурная конюшня' Царского села. Поскольку она была отреставрирована — выглядела как новенькая, а этому оригиналу перед нами десять лет как не крути, вот первое впечатление и перебивает нынешнее. Но скажу так: на фоне всех этих расшитых золотом и бархатом императорских карет — оставляет самое приятное впечатление. Строгий внешний дизайн: белое и черное, золотой только царский вензель и эта нашлепка на колесной оси, своеобразный прародитель автомобильных дисков, на которой выведено гордое «К. Неллис». Колеса, впервые, на гуттаперчи — очень плавный и тихий ход. Фонари по бокам от дверок. Диванный салон в карете из кожи, мягкого светло-кофейного цвета. Мария Фёдоровна предпочитала эту карету до конца своего пребывания в России. Ты лучше на эту морду глянь! — воскликнул, внезапно, Историк.

Оная морда в серой шинели армейского сукна, с бородой и в фуражке как раз вытягивалась во фрунт перед коляской, а его подчиненные открывали ворота дворца на Невский проспект.

— Пристав Хоменко, — пожал плечами Химик, — на мутанта из отряд самоубийц не похож. В чем его суперсила? В бороде?

— Сей любопытный типаж, — сказал Историк, — проживая на зарплату пристава, оставил после своей смерти три миллиона рублей.

— Ни… чего себе, — потрясенно выругался Химик, — это же сколько в 21 веке было бы?

— В зависимости от того по какой методике пересчитывать, — начал прикидывать Историк, — от полутора миллиардов до двух лярдов четыреста миллионов.

— Так, а участковый пристав в табели о рангах это же седьмой класс? — спросил Химик, — как её перевести в нашу классификацию.

— Армейский подполковник, — сказал Историк, но Хоменко был статским советником, это выше полковника, но ниже генерал-майора.

— То есть полковник Захарченко покруче будет Хоменко? — с юмором спросил Химик, — как девять лярдов против двух?

— Девять? — поднял воображемые брови Историк, — Тридцать с лишним миллиардов рублей — лень считать. С зарубежными счетам на которых нашли двадцать два лярда плюс недвижимость, дело полковника Захарченко — это вообще за гранью разумного. Хоменко — жалкий сопляк, которому еще копить и копить лет двадцать до своей смерти. Но это предтеча Захарченко и потому нам интересен. Ходила байка, что Александр Третий как то решил проверить расходы своего императорского двора. Пошел инкогнито на базар Гатчины и купил воз дровишек за десять рублей. Приехал с возом в дворец вызвал министра уделов графа Воронцова-Дашкова и спросил за какую цену покупает дрова царский двор. Оказалось, воз за триста рублей. Видишь схему?

— Жизнь-боль, — грустно сказал Химик, — Россия какой-то вечный День Сурка. Меняется только дата в календаре и размеры взяток. Что с этим делать?

— Тут один ответ, — философски сказал Историк, — построить нормальное правовое государство. А нормальное государство то, в котором заработать легче чем украсть. Мы такое и построим, но увы не сразу. Сначала придется строить милитаристское государство — первая мировая неизбежна. В общем, терний столько, что звёзд пока не видать.

— Так что наш Хоменко, — напомнил Химик, — жених он завидный, но есть ли у нас план на третьего зайца? По внешнему виду — это еще тот кабан!

— С таким грузом на совести живется нелегко, — скорбно и в тоже время с надеждой произнес Историк, — облегчим Хоменко ночные бессонные будни. Более чем уверен, все нити хищений проходят именно через него. Это своеобразный дон Корлеоне Аничкова дворца. И пусть у него не три миллиона рублей сейчас, но за десять лет службы в дворце миллион уже нахапал, как миниум. Перераспределим нечестно нажитые деньги в пользу Николая — спасителя нации, с помощью средства от бессоницы.

— Морфия этому господину, — подхватил Химик, — и обыщем его квартиру в Аничковом дворце!

Карета неспешно катила по Невскому к Мойке, укачавшего Жорика снесло к Николаю и он дремал, уткнувшись щекой ему в плечо. Мария Фёдоровна весело болтала на французском о чем-то с фрейлиной, в окошечко на задней стенке кареты обернувшись можно было увидеть двух казаков Конвоя Е.И.В., неотступно следующих за экипажем.

Химик вспомнил вчерашний разговор. Тайна четвертого зайца оставалась нераскрыта!

— Ой, да брось тайна, — прочитал его мысли Историк, — у нас чувство симбиоза нереальное, вплоть до телепатии. Я не бьюсь в истерике — откуда? Как и почему? Лишь потому что это ничего не изменит. Я просто не успел подумать про четвертого.

— Слишком мало данных, — согласился Химик, — остается только ждать. Да и для меня предстоящий заяц, прямо сейчас, интереснее умозрительных теорий.

— О, четвертый заяц не совсем заяц, — задумчиво сказал Историк, — я бы назвал его скорее слоном. Человек, оказавший влияние своей теорией на само понимание предмета математики. Наживший этой теорией множество врагов и это ирония судьбы. Ведь если отбросить врагов.

— Ни слова больше! Эта теория так и называется — теория множеств, — перебил его Химик, — так отлично, вербуем Кантора по приезду в Данию к старикам своей минералогической коллекцией? Он тоже увлекается камешками?

— Совпадение? Не думаю! — пошутил Историк, — на самом деле Кантор тащил за скрипку. Но, коллега, спросите: кем был Паниковский до революции?

— Хм, кем был Кантор в детстве? — улыбаясь, спросил Химик.

— Как и многие приличные люди Кантор был гимназистом, — ответил Историк, — посещал вместе с братом Петершуле на Невском проспекте, так называли лютеране свое Немецкое училище при церкви. И очень даже вероятно, что выходя утром на занятия в доме на одиннадцатой линии Васильевского Острова, здоровался со своим соседом — Пафнутием Чебышёвым.

— Да ладно, Кантор мог быть русским математиком? — потрясенно сказал Химик, — и даже учиться у Чебышёва!

— Скажу больше, — продолжил Историк, — три поколения Канторов верно служили России: профессора права, музыканты, его дед, например — первый скрипач Петербурга, фрейлины и купцы. Сам Георг Кантор, после нападок на его теорию и на него лично, рассматривал возможность поступления на русскую дипломатическую службу как российский подданный.

— И что опять, что пошло не так? — разгорячился Химик.

— К тому времени у Кантора уже были приступы душевной болезни, — уклончиво сказал Историк, — возможно, это сыграло свою роль. Он глубоко религиозный человек, а почтенные профессора называли его — «развратителем молодёжи». Есть от чего впасть в уныние. В общем, нам нужна подписка на «Journal für die reine und angewandte Mathematik». Это такой немецкий журнал для детей и молодежи где в 1874 году вышла статья Кантора «Об одной теореме из теории непрерывных многообразий».

— Я в упор не понимаю роли камешек, — признался Химик, — ты что на их примере собрался Кантору показывать.

— Ну, — протянул Историк, — у нас там практически идеальный треугольный Амазонит с треугольной же дырой почти посередине.

Химик задумался.

— Похоже на то треугольник Серпинского, — осенило его, — двумерный аналог Канторова множества на плоскости если рисовать на бумаге.

Историк согласно угукнул.

— А еще, в поисках камешка Николай внезапно понял: все побережье — это рекурсия. Можно найти камешек, вдающийся в море, как береговая линия сверху. А если, — Историк напыжился, — рассказать, что чем меньше масштаб линейки, которой мы измеряем береговую линию, тем длиннее становится береговая граница, это эффект Ричардсона, то все. Кантор будет есть у Николая с руки!

— Ты не похож на Историка, ты слишком много знаешь, — подозрительно сказал Химик, — кто ты и что сделал с его носителем?

— Ричардсон, первый кто подал заявку на эхолокатор и гидролокатор, — успокоил его Историк, — так что, знаю я его по долгу ученого. Про эффект я читал мельком, но в нашем положении, как ты уже заметил, малейшая когда-либо прочитанная информация всплывает сразу.

— И это немного пугает, — буркнул Химик, — словно мы два поисковика, Гугл и Яндекс, правда с ограниченной функцией. Но эффект Ричардсона — это уже фракталы, до которых, в реальности, еще лет сто. А там уже и теория рекуррентных множеств, короче — я с ума сходить сейчас не хочу! Пусть Кантор сходит.

— Именно, коллега, — потер воображаемые руки Историк, — именно. А наша задача сделать Канторово схождение с ума качественно и во благо Родины. Маманька наша — квасной патриот маленькой Дании, везде протежирует своими соотечественникам и вовсю ненавидит немцев. Пойдем к ней, расскажем как датчанина Кантора обижают эти немецкие юберменши и отправится Георг первым рейсом в Императорский Санкт-Петербургский университет на кафедру математики. Я гарантирую это.

— Да, — с уважением сказал Химик, — русский математик Кантор это… Он замолк, подбирая сравнение… — Как парочка авианосцев к уважухе за государство, — нашелся он.

— В нашем случае, броненосцев, — поправил Историк, — но уже не парочка, а штук пять. Хотя вряд ли кто сейчас это понимает, но оно и к лучшему.

Карета мягко притормозила у угла белого трехэтажного здания с широкой надписью сверху 'Фотографы Их Императорских Величеств 'Левицкий и сын'' казаки спешились и один из них открыл дверь кареты, помогая выйти цесаревне с ее спутницей.

— Потом здесь сделают государственный музей печати, — меланхолично прокомментировал Историк, — а сейчас это ателье и личной дом короля фотографий Сергея Левицкого. Хотя дом он вроде уже продал.

— Неплохой дом у короля, — сказал с любопытством Химик, — еще в прошлом году он был двухэтажным. А продал зачем?

— На Невский опять переедет, — ответил Историк, — начинал он работать там, затем уехал, фоткал во Франции семейство Бонапартовых, вернулся в Россию десять лет назад по личной просьбе императрицы.

Внутри дома гостей встречал лично хозяин, невысокого роста, округлый, начинающий седеть, мужчина с роскошными бакенбардами, в пенсне и мужчина лет тридцати, с внимательным взглядом, ранней залысиной и острой бородкой.

— А, это его сын, — сказал Историк, — видел его на портрете Репина, они кореша — учились вместе в Академии художеств. Рафаил Левицкий — наш, кстати, будущий личный фотограф.

— Ваше императорское высочество, — склонились синхронно Левицкие, но продолжил естественно, один глава семейства Сергей Левицкий, — павильон готов к съемкам, позвольте пройти в помещение.

Сам павильон был пристройкой к дому со стороны Волынского переулка, с широкими окнами и был разделен на несколько залов. Несмотря на достаточную освещенность вовсю светили лампы. Было жарко.

— Никенька, Жоржик, — позвала Мария Фёдоровна сыновей, — становимся у портика делаем общую фотографию.

— Ого, — удивился Историк, послушно вставая справа Марии Фёдоровны — нам не придется ждать пока подготовят пластину для съемки? Там же минут пятнадцать процесс занимает. Просвети, Хим?

Хм, — лекционным голосом начал Химик, — в специальном зажиме при помощи мела, растворенного в смеси воды и спирта, поливают пластину, затем удаляют излишки коллодия с углов, потом для создания светочувствительных галогенидов серебра в слое коллодия пластина погружается в раствор нитрата серебра. Хотя в Англии уже насухую в порошке бромжелатина вместо коллодия делают.

Старший Левицкий суетился возле громоздкого ящика с желтым медным объективом, видимо наводя резкость.

— Царская семья ценит время, — изрек Химик, — за пятнадцать минут послали лакея предупредить что едут. Поэтому Левицкий и сказал что все готово.

— Прямо физически представляю как Романовы убивают Ждуна, — оценил Историк. — Жестоко и цинично. Ногами.

Быстрым шагом в павильон зашел Рафаил Левицкий, неся в руках кассету и подошел к камере.

— Ваше императорское высочество, позвольте предупредить вас о начале съемки, — любезно сказал Сергей Левицкий, — прошу вас некоторое время не двигаться.

— Сейчас Рафаил побежит с кассетой в другую комнату, — продолжил лекцию Химик, — в ней стоит окно со специальным желтым стеклом, выльет проявитель на пластину, и через пятнадцать секунд прибежит обратно и засунет пластину в ванночку, что уже приготовил его отец.

— Благодарю вас, ваше императорское высочество, — сказал старший Левицкий, а младший вынурнул из-под черной накидки и быстрым шагом отправился туда, куда предсказывал Химик.

— А Сергей Левицкий сейчас насыпет в ванночку волшебного порошочка, — вещал Химик, — то есть тиосульфата аммония. Лучший закрепитель для фоток. Ну и все — через минуту в ванночке будет негатив, его покроют лаком и напечают фоточки.

— Ваше императорское высочество, прикажете делать одиночные фотографии? — спросил старший Левицкий.

— Да, конечно, Сергей Львович, — ответила Мария Фёдоровна, — Никеньку сделаем первым, уж больно он хорош в гусарской форме.

— Поручик Навальный, раздайте патроны\ директор Грудинин, седлайте коня — ехидно пропел Химик.

— Согласен, немного нелепо, в семь лет получить прапорщика, то есть корнета в кавалерии и форсить обер-офицерским мундиром, — покладисто согласился Историк, — но есть и обратные примеры. Вот герцог Бернгард Саксен-Веймарский надавал по щам самому генералиссимусу Валленштейну в битве при Лютцене. А был он тогда в звании полковника. Не форма красит человека.

— А место, — внушительно сказал Химик.

— А должность папеньки, как всегда было в России, — веско произнес Историк, — да и деду приятно будет увидеть внука в форме своего подшефного полка.

В карете обратно по возвращению домой Мария Фёдоровна преспокойно достала из сумочки фрейлины нечто печатное, при виде которого Историка едва не хватил удар.

— Матерь Драконов, — сказал он восхищенно, — нет, я всегда знал что Дагмар — модница, но чтобы читать журнал мод! Из Штатов! За октябрь месяц!

— Это не журнал мод, — презрительно высказался Химик, — это некрономикон какой-то. Ты на название глянь: «Godey's Lady's Book». Книга божественной Госпожи. Сектанская фигня. Увезет нас мамка к мормонам и заставит кукурузу сеять.

— Да че ты понимаешь, — отмахнулся Историк, — это самый массовый и популярный журнал, и не только из женских — вообще, на наше время. Французы после войны и революции сдали. Пока они отвоюют модный рынок пройдет не один год.

— А выглядит он как, — не унимался Химик, — почему он не в цвете, почему «редактор Сара Хейл» гордо красуется в середине страницы, а по бокам нелепые литографии женщин на лестнице, кухне и черт те знает где еще, в окружении овощно-фруктовой цепи растений?

— Потому что редактор — сексист, — пошутил Историк, — кстати, новогодний выпуск для особо крутых клиентов они вручную размалюют краской — тебе понравится.

— Николай еще маленький, что бы ему нравились разукрашенные девахи, — саркастично ответил Химик.

Тут Николая толкнул Жорик, отчего-то после посещения фотосалона принявший многозначительный и гордый вид, и прошептал: «глянь, Ники, что я у Левицкого выпросил, когда мы уходили».

Он протянул ему руку с зажатым в ладошке нечто и Историк едва не свалился от хохота на пол.

— А говорил рано Николаю разукрашенных девиц, — хихикнул он, — а Жорику вот в самый раз.

В руке Жорика лежала миниатюрная игрушка-слайд на шнуровке, в центре которой был слайд простоволосой женщины, а по бокам было стекло, подставляя которое на центр можно было менять прическу, головной убор и одежду героини.

— Ничего себе, — сказал ошарашенный Химик, — слава богу хоть девушка одетая.

— Ай да Левицкий, ай да щукин сын, — выразился Историк, — потрафил царственному клиенту. Интересный русский семейный феномен: младший брат — драматург, обличающий власть, старший — министр. Один брат придворный фотограф, другой — революционер. Племянник — писатель, преданный анафеме, тетушка — фрейлина императрицы. Одна Россия служит, другая жулит.

— Все переплетено! Везде Сатирикон. Бездействие закона при содействии икон. Убейся если ты не коп и если ты не власть. Наш город не спасёт и чудодейственная мазь, — вдохновенно зачитал Химик.

— Респект Мирону, — поддержал Историк, — лучше не скажешь.

Карета проехала Аничков мост и Николай обратился к маме с просьбой об остановке перед воротами.

— Но зачем, Ники, — удивилась Мария Фёдоровна, — какая в этом надобность?

— Я хотел бы опустить в кружку свое скромное пожертвование, — промямлил Николай, — видит Господь, пока это все что я могу сделать, но я только в начале своего пути.

— Мой дорогой сын, — растрогалась матушка и прижала его к себе с неожиданной силой, — конечно, мы остановимся.

Карета притормозила у ворот, на тротуаре Невского, рассекая спешащую по своим делам толпу и фрейлина, приткрыв окошечко к кучеру, попросила Григория подождать у ворот.

Николай вышел в этот звенящий день, отдал воинское приветствие оказавшемуся рядом офицеру, вдруг узревшему царственную семью, и подошел к скромному деревянному ящику, прибитому между полосатой будкой и створкой ворот. Когда-то, читая в архиве пожелтевшую бумагу полицейского управления — разрешения «О выставлении у ворот Аничкова дворца на Невском проспекте в Санкт-Петербурге кружки для сбора пожертвований на устроенный в Александровском дворце в Царском Селе склад госпитальных предметов цесаревны Марии Федоровны» разве мог он предполагать, что встанет напротив нее и вложит в её узкую щель единственный свой царский капитал — рубль 1859 года «В память открытия монумента императору Николая I на коне». Подаренному ему дедом, еще когда Николай был малышом, после лекции о знаменитом тезке, его прадеде.

— Раз пошли на дело я и Рабинович, Рабинович выпить захотел, — мурлыкал Историк, рисуя на уроке под гудение АПешки, объясняющей дроби будущему гению математики, замысловатые геометрические фигурки в тетрадке.

— Строго на север, порядка пятидесяти метров, здание типа будка, — поддержал его Химик, — как будем брать Хоменко?

И хотя Историка так и подмывало ответить: «на живца», он взял себя в руки — дело то нешуточное. Грабёж со взломом!

— Кто у нас охраняет Наследника? — начал он перечисление, — казаки конвоя Е.И.В. дворцовые гренадеры и дворцовая стража. Ночью все спят, кроме патрулей и постов дворцовой стражи, к которой принадлежит Хоменко. Он дежурит сутки. Служебная квартира у него на первом этаже. Значит, нам нужна ночь и крепко спящий Хоменко. Ключи от его квартиры нам не нужны, мы сделаем отмычку.

— Ты полон талантов, мой друг, — похвалил его Химик и поинтересовался, — может и травить его тогда не стоит? Заберем миллион, когда дежурит.

— А вдруг зайдет, когда мы там шуровать будем, квартира в полминутной доступности, — вздохнул Историк, — и так тревожно, успокаивает только мысль что свое же, царское и забираем. Выпьет и отрубится — подчиненные не посмеют будить ночью начальство. Уложат в караулке, будут ждать утра. Но к делу. Девятнадцатый век — рай для наркоманов. В аптеках свободно продают в порошках опий и его производные. Через несколько лет в продаже будет кокаин и к началу двадцатого века — героин. У нас и сейчас богатый выбор: лауданум — раствор опия в алкоголе, сорока шести градусов, хлороформ в виде каплей от кашля «Kimball White Pine», морфий в виде сиропа — вообще от всех болезней. Все это есть в каморке у нашего милого старичка-педиатра, хотя в реале он больше фельдшер, — Чукувера. Заодно навыки взлома прокачаем.

— Хлороформ, надо очищать дальше, — принялся размышлять Химик, — в каплях он слабоват, у него такой своеобразный ментоловый привкус. Палевно. Морфий? Поить от кашля Хоменко сиропчиком? Сам то он лучше водки хлебнет. Порошок растворим чуть более чем хреново. Придется нагревать в спирте. Делать это на кухне в окружении поваров? Вот и остается лауданум, он уже алкоголем разбодяжен. Вкус у него горьковатый, так что в водке незаметно будет. Цвет только демаскирующий — насыщенно красный. Если опий в порошках купить я сам могу заварить настоечку на водке, гвоздике и корице. Отфильтровать и будет убойная, бесцветная жидкость.

— Просто повысим дозу лауданума, — сказал после некоторого колебания Историк, — разводить костёр в Аничковом саду и варить в котле опий не самое удачное решение. Николая никуда и никогда не выпустят одного, хотя аптека прямо через дорогу в доме напротив, а доверять Володьке купить опий мы не можем. Все придется делать одному. А с цветом… Нужна непрозрачная бутылка.

— Вспомнил, — воскликнул Химик, — Хоменко же на дежурстве к фляжке прикладывается. У Николая есть в памяти это воспоминание. Серебряная, с одной стороны плоская, с другой с царским вензелем. Да ему мамка наша её и подарила!

— Ничего странного, — объявил Историк, — он у Марии Фёдоровны в любимчиках ходит. Антуражный тип в медалях и крестах с бородой. Здоровый и почтительный с царской семьей. Если бы не эти три миллиона рублей, после смерти… Со всеми выплатами жалование у него не больше восьмиста рублей в год. Ну не у египетского же фараона Хоменко службу начинал!

— Хорошо, план в общих чертах ясен, — сказал Химик, — теперь конкретика: как мы забодяжим лауданум в его фляжку, и как сделаем отмычку. Имей в виду — я замки никогда не вскрывал!

— Мое детство проходило под лозунгом «доминируй, властвуй и сажай», — пошутил Историк, — а в те моменты, когда удавалось отбояриться от болота с картошкой и комарами, родители уезжая на дачу закрывали меня на ключ. Так я научился вскрывать замок отверткой и шпилькой, дабы погонять с пацанами в футбол. На перемене якобы теряем ключ. Подпиливаем до одного зубчика. Он будет даже удобнее отвертки. Загнем гвоздь — будем вместо шпильки. Замки здесь сувальдные, надежные и прочные, но их минус: легко поддаются отмычкам. Да и откуда во дворце взломщики: красть у своих когда можно у царя?

— А фляжка? — напомнил Химик.

— А вот тут на арену выходит смотритель за золотой и серебряной посудой, зильбединер Аничкова дворца, — провозгласил Историк, — и с помощью доброго слова и отмычки делится похожей серебряной фляжкой, которую, залив лауданумом, мы незаметно подменим Хоменко.

— Доброго слова? — недоверчиво спросил Химик, — мы же действуем в одиночку.

— Доброе слово побудит его показать какими предметами Романовы награждают своих верных слуг, мы же всю сервизную обыскать даже за месяц не сможем, — сказал Историк, — а отмычка позже заберет показанное. Все, уходим на перерыв и пора сказать Радцигу, что ключ от своей комнаты мы пролюбили!

— В какое ужасное время мы живем! — куртуазно выразился Историк, когда в очередной раз задел ножовкой за ногу. Сапог конечно не сдался и защитил, но тенденция была нехорошей, — тиски бы нам не ручные, а настольные, а вместо кустов — мастерскую.

Химик что-то тоскливо пробурчал. Дело откровенно не ладилось.

Николай расположился в кустах за хозяйственным павильоном, что стоял по соседству с Манежной и наступив ногой на ручные тиски, с зажатым в ней ключом, пилил его ножовкой. Вернее, пытался.

Операция прикрытия «Скворечник», развернутая Николаем с помощью Жорика и Вовки, несмотря на не сезон и удивление камер-фурьера Руфима Фарафонтьева прошла успешно.

— Зима уже близко! Каждому скворцу по домику и булке хлеба! — провозгласил Николай на перемене и, поддержанный своими верными сторонниками, двинулся на штурм хозчасти.

— Но Ваши высочества, — пытался возражать Фарафонтьев, — птицы уже улетели зимовать, скворечники делают весной!

— Как смеешь ты, Руфим Федорович, противиться спасению бедных птичек, — плаксивым голосом сказал Николай и угрожающе хлюпнул носом.

— Птички мёлзнут! — топнул ножкой Жоржик и на этом сопротивление камер-фурьера кончилось. Потрясенный Фарафонтьев лишь успевал записывать в особый журнал инструменты, что выносили ребята. Конечно, он отправил за ними приглядывать молодого работника, подвернувшегося под руку младшего повесточного Виктора Глазунова, но Николай такое развитие событий предвидел. Не зря же он вчера спорил на то, кто больше подтянется на турнике. Володька хоть и кабан на фоне Николая, но это и его и сгубило. Тяжёлую тушку — подтягивать труднее, так что Николай спокойно сделал на два подтягивания больше и заимел с Володьки задание. Он шепнул ему на ухо пару фраз и не успел Виктор оглянуться как уже пилил и строгал доски для скворечника под неугомонные расспросы Жорика и солидные комментарии от Володьки. Сам Николай, незаметно отойдя с прихваченными ручными тисками, пытался подпилить ключ. Вот тут-то дело и застопорилось. Все же он простой ребенок и силенок, а главное, сноровки не хватало от слова совсем.

Такими темпами пилить мы будем пол-зимы, — вынес приговор Химик. Но в дело вмешался случай.

— Псс, помощь не нужна, — раздалось от решетки со стороны Фонтанки и выглянул из-за кустов Николай увидел какое-то худое, костлявое лицо, прилепившееся к ограде.

— Обычно такие лица бывают у легкоатлетов, — высказал свое мнение Химик.

— Ничего странного, парень экономит на конке, много ходит пешком на работу, если она у него вообще есть и плохо питается, — предположил Историк, — финансовый кризис закончится только в следующем году.

— Кто таков, откуда будешь? — надвинув фуражку по брови с целью конспирации, вопросил Николай, подойдя ближе к решетке.

— Пудостьский я, с крестьян, зовут Семён Рядков, на заработках в Нобелевских мастерских, что на Большом проспекте у Сампсониевского собора, — словоохотливо заговорил парень, косясь на ножовку, — работе по металлу обучен. В мастерских-то больно ладно вначале было, а сейчас работы нет. Услышал шум ножовки, подошел.

— Людвиг Нобель сейчас переориентируется на конструирование паровых насосов перекачки нефти для предприятия брата Роберта, находившегося в Баку, — сказал Историк, — возможно, какая-то часть рабочих на некоторое время не у дел. Надо вербовать бедолагу, тем более деревня Пудость рядом с Гатчиной. Пригодится.

— Хорошо, — проговорил Николай, изучающе вглядываясь в Семёна. Простое, потрепанное кепи, с лакированным козырьком, затертая на сгибах, суконное полупальто на ватной прокладке, кое-где аккуратно подшитое. Видно не его — досталась в наследство. Сапоги — ветхие и стоптанные. Пора менять. Типичный образчик рабочего люда. Среднего роста. Патлат, но не бородат. Лицо вроде открытое и честное, насколько это возможно при взгляде из-за решетки.

— Вот видишь, левая сторона, — начал объяснение Николай, — спиливаешь до этого зубчика ровно. С правой стороны спиливаешь все зубцы. Зашкуриваешь. Просто и понятно. Работы умельцу на полчаса. Завтра приходи в это же время. Если меня не будет — жди. Только близко к решетке не подходи, бывают патрули ходят — свирепствуют. Получишь рубль.

Семён понятливо закивал, и Николай вложил в его протянутую руку ключ. Он немного помялся перед уходом, и Историк понял почему.

Все будет завтра, хотелось крикнуть ему этому, без сомнения, еще не евшему сегодня человеку, но денег у наследника Наследника просто не было.

— Чёртова детская бедность, — выругался Историк, Химик согласно вздохнул.

Николай опустил руки в шинель и вдруг рука его нащупала какой-то кругляш. Так это тот самый абаз за раскраску яиц к пасхе, жалованный им с Жориком батей, осенило его.

— Псс, парень, — передразнил он Сёмена и когда тот недоуменно обернулся, строго ткнул в его сторону указательный палец, мол буду бдеть и ловко кинул ему двугривенный.

— Какая прелесть эта манная каша с тёртым сверху грецким орехом, — восхищался Химик первым обедом. — Простое вроде блюдо, а как неожиданно приготовлено.

Компания сидела в столовой и обсуждала итоги операции «Скворечник». Историк сосредоточился на обсуждении с ребятами, и Химик пустился в длинный монолог восхваления французского повара Эжена Кранца.

Николай подшучивал над Володькиным скворечником, утверждая что страшнее этого дома только здание всех скорбящих радости на Петергофской дороге. Так хитро называли больницу умалишенных в Санкт-Петербурге. По его мнению, скворцы непременно оценят Володькино творение, собрав в нем всех неадекватных представителей пернатого племени и забив вход в него наглухо. Володька аппелировал к первенству нового слова в архитектуре скворечников, не поддаваясь на провокации, а Жорик горячо утверждал, что хороший дом для птичек — это как можно больший дом.

