Одиночество или групповая изоляция сами по себе являются мощными психогенными факторами, имеющими свою специфику и порождающими различные психические феномены. Однако, в экологически замкнутых технических системах и необычных (непривычных) условиях существования на человека, будь он в одиночестве или групповой изоляции, воздействуют такие психогенные факторы, как: монотонность (измененная афферентация), десинхроноз, измененная информационная структура, ограничение информации, угроза для жизни. Каждый из перечисленных факторов, создавая эмоциональную напряженность, может вызывать различные необычные психические состояния, а в ряде случаев неврозы и реактивные психозы. Вот почему рассматривая проблемы одиночества и групповой изоляции, мы будем рассматривать воздействие на человека и других психогенных факторов.

Одна из стержневых проблем психической деятельности в условиях одиночества и групповой изоляции — проблема адаптации. На первый взгляд смысл термина «адаптация» кажется очевидным и вполне понятным. Однако в литературе по проблемам адаптации этим термином порой обозначаются различные явления, что исключает в ряде случаев возможность взаимопонимания специалистов, работающих в одном и том же направлении.

Развитие и деятельность человека тесно связаны с обществом. Однако человек по тем или другим причинам может попасть в изоляцию, обусловленную географическими факторами, социальными взаимоотношениями или созданную насильственно. Будучи оторванным от обычной социальной среды, человек начинает приспосабливаться к новой.

Посвящена данная глава разбору специфических особенностей влияния на психику человека различных видов изоляции, встречающейся в различных жизненных ситуациях.

Представляет интерес изменение психологии человека, прожившего годы в одиночестве на островах в результате кораблекрушения или в добровольном отшельничестве. Обратимся к анализу таких случаев, собранных и обобщенных в работе французского исследователя Ж. Меррьена (124).

Шотландский моряк Александр Селькирк за неповиновение капитану в 1704 г. был высажен на необитаемый остров Хуан Фернандес, находящийся у берегов Чили, и прожил там четыре года и четыре месяца. Ему оставили одежду, гамак, ружье, порох, пули, котелок, топор, нож и огниво. Остров изобиловал пресной водой, лесами; в водоемах водились раки, омары, рыба. На острове росли без всякого ухода посеянные когда-то каким-то экипажем сливы, репа, капуста, перец. В лесу обитали козы, кролики, птицы. Но, к счастью, не было ни змей, ни москитов, ни хищников. Из обручей бочек, прибитых к берегу, А. Селькирк делал иголки, ножи и другие инструменты.

За время, проведенное на острове, моряк стал похож на первобытного человека, но все это время он не терял надежды вернуться на родину и ради этого упорно боролся за жизнь. Случайно проходивший мимо острова корабль подобрал его и привез в Англию. Удивительная история А. Селькирка стала достоянием общественности. Заинтересовавшийся этой историей Даниель Дефо в 1719 г. выпустил роман «Робинзон Крузо», в котором изменил фамилию моряка и местонахождение острова.

История, происшедшая на 65 лет раньше с предшественником А. Селькирка — Педро Серрано, прожившем в одиночестве семь лет, была более прозаична. Корабль, на котором служил П. Серрано, затонул недалеко от берегов Перу. Весь экипаж погиб. Только П. Серрано на обломке мачты выбросило на голый песчаный остров длиной около 8 км. Матрос оказался в бедственном положении: у него остались только штаны, рубашка и нож.

На острове не было растительности. Бродя вдоль берега, Серрано нашел только сухие водоросли и обломки деревьев, выброшенные на остров волнами. Хотелось пить. Моряк был близок к отчаянию, но, заметив черепах, он перерезал им горло и вылил их кровь. Достав со дна моря несколько камушков, П. Серрано использовал их как кремень. Сухие водоросли и обломки деревьев послужили ему топливом. Огонь был необходим ему не только для приготовления пищи, но и для привлечения внимания проходящих судов.

Однажды на четвертом году жизни на острове П. Серрано увидел человека, не обросшего, который был похож на него самого три с небольшим года назад. Впервые увидев на острове человека, он подумал, что это наваждение. Действительно, человек, появившийся без всякого корабля на песчаном острове, где негде было прятаться, мог быть только дьявольским наваждением.

Новый обитатель острова при виде почти голого «аборигена», обросшего волосами, испугался и бросился бежать, приняв его за гориллу. П. Серранно, в свою очередь, начал молиться. Услышав молитву, незнакомец вернулся к матросу и рассказал, что корабль, на котором он плыл, сел на мель и разбился.

Вначале два матроса жили дружно, но потом, перестав терпеть друг друга, стали жить в разных концах острова. К этой истории мы еще вернемся во второй части книги, когда будем говорить о конфликтности в условиях групповой изоляции.

Через семь лет к острову приблизился корабль, на который и были приняты оба матроса.

Еще одна история. В 1809 г. бриг «Негоциатор» во время шторма натолкнулся на айсберг и затонул. В живых остался только матрос Даниель Фосс, который сумел выплыть на остров, напоминающий брусок. У Д. Фосса был нож. Он нашел весло, выброшенное волнами, и стал им убивать тюленей, мясо которых сушил на солнце, а из тюленьих шкур шил себе одежду. Свое весло он превратил в своеобразный дневник, испещряя его мелкими буквами. Случайно оказавшийся вблизи острова корабль принял пострадавшего на борт. Даниель Фосс захватил с собой единственное, чем дорожил — весло, своеобразную летопись шестилетнего пребывания на острове.

П. Серрано, А. Селькирк и Д. Фосс не исчерпывают список «Робинзонов», проведших долгие годы на суровых островах. Из рассказов «одичавших людей» можно было узнать о том, как они жили в одиночестве, какие происшествия привели их на тот или другой остров. Однако не у всех «робинзонов» выдерживали нервы в экстремальных условиях. В ряде случаев возникали психические расстройства.