АПешечка, подперев подбородок, умиленно наблюдала за компанией с фарфоровой кружечкой, разрисованной видом Монплезира, в руке и Химик поймал себя на ощущении полного домашнего уюта.

— Пока можно, — расслабленно сказал Историк, — мы продвинутые и неутомимые работники ножовки и гвоздя, романтики больших дворцов, но на сегодня дел больше нет. Экскурсию к зильбединеру и маманьке за длинным рублем, вряд ли можно назвать трудной работой. Так, проходной кастинг на роль осветителя в передаче «Телемагазин».

— Зильбединер во дворце Роман Инано. Он с папкой на войну уехал, — начал детализировать план Химик, — и вообще, называй его просто — буфетчик. Что за нелепая вычурность.

— Тренирую искусство великосветской болтовни, — не моргнув глазом, соврал Историк, нас ждут в будущем пышные приёмы и часы, выносящего мозг, пустопорожнего разговора. Кто там буфетчика подменил?

— А подменил его молодой Илья Захаров, подвизавшийся ранее в канцелярии, — вспомнил Химик, — с Наследником на войну полдворца укатило. Шанс отличиться для юнцов. Николаю он все расскажет и покажет, но маманьке шепнуть все же стоит про намечаемую экскурсию. Сам знаешь, она любит всё контролировать.

— Безусловно, — согласился Историк, — думаю ко второму обеду она уже прикатит из Зимнего. Все равно основная нагрузка по работе Красного Креста лежит на действующей императрице.

Под ухом Николая раздался шепот Радцига: «позвольте, ваше высочество, вручить вам новый ключ» и из рук камердинера ключ перекочевал к царевичу.

Все по плану, — сказал довольно Историк, — гвоздь загнули английской буквой эс, ключ в руках профессионала, наш новый ключ у нас, мамка ожидается через пару часов. Пойдем что ли географию учить?

— Зачем географию знать — ямщику сказал, довезёт, — начал было зубоскалить Химик, но был сражен ответным доводом.

— Чтобы враги от нас не убежали, — поставил точку Историк.

— Жорик, — вкрадчиво произнес Николай, — а ты хотел бы знать куда птички улетают зимовать? Александра Петровна нам сейчас на географии все расскажет.

— Подлиза, — фыркнул Химик.

— Ретроград, — не остался в долгу Историк.

Жорик кинулся к глобусу в кабинет, а Володька, проходя мимо Николая, наклонился и тихо пообещал, что даже если проиграет в споре в следующий раз, то без знания на что уходит его желание ничего не будет делать.

— Растет мушкетёр, — оценил его позыв Химик.

— Ладно уж, — сблагодушествовал Историк, — операцию «Письмо» по Кулаеву проведём через него и его брата Константина из Первой классической Санкт-Петербургской гимназии.

— Маменька, а правда, что Ханс Кристиан Андерсен про тебя сказку «Принцесса на горошине» написал? — встретил непосредственным вопросом возвращение Марии Фёдоровны Жорик.

— Было у короля три дочери: красивая, умная и добрая, — интерпретировал вопрос Историк, — ты из них какая?

— Но ведь она и красивая, и умная, — не согласился Химик.

— Да и кучера не выгнала, когда тот напился и упал со своего места, и даже запретила об этом говорить казакам из Конвоя, — внес дополнительную деталь Историк. — Просто Жорик маленький ребенок, нельзя же так откровенно лепить культ личности с помощью непревзойденного сказочника. Старшая ее сестра будет королевой Великобритании, но не особо счастлива в браке. Младшая забеременеет от лейтенанта кавалерии и замуж удачно выйти не сможет, а бастарда придется отдать другим родителям.

— Правда, — пошутила Мария Фёдоровна, — только я все равно тогда не умела читать. Вы читали сказки?

Немного суетясь АПешечка доложила, что прочитали «Гадкого утёнка» с целью выяснения истинных причин и ареала миграции пернатых. Затем по просьбе Жорика, что-то про маму, читали «Принцессу на горошине».

В советское время сказку считали иронической, — вспомнил Химик.

Обычный стресс-тест на настоящую принцессу, — произнес Историк, — был бы необычный — горошина фигурировала не одна и не под периной, а на ужин.

У нас был День скворечника, — отрапортовал Николай, — мы сделали две штуки для зимовки отставших и больных пернатых. У Володьки вышел самый красивый. У Жорика самый вместительный.

— Поэтому на твой не хватило материала, Ники? — посмеялась глазами Мария Фёдоровна.

Это был бы самый безрассудный поступок в моей жизни, — подтрунил над собой Николай, — начать работать. И не для людей.

Вместо ответа Мария Фёдоровна вгляделась в него пристально, и Историк мгновенно себя проклял: перегибаю, уж слишком ехидная шутка для особы королевской крови.

— Ники ты же сам всё придумал, — заступился за брата Жорик, — и достал инструменты.

— И залез на дерево, как самый ловкий, чтобы их повесить, — подтвердил Володька.

— Тоже мне работа, — подумали синхронно Историк и Химик, но для мальчугана, главным достоинством которого до этого была умильная мордашка и знание молитв — это был триумф самосовершенствования.

К такому же выводу пришла Мария Фёдоровна, прижав Николая к себе и чмокнув в гладенький лобик.

— Ну что, коллега, куем рубль не отходя от мамки, — выдал Историк.

— Даешь пять, — несогласился Химик, — на всякий случай.

— A ту лярэ инципэ (начни со своего очага, лат.), — заявил Николай, — маменька, я хочу больше знать об истории нашего дворца и окружения, о том как мы вознаграждаем своих преданных слуг. Позвольте мне поэкскурсировать с ребятами по дворцу?

— Хорошо, Ники, — Мария Фёдоровна приподняла брови, — с Александрой Петровной?

— Не хотим отрывать время от занятий, — сказал Николай, — пусть это будет в свободное от уроков время. И позвольте, проводить вас, маменька, до кабинета?

Очень толстый намёк, что ему надо наедине переговорить с цесаревной.

— Ники, — благосклонно проговорила Мария Фёдоровна, — Хиз грейтнисс вайд, хис вил из нот хис оун. Возьми меня под руку, мой кавалерственный сын.

— Што?! — запереживал Химик, — английский-то мы не учили!

— Это из Шекспира, — успокоил его Историк, — великие в желаниях не властны.

Николай гордо зашагал под ручку с мамой к лифту, этому антуражному монстру, ручному подъемному механизму Аничкова дворца, что тянули двое солдат.

— Я помню как в прошлом году летом, мы сидели с Жоржиком в Белой комнате для рисования в Фроденсборге, — сказал Николай, — был дивный вечер и бонна читала нам сказку от Ханса Андерсена. Потрескивал стенной камин сбоку от нашего столика. Пламя кидало причудливые отблески на угловые часы и казалось само время горит. А бонна все читала и шевелились тени на стене. Было так уютно, что когда ворвалась ты, вернувшаяся с папой после прогулки мерещилось, что вы спугнули сказку. Но ты обняла нас, усевшись на леопардовом диване, а папка сел в ногах, слушая бонну и стало ясно настоящая сказка только начинается.

Он перевел дух.

— Я знаю как на самом деле назвал свою сказку про вас, мама, Ханс Андерсен, — произнес Николай, — Де ниэ Орхундрес Муса (Муза нового века, дат.)

— Маленький льстец, — довольно ответила Мария Фёдоровна, — говори уже, что случилось? Я еще не настолько стара, чтобы провожать меня до кабинета.

— День рождения у Володьки скоро, — бухнул сразу Николай, — хочу его, как верного товарища, наградить томиком Александра Дюма.

— Дело верное, подарок нужен, — согласилась Мария Фёдоровна, — от слов расти большой, тянись верстой, прибытку не будет. Десяти рублей достаточно, Ники?

— Да, — сказал Николай, — спасибо, ты всегда меня понимаешь. И склонившись к ее руке обозначил поцелуй.

Буфетчик Илья Захаров был похож на молодого Стива Мартина. Высокий блондин с зачесанными назад волосами, уложенными маслом. В глазах вместо смешинки — почтительность. Левая рука машинально теребит нижнюю пуговицу на темно-синем фраке зильбединера. Правая угодливо показывает местные достопримечательности.

— Волнуется буфетчик, думает обобрать пришли, — оценил Химик, — для охоты на винные запасы мы маловаты, но на сладкое в самый раз.

Жорик уже зажевал первый персипан из предусмотрительно выставленной на поднос небольшой россыпи кондитерских и конфетных сладостей, что подготовил к встрече внуков императора и началу экскурсии Захаров, и выглядел первым, полностью счастливым ребёнком в девятнадцатом веке.

— Тоже мне бизон Хиггса, — фыркнул Историк, — мало насыплет дети будут недовольны, много — главповар. А еще мы спереть можем что-нибудь, как бы это глупо не было воровать у самих себя.

— Бизон Хиггса? — комично переспросил Химик, забыв о проблемах буфетчика, — это тот самый знаменитый бизон из отряда порнокопытных?

— Хедшот! — поднял воображаемые руки вверх Историк, — контр-террористс вин!

— Вообще, — сказал Химик, — камер-фурьер Руфим Фарафонтьев на его месте так не волновался. А ведь мало ли что: называется садовый павильон для хозяйственных предметов, а возьмешь какой-нибудь секатор французский — им кабанчика завалить можно.

— Ну да, — скептически отозвался Историк, — вот пойдем завтра в павильон Росси, знамёна, холодное оружие, снаряжение воинское, значки осматривать — вот тогда у него руки и затрясутся. Туда, после постройки павильона, весь военный арсенал дворца с 18 века сложили. Вроде там даже пушка завалялась старинная.

— Шерлокхолмим тут, а он просто молодой пацан вот и волнуется, — предположил Химик, — ну не ворует же он с первых месяцев как занял место.

— Это, ваши императорские высочества, Кофешенская часть, — бубнил Илья, — кофе, чай и шоколад готовятся для ваших высочеств именно здесь. Обратите внимание на серебряный самовар с рокайльным орнаментом, когда-то он принадлежал вашей царственной прабабушке.

— Шоколад! — радостно воскликнул Жорик, а Володька сделал хищную стойку.

— Парни, — проникновенно сказал Николай, — мы сюда не грабить пришли, а за историей. Давайте не будет пачкать липким шоколадом наши чистые руки. Илья Андреевич нам пару плиток положит к ужину, когда станем уходить.

— Совершенно так, ваше императорское высочество, — поспешил согласиться Илья. — А это обратите внимание Кондитерская часть. Она не так роскошна как императорская в Зимнем дворце и большую часть продуктов мы получаем оттуда.

— За конфетами и сладостями этой части всегда давка, — поделился знаниями Историк, — от графьев до главы Кабинета. Домой таскают для детишек. А мороженое… Да что я тебе рассказываю. Сегодня вечером опять будем кайфовать.

— Далее по диспозиции винный погреб, — произнес Захаров, — желают ли ваши высочества спустится и осмотреть оный? И покосился на мальчишек, дескать, ну что там интересного?

— Желаем, — твёрдо выразился Николай, — веди нас почтеннейший Вергилий!

Поскольку Захаров явно не знал кто такой Вергилий, комплимент прошел мимо. Открыв дверь к лестнице, ведущей в подвал Илья предупредил, что зажжет вначале лампы и только после этого позовет мальчишек. Он стал осторожно спускаться с лампой по кованой, чугунной винтовой лестнице и вскоре скрылся из виду.

— Вот так друзей и теряют, — комично и грустно сказал Николай.

Володька, до которого шутка дошла, неприлично громко для Сервизной засмеялся, а Жорик, раскрыв глаза, испуганно крикнул в темноту: «Илья Андреевич, ау, вы еще живой»?!

«Кхм», «ой», стеклянное звякание, глухой шум от удара об ящик и «Роскомнадзор», «Роскомнадзор» — целый набор звуков донесся тотчас же снизу.

— А что такое «Роскомнадзор»? — удивленно спросил Жорик.

Володька и Николай с ухмылкой переглянулись, инициативу взял на себя Николай.

— Есть люди, вся заслуга которых та, что они ничего не делают, — начал объяснять Николай, — а есть люди, которые чтобы они не делали выходит только хуже. Когда таких людей собирают в кучу — получается «Роскомнадзор».

— Ну, эй, — сказал Химик, — слово-то не ругательное, мы в начале пару раз так говорили.

— Да, — согласился Историк, — но сейчас с нами ребёнок. Ты что, хочешь чтобы он с такого возраста узнал что такое «Роскомнадзор»?

— Счастливый Жорик, — позавидовал Химик, — как безмятежно детство в царской России.

— Никогда Жорик, слышишь никогда, братишка, — положил ему руку на плечо Николай, — не произноси вслух это ужасное слово на людях.

— Гоните это слово прочь, насмехайтесь над ним, — саркастически сказал Химик.

— Хорошо, Ники, — чуть испуганно прошептал Жорик, — а когда я вырасту?

— Да хоть в телеграмме кому пиши, — великодушно разрешил Николай, — к хорошим людям «Роскомнадзор» не прилипнет.

— По бумагам, старик Чукувер наш педиатр, кстати, из здешних ингридиентов ёрша лепит, — обмолвился Историк, — каждый день ему относят пару бутылок пива и каждую неделю по бутылке «Английской горькой».

Илья Захаров стоял в центре погреба и вещал о роли кваса в жизни современной России. Выбора предмета для спича у него особого не было, поскольку квас был единственным безалкогольным напитком. Посмотреть в царском погребе, конечно, было на что. Мёдовуха, квас, спирт, коньяк, пиво, вино, включая самый первый урожай вин от Абрау-Дюрсо.

— Но на самом деле, — продолжил Историк, — винный погреб — такая синекура. Воруют от лакеев до камер-фурьеров.

— Я ни разу не видел Чукувера пьяным, — подтвердил Химик, — запашка даже не припомню.

— Думаю и он, и большинство служивых бутылки, записанные на свой счет, банально толкают, — сказал Историк. — По рублику-два в день солидная прибавка к заработку. В 1911 году царский вагон, следующий в Крым с винными припасами, сошел с рельс. Большинство разбитых бутылок оказалось пустыми. Граф Бенкендорф, гофмаршал царского двора, чуть не самовыпилился узнав о таком позоре. Рвал и метал, начал расследование, но царь-тряпка, конечно же, всех простил.

— В общем, — подытожил Химик, — мы знаем, кто крышует все хищения — от сервизов, масла для ламп и золотых мундирных пуговиц до алкоголя из царского дворца. Час расплаты настал: пузырики украденного кваса стучат в мою голову!

— А это серебряная кладовая погреба, — величаво обвел нужный закуток эффектным жестом Илья Захаров, — в ней хранится сервизы, именные жетоны на бутылки и подарочные фляжки — все из серебра. Часть из них, из-за войны, осталась дожидаться в кладовой владельцев с фронта. Еще здесь кипятильник и кувшины со специальными фильтрами для воды, применявшейся при мытье серебряной посуды.

— Так-с, вижу искомый предмет, — возбужденно произнес Историк, — а может сейчас авантюру закрутим?

— Почему? Ты клептоман что ли? — возмутился Химик.

— Расклад такой, — объяснил Историк, — чтобы добраться до погреба придется вскрывать заднюю дверь Сервизной, потом погребную и могут помешать патрули. Или через переход в дворец, но тут уже три двери надо осилить. Со стороны парадного въезда у Невского вскрывать абсолютно не вариант — там стоит караулка. Легче всего, сейчас отвлечь Илью и хапнуть по-быстрому. Даже репутацией в случае обнаружения не рискуем: так, дети просто пошалили. Я же думал фляжка большая, а она грамм на триста, изогнутая и плоская, легко влезет за голенище нашего сапога.

— И что, — скептически спросил Химик, — кого ты под танк бросишь?

— А что есть варианты? — улыбнулся Историк и с хрипотцой исполнил, — Аничковский дворец, ветер северный, Володька с Коломны, пальцы — веером.

— Это не круто, бро, — с укором сказал Химик, — пацана подставлять.

— Тебя походу сильно бесит, когда кто-то говорит, что идеальных людей не бывает, — не удержался Историк, — уронит он жалкую бутыль с квасом, делов то! Лучше уронить чем стащить, нет?

— И то, и другое плохо, — дипломатично ответил Химик, — но мы знаем почему идем на это, а он — нет. Использовать втёмную — это неправильно.

— Друже, — трогательно выговорил Историк, — есть тайны, которые убивают. Готов Володьку на такое подставить?

— Ну почему, — с тоской спросил Химик, — почему благие намерения всегда заканчиваются каким-то тривиальным злодейством?

— Потому что их пытались осуществить глупые люди, — рявкнул Историк, — а мы не такие. Слыхал что Пушкин говорил: гений и злодейство несовместимы! Соберись, тряпка!

— А что на этих именных жетонах написано, и зачем они вообще нужны? — наивно спросил Николай у Захарова.

Захаров подлез поближе к жетонам и прочитал: «Рейн, Порт, Шато».

Николай подался назад, встал поближе к Володьке и быстро шепнул ему на ухо, пока Захаров снимал жетоны с подставки и передавал на ознакомление Жорику.

— По-моему сигналу урони бутыль с квасом — все вопросы позже.

Володька ошалело вытаращился на Николая, но быстро вернул самообладание, только в глазах его поселилась угроза.

— Вот ваши высочества, раньше этикеток для качественных вин не было, потому что уродовать изящные формы сосудов божественного нектара неказистой бумажкой с названием вина, расплывающимся грубым шрифтом было невместно. И такие серебряные жетоны с названиями вин, цепляющиеся на горлышко, были отличительной чертой истинно благородных напитков, — увлеченно витийствовал Захаров.

Николай слегка выступил вперед, за левую руку Захарова, стоящего лицом к ним, якобы присматриваясь к вину, Жорик вертел жетоны в руках, справа от Ильи. Володька, обернувшись назад и примерив свой локоть к пузатой бутыли с квасом сбоку и сзади него, выдвинулся в центр композиции. Он был готов решительным действиям, смотрел угрюмо и напряженно.

Жорик, потеряв интерес к жетонам, отдал их обратно Захарову. Илья повернулся спиной, перенес вес тела на правую ногу, чуть выдвинутой вперед, чтобы вернуть жетоны на место и Николай, слегка отступив еще больше влево и нацелившись на полку с флягами, подал сигнал. Володька, с обреченным лицом, двинул назад локтем и зажмурился от страха.

— Бум! Блямс! Д-з-с-ш-ш! Ухнуло сзади Захарова и тот немедленно обернулся и вскрикнул. Жорик сделал тоже самое, но молча. Николай молнией выкинул вперед правую руку, зажал флягу, быстро наклонился и сунул к себе за голенище.

— Ахаха, сколько разговоров, а бутыль даже не разбилась, — искренне обрадовался Химик.

Володька открыл глаза и с надеждой обернулся. Пузатая бутыль кваса величественно катила по каменному полу куда подальше от этих бузотёров.

— Ох уж эти старинные бутыли, — расслабленно говорил Историк, — делали их еще при царе Горохе на совесть, толщины они приличной, миллиметров по восемь, с расписным рельефом. Такую не всякий лоб десантника возьмет.

Отказавшись от продолжения тура — Жорику стало скучно и захотелось на воздух, Николай свою миссию выполнил, а Володька жаждал объяснений — компания направилась в парк.

— Вообще-то, — сказал Химик, — десантники мухлюют. Умные, по крайней мере. Набирают в бутылку заранее гальку и тщательно трясут. Галька процарапывает трещины внутри бутылки так, что бить такую становится легко и просто. Об нашу бутылку даже великий мейстер Толстой бы череп сломал. И кора дуба не помогла бы.

— Все эти показушные шоу: от кавалерийских до десантных — обычный пиар, — поморщился Историк, — да повод выпить на свежем воздухе. Войну выигрывают снабжение, связь и управление. Те самые штабные крысы. Обыватели и главное, обывательницы сколь угодно могут тащиться от вида бравых вояк, но мы то с вами знаем…

Компания дошла до парка и Жорик окликнул своего ровесника, мальчишку из семьи письмоводителя Дворцовой полиции Михаила Харитонова, проходившего мимо.

— Ваня, — важно попросил Жорик, — сбегай, пожалуйста, за нашим мячиком в игровую. Поиграем в пятнашки.

— Жорик, — быстро проговорил Николай, — сходи вместе с Ваней, по пути кого-нибудь наберете еще в команду.

— Вот этот Ваня, — меланхолично сказал Историк, — в будущем наш личный повар. Последний для прошлого Николая. Пошел за царской семьей до конца, расстрелян в подвале Ипатьевского дома.

Тут Николая припер к стенке, а вернее, к дереву злой как чёрт Володька.

— Ники, если бы бутылка разбилась мне влетело от матери по первое число, — агрессивно прошипел он, — да и чёрт бы с ним, но у нее же мигрени постоянно, я не могу её расстраивать!

Николай ощутил запоздалое раскаяние.

— Ничего подобного, — бодро возразил он, доставая из кармана розовенькую ассигнацию с Михаилом Фёдоровичем, взирающим на мальчишек как-то недовольно, свирепо и в то же время грустно и с недоумением. — Молчание Ильи Захарова мы в состоянии купить.

— Тогда для чего этот цирк? — спросил, остывая Володька.

— Все что я скажу тебе — наиважнейший секрет, Володька, — предупредил Николай, — побожись на образе!

Володька послушно достал крестик из-под рубахи и пообещал никому не говорить.

— Изменник завелся в нашем прекрасном царском дворце, — скорбно сказал Николай, — пытаюсь вывести его на чистую воду.

Напряженная работа мысли отобразилась на юном володькином лице: погреб, бутылка кваса, Илья Захаров — все это не складывалось в логическую цепочку.

— Ну рассуди, — стал важно теоретизировать Николай, — русский человек Государя, веру и отечество никогда не предаст, так?

— Само собой, — не понимая еще ничего, согласился Володька.

— Значит, — вывел нехитрую формулу Николай, — туркам надо было найти похожего, как две капли воды, человека на нашего или украсть второго близнеца из семьи. А ну как у Захаровых было два брата-близнеца, одного турки заранее украли и выспитали как своего. А если человека сильно напугать, то первое что он скажет будет на языке который он учил с детства.

— Да ладно, — скептически сказал Володька, — как я сразу не догадался. Только чего это изменник завелся в Санкт-Петербурге, а не на линии фронта, где сражаются наши доблестная армия?

— Враг коварен, — уверенно произнес Николай, — знает, что ничего ему не светит там, где воюют наш дед и папка. Но вот подлый удар нанести может. Например, похитить нашу мамку.

Хм, — поразмыслил Володя, — а в этом что-то есть. Но почему ты подумал, что он собственно говоря существует?

— Не может так долго идти война с какими-то там турками без изменника, — поставил его Николай перед неопровержимым фактом.

Володька долго молчал, сраженный этим доводом, потом патетично поклялся помогать Николаю до последнего вздоха.

— То-то и оно, брат Володька, — доверчиво молвил Николай, вытаскивая свою плитку шоколада от Захарова, — теперь будем искать супостата вместе. Думаю, продолжим поиски шпиона с Даниловича. Для этого нам нужны все силы — подкрепись шоколадом.

— А как будем пугать Даниловича? — проявил интерес Володя, засовывая в карман честно заработанную плитку «сладкого золота».

— Даже не знаю, — задумался Николай, — человек он вроде военный, генерал. Но всю жизнь учительствовал. А как недавно слышал я — в павильоне за дворцом, завалялась маленькая пушчонка…

— Ну ты чего, бро — воззвал в очередной раз Историк, — я же просто пошутил про пушчонку!

Химик демонстративно молчал.

— Самому неинтересно будет рассчитать заряд пороха для четырехфунтовой пушки от Грибоваля? — вкрадчиво осведомился Историк. — Чисто теоретически. Да и мамке салют устроить можно. Типа с днюхой, маман! Прости что с запозданием на две недели. Вот такие мы неорганизованные попаданцы.

— Взрослый человек, — неохотно сказал Химик, — а ведешь себя как персонаж книги Малыш и Карлсон. Учти, улететь отсюда в случае чего — не получится!

— Я просто оживляю обстановку, — оскорбился Историк, — посади любого человека из двадцать первого века на наше место — впадет в истерику. Соцсетей нет, вещающего сортира — это я про телевидение — нет, радио для фона поставить — нет, телефону год исполнился, он проводной и все равно в России нет. А был бы, куда мы с розыгрышами звонили — деду? Алло, это Александр Второй? — освободите линию! Министерству обороны? Алло, это министерство обороны? — защищайтесь!

— А че тебя всё повеселится тянет, — обиделся Химик, — а о России ты подумал?

— Да ёти твою коромыслом, — рассердился Историк, — постоянно о России думаю. Как бы эту нашу Ётиную Россию прокормить. В голову пока, кроме люстраций и каторги с массовыми конфискациями, ничего не приходит.

— Может пока просто спрячем фляжку? — деловито предложил Химик.

Николай сидел за столом, решив очередной блок задач по математике. Пятнашки на улице, монополия в игровой, ужин, душ — все промелькнуло разноцветным пятном. Времени подумать, куда спрятать фляжку не было. Засунутая в ящик стола после игры, она сиротливо ютилась среди тетрадей и карандашей. Место в принципе, безопасное: прислуга, наводя порядок и уборку в комнатах, по карманам одежды и ящикам не шарила. Не тот уровень. Но и доверять воле случая не стоило. Не стоило забывать об ожидаемых сокровищах от Хоменко. Тайник был нужен словно пита к фалафелю. И хотя уже имелся запасной вариант, но…

Николай медленно огляделся.

Обстановка, была спартанской и совсем не походила на комнаты в Гатчинском дворце. Это потому, что приготовили комнату с кабинетом и прихожей Николаю совсем недавно, к приезду в сентябре с Гатчины. До этого у него и Жорика была общая спальня на двоих. Несомненно, комнаты будут еще дорабатывать под царевича: завезут пару шкафчиков, элементы декора вроде рогов оленя над дверями в его гатчинской комнате, мишень для дартборда, пару светильников. Что еще раз показывает: в комнате прятать ничего нельзя. Можно отодвинуть шкафчик и расковыряв паркет, сделать захоронку. Но надолго-ли?

— Вижу только один выход, — сказал Химик, — фляжка спокойно полежит за тетрадками пару дней, но для капитала нужен наш запасной вариант тайничка в саду. Даже если патруль заметит, ну не станут же они у царевича отнимать мешок, который он собирается запрятать. Валяет дурака, хоронит своих старых кукол, мало ли что? Полномочий его трогать нет даже у воспитателей. Просто проводят царевича до комнаты и доложат начальству.

— А начальство под лауданумом, — размышлял Историк, — проспавшись, Хоменко ночную вылазку царевича с мешком в сад сопоставит с пропажей у себя состояния. И тогда я даже не представляю последствий.

— А я представляю если золото и бриллианты найдут в нашей комнате, — ответил Химик. — Шуму будет на весь Санкт-Петербург. Можно потерять миллион — трон потерять нельзя.

— Ладно, — решился Историк, — понятно было с самого начала, что легко не будет. Будем рисковать. План на завтра?

— Отмычка Семёна, место для тайника и задание для Володьки проследить за Даниловичем. Пусть развлекается и нам легче, — мудро рассудил Химик. — Спокойной ночи, Карлсон!

— И тебе, Малыш, — благосклонно согласился Историк.

Планы пришлось менять сразу. Хотя суббота, как у всех гимназистов, у детей Наследника была рабочей, АПешечка в связи грандиозными успехами Николая на поприще учёбы, отпросилась у Марии Фёдоровны на побывку к старшему сыну в кадетский корпус, после первых двух уроков. Предоставленный себе Николай даже не успел доделать очередную порцию задачек как приперся Данилович.

В лучших традициях героев фильмов Великой Отечественной генерал всё утро вызывал огонь на себя. Полдня Николая он потратил на конные упражнения, а после обеда, когда внук императора уже торопился на встречу с Семёном, Данилович настиг его на полпути и заставил отрабатывать уставные упражнения с винтовкой. К концу занятий судьба Даниловича была окончательно решена. Даже толерантный Химик был согласен, что зарвавшемуся генералу следует преподать урок. Он же и придумал план, услышав который, Историк потерял на мгновение контроль над телом Николая, едва не выронив винтовку из рук.

«Лол, кек, печенег», как сказал по преданиям Ярослав Мудрый подойдя весной к Киеву в 1036, - прокомментировал план Историк, — ха-ха, молись Данилович.

Закончив упражнения, Николай салютнул винтовкой и бодро отрапортовал его превосходительству о завершении упражнений.

Данилович критично оглядел фигуру сына Наследника и прокаркав: «посредственно», забрал винтовку. Его сухопарая фигура исчезала, покачиваясь словно курс государственных облигаций Восточного займа на бирже, а Николай с недоброй усмешкой посмотрев вслед, ринулся на встречу с мастером по металлу.

— Миня аж трисёт, — сказал Историк, имитируя то ли популярную певицу, то ли безграмотную школоту, — ничего час расплаты скоро пробьет.

Семён Рядков покорно стоял на набережной Фонтанки, делая вид, что нисколько не интересуется, что происходит за решеткой дворца.

Николай, надвинув фуражку поглубже, огляделся и тихо свистнул.

Семён, не быстро, но уверенно направился к ограде и подойдя внимательно уставился на Николая.

— Не извольте сомневаться, ваше благородие, — сказал он негромко, — ключ в полном порядке. Но у меня имеются некоторые сомнения, для каких целей он вам понадобился?

— Для игровых, — отвечал с полной уверенностью Николай, — видел ли ты Семён железную дорогу?

— Да, кто же её в Санкт-Петербурге не видел, — отзвался, сбитый с толку рабочий.

— А игрушечную железную дорогу видел, — поинтересовался Николай, — заправляется она спиртом, а заводится таким ключом, который ты примерно и сделал. Движется по игрушечным рельсам из дерева. Вокруг стоят игрушечные домики, станция и солдатики. Любимая моя игрушка.

— Вот чудо-то, — бормотал изумленный Семён, — а я уж нехорошее что подумал, вы уж простите, ваше благородие.

— Да полно, — великодушно махнул рукой Николай, — вот тебе десятка, купи мне Семён в аптеке бутылку уксуса и коробку соды.

Ключ и десять рублей поменяли своих хозяев, а Семён легким шагом направился к аптеке на углу Невского у Аничкового моста.

— Сегодня успеем покарать Даниловича? — спросил Химик, — как думаешь.

— Сейчас первое потренироваться с нашим замком на вскрытие, — поделился планом Историк, — а там и решим. В себе я уверен, но вдруг мы чего не знаем о здешних замках? А Даниловича просто выманим из квартиры и отвлечем. О, глянь, Володька с Жориком спасать нас от генерала мчатся. Поздновато.

— Увидели, Данилович вернулся без тебя, забеспокились, — хмыкнул Химик.

— Ничего не говорите, — сказал Николай запыхавшимся ребятам, — мстить будем, прохожего уже послал за ингридиентами. А план таков. И обняв братишек, посвятил их в свой план.

— Ники, откуда ты знаешь, что так будет? — удивился Жорик, пока Володька, представив эффект, сползал на землю, держась за живот.

— В книжке читал, — не моргнув глазом соврал будущий русский император, — лё ком де Монте-Кристо (граф Монте-Кристо).

— Же безон де лё лир (хочу её почитать), — не отставал маленький дьяволёнок и ситуацию спас только подоспевший Семён.

Жорик с любопытством уставился на нового персонажа, не похожего ни на одного слугу.

При виде компании молодых баринов Семён оробел, снял головной убор и скованно переставляя ноги подошел к ограде.

— Братья, — спародировал персонажа из «Бумера», Николай, — этот человек работает на нас и принес хорошие новости.

— Как изволите, ваше благородие, — сообщил Семён, — все сделал как вы приказали.

Бросив дурачиться, Николай живо разгрузил его от покупок, а сдачу, отсчитав себе пять рублей, просунул ему обратно. Семён заколебался, испытывающе глядя на царевича, но долго не выдержав, схватил и забормотал слова благодарности.

— Брось Семён, пустяки, — сказал Николай, — но я дам тебе совет, который стоит дороже этих денег. На Невском, слева от аптеки книжный магазин. Иди тотчас же и купи себе учебник математики, грамоту же разумеешь? Вот и отлично. А работа будет. Готовься. Полтора рубля на учебник обернутся в прибыток совсем скоро. Бывай, Семён, может еще свидимся, но если математику не выучишь — я не скажу что рад встрече.

С этими суровыми словами Николай оставил обалдевшего Семёна на Фонтанке, увлекая за собой свою гвардию в отчаянный поход на генерала Даниловича.

— Итак, — увлеченно бормотал Историк, закрывшийся в комнате, — вот он наш ключ, с искусственно подпиленной площадкой, с одним выступающим зубцом. Называется он «вороток». Ты, вообще, знаешь про сувальдные замки, или с самого начала объяснять?

— Давай уже профессор, — с иронией сказал Химик, — никуда я от тебя не убегу.

— Хм, — откашлялся Историк, — тогда я начну с самой Библии: «И сделал Хирам большой двор и двери к двору, и вереи их обложил медью».

Химик издал приглушенный, невнятный, но крайне яростный стон.

— Да, ладно, ладно, — с досадой произнес Историк, — неуч. Наш замок очень простенький: двухштырный, ну или двуригельный. Хвостовик, естественно, скрыт. Мы его не видим и понять какая у него зубчатая гребенка не можем. Но так как мы в девятнадцатом веке, — она сплошная. Стойка хвостовика засова, скорее всего, круглая. Квадратные стали делать сильно позже. И главное, точность кодового паза — в него упирается стойка хвостовика засова. Так вот, в двадцать первом веке, в качественном замке кодовый паз больше толщины стойки хвостовика засова на полмиллиметра. В старинном сувальдном замке эта разница составляла пять миллиметров и более. И чем выше эта разница, тем легче вскрывается замок. На вскрытие современного замка уходит от пяти минут до трех часов. В зависимости от квалификации взломщика. На старый замок, если экстраполировать данные профессионалов, должно уходить от пары десятков секунд до пятнадцати минут.

— Вот если сейчас не вскроешь за пять минут, — с угрозой пообещал Химик, — сочту за балабола.

— Вызов принят, — лихо отозвался Историк.

Николай достал из кармана s-загнутый гвоздь, склонился перед дверью и просунул вороток в замочную скважину.

— Так мы натягиваем хвостовик, — объяснил Историк, — его стойка упирается в лабиринт ригеля.

Николай всунул гвоздь в замок и принялся активно шуровать им.

— Гвоздем мы пытаемся зацепить за края пластин, — заметил Историк, — когда гвоздь зацепит, пластины провернутся и ригель отодвинется.

— Работа непыльная, — подхватил Химик, — отдых на лучших каторгах Европы!

Щелк.

— Это первая пластина провернулась, — прокомментировал Историк. — Даже неспортивно как то.

Щелк.

— Вот и все, — немного растерянно сказал Историк.

— Минута, — озвучил результат Химик, — будь здесь Сонька Золотая Ручка, она бы уже стягивала с себя трусики.

Историка внутренне передернуло.

— Боженьки мои, — возмутился он, — мне бы и трех часов тогда не хватило. Вот тебе первые строчки из полицейского протокола на Соньку: «Рост 1 м 53 см, рябоватое лицо, нос умеренный с широкими ноздрями, бородавка на правой щеке».

— Ой, — вздрогнул Химик, — но я же…

— Я просто сделаю вид, что ничего не слышал, — понимающе укорил Историк, — идем на второй заход.

За пять попыток коллеги убедились в возможности Николая вскрыть замок с результатом от тридцати секунд до двух минут.

— Думаю достаточно, — вынес вердикт Историк, — отправляемся карать Даниловича и похищать «касторку» для Хоменко из чемоданчика Чукувера. По пути заглянем к мадам Зинген, личной швее Марии Фёдоровны.

— К ней зачем? — поинтересовался Химик.

— А сокровища гражданина Хоменко ты в чем понесешь? — С юмором вопросил Историк — нужно же чтобы их не опознали, если случится вдруг такая неприятность, как попасться на глаза патрулю. Да и до места назначения лучше с солдатским ранцем добираться. Заодно отвлечем Даниловича демонстрацией нашей усердности.

— А мадам Зинген, видимо, скажем что солдатский ранец для экзерциий, — догадливо уточнил Химик.

— Догадливый чертяка, — проворковал Историк, закрывая дверь отмычкой, предварительно убедившись в отсутствии свидетелей.

— Удивляюсь я твоей способности врать, — проворчал Химик, — и пугаюсь!

— Э, — легкомысленно отмахнулся Историк, — что я? Вон дочка Зинген, стала фрейлиной Марии Фёдоровны, после революции эмигрировала. Так она на голубом глазу такую дичь порола, когда её про расстрел рабочих в 1905 году спрашивали. Дескать, специально, рабочие вперед колонны женщин и детей поставили. Дети закидывали гвардию камнями, а женщины кололи лошадей булавками. Потом, естественно, бунтовщики начали стрелять и… смешались в кучу кони, люди. Все это, мадемуазель Зинген, разумеется, видела своими собственными глазами из окон дворца.

— Позорище, — впечатлился Химик, — надеюсь, такого не повторится. Хотя о чем я? У нас постоянно на митингах какие-то дрищи омоновцам прописывают лещи. В двадцать первом веке.

— Работаем над этим, работаем, — сказал Историк.

Николай мчался с лестницы на второй этаж. На генерала Даниловича неумолимо надвигалась «Буря в клозете».

«Бригада», умиленно подумал Историк, глядя на своих верных соратников.

Договорившись в деталях о плане действий, сразу после второго обеда «бригада» заняла удобную диспозицию в игровой. Жорик делал вид, что увлечен железной дорогой, Володька с плетёной сумой на шее изображал коробейника, разшагивая по комнате и громко покрикивая что-то вроде: «Вот так квас — в самый раз!», «Сбитень горячий — кушает подьячий»! Дверь в игровую была приоткрыта и Радциг, возникший у порога, с солдатским ранцем вознамерился ее закрыть.

— Не надо Радциг, — мягко предупредил Николай, — пусть пока проветрится. Передай пожалуйста, ранец и вызови Даниловича.

Радциг молча склонился, прошелестев: «да, ваше высочество» и развернулся к двери Даниловича, что находились в трех метрах левее и напротив игровой.

Стукнула дверь, раздался недовольный скрип подлого вражины, а вскоре появился и сам обладатель противного голоса — Данилович.

— Что-то случилось, ваше высочество? — не скрывая своего раздражения поинтересовался «морковкобородый».

— О, только хорошее, ваше превосходительство, — бархатным голосом ответил Николай, отпуская жестом Радцига, — я взял на себя смелость усложнить наши занятия. Царевич с натугой покачал рукой, взвешивая ранец. — Мне набили ранец камнями и я стану упражняться с весом. Сие зело полезно для здоровья.

На лице Даниловича мелькнула выражение радости и озадаченности. Он приступил ближе к Николаю и уже окрыл рот чтобы высказать свое экспертное мнение как проходивший мимо Володька особо громко прокричал: «владимирская клюква издалека, просит меди пятака»!

— Зараза! Пошел вон! — выругался Данилович и Володьку словно сдуло ветром. Он скользнул за дверь, осторожно прикрыв её не до конца.

— Тяжелый он, — разочарованно произнес Данилович примеряясь к ранцу, — вот если бы… Тут Данилович опомнился царевичу девять лет — до тринадцати тяжелые нагрузки ему воспрещались.

— Это исключено, ваше высочество, — решительно заявил он, — но года через четыре мы повысим учебные нагрузки.

— Скажите, ваше превосходительство, — вкрадчиво промолвил Николай, — а как вы видите нашу учебную программу на зиму?

— Смотря какая температура будет на улице, — осторожно сказал Данилович. Он решительно не понимал цели расспросов и начал откровенно ими тяготиться. — До минус двадцати пяти градусов наши занятия будут посвящены закаливанию и развитию физических данных. Мы будем кататься на коньках и лыжах. Колоть дрова.

— И я хочу заниматься, — закричал Жорик и подбежал к Даниловичу, — возьмите меня на учебу Григорий Григорьевич, я на лыжах хорошо бегаю!

«Так тебе!» — злорадно думал Николай, наблюдая за нелепыми попытками Даниловича отбиться от «энерджайзера». Спустя минуту в комнату незаметно проник Володька и кивнул Николаю. Дело было сделано.

— Ну что же ты, Жорик, — печально заметил Николай, — раз целый генерал говорит что нельзя, надобно подчиниться.

Жорик стих и сделал скорбную мину. Володька потупился и сложил руки на животе, коробейская корзинка его стояла у порога. Николай грустно и восторженно мерял глазами генерала. Вся композиция, в целом, составляла картину «Ангелочки рождественские, фарфоровые», но отчего-то, уходя у Даниловича на душе скребли кошки.

Впрочем, кошки генерала быстро успокоились: недопитый чай все так же исходил парком, ваза с выпечкой стояла непотревоженно — прошло всего-то минут пять с нелепой просьбы царевича. Григорий Григорьевич сделал первый глоток, крякнул и полез в вазу за печенькой.

Ну как все прошло? — поинтересовался тем временем Николай у Володьки.

— Генералу повезло, баньку топить не стоит, — браво откликнулся Володя, — все сделано по твоему рецепту.

— К чему это про баньку? — не понял Историк.

— Сегодня суббота, — объяснил Химик, — тем, кто в субботу утонул, баньку уже не топить. Типа шутка старинная, русская, смешная — одна штука. Юмор предков.

— Хы, — выдавил из себя Николай, — ты давай все подробно расскажи.

И Володька заважничав, уселся прямо на барабан, сиротливо расположившийся возле горки песка и описал свои приключения в служебной квартире генерала Даниловича.

Генерал, оторванный от чаепития, и не подумал закрывать за собой дверь на ключ. Зачем? Зовут в игровую, в трех шагах от его жилища. Кому вздумается внезапно грабить его берлогу?

Сама квартира Даниловича состояла из трех комнат и была похожа планировкой на Володькину с мамой. Гостиная, столовая и спальня. Богатая мебель, винтовая этажерка — но не обстановка интересовала Володьку. Искомая комната находилась в коридоре за гостиной. Ватерклозет. Первейший признак культурной цивилизации.

За ватерклозет в Аничковом дворце следует сказать отдельно. Поставили их в массовом порядке, то есть не только для царской фамилии, но и для служителей в 1866 году. Системы Джозефа Брама с усовершенствованием от Дженнингса. Похожие на те, что служат людям в вагонах железных дорог, в виде горшка. С двумя шарнирными клапанами — один клапан закрывал днище чашки, а второй — слив в бачке. При нажатии на педаль открывается дно, и вода смывает содержимое горшка в отверстие. При этом вода из горшка попадала сперва в особый резервуар с водой внизу, а потом уже в выгребную яму. Сам горшок закрывается крышкой.

Естественно, у царской фамилии подобные изделия были фаянсовыми, тогда как всех остальных они были из чугуна.

Следуя инструкциям Володька проскользнул в него, вытащил из своей коробки упаковку соды и нажал на педаль. В открывшееся отверстие он высыпал всю соду. Отжал педаль и затвор закрылся. В закрытое клапаном днище, достав из сумки бутыль, он вылил — вместо воды что набиралась из из особого краника — уксус. Закрыл крышкой горшок. Месть была готова. На все ушло меньше минуты. Володька заторопился обратно.

— Итак, — подвел итог Николай, — все готово, остается ждать. После посещения клозета Данилович опустит затвор и уксус смешается с содой. В результате получится.

— Пенная вечеринка, — захихикал Химик. — С газом, натриевой солью и отходами жизнедеятельности.

— Получится извержение нехороших газов, — дипломатично сказал Николай. — И унижение самодура-самозванца. Мы! Здесь! Власть! А не Данилович.

Володька и Жорик с обожанием смотрели на своего предводителя. Заходящее солнце золотило его макушку сквозь широкое окно игровой комнаты. И даже часики в углу скромно примолкли, даря герою минуту сокрушительного триумфа.

Тем временем, Данилович допив крепкий чай и зажевав его калачами, развалился на диване с ручкой для забивки табака. Придирчиво оглядел коробку ялтинского табака «Саатчи и Мангуби», что лежала перед ним на низком столике. Высыпал дорожку и собрал ее в гильзу. Утрамбовал ручкой. Закурил. Все куда-то отодвинулось, стало несерьезным и маловажным: придурковатый царевич, недожаренная котлета, подлец Лалаев, что посмел подсиживать доблестного генерала.

Тут в его мечтания ворвался мощнейший природный импульс. Зов неумолимо тянул воспитателя в известную комнату. Закряхтев генерал встал, погасил папиросу в пепельнице и направился в ватерклозет.

Какое-то неизвестное зудящее чувство тревоги скользнуло по его подсознанию, когда он нажимал педаль, после совершения всех необходимых операций, но все было по-прежнему и волноваться решительно не было никаких причин. Пожав плечами, он уже собрался уходить как услышал тихое «тш-ш-ш». Данилович насторожился. Шипение шло откуда снизу из-под горшка. Оно несло в себе предостерегающие нотки и если бы генерал мог иногда прислушиваться к голосу разума, возможно то, что случилось — не произошло бы.

Данилович отжал педаль ватерклозета.

Безумный крик, раздавшийся из комнаты Даниловича был слышен даже на Невском. Дикий топот, рёв — ужасная какафония звуков закончилась рывком двери квартиры Даниловича. Вывалившийся на свет божий силуэт человеческий фигуры был похож на всё что угодно, кроме разумного существа.

— Так вот ты какой, дерьмодемон! — прошептал Историк.

— Он похож на Густаво Фринга, взорванного Уолтером, в гостиничном номере, — провел свою ассоциацию Химик, — только живой.

Заляпанный коричневой субстанцией по самую макушку, воспитатель вселял животный страх одним своим видом. За визуальной картинкой шла химическая атака: отвратительная вонь, распостраняющаяся со скоростью пирокластического потока.

Впрочем, дальнейшего дети уже не видели, сбежавшиеся в мгновение ока охранники, заподозрив в нечеловеческом силуэте — террориста, живо сбили генерала с ног и накинули на него куртку. А детей от потенциального террориста прикрыл личный телохранитель Марии Фёдоровны — камер-казак Тихон Сидоров. Ласково, но твёрдо он попросил их высочеств зайти в комнаты.

— Операция «Буря в клозете» прошла успешно, позвольте наградить вас высшим орденом империи «За усмирение дерьмодемона» первой степени, — церемонно сказал Историк.

— Виртуально кланяюсь, батенька, — не сплоховал Химик, — наука может изуродовать человека почище пирсинга в носу.

Дело происходило в игровой, примерно через час после визита «фекального человечка». Даниловича уже отмыли, напоили новомодным раствором бромида калия и уложили спать. Прислуга начала очищать генеральский клозет, а спецкомиссия дворцовой охраны решала: что же это такое было вообще?

Николай ясным взором обвел свое братство кольца.

— Гвардия! Знаю отличный способ провести время с пользой и делом. К тому же на природе. Приказываю: для наших натурных посиделок смастерить качели в виде лавки на трёх персон. Назначаю рядового Жорика ответственным за металлические конструкционные материалы, рядовой Володька подотчетен по сбору древесных материалов.

Видя непонимание в рядах сообщников уточнил: «штурмуем садовый павильон». Жорик высматривает цепи для качелей, Володька смотрит брусы, выбирает доски. Себе Николай присвоил звание главного инженера.

— Через час уже стемнеет, — предупредил Химик.

— Норм, — ответил Историк, — нам просто успеть нагнать ажиотажа и лесенку маленькую присмотреть. Завтра же воскресенье, занятий нет. Подозрений не вызовет, если мы часть материалов прикажем не трогать под предлогом, что доделаем качели с утра.

Сказать, что камер-фурьер Руфим Фарафонтьев был расстроен взрывом строительного энтузиазма — ничего не сказать. Вообще-то, его даже на рабочем месте не было. Он был изловлен в Сервизной, жемапелящим перед новой работницей дворца — симпатичной, молодой и ухоженной модисткой.

— Ыть, — захлебнулся смешком Историк, услышав «меня зовут» от Руфима, — даже я не смог бы французский испортить больше.

— А ты прими чего, — посоветовал Химик, — спирту для флирту. Люди тут новую ячейку общества строят, а мы…

— Мы новое общество строим, — внушительно сказал Историк, — прочь сомнения! Ячеек там будет — как на последнем уровне тетриса.

Под жестоким и неумолимым взглядом высокородной шайки уровень тестостерона Фарафонтьева резко пришел в норму. Кривовато улыбнувшись напоследок модистке, он временно отступил с любовного фронта.

И попал на рабочий.

Николай придирчиво отобрал инструменты и пару тружеников по дереву. Проконтролировал умелыми подсказками выбор цепи и бруса у Жорика и Володьки. Затем принял бравый вид и принялся дурачиться, залезая на приставленную к какому-нибудь дереву маленькую лестницу и громогласно командуя оттуда рабочим что-то вроде: «Лево брус!», «Три гвоздя этой рейке!». При этом он прикладывал руку козырьком, навроде капитана корабля, вглядывающегося в морскую, загоризонтную синеву.

Все это не никак способствовало выполнению дела, но для коллектива послужило неплохим развлечением. Под конец Николай стащил с десяток реек, заставил рабочего просверлить в них дыру, затем подвязал нитью и смастерил примитивную трещотку. Этого Фарафонтьев уже вынести не смог и отступил, страдальчески морщась в свою берлогу, наказав инструменты все же вернуть.

— Держу пари, — заявил Историк, — завтра его с нами не будет. Свалит все на кого-нибудь, а сам уйдет в запой.

— У трещотки действительно мерзкий звук, — выдал Химик, — выкинь ты эту гадость, иначе рабочие разбегутся.

— А это наш рабочий инструмент, — не согласился Историк, — будем курощать всяческих негодяев, посмевших навязывать свое воспитание будущемуго императору. Ну или отпугивать слишком усердных бюрократов. Ты представь: ломится к нам Победоносцев со своим правоведением — а мы его трещоточкой!

— По голове, — понимающе проговорил Химик, — и приговариваем: сегодня ты разносишь треш, а завтра свою девку съешь.

Николай скомандовал рабочим остановиться. Уже стемнело и холодный свет газовых фонарей, на дорожках Аничкова сада, серебрил поляну. Даниловича, дабы приструнить гуляк, не было, но вдалеке уже пару раз мелькал Радциг, явно показывая этим, что пора и честь знать. Лесенка, откинутая в кусты, затерялась под крупными хлопьями, пошедшего неожиданно, снега. Навалилось чувство усталости.

А впереди был визит к боссу местной наркомафии — Чукуверу.

— Суп тапиока, пирожки, каша перловая на грибном бульоне, котлеты пожарские с гарниром, желе малиновое, — прочитал вечернее меню Историк.

Николай сидел на стуле в игровой комнате и, крутя в руках меню, смотрел как Жорик играет против Володьки в монопольку. Сам он отговорился почетной миссией судьи.

— Почти восемь тысяч в год отпускается на наше питание, — продолжил Историк, — а на питие наше градусное пять тысяч. На одного Николая.

— Питие мое… какое, кстати, питие, — не поверил Химик, — но мы же не пьем алкоголь!

— Мы не пьем, наши люди пьют, — меланхолично отозвался Историк, — по документам. Но надеюсь с этого дня кто-то запьет по-настоящему.

— Прямо представляю себе, в будущем, клуб анонимных алкоголиков, — съехидничал Химик, — где половина из них коллеги из Аничкова дворца. А уж как этот факт обыграют исследователи — монархия спаивала своих верных слуг!

Николай посмотрел на часы в углу, до времени икс оставалось две минуты. Чукувер уже ушел в столовую Сервизной, где кормились все служивые люди. Разумеется, попить чай с булочкой можно и на квартире. Особам приближенным к императору. Полноценно поесть можно было только за столом соответствующего разряда (у Чукувера был первый) в Сервизной. И это правильно: нечего антисанитарию в квартирах разводить.

Дверь распахнулась: лакей вкатил сервированный столик, за ним следовал еще один услужник — все они последовали в столовую где, как и всегда, накрывали стол для царских детей. Радциг замер у входа в столовую наготове, но царевич, внезапно, скорчив горестную физиономию и сказал: «милый Николай Александрович, не хочется мне котлеток, сходи, будь любезен, в Сервизную поменяй их в заказе на ерша фрит с лимоном».

Радциг, ничем не высказав удивления, поклонился и тотчас же вышел.

Николай, быстро поднялся и кинул гвардии жест в сторону столовой, мол отвлекайте — я за трещоткой. В детскую взять её не позволили, Радциг почтительно, но твердо пообещал справиться сначала об игрушке у Марии Фёдоровны. И вот в этом Историк с Химиком мамку прекрасно понимали — только разреши детям таскать всякую гадость в дом. Не успеешь оглянуться как начнешь жить в студии съемок фильма «Джуманджи».

Вот только Жорику и Володьке этого не понять. Стал Радциг очередной кандидатурой на роль шпиона, которую следовало незамедлительно проверить. Вроде глупость несусветная, но вспоминая Эрнста Феттерлейна — личного криптолога Николая Второго, завербованного в реале английской разведкой в 1909 году…

Подождав несколько секунд для верности, Николай выскользнул в коридор и быстро огляделся. Никого. Старт? Нет — страх! Паника. Ступор. Дыхание сбивается, ноги будто врастают в пол, руки ходят мелкой дрожью.

— Будто эта война — не войну означает, — зачитал Химик, — Не дает богачам, нищих не обдирает, Будто нас наша власть хорошо понимает, Людям нечего есть — эти гады снимают, Со своих счетов миллионы — смеясь, А нас просят смириться и их уважать, Уважать правителя, что в новостях, Нервно мнется про «истину» семь раз подряд, А весь мир, устремивший к экранам глаза, Лишь, смеясь, повторяет: «Что он нам сказал?»

— Чёрт, чёртчёрт, — отпустило Историка, — вот это отсылочка! Linkin Park — Hands Held High в переводе Кати Чикиндиной. Кавер исполняет Юра Гальцев. Будто сегодня написано! Честер не умер, он всегда будет с нами.

И я точно не стану таким правителем.

Николай достал из кармана отмычку и заветный гвоздь. Хватит это терпеть, в том числе и персонажа, который озвучил фразу. Все они исчезнут, словно нелепые призраки дома с привидениями из тематического парка, попавшие на солнечный свет.

— Не ожидал, — признался Историк, — таких рефлексов от Николая. Слишком правильный мальчик. Испугался на первом же серьезном деле.

— У нас от трёх до пяти минут, — напомнил Химик.

Щёлк, щёлк, маленькая фигура скрывается за дверью.

— Сорок пять, — шелестит Химик, сквозь бьющий адреналином пульс.

Налево. Прихожая, гардеробный шкафчик, какие-то пакеты, дверь? Нет, обыкновенный чуланчик с занавеской. Направо.

— Шестьдесят.

Гостиная, ковер, диван, иконы, шкафчик — в нем бумажки, ассигнации, мелочь. Пузырёк бромида калия — не то.

— Девяносто.

Возвращаемся. Чуланчик. В чуланчике — занавеска. Дёргаем занавеску — бинго! За занавеской — дверь. За дверью спальня.

— Сто двадцать.

Стеклянный буфет: пузырьки, пузырьки, коробки с порошком, бутыли. Есть! Бутыль лауданума от Годфри и Кука в сорок шесть оборотов. Только бы рука не дрогнула, дыхание задержать, льем во фляжку, фляжку за голенище.

— Сто пятьдесят.

Химик явно волнуется. Бутыль на место, шкаф закрыть, опрометью назад. Отмычку в замок. Щелк!

— Сто восемьдесят. В тихом голосе Химика напряжение.

Щелк! Наверх, к себе в комнаты. Ступени, ступени, комната, замок — уже обычным ключом, трещотка валяется в ранце у порога — хватаем, фляжку на её место и обратно.

— Двести пятнадцать, — объявляет Химик.

Володька один в игровой, толкает отнятый у лакеев столик, явно дурачась. Жорик на кого-то пищит в дверях столовой — отвлекает прислужников. Успели.

— Каждый новый владелец Аничкова дворца что-то переделывает в нем, это любого шпиона с толку собьет, — признался Историк, — да и Чукувер интересно в планировке этот чуланчик обыграл с занавеской. Неожиданно получилось, я даже растерялся.

— Сейчас зайдет Радциг, — предупредил Химик, — ну что пугаем бедолагу?

Николай встал сбоку от двери и приготовился. Володька смотрел с нескрываемым интересом, позабыв про столик. Жорик, оставил в покое лакеев и присоединился к Володьке. Сбитые с толку лакеи столпились в дверном проёме, наблюдая чудную картину.