Небезынтересны в плане развития, по всей вероятности, реактивного психоза выдержки из дневника, который был найден капитаном Моусоном в 1748 г. рядом со скелетом на острове Вознесения. Насколько можно понять из дневника, речь идет о голландском моряке, который был высажен на остров в 1725 г. с минимумом вещей и продуктов питания. В пищу моряк употреблял яйца птиц и черепах. Когда оставленная ему вода в бочке была израсходована, он нашел небольшой родник, который протекал среди голых раскаленных скал. Но источник был очень далеко от берега, где моряк находил скудную пищу. Воду ему приходилось носить в котелках под лучами экваториального солнца.

15 июля он записал в дневнике, что после очередного «водяного похода», более убийственного, чем спасительного, уснул в изнеможении. Его разбудили возгласы, смешавшиеся с богохульствами и непристойными выражениями. Ему стало казаться, что его окружают демоны. Весь в холодном поту, он не смел заговорить, боясь, чтобы какое-нибудь чудовище, страшнее прочих, не избрало бы его жертвой. Моряк чувствовал на своем лице прикосновение дьявольского хвоста. Один из дьяволов заговорил с ним голосом его убитого друга. Смятение утихло только к утру.

На следующий день он среди бела дня «увидел» своего друга, голос которого слышал в предшествующую ночь. Друг заговорил с ним о бесовской жизни природы, о своих страданиях. В один из последующих дней, когда моряк начал вытаскивать выброшенный на берег ствол дерева, видение вернулось, вызвав у него чувство ужаса. Призрак появлялся в дальнейшем каждый день и стал для него привычным.

В дневнике он отмечает, что ослабел настолько, что путешествия за водой стали отнимать почти целый день. Однажды придя к источнику, он застал его иссякшим.

«30 июня я не могу найти воды. Всякая надежда потеряна. Мне явился ужасный скелет, подняв руку, он указал себе на горло, словно говоря, что я умру от жажды...».

«1 июля. Так как всюду, где я раньше находил воду, она высохла, то мне остается только умереть. Я молил Бога спасти меня, как он спас Моисея и сынов Израиля в пустыне, изведя для них воду из камня...». Но библейская легенда осталась сказкой и он медленно умирает от жажды, хотя ему удается найти немного воды во впадинах скал. «31 августа, тащась по песку, я увидел черепаху и отрубил ей голову своим топориком, потом лег на бок и выпил вытекающую кровь». «..1 сентября я убил еще одну черепаху. Разрезал ее на куски, но, роясь во внутренностях, раздавил желчный пузырь, так что кровь стала горькой. Но нужно было пить или умереть...». «От 5-го до 8-го я жил черепашьими яйцами и кровью. От 8-го до 14-го не принимал больше пищи».

Дневник заканчивается следующей записью: «Я превратился в скелет, который еще двигается. Все силы покинули меня. Вскоре я не смогу больше писать. Я искренне раскаиваюсь во всех грехах, которые совершил, и молю Бога, чтобы никто больше не заслуживал тех мук, какие я перенес... Предаю свою душу тому, кто мне ее дал, и надеюсь найти милосердие в...».

В известных науке случаях крайне длительной географической изоляции у таких людей через три-пять лет исчезали цивилизованные обычаи, манеры и вкусы; они теряли способность бегло разговаривать, их память слабела, уменьшалась способность к абстрактному мышлению. Интересы и перспективы их деятельности сужались; сила ума, в основном, была направлена на физиологическое самосохранение.

Аналогичные изменения, как указывает Дж. Б. Фурст (170), в психике можно найти у пастухов, одиночных старателей и отшельников, которые живут изолированно от общества длительное время. Говоря об отшельниках, необходимо учитывать, что отчасти это были фанатичные люди, страдающие паранойей.

Таким образом, если изменения в психике не носили патологического характера, то люди, пробывшие длительное время в условиях географической изоляции и вновь оказавшиеся в обычных условиях жизни, довольно быстро возвращались к своему прежнему состоянию.

Если описанные «робинзоны» волей судьбы были изолированы от общества, то люди, пересекающие в одиночку океан, обрекают себя не только на изоляцию, но и на большой риск.

Идея пересечь в одиночку на парусной лодке океан принадлежит датчанину Альфреду Енсену, который в 1876 г. пересек Атлантику за 54 дня. Большое мужество проявил Дж. Слокам, который на яхте «Спрей» совершил кругосветное путешествие в одиночестве. Плавание началось 24 апреля 1895 г. и длилось 3 года 2 месяца и 2 дня. О своем путешествии он написал книгу «Один под парусом вокруг света». Он рассказывает в ней, что в безмолвии унылого тумана чувствовал себя бесконечно одиноким, как насекомое, плывущее на соломинке. Закрепив штурвал, моряк ложился спать, а «Спрей» сам шел намеченным курсом. В такие дни его охватывало чувство страха, а память работала с поразительной силой. Все угрожающее и незначительное, малое и большое, удивительное и обыденное возникало и странно чередовалось в его памяти. Перед ним возникали страницы прошлого и, казалось, позабытого. Смеющиеся и плачущие голоса рассказывали ему о том, что он слышал в различных уголках земного шара. «Я очутился один в безбрежном океане, — пишет Дж. Слокам. — Даже во сне я понимал, что одинок, и ощущение одиночества не покидало меня ни при каких обстоятельствах. Когда меня одолевало одиночество, я устанавливал дружеские отношения со всем меня окружающим, а порой и собственной малозначащей персоной» (164, с. 97).

Только в штормовую погоду, когда он был загружен работой, чувство одиночества покидало его, но с наступлением штиля возвращалось вновь. Боясь разучиться говорить, Дж. Слокам громким голосом отдавал сам себе команды по управлению судном. Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените, он по всем морским правилам кричал: «Восемь склянок!» Находясь в каюте он спрашивал воображаемого рулевого: «Как на румбе?» или «Какой курс?»

В следующих главах мы еще будем возвращаться к необычным психическим переживаниям этого отважного моряка. Здесь же скажем, что его именем названо общество яхтсменов, которое организует международные трансатлантические гонки.