Хлопнула дверь, вошел Радциг и ничего не понимая уставился на почтенную публику.

Николай выпрыгнул из засады и с наслаждением потряс трещоткой под ухом Радцига.

Раздавшаяся адская трель была способна вызвать колики даже у ленивца. Радциг выругался, подпрыгнул в воздухе, скорчил свирепую гримасу, взмахнул руками, кажется, даже сплюнул. Все это он проделал одновременно. Дети и лакеи заржали. Николаю стало стыдно.

— Евреи из палок, гвоздей и другого еврея сделали Бога, — посмеялся Химик, — а у тебя из палок и верёвок получилось орудие инквизиции.

— Николай Александрович, нельзя на тезок обижаться, — ласково сказал царевич камердинеру, — трещотку я же отдал.

Горестная складка, залегшая под губами Радцига после событий в игровой, дрогнула: «Как можно, ваше высочество? Я же понимаю, дети всегда шалят».

— Тогда чего ты такой грустный, Радциг? — Николай непонимающе уставился на камердинера.

— Так грех, какой, — робко пролепетал Радциг, — выругался матерно при царской фамилии.

— Лояльность уровня Радциг. Идет перед уровнем Бог. — прокомментировал Химик.

— Ну, ничего, — проронил Николай, — я помолюсь за спасение твоей души Николай Александрович. Завтра же с батюшкой Бажановым поговорю. Спокойной ночи, Радциг.

Выслушав ответное «баюшки» Николай остался один. С наслаждением потянулся. Нащупал фляжку в ранце. Успокоился. Растянулся на кровати, не снимая одежду.

Словно шахматный мастер, уже расставивший свою сторону накануне важной игры, просчитавший дебют матча, но нервно передвигающий, еще раз, все фигурки перед схваткой для идеальной геометрии на доске, Николай снова представил детали.

Отмычка успешно опробована и работает. Фляжка заправлена лауданумом, для отбития вкуса приправлена настоечкой, сварганенной из того самого спирта, которым заправляются царские игрушечные поезда. Под руководством Химика, украденная доза спирта разведена водой (в Аничковом дворце, после того как Наследник в 1875 году переболел тифом, воду тщательно фильтруют), тмином, солью, мёдом и уксусной кислотой. Остается только подменить фляжку. И это ключевая задача из всех, что предстоит. Даже предстоящий грабеж неправедных капиталов и перепрятывание его в своем тайнике не настолько трудное дело, как правильный выбор момента подмены фляжки.

— Хоменко носит фляжку во внутреннем кармане шинели, — размышлял Историк, — значит надо застать либо момент, когда он снимает её на дежурстве, либо подменить фляжку перед самым дежурством. Из дневников царской семьи известно, что Хоменко пил анисовую водку. Раза-два в год его обязательно приглашали к царскому столу и подносили его любимый напиток. Не знаю насколько правдоподобно нам получилось сымитировать вкус анисовой водки. Но дозу наркотика мы всадили лошадиную. Если мы повторим сюжет с Чукувером и вскроем его обитель, когда он будет вечером в столовой какая гарантия, что он не отхлебнет перед дежурством и не сомлеет прямо в квартире?

— Все зависит от времени, — сказал Химик. — Лауданум не действует сразу, пройдет от получаса до часа, пока Хоменко не вырубит. Но зато вырубит качественно и с гарантией, часов на пятнадцать. Но если пытаться подменить фляжку непосредственно на дежурстве, можно заставить Хоменко разоблачиться.

— Поиграем в пятнашки, он взопреет и снимет шинель? — скептически спросил Историк. — Насядем с просьбой изобразить лошадку и покатать по парку? Нет, сценарий не такой фантастический, каким звучит. Николая на закорках в зрелом возрасте, катал даже греческий король. Это видно по фотографиям из Вольфсгартена. Но нужен сообщник, который подменит фляжку, пока мы отвлекаем Хоменко. А Николай никому не может доверить тайны такого уровня. Сейчас он обречен действовать один.

— Не страшно, когда ты один, — выдал Химик, — страшно когда ноль. Еще эта караулка, он же там не один дежурит. Полицейская охрана плюс офицерский патруль лейб-гвардии.

— Да, я читал мемуары одного гвардейца, — подтвердил Историк, — раз в восемь дней выбирают караульных из пехотных полков Санкт-Петербурга на дежурство у Государственного банка, Зимнего и Аничкова дворца. Наша караулка напротив главного входа в дворец, с платформой. Отвлечь их от дежурства, ну это нереально, пока ты не император.

— Так что остается? — вопросил Химик.

— Да, — протянул Историк, — не так представлял я себе жизнь в царской семье. Утром и днем мы как анестезиологи — только и вкалываем.

— А вечером, как паталогоанатомы — подхватил Химик, — вскрываем! Но вот тебе информация к размышлению: думаю Хоменко отходит с дежурства в ближайший ватерклозет. Общий, на первом этаже. Звучит страшноватенько, но общий ватерклозет во дворце — это приличное заведение с гардеробным и хозяйственным шкафчиками в комнате на входе.

— Подмена на дневном дежурстве — нереальна, — решил Историк, — слишком много свидетелей, действовать одному не получится. На вечернем дежурстве категорически нереальна — дети уже спят, а не шатаются по дворцу с отмычкой и спиртным пополам с наркотиками. Не двадцать первый век всё же. В гардеробном или хозяйственном шкафчике прятаться и сидеть всю ночь, ожидая оборотня в погонах — красиво только для книжек. Или фильмов с рейтингом NC-17.

— Ну вообще-то, — заважничал Химик, — не такой и страшный этот рейтинг.

— В целом, в списке — уточнил Историк, — сто двадцать семь фильмов за полвека.

— И всего один хит, — сказал Химик, — Зловещие мертвецы.

— Наконец-то, — пошутил Историк, — парламентские трансляции нашей Госдумы попали в рейтинг.

— Я бы сказал возглавили, — поддержал Химик, — со слоганом «кэш, ложись, ползи».

— И фоточками в инсте, — не сплоховал Историк, — срубил дуба — надуй губы. Но вернемся к нашему хомячку. Будем повторять опробованную схему.

— Однозначно, — согласился Химик, — как валентность криптона. А знаешь, из нас неплохая команда. Надеюсь, завтра мы не промахнемся.

— Да, команда, — пробормотал Историк, — как Маугли и Акела, как евро и доллар, мушкетёр и депутат. Но давай не зарекаться: стоило мне однажды пошутить, что в Роскомнадзор набрали футболистов из нашей сборной — как понеслось. До завтра, Хим.

— До завтра, — ответил Химик. Он еще успел подумать цитатой великого человека, что хорошо когда завтра воскресенье, а не сегодня как вчера. Потом звуки затихли, пала черная пелена и наступил сон здорового человека.

Утро воскресенья Николай бессовестно проспал. Историк, проснувшись засветло, начал строить грандиозные планы по захвату мира, но заснул еще на этапе подготовки возведения объекта 825 в Балаклаве, где втайне должен был построен первый дредноут. Пробудившийся Химик, обнаружив щемящее одиночество и отсутствие собеседника, пожал мысленно плечами и отправился обратно к Морфею. Таким образом, коллеги проснулись только от стука в дверь недовольной банды из Жорика и Володьки.

— Ники, идем достраивать качельку, — вопил Жорик, колотя ногой в дверь.

Володька молчал, но судя по амплитуде ударов, участие в оппинывании двери принял активное.

— Или приподнял Жорика и он колотит обеими ногами, — разнообразил версию Историка Химик.

— Придется вставать коллега, АПешечка будет к обеду или даже позже, — сказал Историк, — пока её нет, участия в бандетизме нам не избежать.

— Всегда подозревал, что в словах дети и бандитизм есть что-то объединяющее, — проворчал Химик, — а букву в середине слова просто изменили для конспирации.

Николай встал с кровати, проковылял к рукомойнику, взял щетку и порошок, зевнул, подошел к двери, щелкнул замком и нажал на ручку с двуглавым орлом.

Вбежавший Жорик воскликнул: «О, ты уже оделся», а Володька с любопытством огляделся, поражаясь, видимо, царящему аскетизму.

— Жора, Володя, доброе утро, — сказал Николай, стоя наперевес с зубной щеткой, — только зубы почищу и идем.

— Даже часов нет в комнате, — проговорил Историк, — а в игровой стоят. Вот Володька и удивляется. С другой стороны, для Николая прямо сейчас делает мебель Карл Аарслефф с Василием Полевым.

— А кто такой этот Карл? — проявил любопытство Химик.

— Будущий директор Королевской датской академии искусств, — ответил Историк. — В основном — скульптор, но по дереву тоже работает, расписывает барельефы. Главный декоратор резиденций датских королей. Про Василия не спрашивай, всё что я знаю, он резчик по дереву, после обучения в академии решил остаться жить в Дании.

— Эмигрировал из России еще до того, как это стало мейнстримом, — понятливо кивнул Химик.

— Рискую шокировать, но она всегда была мейнстримом, — уточнил Историк, — пословицу вспомни: с Дону выдачи нет. Бежали крепостные, бежали старообрядцы в 17 веке. Само собой, делала ноги проворовавшаяся элита. Рвать когти умудрялись даже ссыльнопоселенцы с Камчатки — знаменитый бунт в Большерецком остроге, когда восставшие захватили галиот «Святой Пётр» и доплыли на нем до Макао. Было это уже в 18 веке, но тенденция просматривается.

— Но это же не назвать массовой эмиграцией, — сказал Химик.

— По данным Военной коллегии за октябрь 1765 года выведено из Польши десять тысяч сто девяносто восемь беглых крестьян, — процитировал Историк. — Я так скажу: конечно, эмиграция эта носила неосознанный характер. Какой-нибудь граф, стащивший казну, мог прикинуть — аха, отсижусь в Англии, Голландии с денежками. Крепостные бежали куда глаза глядят, подальше. На первом месте по мотивации, судя по опросным листам воеводских, затем уездных канцелярий, у них было уклонение от рекрутских наборов, на втором — физические издевательства помещика и только на третьем — экономические причины. Подытожу: ни радио, ни интернета не было, но уже из России бегали.

— Жесть какая, — поморщился Химик, — куда власть смотрит?

— Обратно затаскивает в кандалах, — начал объяснять Историк, — хотя Екатерина Вторая издает Манифест о всепрощении беглых в 1762 году, на ситуацию он не особо повлиял. Оставшейся в двадцать первом веке власти эмиграция только в плюс. Как там один депутат рассказывал: пусть весь креативный класс уедет — будет только лучше. Это же их голубая мечта: ресурсов остается столько же, а делить бонусы от них нужно на меньшее количество граждан. Причем, это послушное и малодумающее количество, несклонное к переменам, рефлексии, размышлениям. Идеальный электорат.

— Блджд, — выругался Химик, — не может быть все так плохо. Не верю.

— Патриотизм, — сказал Историк, — это говорить правду. Идиотизм — размахивать ракетами. А когда люди думают наоборот — это признак революционный ситуации.

Николай прополоскал рот отваром дуба. Сплюнул. В голову упорно лез толстомордый правнук графа Толстого и он сплюнул еще раз. Ребята наблюдали эти манипуляции с удивлением.

— А вы почистили зубы? — строго спросил Николай, — очень важно укреплять их именно в нашем возрасте, когда молочные зубы заменяют постоянные.

— Но Ники, — удивился Жорик, — ты на прошлой неделе говорил, что достаточно будет священомучениче Антипо помолиться от зубных болезней.

— Георгий, — воззрился на него Николай, — это было до того, как я увлекся математикой. Население России сейчас около восьмидесяти миллионов. Если хотя бы каждый сотый попросит святого, что он будет делать?

— Я таких чисел не знаю, — открестился Жорик.

— Найдет помощников? — предположил Володька. — Мышка, забери мой зуб молочный, дай мне зубик новый, прочный!

— И вот с этими людьми нам строить новую Россию, — ехидно сказал Химик.

— Откуда ты знаешь сколько население России? — озаботился Володька.

— У папки в документах прочитал, — соврал Николай, хотя ему хотелось гордо заявить: «Милютин доложил!», — когда играл с ним в Кабинете. Слова запомнил, а недавно, примерно понял сколько это. Как людей в полмиллионе таких дворцов как наш.

Видя их непонимание, уточнил: «как сто пятнадцать Санкт-Петербургов». Наконец он решил добить их сравнением болезненности лечения зубов с пытками.

— Парни, — внушительно объявил Николай, — отроки славные, молодцы бравые, ухари могучие! Вы же видели на исторических фресках «Железную Деву Марию»?

— Такая железная клетка с шипами католиков для ёретиков? — неуверенно справился Володька.

— Ты сейчас про инквизицию им рассказываешь? — спросил Химик, — они же их жгли.

— Да там столько инструментов было для инакомыслящих, — уточнил Историк, — это когда им не хватало женского тепла — они жгли ведьм.

— Так вот, — торжественно анонсировал Николай, — если ваши зубы заболеют от сладкого, горячего или холодного, инфекций или питания, а главное от того, что вы за ними не ухаживали. То к вам придет лечить их дяденька с чемоданом, полных щипцов, крючков, отверток и свёрл. Он засунет их вам в рот, начнет там ковыряться и рвать. Ощущения ваши от лечения будут примерно похожи на пребывание в этой клетке. Вот вам крест — мне Радциг рассказывал как его лечили.

Побледневшие дети выскочили из его комнаты. Панический скрип сапог, перестук подошв, приглушенный ковровым покрытием, удалялся от него, а Николай невозмутимо причесывался у зеркала.

— По крайней мере, нас ждет религиозный успех, — подумал Химик, — синтезируем прокаин на двадцать лет раньше и вместо Антипо люди начнут молиться на Николая.

Промерзлая земля с трудом поддавалась лому. Главным инженером восьмого чуда света, а Химик высокопарно обозвал это сооружение — Великие садовые качели царя Николая Второго в Санкт-Петербурге, было решено запалить два костра на месте вкапывания оснований треугольника на котором держалось перекладина качелей.

Сказано — сделано. Те самые, вчерашние рабочие собрали в кучу весь древесный мусор, подплеснули спирту и два костра весело замигали огоньками.

— А Фарафонтьев не пришел, — заметил Химик, — как ты и говорил.

— А ты бы пришел? — ответил вопросом на вопрос Историк, — это Радциг вон пляшет от счастья в последний день. Отдежурил неделю и на следующую свободен.

Вышеназванный джентльмен действительно суетился неподалеку, помогая в постройке качелек.

— С завтрашнего дня, его высочество на следующую неделю — головная боль камердинера Шалберова Николая Филипповича. — Объявил Историк.

Да он не поэтому тут ошивается, — возразил Химик, — на всякий случай подстраховался. Вчера упустил момент, так мы его акустически долбанули трещоткой.

— Не будем больше трогать камердинеров, — согласился Историк, — мало что ли нам соглядатаев.

Николай приобнял за плечи свою команду, глядевшую на костёр.

— Ну что, други, — выдал он весело, — за часок земля отойдет и можно будет вкопать наши качели. Забьемся пока кто больше подтянется на турнике?

— Но ты итак, Ники, проводишь там каждую свободную минуту, — обвиняюще сказал Володька, — нам за тобой не угнаться. С чего ты так полюбил турник?

— Вообще, Николай просто вырасти пытается из будущих ста шестидесяти восьми сантиметров, — проворчал Историк, — но как это ребятам объяснить? Концепция «на потом» для них сложновата, да и для Николая думать на десять лет вперед очень странно.

— А задвинь про гладиаторов, — посоветовал Химик, — скажи читал «Спартака» Джованьоли, там все так делают.

— Хм, «Спартак» уже действительно написан, — согласился Историк, — но с итальянским Ники пролетает, а в России книгу переведут года через три-четыре. Ладно, совру что так пишут в книжке по истории Древнего Рима, что у меня валяется в комнате на столе, в кипе других, ожидая этажерки из Дании.

— Все начинается с истории рукопожатия, — сказал Николай, подталкивая команду по направлению к турнику. — Давным-давно, в великом Риме устраивали гладиаторские бои. Ну вы знаете, Александра Петровна рассказывала. И был среди гладиаторов такой обычай: выходя на смертный бой они пожимали друг другу руку в знак уважения. Так вот, самый сильный рукосжимальщик воспринимался человеческим мозгом как самый сильный боец. В чем, разумеется, была определенная логика. Сильнее хват меча, сильнее удар. Против такого бойца старались не выходит, оставляя схватку с ним до последнего момента. И потому шанс выжить у него становился выше.

— Ву мэ компхронэ? (Вы меня понимаете?) — требовательно прокартавил Николай.

— Уи, — пискнул Жорик, а Володька закивал так, что фуражка сползла на нос.

— Да и вырасти так можно выше, — выдал еще одну тайну Николай, — чем больше висишь на турнике — тем сильнее растягиваешься. А зачем нам быть коротышками? Людям маленького роста — бить лицо легко и просто. Потому в кадетских корпусах, гимназические залы сплошь в турниках. Наш засранец мне лично об этом рассказывал.

При упоминании генерала Даниловича в таком контексте раздались неизбежные смешки. Но Володька все же озаботился вероятным раскрытием тайны.

— А про нас не узнают, Ники? — спросил он с надеждой, — вчера в его квартире весь день взрослые ковырялись.

— Ха-ха. — прокомментировал Химик, — экперты ОЗХО обвинили российские бобовые культуры в повышенном содержании олигосахарида.

— Сомневаюсь я в местных экспертах, — поддержал Историк, — химия в данное время, как квантовая физика в будущем. Изучают только университетах. Что казаки Конвоя и охранная полиция понимают в простейших химических реакциях — да ничего. Ну, сорвало, фигурально выражаясь, дно у Даниловича в туалете — так Боженька решил. Тут Порфирий Петрович с химическим образованием нужен, которого к детям совершенно не пустят — сойди он даже с ума и попытайся расспросить детей из царской фамилии. К Володьке? Володька не Раскольников — покрепче будет, да и не убивал никого.

— Кто меньше толкует, тот меньше тоскует, — пафосно ответил Николай, — все будет в ажуре. Ну, кто у нас богатырь земли русской?

И Николай толчком придал брателлам ускорение к турнику.

— Красота-то какая, лепота, — восторгался Историк видом с качельки.

Дубы-колдуны обнимали полянку на которой заливали зимой каток Аничкова сада, чуть выше и к Невскому, между таких великанов стояли качели, с которых открывался вид на поляну и далее, на серую громаду тётки со скипетром и в венке. Условный вид. Хотя деревья, сбросившие всю зелень, обнажились, а памятник возвышался на десять метров, все же костлявые, зимние фигуры вязов и дубов перспективу заслоняли изрядно.

И ладно. Сама вон тётка вид на Александровский театр убила. Ничего, стоит — улыбается.

— Раньше, — сказал Историк, — сад простирался до Садовой. Справа по Невской тянулся пруд, стояли здания для слуг, зверинец, фонтан, скульптуры.

— Меня больше пугает, — задумчиво произнес Химик, — что из окон дворца Николая, когда он попрется прятать миллион, можно будет заметить, при желании, ночью. В этом смысле, тот прошлый сад меня бы больше устроил, зашли бы вглубь там, где Катькин сад сейчас.

— Мы зайдем со стороны Сервизной, — заметил Историк, — со стороны Невского проспекта вероятного наблюдателя будет слепить фонарь. В любом случае, как ситуацию можно улучшить? Устроить для отвлечения фейерверк, игру на шотландской волынке, дымовую завесу?

— А что, — оживился Химик, — нужен всего-то древесный уголь, обработаем его поташом, порошок марганцовки и пара коробков спичек. Будет зачётная дымовуха. Как на батарее Раевского.

— И этот человек запрещал мне пальнуть из пушки, — горько пожаловался Историк.

— Ну, знаешь ли, — обиделся Химик, — одно дело дымовая завеса — другое изображать штурм дворца турецкими янычарами. Тут полгорода сбежится с вилами.

— Да мало ли что грохнуло, — защищался Историк, — может вон памятник Екатерине упал с постамента. Пушкин не был генгста, хотя был смугловат, волосат, мог зачитать фристайл и умер в перестрелке, Николай не станет дилером, подсунув закладку Хоменко. Смотри на это просто, как на запуск салюта из пушки.

— Аха, запуск пальцем в небо, — насмехался Химик, — поберег бы царевича.

— В общем, — подвел черту размышлениям Историк, — просто осторожно сделаем, что намечали. Без дополнительных вводных. Обед, поспим, поиграем с пацанами, вскроем комнату Хоменко на ужин. А ближе к ночи на дежурство в зимний сад, там отряд спецназа легко затеряется среди джунглей не то что мелкий мальчишка. Оттуда караулка как на ладони.

— Запасаемся бутылочкой воды с лаймом и орехами, — деловито предложил Химик, — поможет бодрствовать. Неизвестно сколько сидеть между кадками растений придется в этом саду. Пацан мелкий, может сомлеть.

— Я настраиваюсь на пару-тройку часов, — состорожничал Историк, — в дворце встают очень рано, часов в пять уже есть вероятность попасться на глаза. Мы еще искать тайник у Хоменко неизвестно сколько будем. Три часа дежурим, потом валим. Не получится, придумаем новый план. Ты же грозился бромэтан синтезировать, а он вырубает мгновенно.

— Сложности есть, на коленке ведь придется делать, — сказал Химик, — но процесс несложный, урок десятого класса по химии. Все ингридиенты: водичка, этиловый спирт, серная кислота и бромид калия легкодоступны. Вот вырубает он ненадолго, минут на пять. Мне другое интересно: ты из чего его распылять собрался. Под святую воду замаскируешь? Бубня молитвы, подойдешь в марлечке к Хоменко и окропишь его бромэтаном?

— Сделаем водяной пистолетик пораньше, — не сдавался Историк, — че там сложного? Из трубок, шприца и немного казеинового клея.

— И маску не забудь, — острил Химик, — такую зеленую и лысую. Ниспошли человечеству франшизу «Фантомаса»! На основе реальных событий: сначала в книге, потом в синематографе.

— Хоменко — частный случай, — заупрямился Историк, — запасные планы нужны всегда. Это сейчас мы оборотня в погонах раскулачиваем. Казалось бы, что сложного, но мы же его пристукнуть не можем. Раз пристукнул, два пристукнул и начинаешь молотить без разбора пока тебя не починит Джейме Ланнистер. Будущее на остове из скелетов состоит из страха. Такое государство умирает вместе с властителем. Сейчас у нас сложился типичный Рохан накануне падения: дед — глуповатый Теоден, батяня — ничем не выделяющийся Теодред, великие князья — коллективный Саруман и министры — коллективный Гнилоуст. Вот только хоббитов у нас в два раза меньше и Гендальфа ждать неоткуда. Всех их придется переигрывать, раскулачивать и без азиатчины. Тупой и забитый народ нам не нужен.

— Хорошо, — смирился Химик, — Великий Перестраховщик, вот тебе запасной план — рукомойник.

— Бромэтан в рукомойник, — воскликнул Историк, — конгениально, коллега! Один раз умылся и весь день свободен. Сейчас с тепловодоснабжением творится черт те что. Печи, пневматические калориферы Аммосова, водяные системы высокого и низкого давления самодельных систем разных инженеров — все смешалось. Централизованного водотеплоснабжения в помине нет. Кроме городка Локпорт в США, там провели тестовый прогон системы тепловодснабжения год назад и сейчас дорабатывают. У нас до общегородского масштаба почти пятьдесят лет еще. В Аничковом дворце горячая вода есть не для всех. Для мелких бытовых нужд люди холодную воду заливают в рукомойник, где она прогревается до комнатной температуры. У родителей специальный резервуар для нагревания воды, которым занимаются камердинеры. В Большой Фрейлинской ванной горячая вода постоянно, а больше не припомню.

— Почти пятьдесят лет, — мрачно сказал Химик, — ты не шутишь?

— Через сорок пять построят первую ТЭЦ, — ответил Историк, — еще через два-три года систему отопления запустят в Санкт-Петербурге. Для страны, убитой напрочь первой мировой и гражданской — результат хороший. Наравне с Данией. Русские инженеры ни в коем случае не отставали от новинок, водяное отопление давно есть, в Николаевском сиротском приюте, например, с 1855 года. Но это отдельные здания.

— Вот это я называю, — высказался Химик, — не попасть в прошлое нереально, а пытаться его изменить. Пласт некопанных проблем за горизонтом событий.

— Люди, главное — люди, — с тоской протянул Историк, — Япония с 1872 всеобуч ввела, а папка наш под влиянием Победоносцева «кухаркиным детям» гимназии закроет. Это как в будущем: тупари-чиновники думают если отрубить интернет — власть перестанут ругать. Вот где таких находят?

— Алиэкспресс, доставка китайских болванчиков, — стебанул Химик и сменил тему, — топаем к обеду, раздаем ценные указания нашим хоббитам и зная тебя, готов поспорить — операция отвлечения для подмены фляжки готова?

— Операция отвлечения очень важное мероприятие, — нравоучительно сказал Историк, — если мы начнем без повода крутиться вокруг вещей или людей, с которыми что-то происходит, рано или поздно, даже сорока семи хромосомный человек заподозрит неладное.

— Чувствую какой-то подвох, — пробормотал Химик, — но ведь люди с лишней хромосомой аполитичны и не дедуктивны.

— Просто, министр — идиома, — пропел Историк, — как человек с ненужной и чуждой хромосомой. Прости, я думал удержу Агутина, но он внезапно вырвался и пошалил.

— Ничего, — среагировал Химик, — пока выпить за любовь не предлагаешь моя психика относительно стабильна.

— Вчера пала Плевна, — добродушно пояснил Историк, — турецкие войска пытались прорвать блокаду ночью, бой шел все утро, затем гарнизон отступил обратно в укрепления. Где и сдался — не было ни что припасов, даже дров. Но шансы у них были. Единственная ошибка турецкого командующего то, что взял жителей в обоз, который и застрял на переправе, из-за чего резервы не успели развернуться. Ошибки нашего же командования искупила храбрость русских войск.

— Это конец войне? — полувопросительно произнес Химик.

— Это начало торга, который мы проиграем, — ответил Историк. — Для Николая и его верных хоббитов повод понаделать праздничных открыток и раздать перед ужином всем служивым дворца.

— В число которых попадет Хоменко, — догадался Химик, — удобно для контроля жертвы, снимаю шляпу перед твоим коварством.

— Это еще разминочка, — зловеще пообещал Историк, — трепещите народы Европы. Мы ворвемся в вашу лавочку словно русский турист с похмелья в свой первый выезд.

Николай встал с лавочки. Еще раз проверил, приватизированный под шумок строительства, гвоздодёр в ранце, подпнул лестницу под кустами и удовлетворенный зашагал ко входу во дворец.

Первым Николая встретила суровая новость от Марии Фёдоровны о лишении его ужиничных конфет. Маман как раз выходила с фрейлинами во двор посмотреть на лавочку, смастерённую сыновьями. Если бы не это смягчающее обстоятельство неизвестно какое бы настоящее наказание ждало царевича за хулиганство, учиненное в отношении камердинера.

— А что тут неизвестного, — высказался Историк в ответ на опасение Химика, — в угол поставят, ужина лишат, за ухо выдерут в самом крайнем случае. Арсенал небогатый. Лишение конфет — фикция и мамка об этом знает. Николай больше не ест сладкого.

— Простите матушка, — сконфузился Николай, — я думал это будет весело. Радциг не обиделся и трещотку я сразу отдал.

— Молодец, что это понимаешь, — сказала довольно Мария Фёдоровна, — но наказать тебя необходимо. Грейт витс а шу ту мэднесс нир эллайд, энд зин партишнс ту зе баундс дивайд.

— Это вот сейчас что было, — возопил Химик, — она там Линкин Парк что ли наслушалась?

— Высокий ум — безумию сосед. Границы твёрдой между ними нет, — продекламировал Историк. — просто уходим, сделав лицо попроще. Николай точно не читал Джона Драйдена «Авессалом и Ахитофель».

— Попроще, — ворчал Химик, — мне вообще, кажется, это девиз страны. Будь попроще и микробиологи к тебе потянутся. Зачем она говорит непонятные вещи маленькому мальчику?

— Обучающий момент, — проинформировал Историк. — Драйден, кстати, круче Байрона у элиты считается.

— Ники, — окликнула уже повернувшегося сына Мария Фёдоровна, — вчера наши войска разбили турецкую армию под Плевной. Твой отец скоро будет дома.

Николай озарился светлой улыбкой, почтительно приложился к матушкиной руке и вприпрыжку понесся к дворцу, восторженно крича: «Ура-а-а».

— А ты не переигрываешь? — поинтересовался Химик.

— Типичная реакция ребёнка, соскучившегося по отцу, — ответил Историк, — ах, да, спросим разрешения на самодельный лубок к взятию города.

Не переставая кричать Николай вернулся к мамке и запыхаясь, затараторил: «мам, можно к этому славному дню с ребятами сделать подарочную открытку? На Рождество мы делаем для своей семьей, но эта победа общая для всех! Мы поздравим с Жориком и Володькой наших верных слуг. Будет правильно разделить с людьми наше счастье».

— Конечно, Ники, — немного подумав, разрешила цесаревна, — Александра Петровна вернулась во дворец и поможет вам расписать карточки.

Николай вернулся во дворец и поднялся в игровую, где уже накрывали на стол. Верная банда сразу насела на него с новостями про Плевну, и Николай коротко пересказал свое предложение о подарочных открытках служивым ко дню взятия города и о разрешение на это от Марии Фёдоровны.

— Гляди в оба, а зри в три, — удивился Володька, — как ты все быстро придумываешь, Ники?

— Грейт витс а шу ту мэднесс нир эллайд, энд зин партишнс ту зе баундс дивайд, — успешно спародировал Николай матушку и в полной мере насладился открытыми ртами мальчуганов. — Так мамка про меня говорит.

— Мог бы и перевести пацанам, — укорил Химик.

— Не, видишь лакеи на стол накрывают, — ответил Историк, — кто-то из них мамке настучал про трещотку. Тут каждый второй на дворовую полицию работает. Николая захотел отец, как то во дворце видеть поздно вечером, когда он уже взрослый был, так сам питерский полицмейстер его с Малечки достал и привез. Не можем мы английский знать пока, не по уму. А вот память идеальную продемонстрировать — это плюсик в карму.

— После обеда собираемся и расписываем карточки, — озвучил план Николай. — Александра Петровна нам поможет. Вечером раздарим служивым, когда они пойдут на ужин. А пока приступаем к обеду!

— Кашу мясом не испортишь, — провозгласил Химик.

— Слышали бы тебя веганы, — хмыкнул Историк.

— А он точно художник? — с сомнением спросил Химик.

Помогать в титанической и благородной работе по увековечиванию подвига русской армии, в игровую царственных детей, приперлась вся аристократия Аничкова дворца в лице маманьки и её фрейлин-тёзок: графини Александры Апраксиной и княжны Александры Куракиной. С ними затесался неказистый мужичок ни в коем разе не похожий на богемного представителя кисточки и акварелей. Был ростом мал, худощав, взор не горел пронзительно и ясно — не нашлось гостевой мдмашки во дворце, — скорее был подобострастен и немного жалок. Благообразные черты лица портили лохмы нечесанных волос и некая сутуловатость.

Мария Фёдоровна представила его как известного петербургского портретиста Василия Павловича Худоярова, по зову души и веления сердца, пожелавшего принять участие в праздновании успеха русского оружия.

— Да, — ответил Историк, — просто художник второго ряда. Матушка наша молодец, быстро просчитала, что наша наскальная живопись способна переманить на светлую сторону силы даже отъявленного имперца. Думаю, она послала лакея с пожеланием видеть у себя Крамскому, но тот не смог, по каким-то серьезным причинам и предложил своего ученика.

— Не знаю Крамского, но ученик его староват, — рассудил Химик.

— Крамский — лучший на сегодня портретист, вернулся недавно с выставки в Париже. — терпеливо объяснил Историк. — Он, кстати, и первый учитель Репина.

— А, — протянул Химик, — ну кто не знает Репина и его картину «Бурлаки приплыли».

Я не знаю, — сурово ответил Историк, — во-первых не бурлаки, а монахи, во-вторых, не приплыли, а не туда заехали, и в-третьих, не Репин, а Соловьев. Так вот, Худояров крепостной из Иркутской губернии, что выбился в люди и осел в Санкт-Петербурге. Селфмейдмен. Рисовал и мамку, и папку нашего, и пейзажи, но больше делал копии известных картин. Его работы представлены во многих уральских музеях.

— Ты мой кумир, профессор, — кисло сказал Химик, — для мещанского понимания: почем его картины известные стоили?

— От десяти до шестидесяти трех тысяч долларов, — прикинул Историк.

— Не очень, — выразился Химик, — я уж думал Николай ему попозирует.

— Ой, все, — чертыхнулся Историк, — летом в Дании, вызовем к себе Ван Гога, он как раз будет шататься эти два года между Бельгией и Нидерландами. Удовлетворит ли это твое тщеславие?

— Вполне, — польщенно произнес Химик, в то время как Историк, представляя, как он удивится, увидев разницу портретных работ между художником-академистом и постимпрессионистом, пытался подавить приступ смеха.

Работа была организована Николаем по конвейерной схеме. Володька и обе фрейлины нарезали альбомные листы на квадратики и передавали их великим князьям и их матушке. Мария Фёдоровна подписывала открытку цветным карандашом пафосными строками о славе русского оружия под Плевной со своей подписью, Николай с Жориком добавляли свои имена и передавали Худоярову. Художник мастерскими движениями карандаша в несколько взмахов очерчивал холмы, мазанки и православный крест над очертаниями города. Александра Петровна усердно раскрашивала в цвете благолепие в виде неба и солнца.

Мария Фёдоровна умудрялась подшучивать над обеими фрейлинами за раз. У Александра, в будущем Третьего, на службе состоял молодцеватый адъютант, князь, штабс-ротмистр Владимир с тройной фамилией Оболенский-Нелединский-Мелецкий. Лукаво поглядывая на вспыхивающую Апраксину, неравнодушную к щеголеватому адьютанту, и Куракину цесаревна нехитро забавлялась, что княжной быть хорошо, а княжной с тройной фамилией еще лучше.

Жорик не разменивался на мелочи. Высунув язык, он с усердием малевал свой автограф для челяди. Володька, исполненный сознанием высокого долга, резал бумагу словно рождественский торт: неистово и тщательно. Апешечка умиротворенно мурлыкала, приголубливая карандашами открытку. Радциг летал на крыльях преданности, словно заправский чемпион по фрисби, таская вазочки с карандашами для царственной семьи.

— У нас тут своя атмосфера, — хотелось высказаться Николаю, но он благоразумно молчал, наслаждаясь минутами счастья.

Аха, — влез Химик, — сравнил Радцига с псом, я такой санкции не давал.

Поговори мне еще тут, — пригрозил Историк, — тут, тут и вот тут, где галочка.

Сервизная Аничкова дворца представляла собой двухэтажное здание в виде подковы, пристроенное позже Карлом Росси к основному зданию. Второй и первый этажи были соединены с главным корпусом, но если через второй лакеи поднимались с едой, предназначенной для царственной семьи, то проход на первый этаж служил челяди пропуском в большой зал для приема пищи. Именно у входа в зал, за столиком с кумачовой скатертью раздобытый Радцигом, расположились ребята, встречая заходящих на ужин слуг открыткой и добрым словом в честь взятия Плевны.

— Прямо прием в монархомол, — язвил Историк, — не хватает бюста Александра Второго и черно-желто-белого штандарта.

— И лозунга, — засуетился Химик, — политического лозунга со смыслом! Хватит турфирмам набивать кассу — монархия поможет отдохнуть в Турции трудящемуся классу!

— Смех — смехом, — сказал отхохотавший Историк, — но в свидетельствах современников русско-турецкой войны: врача Боткина, полковника Газенкампфа, писателя Амфитеатрова, художника Верещагина мы видим, как удивлялись русские воины, вчерашние крестьяне, богатству болгарского стопанина. И вот эта бесконечная, неумелая война, в то время как у нас самих в хозяйстве неладно, какое-то родовое проклятие России.

Вся церемония заключалась в благолепной, коротенькой речи Николая, затем Жорик доставал из стопки, лежащей под охраной Володьки, открытку и вручал её человеку. Некоторые чересчур сознательные подданные все порывались целовать руку царевичу, но Николай попытки пресекал, ласково предлагая не задерживать мероприятие.

— Вот и Хоменко, — среагировал первым Химик, как более сосредоточенный на обстановке, пока Историк занимался очередным служкой.

— Приваландал аспид, — подделался под простонародный говорок Историк, — скоро будем стричь под гребенку.

Хоменко получив свою открытку расцвел, подкрутил ус и распылился к любви к царствующему дому. Борода его мелко тряслась, нос преданно раздувался в такт речи, щеки неистово алели, но глаза смотрели цепко и внимательно, словно у дилера на Новый Год с невыполненным планом.

Что в мешке у Санты? — обозвал этот взгляд Химик, — антидепрессанты!

— Была бы голова — отрастет и борода, — милостиво согласился Николай универсальной поговоркой с вышеизложенной речью пристава и махнул неопределенно рукой.

Хоменко сменил следующий служитель Аничкова дворца. Наградив открытками для верности еще двоих человек Николай, — заметив краем глаза, как Хоменко присел за столик и предался гастрономическому эпикурейству — решился.

— Николай Александрович, выручай, мне необходима ретирада, — безапелляционно заявил царевич камердинеру. — Жорик, заменяешь меня, толкаешь коротенькую речь. Радциг, ты вручаешь открытку. Володька, как и прежде, стережет наши бесценные письмена. Я — скоренько!

С этими словами Николай размеренными шагами устремился к дверям.

Операцию «Фляжка, опий, много бабла» прошу считать открытой, — анонсировал Историк. Химик начал про себя отчет.

Опоздавшие тянутся ко входу в столовую. Таких осталось несколько человек. Николая они встречают приветственными «ваше высочество, позвольте выразить…», но Николай с улыбкой отмахивается, показывая что некогда и ускоряет шаг.

Поворот. Здание дворца буквой «Н» и хоромы Хоменко находятся на противоположной перекладине буквы от столовой. Удобное место и лифта рядом нет, не шумно. Николай оглядывается — пусто. Замирает — тихо. Вытаскивает из кармана отмычку — не подведите родные.

Вороток входит бесшумно и упирается. Гвоздь начинает цеплять пластины. Несколько подходов. Первая пластина отходит, а мундирчик Николая можно уже выжимать.

— Зато ступора нет, — говорит Химик — со страха потеет, адреналиновый гипергидроз. Ничего и он пройдет с такими приключениями быстро.

Вторая пластина щелкает, и Николай быстро поворачивает ручку. Есть! Он в квартире Хоменко. Нисколько не интересуясь обстановкой Николай, первым дело осматривает гостиную. Вот гардеробный шкафчик — то что нужно. Вот шинель господина пристава, вот и фляжка во внутреннем кармане — один в один с его, «волшебной».

Николай взвешивает на руках обе. Хм, разница не чувствуется. Можно не переливать свою, полную — приводя к стандарту объема хоменковской фляжки. Все оказывается гораздо проще чем ожидалось. Николай подменяет фляжки, засовывает хоменковскую за голенище, приправляет штаниной, подходит к двери. прислушивается — тихо.

Он выскальзывает в коридор, словно мыло из рук пьяной барышни. Проделывает обратную процедуру запирания замка.

— Сколько? — спрашивает Историк у Химика.

— Три минуты, — отвечает тот, — как у Чукувера, но у того квартира рядом с игровой, а тут через весь дворец идти. Бежим обратно?

Николай летит стрелой: легко и свободно. Как там у классика — в такое время жаль, что я не родился бабочкой. Парадной вход во дворец — половина пути. Еще немного и Николай, остановившись и отдышавшись, поворачивает направо и входит в зал.

А неврученные открытки еще остались. В очереди к столику три человека. Жорик что-то смешно пищит, а Радциг подает открытку. Николая он уже заметил и шепчет на ухо Жорику, тот жалобно смотрит на брата — доколе?

— Горжусь тобой, — показывает Николай на пальцах и спешит к столу.

— А неплохо все прошло, — обращается Историк к Химику, — и аутентичненько так. Худояров очень помог. Вообще, даже скульптор коняшек на мосту Клодт, помогал открытки царской семье для рождественской лотореи расписывать в свое время.

— Немного не по себе, — признался Химик, — с этой фляжкой и миллионами, чувствую себя в каком-то триллере.

— Жизнь в России сплошное кино, — отзывается Историк, — а в этом веке оно еще и короткометражное. Второй вариант отъема денег у Хоменко понравился бы тебе еще меньше.

— Какой вариант? — не понимает Химик.

— Тот самый из поговорки, — отвечает Историк, — стукни по голове молотом, не отзовется ль золотом.

Часов у Николая в комнате нет. Приходится полагаться на внутреннее чувство. Фляжка, очищенная от анисовой водки, наполнена чаем с лаймом. Это Николай, заранее, попросил стакан чая и орехи принести Радцига, и теперь перелитый чай плескается в фляжке, а в кармане шелушится, теряя верхний слой, арахис.

Николай стоит у окна. Все готово для самого важного пока шага в этой жизни.

— Чувствую себя агентом ноль ноль семь, — замечает Историк.

— Не соглашусь, — возражает Химик — скорее, тогда агент ноль запятая три, учитывая емкость фляжки.

Николай мягко улыбается. Предстоящая ночь изменит все.

Ранец, в нем: фляжка, гвоздодёр, спички. Набор начинающего взломщика. Этой стране нужен новый герой. Он уже пришел, вот храбрец, стоит у порога. Фигура его невзрачна, мала, но разве имеет размеры добродетель? Герой нашинкует справедливость дольками и отмерит каждому.

«Алексей Александрович, Государь приказал передать свои сожаления, что не может приказать расстрелять вас за ближайшим сараем. Ваше дело рассмотрит Главный военный суд».

«Александр Агеевич, учитывая ваше физическое состояние и преклонный возраст суд постановляет освободить вас от каторжных работ по сооружению Беломор-канала. Вы будете валять валенки в тюремном пошивочном цехе до истечения срока вашего наказания».

«Дмитрий Иванович, позвольте сразу вам сказать: граф Дмитрий Толстой мудак, а вы гений. Мне очень жаль, что я не могу позволить отправить его подопытным экземпляром для студентов Императорской военно-медицинской академии. Но у вас в настоящем будет свой университет, а у него заведование школой деревеньки Маково, за пределы которой ему запрещено выезжать.»

Герой выйдет на бой, без тени сомнений, через тысячи «не могу», под улюлюканье и вой, с открытым забралом. Он наполнит смыслом бесцветную жизнь и сорвет покровы с тёмного царства. Бунтарь и вождь, простец и уникум — он выжжет конюшни вместе с навозом и стойлом, а «афинские вечера» превратит в русский пилоксинг по утрам.

— А потом придет домой и сделает математику, — прервал этот поток мечтаний Химик.

— Ээх, — признался Историк, — заносит. Жила-цвела святая Русь и две копейки стоил гусь. А на деле все гораздо хуже.

Николай подошел к двери, приложил ухо к замочной скважине. Тишина — основа многих финансовых состояний. Он тихонько притворил дверь и огляделся. Ряд ламп, освещающих с наступлением темноты дворец был притушен. На весь коридор оставили две, заливавшие тусклым светом лепнину стен и ковровую дорожку неподалеку от себя. Времени — часов двенадцать ночи. Пора.

Николай закрыл дверь и прошел коридор. Постоял, прислушиваясь. Взглянул сверху в темнеющий проем, спустился до второго этажа и направился в зимний сад. Только бы не задеть скульптуры, подставки, чаши, вазы — все это золочено-мраморно-зеленое великолепие. Позже в сад перенесут клетки с канарейками и попугайчиками из гостиной Марии Фёдоровны. Быстрый взгляд в окно: падающий снег, караулка — довольно большая, застекленная будка из дерева с печью для обогрева, — полупуста. Две фигуры солдат и одна — унтера, судя по сабле на портупее, на лавке, отогреваются, переговариваясь и набивая папиросы.

А пока можно растянуться на ковре у зеркала в проеме между двумя окнами, за поддоном из зарослей лавра, мирта, латания и циклантуса.

— Имеешь орех — имеешь успех, — провозгласил Историк и зажевал первый арахис.

— Я так понимаю Хоменко в патруле сейчас? — спросил Химик.

— Или уже назюзкался настоечки и спит дома, — сказал Историк, — придется связывать ирода в таком случае крепко-накрепко и обыскивать дом под его храп.

— Если он принял много, — встревожился Химик, — у него начнется дыхательная недостаточность, аритмия и много чего вплоть до комы и смерти.

— Об этом мы узнаем, когда патруль вернется, — равнодушно сказал Историк.

Потекли минуты. Николай изредка вставал и бросал взгляд в окно, но картина оставалась прежней. От скуки он то принимался отжиматься, то считать листочки на мирте.

— На триста семнадцатом листочке со стороны Невского зашли два совместных патруля охранной полиции и пехотный. Служивые зашли в караулку, а одна фигурка осталась стоять. Наклонившись она нелепо сгребла снег и растерла лицо, после чего прислонилась к стене караулки. Расстегнув шинель, Хоменко (а это был он) достал фляжку и сделал роковой глоток. В общем, терпкий и резкий, солоноватый вкус пятидесятидвух градусной анисовой водки обычно бодрит. Но в этот раз фляжка выпала из рук на землю, а фигурка недопив, уныло сползла по стене и завалилась набок.

— Силен кабан, — с уважением сказал Историк, — небось с вечера начал лакать и только сейчас срубило.

В караульной потерю бойцы заметили не сразу, только минут через десять на улицу выскочили подручные Хоменко и заметив шефа, опирающегося на стенку, ринулись к нему. Его растирали снегом, терли за уши, но Хоменко отмахивался и падал без чувств сразу, как оставался без внешнего воздействия.

— Еще через минут двадцать это будет полный труп, — сказал Химик, — даже зрачки перестанут реагировать на свет.

— Хорошая водка, — пробормотал Историк, — и действие у нее прикольное.

Бойцы невидимого фронта, отказавшись от попыток реанимировать Хоменко, поволокли его в караулку и положили на лавку.

— Дальше смотреть смысла нет, — скомандовал Историк, — пока панда-буханда показывает свое кун-фу розовым поняшам в наркотическом угаре — ваше слово, товарищ отмычка!

— Ну, здравствуй, последний бастион коррупционера, — удовлетворенно произнес Историк, — кто теперь скажет, что в нас умер дух авантюризма?

Николай ворвался в квартиру Хоменко словно Мохаммед Салах, в далеком восемнадцатом, в штрафную сборной России. Времени было много, но фактор неопределенности пугал. Хотелось уже схватить все эти несметные богатства оборотня в погонах и торопливо погрузив в ранец, отбыть словно жителю Омска, выигравшему грин карту в диверсификационной лоторее.

Первым делом, чиркая спички Николай добрался до настенной лампы и снял с подставки. Какой-нибудь несчастный попаданец тут бы и застрял на часик, но царевич спокойно отжал рычаг бронзовой оплётки, открутил вентиль и в центре лампы вылез фитиль. Николай зажег его и нажал на рычаг, закрывая стеклом огонёк. Тотчас он тревожно поглядел на окно, но тяжелые черные портьеры надежно скрывали творящееся непотребство от постороннего взгляда.

Николай приподнял лампу повыше и оглядел убежище злополучного пристава. Горы злата под ногами не валялись, зато Кощей отсутствовал.

— Ножки стула столешниц, — стал лихорадочно вспоминать Историк полицейские протоколы девятнадцатого века, — там выдалбливают тайники. Книги. Шкафы. Матрасы, постельное белье. Бюро с секретером. Да, и по завету мэтров взрежем стулья. За дело!

Через пару часов трехкомнатная квартира пристава Хоменко напоминала филиал детройской квартирки из тех, что продают оптом на местном аукционе недвижимости за пятьсот енотов.

Все ковры были скатаны и убраны в сторону. Картины были сняты со стен, киот с иконами тоже. Два кожаных дивана, кровать и мягкие стулья беспощадно взрезаны. Жардиньерка перевернута, а горшки с землею вытряхнуты. Камин — судя по девственной чистоте — декоративный, был исследован с особой тщательностью, Николай даже посветил лампой в трубу и натянув на руку простыню пошоркал там рукой, а затем и щипцами. Курительная подставка была перевернута. Секретер бюро открывался нажатием длинного рычага, скрытым в верху, открывающегося выдвижного ящика. В секретере был обнаружен одинокий листок багажной квитанции ж-д дороги Грейт Вестерн Рэйлвей на имя Валентайна Бейкера, отчего Историк сдавленно прихрюкнул, а на прямой вопрос Химика, сказал: «потом расскажу».

— Эта фраза возглавляет топ-десять лживых фраз, — обвинил его Химик.

— Нет ума — считай, коллега, — проворчал Историк, — некогда объяснять, выливаем варенье из банки.

И Николай, нашедший под окном столовой вмонтированный в стену шкафчик для солений и сладкого, принялся опорожнять банки. Увы, поиски затопленных бриллиантов в сосудах для разносолов и варенья не увенчался успехом. Все десять книг, что Хоменко хранил на витой этажерке были безжалостно растреплены. Наконец, царственный вандал добрался до небольшого стола, перевернул его и принялся отвинчивать ножки. Безрезультатно. Из гардеробного и бельевого шкафчика были выкинуты и обысканы все вещи. Тщетно.

Оставался ватерклозет. Обнаруженный в процессе перехода между комнатами он изрядно удивил Николая. Вообще-то, априори считалось для служащих, расквартированных на первом этаже и подвале, гигиеническим целям служили общие ватерклозеты. Это вам не двадцать первый век с двумя и более туалетами в нормальной квартире.

— Хороши бы мы были, устраивая ловушку на Хоменко в общем, — сказал Химик.

— Не ожидал, что Хоменко настолько крут, — признался Историк, — пробил себе личный ватерклозет еще десять лет назад, в последний ремонт дворца. Сейчас посмотрим, может удивит еще раз, приятно.

Николай принес табуретку и взгромоздил на крышку ватерклозета. С сомнением пошатал конструкцию, но выхода не было. Он влез на табурет и гвоздодёром осторожно поддел вентиляционную решетку. Снял и нетерпеливо запустил руку в отверстие, в котором виднелся какой-то сверток.

От вожделения Химик стал алчно подвывать, а у Историка зашалили нейронные связи в центральной нервной системе, от чего руки Николая, немедленно, мелко затряслись.

Едва не навернувшись, Николай сполз с табуретки и развернул сверток.

Золото хищным блеском отразилось в его расширенных зрачках, и он едва удержался от разочарованного стона. В свертке было: часы «Fleury Geneve» с золотым браслетом, отделанные по корпусу бриллиантами, крупная камея с рубином и золотой плетеной оправе, изящный гранатовый, круглый кулон наполовину закрытый зеленым, изумрудным листиком на золотой подвеске, шесть пятирублевых монет, извещающих о тридцати девяти долях «чистаго» золота в них, пачка банкнот достоинством в сто рублей с Екатериной Второй, снисходительно улыбающейся Николаю, общей суммой в пять тысяч шестьсот рублей.

— Это фиаско, братан, — печально сказал Химик. — Ну десять в сумме с брюликами, ну пятнадцать тысяч — это не миллион.

— Не учи меня таблице уважения, — хорохорился Историк, — простукаем паркет.

Бережное простукивание паркета не принесло ничего нового. Николай упарился передвигая по сантиметру диваны, используя в качестве рычага гвоздодёр, но только зря потратил силы. Видно было сразу: паркет нигде не трогали. Даже если бы Хоменко пришла на ум «гениальная» вещь выдолбить в полу тайничок, незаметно и тихо работая по ночам. Даже если бы он начинал карьеру не охранником фараона, а подручным плотника из Назарета и идеально бы вписал выломанную плиту в рисунок паркета — такое хранилище легко обнаруживалось на слух.

— Хоменко оказался умнее нас, — горько согласился Историк. — или полковник наврал про богатства.

Химик не ответил. Уныние разлилось в воздухе. Разгромленное жилище мрачно белело в отблеске лампы растерзанными внутренностями. Глухо чавкало в рукомойнике разлитое ассорти из варений и солений.

Собираясь уходить, Николай всмотрелся в ростовое зеркало гостиной с выдвижным, уже проверенным, шкафчиком внизу. В нем отражался милый и усталый мальчуган с глазами полными непонятной тоски. Челочка его, аккуратно уложенная прежде, сбилась вниз и мокрыми прядками свисала на лоб.

— скорбно прочитал Историк.

— Да есть у тебя золото. И брюлики, — озлобился Химик, — уматываем уже, дома поплачешь.

— Подожди, — прервал его Историк.

Какой-то импульс мелькнул в голове. Словно бумажный кораблик, пошедший на дно в мутном потоке, но отважно всплывший сразу после бури — видение вернулось и застучало яростной мыслью: а что если?

Николай смотрел в зеркало. Простенькое из липы, в массивной раме. Зеркальный лист в раме держало по бокам два незаметных бронзовых фиксатора. Едва ли сознавая, что он делает, Николай достал гвоздодёр и со скрежетом отжал фиксаторы, мягко принимая на грудь зеркальный лист.

В воздухе зашуршало и какие-то пакетики, свертки западали на пол, на ноги Николая. В центре зеркала оказалась перекладина, на котором лист и зажимался фиксаторами. А вот вверху и внизу этой перекладины обнаружились две квадратные выемки, заполненные непонятными бумажками, что устремились на свет, под фанфары, обретая второе рождение.

Вот это я называю — никогда не сдавайся, — всхлипнул восторженно Химик.

— Коллега, — сказал Историк, — перед нами, округляя, одна восьмисотая государственного бюджета России на этот год. Это все что вам надо знать о коррупции. Россия как банка с серной кислотой — сунул руку, а она пропала. Дна не найти.

Историк имел в виду небольшую, но плотненькую стопочку облигаций «Hampshire and North Wilts Banking Company» номиналом в тысячу фунтов, тщательно завернутую в вощеную бумагу. В упаковке присутствовала семьдесят одна бумажка.

— Понятия не имею, — продолжил Историк, — для чего банк выпустил такие крупные бонды, что там распиливали английские банкиры и у кого, для каких расчетов такая концентрация капитала. Но история такова, после слияния банковского капитала севера и запада Англии этот «Хэмпшир и Северный Уилтшир» стал настолько крут, что составил конкуренцию банку Ллойдов. Под первым названием он малоизвестен, потому что в следующем году проведет ребрендинг и станет «Кэпитал энд Каунтиз Бэнк», а через пятьдесят лет сольется с Ллойдами, причем расчет за акции будет в пользу К энд К: акция за акцию плюс два фунта в пользу Кэпиталов. Если оперировать терминами из будущего: Ллойды — Сбер, а К энд К — Альфа.

— Хочу в туалет, — скарикатурил Химик, изображая Аманду Пламмер в «Криминальном чтиве».

— И это еще не вся история, — поморщился Историк, — нас ждет Валентайн Бейкер. История английского военного, блестящего офицера, осужденного за домогательства. Младшего брата Самюэля Бейкера, английского исследователя Африки.

— Был осужден за домогательства когда это еще не стало мейнстримом, — сбалагурил Химик.

— Мне даже кажется — а было ли домогательство? — поразмышлял Историк. — может английские чекисты подставили девушку Мэри бравому полковнику. Может, вообще, ничего не было, а годичные посиделки якобы в тюрьме были подготовкой полковника к длительной командировке? Как бы ни было, факты таковы. Валентайн Бейкер тот еще отморозок. Воевал с русскими еще в Крымскую компанию. Отличится в русско-турецкую в битве у Ташкессене, которая случится через пару недель, когда прикроет остатки турцкой армии от полного разгрома и даст им время уйти контратакой своего отряда. Сожгёт болгарскую деревеньку до того, как таким методом «прославится» Уильям Келли. Ближайший кореш полковника — кадровый английский разведчик Фред Бернаби. После русско-турецкой Бейкер командовал британско-египетским корпусом в Судане.

— Всё это наводит только на одну мысль, — наконец заговорил серьезно Химик, — британские чекисты пришли к британским банкирам и попросили механизм расчета для операций, чтобы не возить валюту чемоданчиками. Даже не на войнушку, а в принципе. Те им разменяли их деньги на свои бонды. Часть из них отошла Бейкеру и всплыла у Хоменко, что вместе с квитанцией наводит на мысль — Хоменко не только коррупционер, но и британский агент.

— В этом уравнении, коллега, — протянул Историк, — десятки неизвестных. Нераскрытые взяточники и коррупционеры — идеальная мишень для шантажа. С другой стороны, а ну как раскрыл Хоменко матёрого бритиша и доит его на деньги. Ладно, мысль смешная — не доит, а оказывает услуги по вербовке, подсказывая кандидатуры, а тот снабжает пристава финансовыми инструментами для сокрытия богатства. Вот о чем нам говорят другие ценные бумаги?