О перипетиях спортсмена в таком плавании рассказывает В. Хауэлс в книге «Курс — одиночество». После месячного путешествия у него начало падать настроение. Услышав в передаче по радио о кончине известного в Англии политика Бивена, ему вдруг стало безумно грустно, хотя он ни разу не видел этого человека и во многом не соглашался с его политикой. Возникшее эмоциональное состояние он описывает так: «У меня появился комок в горле. За много миль от дома я лежу в своей деревянной коробке. Кто-то выпустил в воздух эту стрелу, и я, ничего не подозревая, повернул ручку приемника, и эта стрела вонзилась в мою душу. Этакое тонкое древко познания, отравленное острой болью, сорвалось с тетивы, роль которого сыграла кончина земляка-кельта. Мои глаза увлажнились, и слезы, не стесняясь, побежали вниз по щекам... Расчувствовался не в меру. Зачем же так?

Мне не с кем разделить печальную новость. Она вошла в мое сознание, как и в сознание многих других, но ей некуда деться. Я не могу никому ее передать... Разве не помогает разговор отвести душу» (192, с. 78).

Действительно, случись это в обычной обстановке, его глаза равнодушно скользнули бы по некрологу, и он, перевернув газетный лист, тотчас забыл бы о нем.

Если спортсмены, совершающие плавание в одиночестве, встречаются с большим физическим и психологическим напряжением, то люди, оставшиеся в море после кораблекрушения на спасательных шлюпках и надувных плотах, оказываются в трагических обстоятельствах. Мореплавание в своей многовековой истории насчитывает сотни тысяч жертв. По данным врача А. Бомбара (22), в мирное время на земном шаре терпят бедствие на воде ежегодно около 200 000 человек. Примерно 1/4 часть из них идет ко дну одновременно с кораблем, а остальные высаживаются на спасательные средства.

Из физиологии известно, что человек может обходиться без воды в течение 10 суток, без пищи — до 30-40 дней. Однако 90% жертв кораблекрушений, находящихся на шлюпках и плотах, гибнут в первые три дня.

Долгое время причина гибели людей на море в столь короткие промежутки времени оставалась не вполне ясной. А. Бомбар считает, что когда корабль тонет, человеку кажется, что с кораблем идет ко дну весь мир, уходят его мужество и разум. И даже если он найдет в этот миг шлюпку, он еще не спасен, потому что он больше не живет. Окутанный ночной тьмой, влекомый течением и ветром, трепещущий перед бездной, боящийся и шума и тишины, он за какие-нибудь три дня окончательно превращается в мертвеца. «Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, — пишет он, — я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобный крик чаек, вы умерли от страха» (22, с. 14).

Об этом же говорит жестокий эксперимент, поставленный войной. В Баренцевом море 2—5 июля 1942 г. немецкой авиацией и подводными лодками был разгромлен большой конвой наших союзников по войне. Экипаж торпедированного английского судна «Халтлбюри» высадился на два спасательных плота и полузатонувшую шлюпку. Все они были разбросаны ветром в разные стороны. К первому плоту, на котором находился второй помощник Гарольд Спенс, подошла всплывшая немецкая субмарина, для того чтобы узнать название потопленного судна и какой груз на нем находился. Получив информацию, немцы сообщили потерпевшим, что до берега всего 3 мили и в течение суток попутным ветром и прибоем их прибьет к берегу. Морякам же, находящимся на втором плоту и в шлюпке, подводники ничего не сообщили. И моряки на этих двух плавсредствах довольно быстро стали умирать. Вот что записал в своем дневнике третий помощник капитана Форт, находящийся в шлюпке: «Ребята умирали один за другим... Все умирали одинаково: сначала становились сонливыми, постепенно теряли сознание, затем стекленели глаза, и наступал конец. Смерть, слава богу, наступала без мучений... Джеффри Диксон (он умер первым) примерно после часа пребывания в шлюпке начал сходить с ума: он все время бессвязно бормотал, что никакой надежды на спасение нет и что все должны умереть... Сибби был следующим. Внешне он вел себя спокойно, большее время молчал, он просто потерял всякую надежду на спасение. Он сидел в самом носу и меньше других находился в воде, но все равно умер. Сначала стал сонным, а через несколько минут я заметил, что он уже мертв» (68, с. 171).

Когда через 20 часов шлюпку прибило к берегу, из 20-ти моряков в живых осталось пятеро, на втором плоту из 14-ти — четыре. На первом же плоту спасавшиеся знали о том, какое расстояние разделяет их от берега и курс, и здесь не умер никто.

Как аналогию приведенной ситуации можно расценить эксперимент американского ученого Ц. П. Рихтера. В первой серии опытов он бросал диких крыс в большой аквариум, наполненный водой не до самого верха. «Поняв», что выбраться из аквариума не удается, крысы примерно через 30 минут начинали гибнуть. ЭКГ показывали, что сердечная деятельность не усиливалась, а наоборот, падала и, наконец, совсем прекращалась. С психологических позиций смерть наступила «от безнадежности». Во второй серии опытов крыс вначале бросали на несколько минут в воду, а затем вытаскивали. И так несколько раз. Этим была создана установка, что крысу из воды вытащат; у крыс как бы формировалась «надежда на спасение». В критическом эксперименте крысы с «надеждой» держались на воде 60 часов, т. е. до исчерпания всех резервных возможностей организма.

Чтобы доказать теорию о том, что человек после кораблекрушения может длительное время жить и спастись, А. Бомбар решил провести эксперимент на себе. Цель эксперимента — доказать, что люди, попавшие в тяжелое положение на море, могут спастись, даже если их положение на первый взгляд кажется безнадежным. Для своего опыта он выбрал надувную спасательную лодку, которыми снабжены суда, и сачок, сделанный из куска проволоки и капронового чулка, для ловли планктона. На этой лодке А. Бомбар решил переплыть Атлантический океан проложив курс вдали от трасс торговых судов. Поскольку его опыт многими был встречен скептически, он назвал свою лодку «Еретик».

В течение 65 дней врач питался исключительно тем, что мог взять у моря. Дождевая вода появилась у него в лодке на 23-й день. В течение этих дней он утолял жажду соком пойманных рыб и планктоном. В плавании он перенес понос с немалыми кровяными выделениями. В течение двух недель его кожа покрылась сыпью и мелкими прыщами. Ногти на пальцах ног выпали. Врач похудел на 25 кг, а когда достиг берега — общее количество гемоглобина в его крови граничило со смертельным. Но он доказал, что человек, случайно оказавшись в тяжелых условиях, выживет, если не потеряет силы воли. В своей книге он подробно рассказал об этом беспримерном в истории науки путешествии. Характеризуя психическое состояние в столь необычной изоляции, он пишет: «Когда я оказался в океане и напряжение спало, я почувствовал первый приступ одиночества. Одиночество — мой старый враг, не вдруг обрушилось на меня: постепенно, неумолимо оно заполнило все дни моего плавания» (22, с. 102).

Очень интересно описание его переживаний в тумане, относящихся к началу плавания: «В результате мои попытки определиться в тумане кончились плачевно, что, однако, не испортило мне настроения. Зато завывание судовых сирен в туманной мгле бьет по нервам. Теперь это уже не одна сирена, как было тогда, возле острова Колумбретес: эхо повторяет и множит их вой без конца. Кажется, что вокруг бродят стада чудовищ, которые перекликаются между собой. Первый раз за все дни я по-настоящему чувствую, что значит остаться в лодке одному... В самом деле, мне кажется, что я стал жертвой миража и никогда уже не сумею отличить действительность от галлюцинаций. Мне не хватает присутствия человека» (22, с. 106).

В середине плавания он опять возвращается к описанию чувства одиночества: «Одиночество!.. Ты начало меня тревожить не на шутку. Я прекрасно понимаю разницу между одиночеством и изолированностью. В нормальных условиях я всегда могу покончить с изолированностью самым простым способом: достаточно выйти на улицу или позвонить по телефону, чтобы услышать голос друга. Изолированность существует лишь до тех пор, пока ты этого хочешь. Но одиночество!.. Мне кажется, что одиночество наваливается на меня со всех сторон, непомерное, бескрайнее, как океан, словно сердце мое вдруг стало центром притяжения для этого «ничто», которое тогда казалось мне «всем». Одиночество...

В день отплытия из Лас-Палмаса я думал, что могу с тобой справиться, что мне нужно только привыкнуть к твоему присутствию в лодке. Но я был слишком самонадеян! В действительности не я принес тебя с собой в океан — разве я или моя лодка могли тебя вместить?! Ты пришло само и овладело мной. Ничто не в силах разорвать кольцо одиночества; сделать это труднее, чем приблизиться к горизонту. Время от времени я начинаю громко говорить, чтобы услышать хотя бы свой голос» (22, с. 146—147).

Опыт А. Бомбара был продолжен немецким врачом Ханнесом Линдеаном, предпринявшим два плавания в условиях, воспроизводящих обстановку кораблекрушения. В свое первое путешествие он отправился в октябре 1954 г. на лодке-пироге, широко распространенной в Африке. Лодка представляла собой выдолбленный древесный ствол длиной 7,7 м и шириной 76 см. На этом суденышке, не приспособленном для плаваний по океану, за 119 дней врач прошел под парусом от западного побережья Африки до острова Гаити. О своем опыте он писал: «Подводя итоги первого путешествия, я остался неудовлетворенным. Мне не удалось решить проблему, связанную с моральным состоянием потерпевшего кораблекрушение. Во время плавания я неоднократно оказывался на грани отчаяния, особенно однажды, когда во время шторма лодка лишилась руля и обоих плавучих якорей» (51, с. 164).

Из опыта первого путешествия он пришел к кардинальному выводу: моральный фактор так же, если не более, важен, чем здоровье человека и его физическая подготовка. Если человек отчаивается, впадает в панику, которая обычно опережает катастрофу, то становится жертвой душевного надлома и теряет способность действовать трезво.

Для второго путешествия X. Линдеман решил использовать складную парусную лодку весом 55 фунтов и длиной немногим более 5 м. Свое путешествие он начал из Лас-Палмаса (Канарские острова). Моральным «спасательным кругом» в ряде критических ситуаций во время плавания для него явилась аутогенная тренировка, которой он овладел во время подготовки к плаванию.

Сначала все шло благополучно. Однако уже на следующий день плавания обнаружилось, что защитное покрывало промокает от брызг и пропускает в лодку воду, к концу 2-го дня вода доходила до колен. Несмотря на прорезиненную одежду, он промок. Спать в таких условиях было трудно. Кроме того, X. Линдеману надо было овладеть искусством управлять лодкой и следить за курсом сквозь дрему, сквозь сон. Вскоре он добился некоторого успеха: засыпал на несколько секунд, на минуту — и просыпался снова, чередуя сон и бодрствование.

30-е сутки встретили путешественника отвратительной погодой. Мгла окутала море, устрашающе сверкали молнии, грохотал гром, непрерывно лил дождь. Каждые две минуты приходилось вынимать карманный фонарь, чтобы свериться с компасом. Линдеман чувствовал себя жалким. Распухло и болело колено. Ему все время приходилось откачивать воду. Он хотел спать. Во сне он не заметил, как оторвало руль. Лодку стало нести как попало. Руки путешественника были изранены и кровоточили. Мерещилось, что защитное покрывало начало вдруг говорить человеческим голосом. Все чувства обострились и, придя в какое-то странное состояние, он начал разговаривать с парусом. Ему казалось, что звуки, которые раздаются кругом, исходят от невидимых людей. По ночам он стал разговаривать с таинственными голосами.

В начале 9-ой недели ночью в полусне воображение нарисовало ему встречу с лайнером. Матросы спустили шлюпку, в нее спрыгнул молодой негр и поплыл ему навстречу. Внезапно откуда-то вынырнула черная лошадь и увлекла шлюпку за собой. Он очнулся: лошадь исчезла, наяву превратившись в бешеный шторм. Лодка опрокинулась и он очутился в воде. По звездам он определил время: было около 9 вечера. Так, в воде он дождался рассвета, держась за лодку.