— А чёрт его знает, — пробормотал Химик, — все эти бумаги, да еще позапрошлого века. Я вам тут не копенгаген.

Вышеназванные финансовые обязательства состояли из акций различных компаний. между которыми завалялись, дико выглядящая, пачка канадских долларов Консолидейтед Бэнк оф Кэнада в сто долларов.

— Между прочим, — сказал Историк — один к одному с американским долларом сейчас идет. Но диссонирует реально сильно. А вот акции золотых и серебряных рудников Невады выглядят солидно. Золото там будут копать еще лет двести. Хотя серебро с другой стороны в цене будет падать и сильно. Акции Айова Сауферн энд Миссури Норзерн железной дороги обеспечены правительством штата. После паники и краха многих обществ ж-д дорог 1873 года гарантии ввели на правительственном уровне. То же самое говорят нам акции Милуоки энд НорзВестерн железной дороги: мы клевенькие! А вот акции Кэмберленд Коал Компани не просто хороши. Это реально крутые бумаги, поскольку в следующем году угольная компания объединится с железной дорогой Кэмберленда. Цена акций вырастет в несколько раз.

— А про наши что скажешь? — спросил Химик.

— Все тоже очень хорошо, — отозвался Историк. — Акционерное общество разработки русских минеральных богатств «Сахалин», облигация в «125 рублей металлических на предъявителя». Общество взаимного поземельного кредита «125 рублей звонкой монетой». Акции Главного общества Российских ж/д. 3 %, в тот же номинал. Все эти акции возьмут дороже номинала на бирже или отдадут талерами, франками, фунтами стерлингов, голландскими гульденами во Франкфурте на-Майне у М.А. Ротшильд и сыновья, в Берлине у С. Блейхредер, в Париже у Ротшильд братьев, в Антверпене и Брюсселе у С. Ламбер, в Лондоне у М.Н. Ротшильд и сыновья, в Амстердаме у Беккер и Фульд. В общем, в любом приличном банке, любой уважающей себя стране эти акции уйдут, в крайнем случае, строго по номиналу.

Такой удачный выбор ценных бумаг говорит что ими занимался профессиональный маклер. Всего здесь тысяч на сто пятьдесят в рублях. Итого, мы ограбили Хоменко на восемьсот восемьдесят пять тысяч шестьсот тридцать рублей, плюс брюлики.

— Для меня все ясно: не только Хоменко, — содрогнулся Химик, — в деле еще английская разведка.

— Семь бед — один бюджет, — ответил Историк, — рано, поздно придется бодаться с ними. Даже хорошо: наносим финансовый удар, а вычислить Николая не смогут.

— И джентльмены в котелках не приедут искать и мстить? — не поверил Химик.

— Это Россия, детка, — тяжело произнес Историк, — в ней постоянно гибнут открытия, карьеры, состояния, люди и цивилизации. Шлепнут Хоменко, кого-то отправят в отставку, Бейкер не попадет в Судан и сопьется в трущобах Константинополя. Чего ради, нам переживать за них?

— Знаешь, даже бабушки лихо шалившие в молодости, к старости засиживаются за библией, — обиделся Химик.

— Это потому что у них скоро выпускной, — объяснил Историк, — расскажи про избирательную толерантность народу в России лет через сто пятьдесят. А то чего он молчит, когда его грабят?

— Буквы не могут передать, — напыжился Химик, — насколько ему отвратительны олигархи, поэтому народ молчит.

— Вот и будем менять алфавит заранее, — спокойно ответил Историк, — побежали прятать сокровища?

— Вперед и с песней? Хм, — задумался Химик, — какую ты выберешь?

Николай засунул свертки в ранец, расщепил конец паркета в углу гвоздодёром, собрал щепки. Приложил ухо к сважине: тишина, три часа ночи, дремлят скорее всего, даже камер-казаки у входа в половину Марии Фёдоровны. Выскользнул за дверь, закрыл дверь и забил замочную скважину щепками.

— Ви а хироус тунайт, — затянул Историк, — Ви вилл флай эбов зе скай!

— Да это ж моя любимая, — удивился Химик. — Наааайййт иийййее!

Взбежав по боковому проходу до второго этажа Николай сбавил шаг и осторожно прошел центр к Зимнему саду. Подошел к поддону с миртой и поплевав, шутки ради, на монеты со словами «крекс-пекс-фекс» всунул пятирублевки в землю с края горшка. Вернулся обратно к центру и повернул к Сервизной. Дойдя до входа со второго этажа в столовую, Николай достал отмычку. Замок капитулировал довольно скоро, и царевич спустился со второго этажа Сервизной на первый. Николай выглянул в окно. Но сколько он не тщился, разглядеть что-либо в набиравшем силу снегопаде, было невозможно.

Положившись на удачу Николай вскрыл замок, осторожно приоткрыл и прислушался. Вся та же тишина и хлопья снега. Выскользнув, царевич пригнулся что есть мочи и перебежками, прислушиваясь поначалу, но убеждаясь в царящей тишине и снегопаде в полной безопасности, побежал к искомому месту.

— Пять звезд в Юбер этому господину с ранцем, — довольно сказал Химик, когда нужное дерево нашлось, а лестница откопалась быстрее, чем Николай потратил времени на припрятывание.

— Сусанину за одну звезду, Романовы пожаловали деревеньку, — поддел Историк, — за пять пол-империи отдадут. Все равно же самому себе получается.

Николай приставив лестницу, быстро взобрался на нужное дерево, ухватился за ветку, подтянулся. Подлез выше. Вот он — тайничок.

Подвешенный на цепь, Жоркин скворечник тихонько висел себе ветке и не было ему дела ни до английской разведки, ни до коррупции, ни даже до основного предназначения: исторической роли России в сбережении скворечного генофонда.

Николай подтянул скворечник с односкатной скошенной крышей к себе за цепь. Устроился на ветке поудобнее. Открыл крышу скворечника, соединенную с боковой стеной дверной петлей. Внутри, конечно же, было пусто. Ни тебе голодных раскрытых ртов мелких детенышей, ни разгневанной скворечной мамаши, ни возмущенно-заливистого папаши. В течении следующей минуты обитель вестника весны была переоборудована в императорский банк реконструкции и развития России.

Закончив делать взносы в уставной капитал банка Николай свесил скворечник обратно. Он спустился на землю, оттащил лестницу, закинул подальше гвоздодёр, вернулся к дереву и затер все следы на снегу ранцем.

— Типа тащили что-то от дерева? — поинтересовался вопросительно Химик.

— Не знаю, загоняюсь уже, — сказал Историк, — все равно снегопад скроет все следы.

Николай резво помчал к Сервизной. Был он без верхней одежды и основательно продрог за несколько минут. Следовало спешить к теплу, к безопасности, к здоровому детскому сну.

— Ты сможешь уснуть после того как лишил скворцов будущего? — поглумился Химик.

— Тьфу на тебя, — бодро отбился Историк, — никаких миллионов я в очередной раз не воровал. Блогер из вас так себе.

Николай закрыл дверь Сервизной и поторопился на свой третий этаж. Только после закрытия за собой двери, он позволил себе измученно сползти на кровать, кое-как раздеться и нырнуть под одеяло, к приготовленной вечером Радцигом, грелке. Там его и настиг отходняк.

— Ни фига не горячая, — пожаловался Историк.

У Николая застучали зубы. Он обнял грелку, свернулся клубочком и постарался расслабиться.

— Теплая — уже хорошо, — пофилософствовал Химик, — грелка пролежала часов шесть. Три с лишним из них царевич нарушал закон, с ним приключались разные авантюры. Николай провел свой первый чемпионат по пентатлону: правда, в конкуре он был без лошади, в фехтовании бился не шпагой, а гвоздодёром, настрелял не очки, а миллион, бегал с утяжелителем из ранца, а вместо плавания лазал по деревьям. Но результат выдал — десять императоров из десяти. Жаль, никто об этом никогда не узнает.

— Потому что Ники заболеет и сдохнет, — мрачно выдал свой прогноз Историк.

— Чушь, муть, — отрезал Химик, — и компот! Компот из чайного гриба поставит на ноги даже больного медведя.

— Складно стелешь, — польщенно сказал Историк, — у тебя не было случайно в карьерной лестнице выломанной ступеньки вроде маркетолога?

— Встретить маркетолога — всегда к добру, — стал утверждать Химик, — а уж если маркетолог, например, с ведрами урана… К обогащению, однозначно!

— Даже я знаю, — фыркнул Историк, — что маркетолог с ведрами урана — это к радионуклидной кашке для похудения и плутониевым браслетикам от давления.

Николай затих, отогревшись, и только снежинки все падали на окно комнаты, где будущий император, запрятавшись по уши в одеяло, мирно спал сном праведника.

— Сука, сукасукаска, — бесился Историк. — Ну что теперь, делать будем? Нас ждет вечеринка с морфиновым сиропчиком: фреш, кошмар и соплемия.

Николай растянулся в кровати, сипя и покашливая, а вокруг него с озабоченными лицами собрался консилиум из Марии Фёдоровны, её фрейлин, Чукувера и второго камердинера царевича Шалберова.

— Аааа, — сказал Николай, а Чукувер концом серебряной ложечки придержал его язык и сосредоточенно всмотрелся в открывшуюся перспективу. Устрашающе массивный градусник, вынутый местным фельдшером из блестяще белого тубуса, уже холодил подмышку царевича.

— Эти варвары могли и шоколад с радием прописать, как бывало в начале двадцатого века, — проворчал Химик — так, что на «вечеринке» твои сопли еще бы и светились.

К счастью, Мария Фёдоровна быстро разобралась в ситуации. К Карлу Раухфусу был немедленно отправлена фрейлина с приказом прибыть в дворец как можно скорее. Чукувер, блеявший про порошки и сиропчики с большим потенциалом, с облегчением свинтил вместе с Шалберовым за ударной дозой чая с малиной и шиповником.

— Ники, — сказала Мария Фёдоровна, причем у неё вдруг прорезался небольшой акцент, — стоила ли изображать плотника зимой ради такого результата?

Она положила свою прохладную ладошку на его горячий лоб и с тревогой всмотрелась ему в лицо.

— Это обычная простуда, моа (мама дат.) — бодрился Николая, — завтра уже пройдет.

— А кто такой Карл Раухфус? — поинтересовался Химик.

— Главный детский врач империи, — ответил Историк. — вскрыл десять тысяч детских трупов как прозектор за время работы в детдоме и написал несколько выдающихся работ по порокам сердца и воспалениям.

— Если бы я мог — меня вырвало, — пожаловался Химик, — некоторые вещи лучше не знать.

— Тут из тысячи младенцев, — сказал Историк, — до пятнадцати лет доживают триста восемьдесят восемь. Раухфус, тот крутой мужик, что все свои дни бился за детские жизни. Маленький, щупленький гигант духа с ранней залысиной, бакенбардами и горькой складкой у губ. Его зазывали в Германию, но он отказался. Личный детский врач Николая. Хотя могли и Боткина вызвать, но он еще не приехал с войны.

— Какая это простуда, — выговорила Мария Фёдоровна, — решит Карл Андреевич, когда приедет. Лежишь, никуда не встаешь и слушаешь Чукувера.

И она погрозила изящным пальчиком с простым обручальным кольцом с небольшим алмазом, но очень богатой историей. Жемчужный браслет в три нитки, с сапфиром в 260 карат, окантованный двойной рядом алмазов, угрожающе затрясся на её руке.

— Как скажешь, матушка, я твой послушный сын, — прохрипел Николай и оглушительно чихнул. — а ребята могут ко мне прийти?

— Это ты спросишь у Карла Андреевича, — делегировала выбор врачу Мария Фёдоровна, — я навещу тебя в обед.

Она ушла, оставив Николая на растерзание камердинера и фельдшера. Чукувер притащил второе одеяло и укутал царевича поплотнее. Николай Филиппович принес в кружке горячущую смесь кипятка, шиповника и малины. Николай, схватив крухан, немедленно оттопырил большой палец, изобразив Терминатора, который выпивает жидкий раствор металла вместо погружения в него.

— Ту-ду-ду-у-у, ту-ду-ду, — подбасил для идентичности Химик, — но Ники же не умрет? Вроде кости не ломит, слабости что бы прямо руку не поднять — нет. Значит просто простуда. От неё люди не умирают, если нет побочных заболеваний.

— Здесь так, — рассудил Историк, — если болезнь не убила, добивает плохой врач. У нас врач нормальный, а простуду всегда лечили постельным режимом, контролем температуры и ингаляцией. Это крестьяне в нос чеснок закладывали и шли работать, мы будем лежать в комфорте, дуть чаи и потеть.

— Ты как хочешь, а хотя бы для себя аспиринчику заготовить нужно, — сказал Химик. — Ингридиенты грошовые: салициловая кислота, уксусный ангидрид, немного серной кислоты, воронка Бюхнера, пара колб и метилбензол.

— Объясним это уроками кулинарии для царевича? — осведомился Историк, — не царское это дело — готовка.

— Да я тоже подучился бы, навыков никаких, — сказал Химик, — в прошлом, мог убить плохо сваренной ножкой.

— Чёрный пояс по кулинарии? — удивился Историк, — но говяжьей ножкой можно убить только вегана, стукнув внезапно. Он умрет от двойного унижения.

— Неожиданный заход, — признал Химик, — а не найдется ли у вас минутки поговорить о дьяволе нашем — синтетических подсластителях? Пищевые добавки могут убить миллионы.

— Ах, вы, алчная секта — изумился Историк, — никаких минуток! Будет как в будущем: три группы добавок, одна для себя и две на экспорт.

В этих взаимных пикировках прошло время до приезда Карла Андреевича, который оказался вполне вменяемым Айболитом. Первым делом он справился о температуре, осмотрел Николая со стетоскопом и пошептался с камердинером и составил спиок полезных советов: вроде пресловутого чая с малиной, постельного режима и прочего, а в качестве первого средства применил новомодное изобретение французским фармацевта Жан-Поля Риголло. Горчичники. Ими налепили Николая словно рождественскую ёлку на праздник, досталось даже пяткам.

Распорядившись внимательно отслеживать температуру у Николая, он посоветовал при её повышении размешать порошок салициловой кислоты с молоком и напоить царевича. После он отбыл к Марии Фёдоровне, а утомленный суетой Николай заснул и уже не слышал криков обманутых дольщиков. Вернее, одного обманутого — Хоменко. И всего того, психоза что последовал после взлома квартиры дюжей охраной, ибо забитый щепками замок просто не способен был к функционированию.

Судя по секретным документам, оживший ближе к обеду, Хоменко выглядел словно пожилой человек, узнавший о повышении пенсионного возраста в стране, и подсчитавший, что пенсионный возраст наконец превышает среднюю продолжительность жизни. То есть плохо: бледно, с безумными глазами, постаревший, всклокоченный и мятый. Настолько качественный и быстрый уход из жизни предоставляют не все государства.

Секретные документы принесла, конечно, гвардия. В коротком перессказе ребят происшествие выглядело так. По словам очевидцев, на дежурстве Хоменко злоупотребил неизвестной настоечкой от выдающейся ключницы. После чего впал в блаженное забытье, которое продолжалось до обеда. Его подчиненные не смогли открыть квартиру Хоменко ключом, поэтому досыпал пристав в квартире письмоводителя Харитонова. Ближе к обеду Хоменко растолкали и, сгребя в охапку шинель, он вернулся к жилищу, где обнаружил забитый замок. Расссвирепев и заподозрив неладное, Хоменко в два счета отжал, принесенным ему подчиненными, ломиком дверь, после чего перед несчастным разверзлись врата ада.

— Он упал на пол, забился в падучей, — живописал Жорик злоключения пристава, — царапал ногтями пол и кричал.

— Квинтилий Вар, верни мне мои миллионы, — фыркнул Историк.

— Кричал какую-то чушь «конец уже близок» и «мы все умрем», — дополнил Володька.

— Обычный рабочий день за синих, — лениво пошутил Химик.

— А что это у тебя на пятке, Ники? — проявил любопытство Жорик.

Николай взглянул на высунутую из-под одеяла ногу, с остатком горчичника на ней.

— Это новый дресс-код для мучеников за науку, — ляпнул Николай и сразу перевел тему, — так что с Хоменко было дальше?

Жорик и Володька переглянулись.

— Хоменко связали и позвали Карла Андреевича, а он распорядился его везти в больницу на Петергофскую дорогу к слабым разумом, — сказал Володька.

— Больше пены — крепче стены, — вынес приговор Историк, — ну там его хоть не шлепнут.

— Говорят в его квартире побывала нечистая сила, — пугливо понизил голос Жорик, — все было разгромлено в пух и прах, а когда его вязали, кто-то охал и стонал из рукомойника, расписанного кровавыми пятнами.

— А звали нечистую силу — Мойдодыр, — развеселился Химик, — и был он недоволен ритуальным приношением шести литров варенья и томатов.

— Жорик, у нас церковь на четвертом этаже, какая нечистая сила, — внушительно сказал Николай, — просто обокрали Хоменко и замаскировали дело под ритуал. Интересно кто бы это мог быть?

— Турецкий шпион? — предположил Володька.

Хотя Николая так и подмывало сказать, дескать турецкий шпион был, и мы этого не отрицаем, но он самоликвидировался — он стерпел. Вместе он скорчил грустную физиономию и признался в своей ошибке в охоте на шпиона, мотивировав её вчерашним взятием Плевны.

— А потому, — закончил свой спич Николай, — мы должны принести пользу Отечеству другими делами. Вот Жорик, что ты сделал для России в свои годы?

Застигнутый врасплох Жорик заморгал, покраснел, насупился и растерялся. На его глазах выступили слезы, и катастрофа казалась неминуема, но Николай повернул ситуацию в нужное русло.

— Так ведь и я ничего не сделал, — признался старший сын Наследника, — но пользу мы принести можем и обязаны. Для начала нужно иметь и уметь пользоваться необходимыми знаниями. Заряд для пушки не рассчитал, взорвался сам и подорвал батарею. Все. Враг прорвался через твой участок и победил.

Николай многозначительно обвел взглядом гвардию и солидно покашлял.

— А кто сказал, что математика — царица наук? — коварно вопросил он притихших ребят. После чего бросился, сипя и покряхтывая, в получасовую лекцию о короле всех математиков.

— В три! В три года Гаусс читал, писал, считал за папку зарплату, — горячился Николай, — он мгновенно решил задачу с суммой чисел от одного до n в первом классе.

Николай ударился в восхваления великого математика. По его словам, чуть-чуть Гаусс не решил все проблемы, но не вовремя умер, в возрасте семидесяти семи лет.

— Так то, братцы, — завершил речь Николай и взял у зашедшего недавно камердинера свой честно заработанный чай с малиной. — Гаусс построил телеграф в Германии, а мы с вами изобретем новый вид связи. Утрем нос королю!

— Для этого, первое, — стал размышлять вслух Николай, — вам надо математику подучить, а мне свои знания развить. Кто у твоего братана Кости матику ведет в гимназии?

Николай уставился на Володьку. Володька взволновался.

— Костя писал мне что-то про своих учителей в письме, но я не запомнил, — горестно объявил Володька. — но я перечитаю их и смогу сказать вечером. Но зачем нам его учитель?

— Хорошие учителя выписывают и читают научные журналы, — сказал Николай, — а у твоего брата учитель точно хороший. Не назвали бы гимназию тогда первой. Итак, мы типа маленькие. Поэтому серьезных преподавателей у нас нет. Но это не повод опускать руки — тащим журналы у препода твоего братана. Наверняка там много интересного. Значит, Вован, садишься после уроков и пишешь брату письмо, в котором ты должен разузнать про его препода по матике и какие журналы он выписывает.

— Николай Филиппович, — обратился царевич к камердинеру, — поможешь нам в научном заговоре?

Хотя Шалберов вздрогнул при слове заговор, но не колеблясь свое участие подтвердил.

— Тогда пошли, пожалуйста кого-нибудь из прислуги отнести письмо по адресу, который Володька укажет, — попросил Николай.

Тут в дверь постучалась и вошла АПешечка за учениками.

— И помните, первое правило клуба — никому не говорить о клубе, — стебанул напоследок Николай и, закопавшись в одеяло, захихикал.

— Ставлю часы с брюликами против ранца, — выдал прогноз Химик, — АПешечка расколет их, не доходя до игровой.

— Да это норм, — отмахнулся Историк, — все дети играют в тайные общества. А у нас еще и научное. Мамка вечером, когда ей еще Шалберов о научном заговоре доложит будет только рада.

— Я так понимаю, — уточнил Химик, — не вставая с кровати мы начали операцию «Номография»?

— Да, — охотно стал делиться деталями Историк, — ты же помнишь, что я сказал про Володькиного брата и его преподавателя. Все в его семье были военными, но у Константина обнаружилась грыжа, и его устроили в Первую классическую гимназию. Гимназия крутая, достаточно сказать, именно сейчас там существует своеобразный научный кружок, в котором рулят Вернадский и Краснов.

— Я знаю только генерала Краснова, — неуверенно сказал Химик, — белый генерал, атаман.

— Уже хорошо, — довольно ответил Историк, — это его брат — почвовед, ботаник, географ. Вообще, семья Красновых довольно известна, но к делу. Преподаватель Кости — Павел Петрович Наранович. Он известный томский архитектор в будущем, но сейчас обучается в строительном училище. Закончил эту же гимназию, хорошо со всеми знаком, поэтому без труда устроился преподавателем математики. Его отец горный инженер на сибирских приисках. Та-да-дам — консультировал Кулаева. Та-да-дам — Павел дружил в детстве с нашим героем — купцом Иваном Кулаевым.

— Действительно, все переплетено в России, — прошептал ошарашенный Химик.

— И хорошо, что найдется человек, который соединит эти ниточки, — самодовольно сказал Историк, — ждем вечера и наших архаровцев.

— А Павел Петрович — сущий зверь, аки демон он носится по классу, — зачитывал отрывки из избранного Володька, — проверяя наши домашние работы и горе тому, кто не сделал. Выписывает он журналы всякие из Парижу, да Берлина, но мало кто понимает что в них написано.

— Отлично, — бодро потер ладошки Николай, — это они не понимают, а мы то ого-го умные. Пиши, Володька: первое, черкани что нас интересуют математические журналы. Второе, пусть Константин разузнает список журналов, что выписывает Петрович. Третье, пусть Петрович отберет номера за три года и готовится к визиту во дворец.

Над дворцом распростер свои крылья вечер. Володька прилежно выводил пером по бумаге. Жорик сидел с испуганной и обреченной физиономией по типу — вот и кончилось детство. Николай, облокотившись на спинку кровати, принял одухотворенное и задумчивое лицо.

— За двор и брата — шмальну с автомата, — начал зубоскальничать Химик.

— Я вас умоляю, — среагировал Историк, — в Российской империи бессрочная каторга для любителей ауе.

На этом месте вся доблестная научная организация была разгромлена внезапным визитом Марии Фёдоровны с АПешечкой. Сзади них конфузливо терся Шалберов.

— Аха, — подумал Историк, — переживает что пришлось детишек заложить.

— Ники, — начала возмущаться с порога Мария Фёдоровна, — ты же болеешь, у тебя постельный режим! Что ты там собрался строить — какой такой новый телеграф?! У нас уже есть один (телеграф размещался в подвале Аничкова дворца) и в Кабинет связи тебя не пустят без папы.

— Нормально, — сказал ошарашенный Химик, — вот это я понимаю испорченный телефон. Вырази Николай желание половить ящерок в террариуме — цесаревне бы сказали, что он отправляется ловить крокодилов на Амазонку? Хотя… В Питере вообще есть террарирумы?

— Есть. — отвечал Историк, — спасибо купчине со смешной фамилией Гамбургер за популяризацию и бизнес. Но только в виде побочного дополнения к аквариумам. А вот в московском особянке Полуэктова он сделал сдвоенный аквариум-террариум за полторы тонны весом. В Питере такая движуха только входит в моду: выставки можно увидеть в Михайловском манеже.

Николай же, сделав жалостливый и одновременно отважный вид, кинулся убеждать Марию Фёдоровну в чистоте помыслов.

— Никаких телеграфов, — горячо говорил Николай, делая рубящие жесты рукой, — телеграфы уже история. Год назад, наш папа рассказывал про телефон, изобретённый в США. России с её пространствами он был бы совсем не лишним. Но что если возможны другие способы связи? Насколько они будут мобильнее, удобнее, просты в обслуживании и понятны? Мы просто решили изучить этот вопрос с ребятами. С научной точки зрения! Вот те крест, мама! — Николай зажал висящий на шее крестик.

— А с чего это, Ники? — уже успокаиваясь, справилась матушка, — почему с журналов по математике у какого-то неизвестного преподавателя?

— Божией волей свет зовут, а наукой люди проживут, — щегольнул Николай пословицей и признался, — дело займет десятилетия следует его насколько возможно сократить. А по отзывам Володькиного брата, преподователь у них строгий, грамотный и интересующийся всеми новинками в математике.

Мария Фёдоровна взглянула на АПешечку. Александра Петровна, скромно потупив взор, подтвердила что все вышесказанное святая правда.

Мария Фёдоровна вернула сдвинутые брови в первоначальное положение. Дело оборачивалось не ребяческими шалостями, а продвинутой системой изучения такого объемного понятия как математика. Не прийдя ни к каким определённым выводам, цесаревна тряхнула завитушками и воспользовалась стандартным алгоритмом. Она произнесла вслух.

— Значит так, письмо вашему преподавателю написать можете. Но о его благонадежности будут отдельно испрошены начальство и коллеги. Только после этого я решу стоит ли допускать его с журналами в дворец. Вам все понятно, Ники, Жорик? Володя?

Ребята нестройно подтвердили свое согласие. Мария Фёдоровна окончательно успокоилась и принялась осматривать Николая, попутно дернув его за нос и потрепав за щечку. Выглядел царевич лучше утреннего явления бледной тени самого себя. Он успел выспаться, успокоиться, а ударная доза горчичника привела организм к стабильной хрипотце в голосе, без душераздирающего сипения подзаборного пьяницы, клянчившего мелочь на бутылку хлеба.

Закончив осмотр, и прийдя в хорошее настроение, цесаревна поманила фрейлину, взяла у нее из сумочки книгу и милостиво соизволила лично почитать на ночь Николаю и присутствующим детям сказку. Сказка называлась «Город в табакерке» под авторством Владимира Одоевского.

— А еще мультик есть на эту сказку, — просветил Историк, — ну очень психоделический. Начинается с раскрытия портрета автора режиссером с говорящей фамилией Угаров.

— Да ладно, — не поверил Химик, — по-моему, «В синем море, в белой пене» — эталон советской психоделии. Я при виде дочки царя в обморок упал. А лет через двадцать пять девушек подобного образа пруд пруди.

— Да и песня у мульфильма вполне современная, — подхватил Историк, — можно считать инаугурационная. Но нет, тебе стоило посмотреть «Город в табакерке». Там есть Пеннивайз, гипнолучи, мальчики-колокольчики и куча вещей, которые можно идентифицировать только под веществами. Я не смог и навсегда сохранил уважение к режиссеру. А в мамкиной версии — это какая-то колыбельная.

Действительно ребятишки зазевали, а Жорик, пересевший с приходом Марии Фёдоровны к Ники на кровать, завалился и мерно засопел.

«Шуры-муры! Кто здесь ходит? Кто здесь бродит? Шуры-муры? Кто прочь не идет? Кто мне спать не дает?» — журчал мамкин голос. Николай хотел было спросить сколько займет проверка благонадёжности преподавателя, но обнаружил что проваливается в какую-то темноту и последнее, что он запомнил улыбку своей мамы, склонившейся над ним.

— Раз, два, три, — сосчитал Историк, — витамин!

— Поле, — одновременно произнес Химик.

— Раз, два три, овощи! — сказал Историк.

— Мяч, — синхронно прокричал Химик.

Новая забава была в самом разгаре. Коллеги развлекались в игру «скажи тоже самое». Игру придумали «боги маркетинга» по словам Историка, — американская группа «Ok Go». Только поэтому ничем не примечательная группа стала известна.

Правила её состояли в следующем: два человека одновременно говорят любое слово, пришедшее на ум. Через пару секунд, люди должны сказать другое слово, ассоциирующееся со своим сказанным словом. В тот момент, когда люди говорят одинаковое слово — они выигрывают.

— Салат, — задорно сказал Историк.

— Спартак, — выдвинул свой вариант Химик.

— Хм, — задумался Историк, — если ты про футбольную команду 'Спартак', - а в моем салате только овощи — мы сказали одно и тоже.

— Согласен, — резюмировал Химик.

Коллеги дурачились минут двадцать, но убивать время становилось все труднее. Для активного ребенка, вроде Николая, болеть оказалось невыносимо трудно. После задачек на неделю вперед и просьбы Сашеньке Апраксиной научить играть на скрипке хотя бы теоретически. После получасового урока-демонстрации от фрейлины, с объяснением что такое эфы и деки. После нелепой борьбы с камердинером за право прогуляться хотя бы на 10 минут по дворцу. После получасовых отжиманий на кровати и кидания бумажных самолетиков с последующим тщательным уничтожением улик — делать стало абсолютно нечего.

Проверять благонадёжность Нарановича, у учителей и начальства, в Первую классическую гимназию отправилась правая рука Марии Фёдоровны — камер-фрау Мария Флотова. По линии полиции этим занялся, присланный на замену приставу Хоменко, титулярный советник сыскного отдела полиции Леонид Евневич.

Последнюю замену Историк расценил как явное, скрытое расследование по безобразному ограблению квартиры пристава.

— Это же чиновник по особым поручениям, правая рука знаменитого Путилина, начальника сыскной полиции Питера, — объяснял он Химику, — сам Путилин персонаж нескольких книг, вроде нашего русского Шерлока. Может в наших рассказах он выглядит не таким гением сыска как англичанин, но в плане экшна превосходит. Выходил один против нескольких противников, дрался, участвовал в перестрелках. Если ты попросишь охарактеризовать его одним словом, скажу — бульдог. Вцепится, уже не отпустит. К Николаю, разумеется, это никаким боком не относится. Посидит-пороет несколько месяцев наш капитан Евневич и, несолоно хлебавши, вернется обратно.

Словом, после всех лечебных процедур, завтрака, визита цесаревны и ребят, обеда Николай остался предоставлен сам себе, отчего деятельная натура попаданцев невыносимо страдала.

Со скуки Химик начал прикидывать размер будущих дивидентов с каучуковых плантаций.

— Собрать каучук за два года на складах, — горячился Химик, — а потом во время кризиса потихоньку выкидывать на рынок. Во сколько раз там цены поднялись?

— Они постоянно росли, — сказал Историк, — до 1912 года. На 1879–1880 год думаю раза в три разница была. Промышленность Англии и США развивалась очень быстро и за сырье получалась дикая конкуренция. Все знали, что уже можно синтезировать каучук, но искусственный получался не очень. Там первым делом, скупать надо все баржи и монополию транспортную организовывать. Вывоз до постройки железных дорог шел только по рекам. Кулаев лучше нас в этом разбирается, поверь.

— Лет за пять бизнес ценой в миллионов двадцать сделает, — начал делить по-новой шкуру неубитого медведя Химик, — это 1882 год, продаст его в штатах. Николаю четырнадцать и можно…

Тут Химик задохнулся от дикого восторга и открывающихся перспектив. Он ушел в себя, просчитывая стоимость химического пояса заводов для России.

— Чем бы дитя не тешилось, — сыронизировал Историк, — лишь бы на митинг не ходило.

На этом месте ему стало стыдно. Химик хотя бы делом занимается, пусть и довольно отвлеченным, а он? При том что идет очередная война, пусть и не на нашей территории, но ребята-то гибнут совсем неиллюзорно. Он углубился в размышления и самобичевания пока не нащупал подходящее занятие. Поэтический подвиг! Нет, будем честны — кража.

— Да неужели все попаданцы чертовы воры?! — воскликнул в сердцах Историк.

— Давай рассуждать логически, — предложил Химик, прекративший витать в облаках, — но ведь если не существует человека, у которого ты собрался стащить что-то или причинить какой-то вред его потенциальным интересам, то объективная сторона преступления отсутствует. Нет объекта — нет преступления.

— Расскажи это покемонам, — с иронией пробурчал Историк, — только Россия вступилась за беззащитных, несуществующих зверушек!

— Чем больше запретить всего, мой друг Горацио, тем лучше станет наша Федерация, — срезал его Химик.

— Я таких шутеек миллион насочиняю, — обиделся Историк. — не будет пенсий в Российской Федерации, вступает в силу программа инкарнации.

— Хорошо, — согласился Химик, — неужто ты придумал что-то хуже этой шутки?

— Украсть песню «На безымянной высоте» у Матусовского, — стыдливо признался Историк, — и послать её в гитарной версии для Наташи Ирецкой. Выдающейся певицой не назову, но училась она у самой Полины Виардо. Будущий музыкальный педагог, универсал: играет на фортепиано, скрипке и гитаре. Воспитала такую одаренную плеяду наших музыкальных представителей, что заслуживает совершенного уважения и внимания.

— А почему в гитарной? — удивился Химик.

— Все пацаны бренчали под гитару, — сказал Историк, — нотные обозначения для песни я видел и помню механически, всего там сто четырнадцать позиций. Нотной грамоте для пианино Николая в следующем году начнут обучать. Можно подождать: массовой культуры в музыке еще нет, широким народным массам филармонии недоступны, но военным, которые её услышат будет реально приятно. С концертами Ирецкая регулярно выступает и оранжировку другими инстументами под гитарную версию подберет самостоятельно. Все с песней будет хорошо в её руках.

— Я только за, — сразу принял идею Химик, — хороший военный, тот которого уважают и ценят. В том числе, правильным творчеством.

— Ни минуты без пользы для государства, — удовлетворенно сказал Историк, — соберись, начинаем адаптировать текст под современность.

Александр Иванович Чистяков, директор Первой классической гимназии Санкт-Петербурга, что находилась на углу Ивановской и Кабинетской, вытер тонким кружевным платочком лоб, скинул шинель и фуражку истопнику на руки, оставшись в сюртуке и споро зашевелил плохо гнущимися ногами в свой кабинет. Сходил, называется, за хлебушком.

На самом деле Александр Иванович отлучился за вишневым пирогом к старушке Авдотье, что промышляла у церквушки Иоанна Предтечи примитивным фаст фудом. Клиентов, благодаря гимназии и прихожанам, хватало. Даже директор не всегда мог устоять перед скромным обаянием бабкиной выпечки. Вот как это объяснить камер-фрау Наследницы Российской империи, чью карету он заметил, не доходя до гимназии.

Узрев, такой приметный черно-желтый изящный силуэт экипажа, Александр Иванович икнул, выкинул остатки пирога и ворвался в гимназию словно Боборыкин в русскую литературу.

— Это все дьявольские происки Яновского, — стучала мысль в висках Александра Ивановича, — неужто нажаловался попечитель Санкт-Петербургского учебного округа в Совет по поводу протекающей крыши в актовом зале? И в думах, между прочим, совсем неплохого директора, чьим именем позже будет названа стипендия одаренным детям — уже виднелась холмы вечнозеленых хвойных, очерченные по низу снегом. Сибирь, тайга, медведи — в таком треугольнике билось сознание взволнованного директора. Накрутив себя до совершеннейшего раздрая, Чистяков открыл дверь в приемную своего кабинета, узрел Марию Петровну на диванчике для особо важных персон, потерялся и с порога начал жалобно нести дикую околесицу.

— Течет, матушка, течет! — с надрывом вещал директор, — а у кого не течет в наших Венециях? Строили-то когда? Семьдесят лет прошло!

Далее директор начал длинный монолог о недавней покраске фасада здания, разбитый на пространные бухгалтерские выкладки. Все это время Мария Петровна с крайним удивлением смотрела на его лицо, отчего Чистяков терялся все больше, краснел и запинался.

— Александр Иванович, успокойтесь, пожалуйста, — вздела вверх брови Мария Петровна — на вас никаких нареканий нет. Я к вам по-другому поводу, не менее важному, но не столь волнительному.

Чистяков пришел в себя. Он склонил голову в молчаливом извинении и спохватившись, открыл дверь в свой кабинет, приглашая Марию Петровну зайти.

— Хух, — мелко перекрестился Александр Иванович на образ в углу, закрывая дверь — в городе порука, на воде перевоз.

Примерно в это же самое время титулярный советник Леонид Евневич выдерживал суровую паузу, взирая строго и свирепо на помощника пристава третьего участка Московской части Константина Варищева, околоточного надзирателя Прокофия Лазарева и потерявшегося, между таким большим начальством, дворника в фартуке.

Дело так удачно получилось, что судя по справке, околоточный и Наранович проживали в одном, доходном доме Федорова, что стоял рядом с мостом Чернышева. Так что, выдержав паузу, Евневич поблагодарил помощника пристава за содействие и отпустил, а вот местного Штирлица с Плейшнером попросил задержаться. И немедленно приступил к тщательному разговору на предмет благонадёжности юного Нарановича.

Из опроса картина складывалась благоприятная. Молодой человек, Павлу на момент разговора было двадцать три года, заканчивал обучение в Петербургском строительном училище, вел достаточно скромный образ жизни. Женщин не водил, пьяным ни разу замечен не был. Невысокого роста, с пробором направо, усиками и внимательными карими глазами, в неизменном сюртуке и жилетке пониз пальто Павел Петрович оставил о себе у околоточного самое приятное впечатление.

— Ваше благородие, — докладывал Прокофий Лазарев, — видно по нем сразу, человек ученый. Бывало я с утра с дежурства возвращаюсь в участок мостовую книжку подписывать, а Павел Петрович с тубусом для бумажек всяких на учебу ли, работу выдвигается. Так завсегда поздоровается, здоровьем поинтересуется, папироску предложит.

Дворник ничего принципиального не внес, только глупо таращил глаза и повторял «так точно-с, ваше благородие». Он сумел только добавить тот штрих, что квартира у Павла Петровича неплохая, ухаживает за ней через день приходящая баба, которая заодно и готовит хозяину еду. Вечеринок на квартире никаких не происходит, но бывает хозяин засиживается допоздна, судя по отблеску лампы на кухне.

— Уху, — глубокомысленно произнес Евневич, доканчивая расписывать в записной книжке начальную букву алфавита. Он тотчас захлопнул её и погрозил околоточному и дворнику. — и помните, бдительность, постоянная бдительность! Благодарю за службу.

— Рады стараться, — загалдели в ответ служивые, но Евневич уже отмахиваясь ладонью поспешил на выход из участка. До дворца идти было недалеко, и он надеялся уже мысленно начать разрабатывать следующее дело. То, по которому он заменил Хоменко. Выглядело оно намного сложнее. И бесперспективнее.

— У тебя юмор сломался, — осудил Химик последнюю проделку Историка.

Историк ответить не смог. Он впал в полнейшую истерику от хохота.

Дело в том, что за три дня ничегонеделания Николай, как гиперэнергичный ребенок, немного приуныл. Выразилось это в том, что когда карантин с него сняли в пятницу, он пронесся по дворцу шаловливым ураганом. Конечно, вместе с гвардией. Организованной мальчишеской группой они стырили булавку у АПешечки и, подвязав к ней нитку с бумажкой, подписанной «Нет коня — сядь на меня!», нацепили незаметно Филиппычу (как панибратски стал звать Шалберова Николай) сзади на фрак. Шутка продержалась недолго — до встречи Шалберова с Александрой Петровной, но прысканья прислуги в кулачок при встрече и недоумение камердинера предоставили банде немало смешных эпизодов. Затем, Ники подговорил Володьку стащить тушь для ресниц у своей маман. Тушь, слава богам, существовала уже лет двадцать в этом захолустном веке. Состояла из вазелина и угольной пыли, продавалась в здоровенном пенале, разделенном на две половины. В первой лежала массивная щетка, при взгляде на которую Ники с трудом подавил желание почистить ей сапоги. Во втором отделе находилась сама тушь.

Этой самой тушью Ники нарисовал страшную рожицу на стекле окна Зимнего сада, заметную за растениями не сразу и появляющуюся, как бы при движении, внезапно из зарослей. После этого банда засела в кустах, следя за реакцией подопытных. Первая же садовница с лейкой, повстречавшая эту рожицу, взвизгнула от неожиданности, уронила лейку и начала быстро креститься.

Гоп-компания спалилась сразу же на этом эпизоде, так как удержать от хохота детские организмы было невозможно, в принципе. И даже сама самоотверженно вытерла все последствия шутки с окна.

— И ничего не сломался, — оправился наконец Историк, — просто завис в режиме ожидания.

Последняя шутка была апогеем безумия. Ники подговорил гвардию сделать самодельное украшение для подарка «лучшей в мире сестре милосердия». Внушительная делегация тотчас же отправилась к мадам Зинген конфисковывать приглянувшийся материал. Итогом совместной работы с профессиональной швеей стал черный чокер из кожи, который в середине скрепляла серебряная проволока в виде сердечка, на противоположном конце был милый бантик. Награда была предназначена для Сашеньки Апраксиной, как самой славной и доброй сестре милосердия, ухаживавшей за Ники во время болезни. Под бантиком была вышита надпись красными нитками «My Lord». Подвеска-лента была преподнесена в торжественной форме фрейлине в игровой и на обеде, когда пришла Мария Фёдоровна, Сашенька её одела.

Николай весь обед рыдал, слёзы катились у него из глаз, он кусал губы и нещадно баловался острыми приправами, но все равно не выдержал.

После бодрого матушкиного «ну, кто тут хозяин» бульдожке Типе, он сполз под стол и тихонько умер там, заткнув себе рот скатертью.

— Понял, да! Ахахаха, — кричал Историк, — Сашка сабмиссив!

— Дурак ты инициативный, — обиделся Химик, — она же графиня, расскажет ей кто про подтекст, пойдет и под поезд бросится.

— Сейчас говорят не дурак инициативный, а общественный активист, — поправил его Историк, — девятнадцатый век, тут ножки рояля прикрывают, кто что понимает в сексуальных играх? Ребенку девять лет — он дурачится. Давай уже вылезем из-под стола.

Тут Мария Фёдоровна подняла скатерть и с подозрением уставилась на Ники.

— Извольте объясниться, сын, — жестко сказала она.

Николай мгновенно протрезвел, сделался тих и скромен. Сказав, что в причине его смеха лежит вспоминание о своей проделке с рожицей в Зимнем саду, он получил выговор и лишение сладкого.

— И только потому, что сам вытер испачканное оконное стекло, Ники, — предупредила его цесаревна, — подойдешь к Александре Петровне и попросишь, чтобы она придумала тебе второе наказание.

— Да, ладно, — скептически оценил эту угрозу Историк, — неужто АПешечка заставит уроки сделать, что мы выполнили на пару недель вперед во время болезни.

— Как насчет детского труда, — спросил Химик, — не заставят игровую вымыть в наказание?

— Друже, не шути так, — отреагировал Историк, — какой подчиненный может решиться наказать сильнее своего начальника?

— Хм, если вспомнить будущее, например, РПЦ, — призадумался Химик, — Росфинмониторинг или российский суд.

— Ну, эй, — укорил его Историк, — не надо путать горячее с мягким. Для РПЦ, на самом деле, совсем не Иисус начальник. Для двух остальных, как органов власти, мракобесие — государственный принцип элитизма. Да и вообще, казак с нагайкой гражданину ума вложит через одно место всяко больше Хокинга. Это конкурирующие организации могут за паству бороться. Разрешать ловить в синагоге покемонов и бутылочку вина за поимку вручать. А наше государство будет пороть независимо от формы правления, методы только изменятся.

Диспут прервал долгожданный визит преподавателя математики из гимназии Володькиного брата. Поскольку, данные полученные от камер-фрау Топоровой и титулярного советника полиции Евневича были положительны, на следующий день после проверки Нарановича в гимназию было официально отписано об интересе царевича к журналам, что собирал Павел Петрович. В результате Наранович был оглушен новостью от директора Чистякова о том, что его ожидают в пятницу в Аничковом дворце. С подробными комментариями и объяснениями текущего математического момента. Два дня Павел Петрович плохо спал и ел, листал подшивки немецких и французских математических журналов, выискивая самое интересное. Тренировал произношение и мучился сомнениями. Наконец, попав в присланной карете во дворец и пройдя контроль охраны, поднявшись за лакеем на второй этаж он был ослеплен присутствием Наследницы.

— А то, — довольно сказал Историк, наблюдая за конвульсивными подергиваниями бедолаги в поклоне, — мамка, как принцесса, у нас героическая. Ходит байка, что папенькин адьютант Козлов так вообще, с ума сошел натурально, влюбившись в нее.

Мария Фёдоровна, заметив робость и растерянность преподавателя, несколько притушила свой феноменальный магнетизм. Пригласив его присесть, она начала расспрашивать Нарановича о родителях и жизни в Сибири, давая время Павлу Петровичу прийти в себя.

Николай, сидя с заскучавшими ребятами, внимательно приглядывался к математику. Предстояло, втеревшись в доверие к преподавателю, выйти через него на Кулаева. А там и до бразильских миллионов было рукой подать.

— Степь да степь кругом, по левую сторону, ваше императорское высочество, — раскраснелся Наранович, — холмы невысокие и среди них зеркала десятков и сотен озёр. Вода в них словно парное молоко, но с горчинкой. Полезно минералами, да грязью лечебной. А по правую сторону встают словно часовые могучие лиственницы, сосны и дубы. Тайга — природный богатырь, первородная силища на тысячи верст. И прозвали эту местность Сибирской Швейцарией. Земли эти целебные. Особо ценятся от всяких хворей два озера Шира и Иткуль, расположенных по соседству. Сколько помню, между ними всегда ставят юрты местные жители, приезжающие на лечение. А недавно писал мне отец с новостью, что купец наш томский Захар Цибульский хочет построить на Шире курорт.

Наранович умолк, отпил из чашечки кофе осторожным глотком и робко взглянул на Марию Фёдоровну.

Цесаревна ободряюще улыбнулась и спросила сына томского инженера за горный бизнес. На этом месте Наранович поскучнел, замялся, но решившись начал резать правду-матку. Хорошее заводское оборудование для приисков приходилось выписывать из-за границы. Места добычи руды находились вдали от рынков сбыта. Железной дороги не было. По бездорожью, до железной дороги в Перми, руду тянули за копейки крестьяне на подводах. Транспортные расходы выходили в треть стоимости руды.

— Техническая отсталость производственной базы горнодобывающей промышленности компенсировалась интенсификацией, продолжительностью и оплатой рабочего труда, — прокомментировал Историк эту часть рассказа.

Не хватало в Сибири специалистов, особенно по плавке металлов. Не хватало финансового капитала для освоения рудников. Горную подать на медь и чугун Наранович осторожно ругал, справедливо замечая, что иностранное сырье вытесняет с рынка российское, а наша добыча падает с каждым годом.

— Современная налоговая система несправедлива и неравномерно распределяет финансовое бремя, а ее реформа займет несколько лет, — недовольно сказал Историк, — насчет горной промышленности, так эти подати меняются практически каждые два года. Минфин реагирует, но долгосрочной политики нет.

— Есть предложение по иностранному сырью, — добавил Химик, — вспомнил тут я про одного персонажа.

Вслух же, Николай, воспользовавшись неловкой паузой, простодушно спросил: нельзя ли просто запретить ввоз иностранной меди под предлогом содержания в них вредных примесей, влияющих на здоровье рабочих, и закупать только российскую. Или установить высокую ввозную пошлину.

Мария Фёдоровна залучилась улыбкой, а Павел Петрович вытаращился на Николая словно мадагаскарский лемур на туриста.

— Нормально, — воодушевился Историк, — в русле политики партии идем, и мамка явно довольна умным сыном. В России с первого января этого года действует правило золотой пошлины с импортных товаров. И такая политика протекционизма будет только усилиться.

Наранович откашлялся и деликатно заметил, что разработка и применение тарифов в ведении Департамента таможенных сборов Минфина Российской империи. Который при этом учитывает позиции как государства, так и промышленников.

— Директор этого департамента Качалов — папкин человек, — заметил Историк, — бывший глава Новгородской земской управы, архангельский губер и вот глава департамента. Был в свите Александра Александровича и Марии Фёдоровны в их путешествии по России. Состоял в Комитете пособия голодающим 1868 года. Его роль в спасении населения двух губерний от голода оценили в пять пунктов Табели о рангах. То есть Качалов, за год от титулярного советника скакнул до действительного статского советника. От капитана до генерал-майора.

— А что вы можете сказать о качестве рабочей силы, — не унимался Николай, — в Сибири много ссыльных и беглых. Учитывая неразвитую производительную базу, как вы сами сказали, очевидно, что рабочих эксплуатируют в таких условиях еще интенсивнее. Помнится выход рабочих в 1841 году зимой на промыслах Асташева закончился трагедией: около ста двадцати человек погибли от обморожения. Эта тема поднималась в «Северной звезде» в связи с прошлогодними волнениями на Еленинском прииске Назарова.

Наранович вытер вспотевший лоб и с тоской признал, что да, таки эксплуатируют. Но рабочее движение неразвито и стачки единичные явления. Чаще всего пишут жалобы, не выходят на работы, не платят налоги. Крайне редко, но отчаявшие рабочие мстят лично мастеровым, владельцам приисков и чинам полиции. Но лучше всего эту тему для их высочеств осветили бы сами промышленники, поскольку он, Наранович, всего лишь, в первую очередь, выпускник Петербургского строительного училища и, во вторую — преподаватель математики в гимназии.

— А кого вы знаете из промышленников, — коварно поинтересовался Николай, — из молодых, одаренных, да чтобы вашего возраста?

— Ваше императорское высочество, — взмолился Наранович, — честно скажу, не гневайтесь — никого. Все купцы да промышленники с династиями: Сибиряковы, Трапезниковы, Юдины, Немчиновы, Акуловы, Гороховы, Богомоловы, Баллод, Шмотины, Самохваловы. С кем шапочно знаком, с кем домами. Да только что один брат наживает — другой проживает. Отец жилы рвет, а сын валенки топчет. По Сеньке шлык: не подпускают молодых в самостоятельное управление. Только что, если друг мой старый по детским играм — Иван Кулаев. В семнадцать потерял отца, среднего купчину с оборотом тысяч в двести. На его руках остались мать, да семеро братьев и сестра. Врагу такой доли не пожелаешь, но отцово дело он вытянул. Три медеплавильных рудника на Минусинске и Ачинске за ним в работе. Сейчас ему только двадцать лет, он моложе меня!

Все это время Николай ощущал некоторое непонимание со стороны Марии Фёдоровны. Преподавателя в дворец притащили о новинках математики рассказать и что же получилось? Вышел рассказ за жизнь и бизнес. Нет, номер «Северной звезды» Мария Фёдоровна сама же Николаю принесла во время болезни. В расчете на его литературную часть. Но, что крайне скучный материал под редакцией Никиты Зуева об эффективности производства горной промышленности в Сибири будет сыном прочитан и даже использован — было неожиданно. Наследница просто не знала как к этому относится. Отец алкоголик — горе в семье. А сын гений, как это?

— Да, — посочувствовал Марии Фёдоровне Историк, — сын гений, это вам не снег в карманы сгребать.

— Да подожди, — схохмил Химик, — Ханна Монтана милой девочкой была, а выросла в Майли Сайрус.

— Это как Нил Тайсон шутканул про Ньютона — вспомнил Историк. — Ньютон открыл биномиальное разложение, теорию цвета, сформулировал методы диференциального и интегрального исчисления, закон всемирного тяготения… А потом ему стукнуло двадцать шесть.

— Я из Тайсонов только боксера знаю, — пожаловался Химик.

— Хм, — сказал Историк, — этот Тайсон мастер по борьбе и астрофизике.

— Иван Кулаев, — задумчиво протянул Николай, — в семнадцать лет занялся крайне рискованным бизнесом. И у него получилось. Такие люди нужны России. Поправьте меня, матушка, если я ошибаюсь.

Мария Фёдоровна пошла еще дальше. Подтвердив все сказанное, она даже публично высказала мысль, что с таким крайне интересным человеком есть о чем поговорить.

— Это не то, что Ваню ждут завтра во дворце, — расценил Историк, — всего лишь намек, если Кулаев совершит что-то героическое, его примут во дворце. Следует понимать: Николаю потакают — он любимый сын Марии Фёдоровны. Учителя, сына чиновника, с журналами пригласить во дворец для преподавательской лекции возможно. Такое происходит постоянно в Европе. Отец Марии Фёдоровны — принц, учился в Боннском университете, а не отдельно. Но какого-то сибирского купца во дворец русского Наследника? Это немыслимо. Зато теперь, с легкой руки маман, мы с полным основанием можем передать от себя пару любезных строк Кулаеву. Это его впечатлит и заставит отнестись серьезнее к Николаю.

— Павел Петрович, если вы переписываетесь с Иваном Кулаевым, — Николай переглянулся с Марией Фёдоровной, — следует сказать от Нас, что его отношение, чувство долга и преданность отцовскому делу заслуживает уважения и поощрения. Благоверная государыня цесаревна и великий князь Николай выражают ему свое удовольствие.

Мария Фёдоровна встала, показывая что аудиенция окончена, подала руку для поцелуя пунцовому от радости Нарановичу и пожелав успехов на поприще науки, ребятам, сидевших с ошалелым видом от всех свалившихся на их голову знаний, оставила юдоль премудрости.

Наранович покидал дворец совершенно в пораженных чувствах. Царская семья, мифологизированный предмет дум и молений, вмещающая комплекс понятий — от религиозного до философского. Словом, без царя — земля вдова. Вот эта самая семья оказалась на расстоянии вытянутой руки, говорила с ним и привечала. Одно это, способно ввести экзальтировать любого подданного империи. Но когда у Наследника оказывается, не по годам, умный сын то… Тут Наранович перекрестился на Казанский собор.

А и заживем же славно, проскочила у него шальная мысль. Во сколько Петр Великий математику осваивать начал? Четырнадцать? Николай Александрович уже обгоняет. Не говоря уже о его познаниях в экономике, отрывочных, но для ребенка девяти лет крайне удивительных. Особо импонировали у сына Наследника его внимание к людям, рассудительная речь и ощущение огромного интеллекта.

Наранович провел рукой по карману с конвертом от Николая, что царевич с обаятельной улыбкой попросил вложить отдельно от официального царского, в его письмо. В следующую пятницу во время посещения дворца фельдъегерская служба примет и присовокупит письмо Нарановича совместно к царскому, с милостивым пожеланием успехов Ивану Кулаеву. На этом настоял Николай, сказав что будет нелогично послать царское письмо фельдъегерской почтой, так что оно обгонит письмо Нарановича недели на три. А записку Николай Александрович решил написать, как он выразился, чтобы не быть «на словах как на гуслях, а на деле как на балалайке».

— Настанет время великих дел, — говорил Николай, завораживающе блестя серыми глазами с зелеными искорками, — но всякое дело начинается со слова. «Ты будешь населен, развалины его восстановлю и бездне прикажу иссохнуть…» Так говорит Господь.

Царевич зажал какой-то экземпляр из его коллекции немецких юношеских математических журналов, но Павел Петрович был только рад. Время свершений начинает разбег, и он не безучастный зритель.

— Таки что, сподобится Кулаев на твою приманку? — в сотый раз, нетерпеливо спрашивал Химик.

— А ты бы не сподобился Родине послужить? — меланхолично отвечал Историк, чиркая в тетради по математике. Александра Петровна не изменила науке и в наказание за проступок с тушью указала список задачек. — Не патриот что ли?

— Да, но, — потерялся Химик, — обоснование службы какое-то мистически-религиозное! Меня это смущает.

— Не еретик ли ты случаем, мил человек? Что за хула на веру? — так же меланхолично спрашивал Историк, — я царь простой, в Бога не веришь — даю тебе выбор: огнем тебя зжещи или живаго в землю засыпати?

— Это что за самодержавные выходки, — громко возмущался Химик, — ты! Мне! Не царь!

— И очень даже хорошо, — покладисто соглашался Историк, — не царь я всяким неучам.

— Отчего это неучам? — притихнув, спросил Химик.

— И собрался в лето 7156 года царь и великий князь Алексей Михайлович с отцем своим святейшим Иосифом, — нараспев, словно викинги из фильма «Тринадцатый воин» перед битвой, заговорил Историк, — и с митрополиты, и со архиепископы, и с епископом, и со всем освященным Собором, и говорил с своими государевыми бояры, и с околничими, и з думными людьми, — на этом месте Историк выдохнул и вполне буднично закончил, — и другими людьми добрыми, да смышленными, и написали они Соборное Уложение. А пункт первый его гласил — богохульника сжечь. Но это я коротко рассказал.

— Клёвый маркетинг, — кисло сказал Химик, — где тут причаститься? Надену крест и буду спрашивать: пацанчик, ты с какого прихода?