С наступлением утра суденышко удалось поставить на киль. Мачта была сломана, дрейфовой якорь исчез. Море поглотило весь запас консервов. Фотокамеры погибли, вышел из строя хронометр, исчез хороший нож, остался лишь старый и тупой. Но X. Линдеман не потерял хладнокровия, сказав себе: «Я жив и здоров, о каких сожалениях может быть речь?» (51, с. 165).

А шторм продолжал бушевать и море казалось кипящим адом. Временами его охватывала смертельная усталость. В душе появилась абсолютная пустота, не было ни одной мысли, все кругом затихло, хотя на самом деле ревел шторм. Но лодка держалась, и он знал: на нее можно положиться, «она не выдаст, она сильнее всех шквалов и волн». Ночью X. Линдеман увидел огни, напоминающие ночной портовый город. Вдруг появился мальчик-негр в резиновой лодке, но возвращалось трезвое сознание и видения исчезали. На 72-й день путешественник увидел на горизонте землю. Цель была достигнута.

Адмирал Ричард Бэрд в 1937 г. покинул базовую Антарктическую станцию и уединился на леднике Росса, в построенном для него членами экспедиции небольшом домике. В своей книге он рассказал о своих переживаниях в период зимовки (6 месяцев) в занесенном снегом домике (30). Цель этого оригинального предприятия — не только получить научную информацию о малоизученном в то время районе земного шара, но и «испробовать на себе воздействие тишины в условиях длительного одиночества и выяснить, какова она в действительности». Однако жизнь для Р. Бэрда в полярной ночи, в безмолвном окружении снегов превратилась в кошмарное существование. После 3-х месяцев одиночества адмирал оценил свое эмоциональное состояние как депрессивное. Он стал бояться отравления угарным газом от керосиновой печки, обвала крыши от снега и того, что он не будет своевременно спасен. Затем апатия так подействовала на него, что он перестал заботиться о еде, о поддержании тепла, гигиене своего тела. Он лежал в постели без всяких желаний, переживая различные галлюцинации. В его воображении рождались яркие образы членов семьи, друзей. При этом исчезло ощущение одиночества. Появилось стремление к рассуждениям философского характера. Часто возникало чувство всеобщей гармонии, особого смысла окружающего мира.

Христина Риттер (94), проведшая более 60-и суток в одиночестве на Шпицбергене, в своей книге «Женщина в полярной ночи», рассказывает, что ее переживания были сходны с теми, которые описал Бэрд. У нее возникали образы из прошлой жизни. В мечтах она рассматривала свою прошлую жизнь, как в ярком солнечном свете. Она чувствовала, что как бы слилась воедино со всей Вселенной. У нее развилось состояние любви к этой ситуации, сопровождавшееся очарованием и галлюцинациями. Она неохотно покинула Шпицберген. Эту «любовь» она сравнивает с состоянием, которое испытывают люди при приеме наркотиков или находящиеся в религиозном экстазе.

Г. Биллинг, проведший в Антарктике полтора года, в книге «Один в Антарктике», пишет: «Мир, в который я отправляюсь, так жесток и так прекрасен. Это обиталище высоких мыслей и идеалов, но едва ли всякий, кто там побывает, сохранит их... Каждый человек оказывается там наедине с собой, со своими мечтами, своей подсознательной жизнью, внутренним своим миром. Иногда пытаешься поделиться всем этим с кем-то, чувствуешь, что должен излить душу, но ничего не получается. Порой там так тяжко» (17, с. 56). Характеризуя свое психическое состояние от второго лица, он рассказывает: «Это не было паническим страхом, тоской по утраченной любви, одиночеством человека в ночи, состоящей только из звезд. То было тоскливое одиночество существа, оставленного его сородичами. Он чувствовал себя одновременно лисицей, волком, шакалом, гиеной, койотом, покинутым, отверженным бродягой, медленно бредущим среди лесов бессмысленности, пустынь молчания, пересохших рек отчаяния. Тошнотворное одиночество сжимало ему желудок, подступало к горлу, делало бесчувственным его члены, ожесточало сердце. Во рту был едкий привкус желчи» (17, с. 68).

Во всех случаях географической изоляции, будь то жизнь в одиночестве на острове, в Арктике и Антарктике, небольшой лодке или на плоту, у разных людей возникают необычные психические переживания по своему феноменологическому характеру имеющие много общих черт.

В XX в. в литературе все чаще стали появляться слова «некоммуникабельность», «недостаток общения». Современное высокоразвитое общество стран перестает быть тем, чем ему положено быть хотя бы по смыслу, заключенному в этих словах. Известный американский драматург Теннис Уильямс признался: «Все мы отбываем заключение в одиночной камере своего «Я». Писательское творчество антисоциально, ибо писатель может говорить свободно только наедине с самим собой. Для того чтобы оставаться самим собой, он должен запереться в одиночестве, а для того, чтобы установить контакт с современниками, он должен порвать всякие контакты с ними и в этом всегда есть что-то от безумия» (7, с. 29).

«Западное общество, — пишет М. Стуруа, — все более превращается в сумму индивидов, где количество не переходит в качество, где атомы и молекулы не сцепляются друг с другом. Люди уходят в себя, как улитки, превращаясь в вещь в себе, навечно сданную в камеру хранения человеческого эгоизма» (156, с. 3).

Как считает философ Н. Покровский, «одиночество принадлежит к числу тех понятий, реальный жизненный смысл которых, казалось бы, отчетливо представляется каждому сознанию, однако подобная ясность обманчива, ибо она скрывает сложное, противоречивое философское содержание, как бы ускользающее от реального анализа» (146, с. 8).

Все исследователи сходятся на том, что одиночество в самом общем приближении связано с переживанием человека, оказавшегося оторванным от сообщества людей, семьи, исторической реальности гармоничного природного мироздания. Но что стоит за понятием «одиночества»? Идет ли речь о физической изолированности или же о нарушении контекста сложных духовных связей, объединяющих личность с ее социальным окружением? Своеобразной аксиомой всех современных теорий одиночества, по мнению Н. Покровского, стало признание того, что физическая изолированность субъекта далеко не всегда соседствует с одиночеством. Наиболее остро современный человек ощущает одиночество в ситуациях интенсивного и подчас принудительного общения в городской толпе, в кругу собственной семьи, в среде друзей. Выдвинутый в 50-е годы американским социологом Дэвидом Рисменом термин «одинокая толпа» превратился в знамение нашего времени. «Одиночество, — пишет Н. Покровский, — в отличие от объективной изолированности человека, которая может быть добровольной и исполненной внутреннего смысла, отражает тягостный разлад личности, господство дисгармонии, страдания, кризиса «Я» (146, с. 8).

Вынесенная в эпиграф вспышка отчаяния мисс Браун, взятая нами из английского сборника «Лабиринты одиночества», демонстрирует многие черты состояния человека в современном мире. Здесь следует отметить, что в Научном центре суицидологии статистически выявлены 22 стандартные ситуации, которые чаще всего побуждают людей к самоубийству; одно из приоритетных мест занимает одиночество.

Английский писатель и актер Роберт Морли дает определение современного английского общества, как общества молчальников, за исключением парламента, Гайд-парка и лондонского воскресного рынка. Хотя из окон квартир доносится завывание современной музыки и бормотание телевизоров, создается такое впечатление, «что люди покинули жилища, забыв выключить эту технику». Не только английское общество распадается на «атомы», но и сами «атомы», если в качестве таковых рассматривать семейную ячейку. «Если вы заглянете в окна, — говорит Р. Морли, — то обнаружите людей, хотя они больше будут походить на восковые фигуры из музея мадам Тюссо: он уткнулся в газету, она вяжет, дети тасуют кассеты или курят, уставившись в потолок. У них нет никакого желания поговорить друг с другом. Даже за обеденным столом. Впрочем, если вы обратите внимание, из наших домов стали исчезать и обеденные столы. Люди молча поглощают пищу, сидя перед телевизором. Самым распространенным английским словом становится «заткнись»... Телевизор — это своеобразный холодильник, в который мы сложили все наши мысли и чувства, вернее, мы делегировали их ему. Он смеется за нас и плачет, радуется и тоскует. В наш молчаливый век он даже говорит за нас» (175, с. 25).

Причина такого социального разобщения общества, конечно, не в телевизоре; он не создал вакуум в отношениях между людьми, а лишь заполнил его. И не в конфликте поколений, как это пытается представить ряд социологов. Причина в частной собственности на средства производства и в философии индивидуализма, как надстройки этого общества. Семья распадается не потому, что нет стола, вокруг которого можно было бы собраться, а потому, что родственные отношения вытеснялись имущественными. Дети перестают быть детьми, они просто наследники, причем не духовных ценностей, а имущества — движимого или недвижимого. У супругов разные чековые книжки. Они не доверяют друг другу ни сокровенных мыслей, ни своих чувств, ни тем более денег.

Конвейерное производство социально-психологических стереотипов — привычек, обычаев, вкусов, оценок, форм поведения и восприятия — уничтожает черты индивидуальных различий людей и при внешней унификации общественной среды фактически ведет к ее расколу, расщеплению на атомарные единицы, не ассоциируемые друг с другом. Философ Э. В. Ильенков метко заметил, что «единство (или общность) создается тем признаком, которым один индивид обладает, а другой — нет. И отсутствие известного признака привязывает одного индивида к другому гораздо крепче, чем одинаковое наличие его у обоих... Два абсолютно одинаковых индивида, каждый из которых обладает тем же самым набором знаний, привычек, склонностей и т. д., были бы друг для друга абсолютно не интересны, не нужны... Это было бы попросту удвоенное одиночество» (69, с. 253).

В работе «Бегство от свободы» американский психиатр Э. Фром говорит о двух общих потребностях личности — потребности в связи с другими индивидами и потребностью в свободе или автономии. По его мнению, в основе возникновения потребностей лежат «не физиологические процессы, а сама сущность человека». О необходимости избегать одиночества он пишет: «Отсутствие связи с ценностями, формами мы должны определить как моральное одиночество, указав при этом, что моральное одиночество, как и физическое, или, скорее, физическое одиночество становится невыносимым только тогда, если оно включает в себя также и моральное одиночество… Это состояние, которого человек больше всего боится» (70, с. 281).

Представьте себе такую ситуацию — вы открываете дверь своей квартиры, а на пороге симпатичный механический «человечек». Он приветствует вас, зажигает свет в коридоре, сообщает вам точное время, может пропылесосить полы, включить нужную программу телевидения, проделать массу других домашних дел. Это робот японской фирмы «Намко», произведенный в 1982 г. По мнению Тиссаро, начальника производственного отдела фирмы, главная особенность робота в том, что у него забавный внешний вид. «Это не столько машина, — говорит он, — сколько игрушка». Фирма также выпускает несколько образцов «механических друзей», среди которых особым спросом пользуются робот-кошка «Няумуко».

Один из токийских промышленников стал выпускать говорящих роботов-кукол в человеческий рост, которые как две капли воды похожи на настоящих людей. Они способны поддержать бытовую беседу, ответить на простые и философские вопросы и т. д. Дефицит общения в огромном современном городе, чувство одиночества заставляют женщин покупать говорящие куклы — не детям, а себе. Они также пользуются спросом среди одиноких и бездетных людей. И спрос на этот товар растет.