— Ладно, охальник, — смилостивился Историк, — пройдемся еще раз по фактам.

— Первое и самое главное — темп. Чем мы можем по-быстрому убедить Кулаева? Приезжай, я дам тебе миллион и езжай на другой конец света, сделай мне двадцать? Даже с письмом от Нарановича он подумает, что царевич в голову ударенный. Нет, в итоге он приедет, но как пробить встречу: Кулаев сам по себе фигура никакая.

— Да кинем рюкзак через решетку и дадим коротко инструкции, — не сдавался Химик.

— Запустить миллион в питерское небо? — подивился Историк, — гениально, старик. Осталось нарисовать значок самолетика на рюкзаке и подписать «диджитал резистанс». Знатный выйдет перфоманс.

— Перфоманс был в Якутии, — пробухтел Химик, — золото на снегу гораздо красивее яблок выглядит.

— В итоге, дадим ему для начала совершить подвиг, — сказал Историк, — а там с короной от царицы Федеи и в Аничковом дворце его примут.

— Если он её еще найдет, — не успокаивался мятежный Химик.

— Там не найти главное, — объяснил Историк, — основное при раскопке не повредить украшения. Семён Нешев не археолог и подвески повредил здорово. Хотя точно мы не знаем, гуннские сокровища пропали во время войны.

— Как можно быть настолько уверенным? — возражал Химик, — там же три кургана. Декабрь месяц, сначала придется прогревать землю, потом откапывать.

— Ха-ха, оригинальный клад был раскопан в декабре 1925 года крестьянином, от балды вышедшим себе пару камней из известняка надыбать. А морозов на Керченском полуострове нет, — отвечал Историк, — когда мост и трассу «Таврида» в Крым ваяли, раскопки даже зимой вели. На сотнях гектарах.

— Ух, — выдохнул Химик, — не могу я спокойно относится к таким танцам с бубном. Да пусть бы он в Питере клад какой нашел.

— А какой? — вопросил Историк, — монеты короля Вазы? Ржавую пушку царя Гороха? Что в молодом городе можно найти исторического? До фени всем сейчас на такие древности. Полиция обычно отпускала вместе с монетами, крестьян нашедших такой клад. Но вот украшения гуннской царицы. Они сами по себе бесценны. А преподнесенные в подарок нашей мамке. Даже не могу провести аналогий по степени крутизны.

Я могу, — выдвинул идею Химик, — написать книгу «Конан-варвар», снять фильм, а потом заявить, что Федея — жена Конана.

— Да ты гуру пиара, — смачно выразился Историк, — быть тебе министром культуры.

— Меня больше законодательство волнует по этой теме, — пропустил мимо ушей похвалу Химик, — найдет он цацки, а государство себе присвоит.

— Все очень строго в Российской Империи, — успокоил его Историк, — клад принадлежит владельцу земли. Поиски клада, без разрешения владельца земли, не могут даже власти вести. Кстати, поправить бы его в этой части. С компенсацией, конечно. Что касается нашего доморощенного Шлимана, землю в Тавриде он выкупит. Зря что ли мы слазали за парой бумажек к скворечнику. На самом деле, «марфовский клад» очень приблизительное название. Могильники знати с драгоценностями находятся в трех с половиной километрах от деревни Марфовки у хутора Бикеч, которого, в данный момент, не существует по всем документам. Так что землю купить проще простого.

— Складно говоришь, — не унимался Химик, — да только сам представь. Было мне видение от Сергия Радонежского и послал он мне пять тысяч рублей и велел выкопать корону Киммерийского государства. А действовать поручил через тебя, Иван Кулаев. Вот тебе план раскопок кургана и деньги, жду результата в течении месяцев. Я немного утрирую, но это тебе ничего не напоминает?

— Некогда объяснять: мне нужна твоя одежда и мотоцикл, — пошутил Историк и сказал серьезно, — но то, что Иван Кулаев на самом деле Иван Орлов, а его отец беглый ссыльной не знает абсолютно никто, кроме него. И высших сил, разумеется. Такое знание у царевича немыслимо в земном представлении, как источник остается только святой Радонежский. Поэтому в видение царевича ему придется поверить. Вообще, само обнародование такого факта убьет бизнес Кулаева. Но он поедет за сокровищами даже не вследствии намека в письме. Есть такая профессия, для которой шило в заднице служит стрелкой магнита. Не могу знать каково это: добывать с урками золото в тайге, убеждать купца вступить в рискованный бизнес или наезжать на начальника железной дороги при князе Хилкове. Но и с ссыльными, и с чиновниками, и с купцами Кулаев справился. Он не подведет, поверь.

— Там устой, где кисель густой, — проворчал, сдаваясь Химик, — ждем нашего Ларри Крофта с подарками на Новый Год.

— Исключено, — грустно вздохнул Историк, — железной дороги нет, дай Бог ему за месяц только до Крыма доехать.

— В такую погоду виски и кокаин должны раздавать бесплатно, — хмуро посетовал Химик на питерскую погоду.

— Лучше котят, — рассудительно сказал Историк, — они не зрачки, а круг друзей расширяют. Но это слишком сильный наркотик. Будем просто учиться. А то сегодня четверка, а завтра царский сын валяется у парадного подъезда со шприцом героина.

Николай сидел вечером следующего дня в своей комнате. Позади были занятия, конная прогулка со Флорой, обед и разбитые надежды, что из-за недомогания Даниловича военных занятий не будет. Да, генерал сказался больным, получил отпуск и уехал поправлять здоровье за границу к целебным водам. Но если вы думаете, что военно-учебный процесс обучения сына наследника из-за такой малости встал в бесконечных согласованиях кандидатур, то вы ошибаетесь.

Как прозорливо подозревал Историк — у каждого учителя Николая существует замена. Так что отсутствие царя и Наследника в столице никоим образом не сказалось на назначении военного воспитателя. Телеграфом была вызвана запасная кандидатура педагога и им оказался генерал-майор Матвей Степанович Лалаев.

Телеграф понадобился, поскольку в данный момент Лалаев ваял очередной исторический опус: очерк об истории 1-й Московской военной гимназии за текущие сто лет. Как объяснил Историк Химику, данный персонаж вообще, был плодовит на около-историческую военную писанину.

— Так, он много с кем закорешился, например, нынешнему военному министру Милютину, — рассказывал Историк, — помогал с очерком деятельности военного управления в России за последние тридцать лет. С Ванновским, протеже Александра Третьего, будущим военным министром, а сейчас начальником штаба Рощукского отряда, он угадал, когда писал Инструкцию по воспитательной части. Видный теоретик. Коснулся даже половой зрелости воспитанников военных училищ.

— Нам то он чем грозит, — лениво осведомился Химик, — больше рассказов о гигиене и правилах?

— И это тоже, — предсказал Историк, — но поскольку выпускался он артиллеристом, поучительные вещи про массированную концентрацию артиллерии тоже будут.

— Меня больше волнуют все те изменения, что мы уже произвели, — признался Химик, — за неделю с небольшим. Британская разведка, пристав, миллион, отставленный от учительства генерал, преподаватель математики, купчина, да даже облагодетельствованный крестьянин с Пудости. Камешков для лавины достаточно. А эффект всего этого не просчитываемый.

— Хуже чем царь-тряпка, — успокаивающе сказал Историк, — эту партию мы не сыграем, точно. Куда уж хуже? Проигранная мировая, революция и гражданская война.

— Все перечисленное лет на пятнадцать раньше? — невинно предположил Химик.

— Не вижу объективных предпосылок, — открестился Историк, — или ты имеешь в виду такую войну, где вся Европа против России? Я даже не знаю, как это так постараться надо для такого. Отравить по столице каждого государства парой пьяных и накуренных, нетрадиционных русских химиков?

— С документами от канцелярии Е.И.В. что подателям сего прощаются все грехи, — добавил Химик.

— Ну, возьмут они Москву, — прикинул Историк, — потом же все равно померзнут. Если Афганистан — кладбище империй, то Россия — некрополь народов. Свой-то с трудом выживает, уж насколько привычный. Такая война только сплотит народ вокруг императора. Другое дело, что нам народ зомбировать врагами вокруг не нужно. Российский народ нам нужен грамотный, не пьющий и богатый. Он может, в силу своей грамотности, императора с престола и попросить потом. Но мы же не маньяки: друзьяшек с руками по локоть в крови и по горло в народном бабле у нас не будет. Главное, страна в порядке. Будет общенародный запрос — без императора дальше в светлое будущее, проведем референдум и уйдем с чистой совестью. Или ты хочешь править вечно?

— Чур меня, — содрогнулся Химик, — забронзовею же, начну фетвы про ядерный рай выдавать.

— И все будут подхихикивать, за спиной покручивая пальцем у виска, — понимающе сказал Историк. — Это первый шаг к деградации. В будущем, кто только не возглавляет европейские государства или их правительства: женщины, геи, ученые, архитекторы, географы, художники. И всё у них хорошо, всё лампово. В России даже если дороги построить — тают вместе с выпавшим снегом. Но виноваты во всем, конечно же, агенты Госдепа. Не везет правителям России на свой народ. Одна надежда — закупить роботов и заменить ими население, к году так сороковому.

— Хм, — задумался Химик, — положим голосовать роботов правильно — научить не трудно. Но как их научить молиться? Как ляжет концепция божественного в их железячные головы?

— Как только робот скажет: 'пусть за меня думают свыше' — перед нами новый верующий, — пошутил Историк.

— Админь, — произнес Химик, — но вернемся к нашим реалиям, Николаю то чем заниматься до развязки второй части Марлезонского балета.

— Как бы странно это не звучало, — вздохнул Историк, — на плечи Николая ляжет самое трудное испытание: быть посередине между примерным и послушным ребенком, оставаясь примером в мальчишеской банде из двух царских детей и одного 'приёмного'. Не палить из найденной в павильоне Росси пушки, не доводить до инфаркта генерала Лалаева, не ужасать своими выходками Александру Петровну, вгоняя её в состояние овоща. Подружиться и выстроить внятную схему дворцовых информаторов из ребятишек обслуги. Сделать вид математического гения уже удалось — начнем усиливать впечатление. Наранович отныне, наш человек в джунглях цифр и математических формул, будем этим пользоваться. Мамку нашу, Наследницу-цесаревну будем радовать вокальными данными и грамотным пиаром. Найдем чем заняться.

— Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения, — процитировал Химик известного летчика, — люблю, когда ты расписываешь с таким апломбом предстоящую скукотень. Два месяца похожих под копирку, друг на друга, дней унылой работы.

— Ну, эй, — обиделся Историк, — ведь будет еще Рождество! Сделаем из фрейлины Александры — Снегурочку, а из раскрашенной зеленым картонки — орочью харю. Как насчет рождественской постановки пьесы 'Грынч — похититель Рождества'?

— Что за Грынч, — изумился Химик, — сын Змея Горыныча что ли?

— От Бабы-Яги, — доверчиво поведал Историк, — и на старуху найдется порнуха. Хватит уже цепляться к деталям, просто обогатим русский фольклор и Рождество современной сказкой. Будет весело — обещаю.

— Ты вот сейчас на квест-менеджера похож, — обвиняюще сказал Химик, — но Россия — приз посерьезнее сертификата прохождения выдуманной игры. Сядем и составим подробный план на два месяца до приезда Кулаева!

— А легко, — покладисто согласился Историк. — С чек-пойнтами каждое воскресенье. На тебе математическая часть, начинаем потихоньку составлять теорию номографии. На мне разработка и приручение Вани Харитонова. Папка этого пацана много знает, и мы не пройдем мимо такого роскошного источника знаний. Надо озаботиться турником в комнате — ведь на следующей неделе мы увеличиваем количество подтягиваний на одно, бегать каждый раз во двор ради этого нерационально. Что еще? Продолжаем уроки скрипки у Сашеньки Апраксиной?

Вечер начинал сгущать краски над одинокой фигурой мальчугана в комнате, но что ему тьма — кто знает, всегда во свете. Осталось донести его и расплескать в людские души. Богатство в помыслах и деяниях — вот чем следует гордиться. Вы скульптор своего бессмертия или жалкий банкрот с бесславным концом. Все это проявит история на пленке времени.

О чем думала Мария Фёдоровна, спустя два месяца после описываемых событий, завороженно вглядываясь в изящную, золотую диадему в сердоликах и гранатах царицы, умершей и похороненной почти полторы тысячи лет назад, никто не знает. Когда, давным-давно, после этого случая Николай спросил об этом вдовствующую императрицу она погрустнела.

— Знаешь, Ники, я смотрела и думала только одно: от нее осталась всего лишь диадема. Невыразимо печально.

Тогда Николай, внутренне чертыхнулся, увидев как залипла цесаревна на украшение и поспешил предложить свои услуги. Он осторожно взял диадему в руки и попросил: «позвольте, матушка?»

Мария Фёдоровна тихо вздрогнула когда венец очутился на ее голове и машинально схватилась рукой, поправить. Совсем простенькая — фактически обычный золотой обруч, с вкраплениями граната и сердоликов в три-два ряда — диадема производила фантастическое впечатление при мысли сколько веков стояло за трудом ювелиров темных времен.

— Органично смотрятся, — одобрил Химик, — простенькая с виду и очень умная принцесса в ювелирном уборе, ценность которого уникальна.

— Я видел золотую древнегреческую диадему, — уточнил Историк, — изготовленную за пять веков до Рождества Христова, она мне больше понравилась. Правда без инкрустации самоцветами. Греков сравнивать с гуннами, в этом плане, как бомжа и хипстера.

— Бомжу только зубы почистить и выйдет хипстер, — не согласился Химик.

— А в Северном парке вместо Картмана играет Ким Чен Ын, — саркастично сказал Историк, — мамка и без брюликов феноменальна.

На карточном столике Малиновой гостиной лежали остальные предметы, добытые Иваном Кулаевым в захоронениях курганов гуннских вождей. Пряжка гранатовая, подвески золотые, золотая розетка, бляшка, чаша, кулон — все из золота и инкрустированные самоцветами, бронзовое зеркало, бусы из полудрагоценных камней, удила для коня, портупейные и ременные наборы, два меча. И сорок две пластинки из золота общим весом в четырнадцать с лишним килограммов. Не поместившиеся на объемный и длинный столик вещи, лежали упакованные в ящиках. Иван Кулаев триумфально привез все трофеи в столицу, отбиваясь от журналистов и предложений устроить выставку гуннского золота. Вместо этого он послал почтительнейшее и верноподданейшее послание её высочеству с просьбой принять в дар ювелирное наследие гуннской царицы и немедленно получил аудиенцию.

— Здесь предсказуемо больше находок, чем было в реале, — выдал свое заключение Историк, — все три кургана были нетронуты. Вещи целы и не запороты ударом лома или лопаты. Наш Ларри Крофт — красавчик.

— Интересно, — задумался Химик, — сколько всё это стоит?

— Ты как американский миллионер Хаммер, кореш Ленина, который в реале, узнав о находке, сразу написал советскому правительству письмо с просьбой озвучить ценник за клад, — посмеялся Историк.

— А что ему ответили? — поинтересовался Химик.

— Сокровища бесценны, — задумчиво откликнулся Историк, — и даже странно почему так. Романовские брюлики махом раскидали.

— Ну, гунны… большевики… — протянул Химик, — это же практически родственники.

— Гаплотипы приходят и уходят, — поддержал Историк, — а гаплогруппа остается. Будем чинить, чтобы не стать страной курильщика. В общем, за два месяца нашего бенефиса в трагикомедии «Новая надежда» сегодня наступает заключительное действие. Сыграть его стоит так, чтобы все зрители сказали: «верю!».

— А для тех, кто не верит, мы выпустим специальную книгу, — усилил пафос Химик, — «Как воспитать правдивого человека при помощи парового утюга».

Все это время Иван Кулаев тщетно пытался разделить свое внимание между царевичем и цесаревной.

Мария Фёдоровна в атласном, длинном платье с фиолетовым отливом шлейфа, в белой, шерстяной жилетке поверх платья выглядела, как и всегда, сногсшибательно. Тридцать лет, самая пора женского расцвета. «Из взбитых сливок нежный шарф, Движенья сонно-благосклонны, Принцессы голос — мягче арф, И образ чувственной мадонны».

Николай, девятилетний ребенок, запанибрата общающийся со святыми. Благодаря его видению и письменным инструкциям, с картой курганов на Акоссовом валу, Кулаев ухватил Фортуну за косу и вот-вот затащит её в свою пещеру. И чувствовал прирожденный авантюрист — это только начало удивительного приключения.

Мария Фёдоровна сбросила с себя оцепенение груза полутора десятков веков и включила свое знаменитое гипноизлучение, принявшись расспрашивать Кулаева о раскопках. Ивана аж зашатало, но он держался: не мямлил, не терялся, отвечал бодро и четко.

Нагрянул он в Марфовку по его словам в поисках своих родных корней. Ибо, как не живет сорока без белого бока, так и без корней своих человеку одиноко. Сказавши эту двойную пословицу, Иван даже приосанился от своей лихости и продолжил заливаться соловьем. Четыре недели занял его путь в Таврическую губернию и после Сибири немудрено, что у моря ему понравилось. Прикупил он землицы, нанял мужиков дом копать, взобрались они на холм известняк рубить, а тут глядь — золото!

— Словно обухом по голове жмякнуло, — эмоционально признавался Кулаев, — вот он пёрст Господень. Может и нет родни у меня в Марфовке, но все равно не зря приехал. Сподобило меня найти сокровища бесценные для Отечества и семьи царской. А там и еще как сослужить смогу.

И Кулаев восторженно шмыгал носом, силясь сдержать простодушную улыбку победителя.

Вообще, весь вид его, несуразный из-за молодости, немного нелепый и провинциальный внушал доброе чувство надежности и доверия.

Черный сюртук, идеально ложившийся на фигуру, все же казался из-за детского лица молодого человека, без всяких складок и пухлых юношеских губ, каким-то неуклюжим. Ростом Кулаев вполне себе вышел наверх, а без купеческого пуза, вытянутая фигура его смотрелась нескладно. Глаза у Ивана выглядели бы беззащитно без густых, мохнатых бровей, но неукротимый огонек, горевший внутри них предупреждал — в обиду себя их обладатель не даст. Да, еще совсем юноша, но бойкий не по годам.

— Далеко пойдет, — оценил Химик, — если милиция бразильская вовремя не остановит.

— Меня другое интересует, — сказал Историк, — какого Станислава ему дадут. Только первая степень дает право на дворянство. Надо мамке-то намекнуть, что бы пролоббировала.

Ничего мамке намекать оказалось ненужным. В ходе беседы Мария Фёдоровна запустила пробный камень, хитро спросив о пожеланиях Кулаева за столь грандиозный дар.

— Ваше императорское высочество, матушка, Благоверная государыня цесаревна, — забормотал, рухнув на колени Кулаев, — не для наград же старался, не славы ради мёрз с лопатой, помыслы мои чисты, только бы цвела Россия под державным скипетром боговенчанной монархии.

— Нормально, — удивился Химик, — он сейчас серьезно в приступе любви к монархии бьется?

— Ога, — с удовольствием откликнулся Историк, — отрицательной селекции войн и революций еще не было. Человеческий материал, пожалуй, лучший. Даже немцы не так фанатичны. Революционеров, шедших в народ агитировать крестьян, последние частенько по щам расфасовывали, заслышав хулу на царя. Короче, прости нас Пётр\Катя, мы все пролюбили.

— Революционеры разве не правы были, — спросил Химик, — так жить нельзя.

— Нельзя, — эхом отозвался Историк, — и так нельзя, и этак нельзя. Ни к чему, никогда Россия не готова, на компромиссы в обществе неспособна, на самоограничения власти — ха-ха, в элите (раньше бы сказали — интеллигенции) вечно говнари какие-то на которых кирпича жалко. А потом тут штыками люстрируют и начинают заново. Надоело же, ты думаешь, что я такой злой?

— Вакцина от злости не твоя — вот ты и бесишься, — ушел от разговора Химик.

Мария Фёдоровна мило улыбнулась Ивану Васильевичу в ответ на его страстную речь и заметила, что его деяние достойно награды независимо от помыслов, но пока Наследника нет в столице, Кулаеву стоить остаться в Санкт-Петербурге погостить.

Нормально, — приободрился Историк, — пробьют дворянство Кулаеву. В общем, первая степень Станислава достаточно редкое, после 1845 года, награждение. Чехову, например, третью дали в свое время.

К столу подошел обер-церемониймейстер барон Корф и это было знаком, что аудиенция заканчивается. Николай, без особого труда, выбил разрешение на чертежирование путешествий Кулаева якобы для урока географии у АПешечки и немедленно смылся под этим предлогом вместе с камердинером и купцом в свою комнату.

— Радциг, будь любезен, пару чашечек кофе принеси, пожалуйста нам с Иваном Васильевичем, — попросил Николай камердинера, оказавшись в своей комнате.

Радциг понятливо наклонил породистую голову. Он телепатически угадывал даже не интонации, но подсознательные мысли царевича. Будьте уверены, с кофе особо торопиться он не станет.

Оставшись наедине с Кулаевым Николай решительно махнул рукой на стол, сел и раскрыв тетрадь, строго поглядел на смутившегося Ивана Васильевича. Помедлив самую малость, от шока, Кулаев сел напротив Николая.

— Добрая речь, что в избе теплая печь, — улыбнулся уголками губ Николай, — у нас с вами, Иван Васильевич, времени не так много, а понять вы должны успеть многое. Высочествовать не надо, обращайтесь Николай Александрович — так короче. Скорее всего, вас мучает множество вопросов ко мне, но задавать вы их не имеет права. Так вот, я даю вам возможность задать мне три вопроса и отвечу вам честно. Вы должны знать, что будущий Наследник и когда-то Государь из себя представляет.

Иван Кулаев разлепил пересохшие губы.

— Каково это, Николай Александрович — спросил он робко, — видеть послания и общаться со святым?

Николай выдержал паузу.

— Интересно, странно, необычно, волнующе, — перечислил он, — от Великого старца исходит тепло и благодать. Сергий Радонежский видит наперед будущее и страдает за него в великих опасениях, что не справится с переменами Земля Русская. Потому и является ко мне. И обучает разным премудростям. Когда я с ним говорю, мне кажется нет ни стен, ни крыш и само небо отверстое смотрит на меня. Дальше.

Иван Васильевич моргнул.

— Почему вы, Николай Александрович, такой взрослый, — осторожно справился Кулаев, — вы совсем непохожи на обычного ребенка.

— Потому что я необычный ребенок, — пожал плечами Николай. — Мне только исполнилось девять как мой отец уехал на войну. Через несколько месяцев оттуда, в гробу, привезли моего дядю, принца Лейхтенбергского. И я понял, самое время взрослеть. Иначе со следующей войны могут привезти меня. Я постоянно учусь, самосовершенствуюсь, вскоре выйдет моя графическая теория функциональных зависимостей.

В глазах Ивана Васильевича проявилась непонимание и Николай закруглил речь.

— Последний вопрос, — предупредил он.

— Сейчас он спросит «почему я?», — спрогнозировал Историк, — или насколько опасно будет следующее задание.

— Он уже просчитал это, — не согласился Химик, — ты слишком самоуверен.

Кулаев избежал банальностей. Он поглядел на Николая, вдруг взволновался, порвался упасть на колени, но царевич придержал его стремление.

— Николай Александрович, насколько важно то, что мне поручено будет сделать для России? — справился он, блестя тревожно глазами.

— Это очень хороший вопрос, — медленно протянул Николай, — если я скажу, что в конечном итоге, лет через десять-пятнадцать, твое дело спасет миллионы жизней. Будет ли это достаточным основанием рисковать собой и проживать каждый день как последний. Гробить здоровье и надрываться над каждой копейкой? Ты нужен мне живым и здоровым Иван Васильевич, с ясной головой и трезвым умом. Я понимаю тебя гложет память. Но хочешь ли ты спасти миллионы русских жизней?

— Да, Николай Александрович, — твердо отвечал Кулаев.

— Потому что придется сделать почти тоже самое, что твой отец, — продолжал безжалостно Николай, — то, отчего твое сердце жжет вина. Пусть и не каждый день.

— Вы и это знаете? — спросил побледневший Кулаев.

— Не я, — отверг его слова Николай, — там. И он показал жестом на небо. — Но возрадуйся, это твой шанс искупить вину отца.

— Делая тоже самое, — горько сказал Кулаев.

— Ты будешь скупать каучук, — пригвоздил его Николай, — а в нужное время продашь втридорога. Ты сформируешь грузовую монополию и выжжешь конкурентов, словно паршивых тараканов. И все это ты провернешь в Бразилии, встречаясь с бразильским императором и войдя к нему, а главное к его дочери, в доверие, а потому, выучишь португальский язык, а если будет надо — примешь подданство Бразилии. На всё про всё, у тебя лет пять-шесть. Дальше нас ждут грандиозные дела в России.

Николай раскрыл тетрадку с расчетами и придвинул ее к Кулаеву.

— Это текущий анализ цен на каучук и что ждет рынок через два года, — начал он лекцию, — в твоем распоряжении будет восемьсот пятьдесят тысяч рублей в облигациях. Их надо будет сбыть малыми партиями, проехав по всей Европе.

Кулаева ощутимо шатнуло со стула, но он удержал равновесие.

— А что скупал его отец? — осторожно поинтересовался Химик.

— Хлеб, перед неурожайным годом, — отвечал Историк, — он нажился на голоде среди крестьян и оставил травму Ивану, который видел все эти моровые игры.

Кулаев склонился над тетрадью. Исключительная адаптация — вот та сильнейшая черта характера, что помогла выжить в будущем купцу, каждый раз поднимаясь заново после крушений бизнеса, войн и национализации.

Радциг в коридоре остановился со столиком у двери в комнату Николая. Надо еще выждать, молодой царевич занят. Великие дела творятся под этой крышей, и он перекрестился на потолок, за которым находилась домовая церковь.

— пропела Наташа Ирецкая и наконец осталась довольна гитарным проигрышем. Славно дело пошло, теперь в партию нужно включить фортепиано. Но кто же этот таинственный офицер, приславший ей эту песню? За всем этим скрывается какая-то тайна.

Жорик недовольно сопел, возлежа на паркете игровой и заводя ключом паровозик. Прежние детские игры уже не так трогали его чувства. То ли дело придумки Ники! Он не выдержал и, подпнув Володьку, решительно заявил: «доколе терпеть тоску и уныние? Бежим за Ники и провались все дела пропадом!»

«Мой ангел Саша, жду не дождусь, когда ты приедешь. Наш Ники стал совсем взрослый, его проказы сменились совершеннейшим заученичеством. Даже Кулаева, что триумфально известным, благодаря газетам, приехал в столицу, воздарив твоей Минни сокровища гуннской царицы. Так вот даже его он утащил географировать чертежами свой путь от Сибири до Тавриды. Как приедешь возьми его на охоту, иначе вырастет полный „professeur Taux“ (фр. Заучка)». Мария Фёдоровна отложила ручку и задумчиво поджала губы. Но с другой-то стороны: глупый скиснет, а умный промыслит. Как быстро растут дети!

— Работать с вами — одно удовольствие, — церемонно признал Химик, — но что нас ждет после передачи денег Кулаеву? Какая каверза караулит негодяев и преступников? К чему стоит готовить гвардию?

— Через неделю приезжает батяня, — скромно отвечал Историк, — надобно готовить подарок. Гвардию следует тренировать, обучать и увеличивать. С негодяями битва только начинается и поступать будем по обстановке. История с Кулаевым подошла к финалу: осталось получить дворянство и навести визит к бразильскому посланнику в Петербурге барон де Альяндра с соответствующим подарком. За письмами и подарками к императору с нашей стороны дело не станет. Но я открою тебе один секрет.

Историк триумфально прервался, нагоняя пафоса, и Химик поклялся при первой же возможности жестоко расплатиться.

— Даже если ничего не выгорит с Кулаевым, — возвестил Историк, — его вычислят бритиши, зарежет в бразильской подворотне подвыпивший серингейро, разорят конкуренты, он утонет в беспощадной пучине Тихого океана. Мы не забудем его службы и по возможности отомстим. Но наш запасной вариант в июне семьдесят девятого будет ждать в городе со смешным названием Алёшки. Полтора миллиона рублей золотом и ассигнациями. Неплохой куш, а?

Ай да Ис, ай да щукин сын, — пробормотал в восхищении Химик, прочитав его мысли, — но ведь там придется пострелять?

— И наш человек не промахнется, — заверил Историк, — я гарантирую это.