История, случившаяся с неким преуспевающим врачом по имени Мишель, поначалу может показаться вариацией греческого мифа о Пигмалионе, влюбившемся в статую прекрасной девушки и своей любовью оживившем холодный мрамор. Галатея Мишеля — кукла в человеческий рост, обтянутая синтетическим материалом, который по эластичности и цвету ничем не отличается от человеческой кожи. Абсолютная копия живой девушки сделана японцами конвейерным способом. В сущности, это игрушка, безобидная вещь, рассчитанная на состоятельных и преуспевающих покупателей. И Мишель, человек богатый, пользующийся успехом у женщин, покупает куклу, поддавшись моде буржуазной элиты.

Эту историю рассказал в фильме «В натуральную величину» испанский художник-реалист Луис Гарсия Берланга, которого наши зрители знают по картине «Палач». У другого драматурга эта история могла бы и не подняться выше фарса: в самом деле, что может быть нелепее любви к кукле? Но Берланга начинает с комедии и кончает трагедией — трагедией человека, утратившего душу. Нелепая история оборачивается обвинительным актом обществу, которое искажает саму природу человека:.

Распаковав куклу не дома, а в комнате, примыкающей к его рабочему кабинету, Мишель любуется ее красотой, а потом начинает ее ласкать. Короче говоря, он влюбился в свою куклу, одушевил (персонифицировал) ее; начал с ней разговаривать, учить ходить и играть на пианино, восхищаясь ее послушанием. Жена, узнавшая тайну мужа, взбешена. Женщина «современных взглядов» могла простить ему волокитство за реальными женщинами, но адюльтер с куклой ее возмущает. Тогда Мишель бросает жену и переселяется с куклой в старинный особняк, принадлежавший его матери. Пигмалион, как известно, женился на Галатее. То же самое делает Мишель, исполнив в родовой часовне роль и жениха, и священника.

Французский критик журнала «Эуропео» Жерар Клейн в связи с фильмом испанца вспоминает испанскую же легенду — о Дон Жуане: «Как и Дон Жуан, Мишель с кощунственным наслаждением попирает законы общества, в котором он живет, и так же готов идти до конца... А кукла?.. Кукла в этом фильме — Статуя Командора».

Литературный критик Г. Макаров считает, что с этим замечанием о роли куклы можно согласиться: именно кукла погубила Мишеля. Однажды Мишель узнает, что кукла в его отсутствие «изменила» ему со слугой. Мучаясь ревностью, Мишель совершает «двойное самоубийство». Посадив куклу рядом с собой в машину, он бросается с моста в реку и гибнет. А кукла всплывает и качается на волнах, все такая же красивая, ожидая нового владельца.

«Что же касается того, — прдолжает Г. Макаров, — что Мишель будто «попирает законы общества», то здесь явно требуются поправки, и их дает отчасти сам Берланга в интервью «Эуропео». Он говорит, что «показанная им ситуация не придумана, а подсказана реальностью. Его герой, подчеркивает он, не «банальный психопат», а банальный член «общества потребления», которого взрослая жизнь разочаровывает и пугает. Игрушки в такой жизни — единственное удовольствие. «Мой герой живет в мире игрушек: его окружают магнитофоны, телевизоры, видеокамеры, проигрыватели». Все эти игрушки Мишель выбрасывает ради новой, необычной — куклы. «Беда только в том, — добавляет Берланга, — что игрушки могут предавать» (118, с. 8).

Общество, лишенное духовных ценностей и гуманных идеалов, может представить людям, да и то лишь тем, кто имеет деньги, — заменители, суррогаты утраченного. «Счастье, — во владении вещами» — так схематизируя, но отнюдь не упрощая дел, можно представить подтекст всей западной пропаганды минувшего XX и нашего века. В этом случае вещь, как материальный объект, утрачивает истинное значение, превращается в фетиш, наделяется духовными качествами, совсем ей не свойственными.

Мишель, обожествляя куклу, будучи при этом заурядным обывателем, оказывается бесконечно далеким и от бунтаря Дон Жуана, и от скульптора Пигмалиона. Он жертва системы духовного отчуждения, но жертва, не вызывающая симпатий. И его кукла не Галатея, идеальная женщина, а вещь, которую произвели на конвейере.

На заседании Королевской медико-психологической ассоциации в Лондоне ее президент Эрвин Стэнгель в своем докладе «Одиночество и молчальничество современного общества» сказал: «Мы все меньше общаемся друг с другом, все реже и реже говорим между собой. У человека появляется опасная привычка предпочитать в качестве собеседника неодушевленные предметы — радио, телевидение, газеты — одушевленным; животных — людям».

Неожиданно прервав доклад профессор обратился к аудитории, состоящей из врачей-психиатров: «А скажите на милость, любезные коллеги, кто из вас может припомнить, когда он в последний раз беседовал со своей супругой хотя бы в течение получаса?» Выяснилось, что ни один из 150 присутствующих не мог припомнить, когда он в последний раз беседовал со своей женой сколько-нибудь продолжительное время. Закончил свое выступление президент такими словами: «Так что же вы ожидаете от других? Ведь вам, как психиатрам, надлежит знать, что болтовня менее опасна, чем молчание» (173, с. 4).

Все более утрачиваемое общение между людьми сказывается на психическом их состоянии. Особенно остро одиночество переживается одинокими людьми: никто не интересуется ими, никому до них нет дела.

В Англии предпринимаются меры по борьбе с социальным разобщением. Небезынтересна в этом плане деятельность братства «Добрых самаритян». День и ночь в келье дежурят два члена братства. Их обязанность — отвечать на телефонные звонки или отчаявшихся, или просто одиноких, которым не с кем перемолвиться словом. Номер этого телефона — «Мэншинхауз 9000», но по нему трудно дозвониться — он всегда занят. Три тысячи звонков в сутки.

Роберт Морли предлагает, чтобы ищущие человеческого общения люди прикалывали на лацканы своих пиджаков значки с надписями: «Мне хочется поговорить по душам». Так они бы узнавали друг друга в метро, поезде, на улице и, не боясь натолкнуться на «заткнись», отводили бы душу в простой человеческой беседе. Он предлагает также, чтобы и поэты носили значки, и так находили слушателей, которым бы читали свои стихотворения. Английский журналист Джон Гопсих организует в Лондоне встречи под девизом: «Быть человеческим существом». Но все это напоминает Дон-Кихота, борющегося с ветряными мельницами.

Большой интерес представляют психопатологические проблемы, возникающие при относительной социальной изолированности с окружающими. Эти состояния становятся особенно выраженными, когда оказываются поколебленными или в большой мере уничтоженными семейные и другие привычные отношения, в результате чего возникает социальная изоляция. Так, Д. Мюллер-Хегеман (126, 127) пишет: «Мы отмечали у наших пациентов при психотерапевтическом общении настоящий голод по социальному контакту». Пароноидные, а иногда галлюцинаторные феномены, по мнению автора, при дифференциальной диагностике затрудняют их отграничение от шизофрении.

Приведем несколько извлечений из наблюдений этого исследователя.

Больной В. родился и вырос в Польше. Длительное время до Второй мировой войны был безработным и получил рабочее место лишь потому, что был принят в партию молодежи (организация находилась под руководством немецких владельцев шахт в Польше). С тех пор он порвал отношения с семьей и многими из прежних товарищей, осуждавших этот шаг. С 1948 г. жил и работал в ГДР по сути дела в одиночестве, так как у него товарищей не было. Имелись затруднения в общении с людьми, говорящими на немецком языке. Сослуживцы стали замечать его неадекватное психическое состояние и обратились к психиатру. На приеме больной сообщил, что ему угрожают высокий крупный мужчина и его пособники. Они хотят его избить. Он вынужден обороняться от них. Больной отвечал на воображаемые голоса.

При обследовании было установлено, что больной полностью ориентирован и его познавательные психические процессы не обнаруживают снижения. Поведение больного внешне было упорядоченным, хотя под влиянием голосов он приходил в состояние возбуждения. Вне этих состояний возбуждения, связанных с бредом воздействия, речь больного формально и по содержанию была упорядоченной (бред воздействия, судя по его высказываниям, был связан с его переживаниями).

После стационарного лечения больной был выписан. Однако через четыре месяца вновь был помещен в клинику, так как опять пришел в состояние возбуждения. Опять ему казалось, что ему угрожают.

Больной отдавал себе отчет в том, что в течение ряда лет находится в тяжелопереносимом состоянии изоляции. Он сообщил, что ему не удается переселить свою семью из Польши. Тоска по семье была так ярко выражена, что аффективный дефект исключался полностью. Первоначальный диагноз шизофрения был отклонен и на место службы было сообщено, что больного следует устроить по профессии.

Согласно катамнестическим данным, оценка оказалась правильной. Больной удержался на железной дороге. Его состояние значительно улучшилось, когда в Лейпциг переехала его жена и 16-летний сын.

«Для поставленного нами вопроса — подчеркивает Д. Мюллер-Хегеман, — прежде всего имеет значение то обстоятельство, что хронические психотические явления могут четко отражать объективные конфликтные ситуации, выявляемые в анамнезе с обострением переживаний в результате длившегося годами относительного одиночества. Учитывая хорошо сохранившуюся аффективную жизнь, был поставлен диагноз реактивно галлюцинаторно-параноидного психоза, близко относящегося к шизофреническому кругу».

Больной А., 52-х лет, поступил в клинику в 1956 г. и лечился в течение шести месяцев. Отец поляк, мать чешка. До войны уехал в Саксонию, где работал шахтером. В 1943 г. был взят в вермахт и вскоре ранен.

Немецким языком владеет плохо, друзей не имеет. Последнее время живет в общежитии в комнате с тремя субъектами, злоупотребляющими алкоголем. Ему часто приходится защищаться от их агрессивных действий. Взаимоотношения на работе натянутые. Часто в результате личного своеобразия подвергался насмешкам. Однако более старшие сослуживцы ценили в нем доброту и трудолюбие.

В клинике он проявил простодушный и лукавый юмор, благодаря чему его прозвали «Швейк». Параноидно-галлюцинаторные явления у него были ведущим симптомом. Уже давно больной слышал голос: «шпион», «убийца», подосланного к нему лица. Это лицо воспринимает и доносит обо всем, что больной говорит и что ему говорят. В беседе с врачами доступен. По словам больного в течение многих лет окружающие смотрят на него враждебно: «Я всегда был врагом народа». Высказывал бредовые идеи его преследования. Голос говорил: «Ты изменник, тебя арестуют». В месте и времени ориентирован. После проведенного лечения патологические проявления уменьшились, но осознание своей болезни не наступило.

У разбираемого больного, как и у предшествующего, в психотических явлениях отражена объективная конфликтная ситуация с элементами социальной изоляции. Больной покинул свое отечество, не освоил хорошо языка страны, где поселился, не сумел в достаточной мере прижиться в новых условиях, в результате чего оказался почти совсем одиноким. Так как у больного нельзя было отметить аффективного распада, его заболевание было расценено как реактивный шизофренический психоз в начале инволюции.

В некоторых клинических случаях, как указывает Д. Мюллер-Хеггеман, социальная изоляция подобного круга может также участвовать в генезе развития настоящей шизофрении, придавая последней черты своеобразия. Он пишет: «В большинстве случаев преобладание реактивных признаков и отсутствие эмоционального дефекта говорят за то, что вопрос идет о психозах шизофренического круга. Критерием для определения границ шизофренического круга при этих условиях остаются: наступление дефекта и единообразное протекание болезни «шубами», без преобладания реактивных моментов. В отдельных случаях мы имеем на основании наших наблюдений право и в пределах шизофренического круга приписывать частичное причинное значение в патогенезе заболевания фактору известной из анамнеза социальной изоляции» (126, с. 79).

Говоря о так называемых «психозах старых дев», психиатр Э. Крепелин четко выделяет как одну из причин относительную социальную изоляцию. «В прежнее время, — пишет он, — до наступления возможности проявления своих сил в разносторонних профессиях, незамужняя пожилая девушка вытеснялась из области плодотворной деятельности и обрекалась в самых неблагоприятных случаях, как это и теперь нередко бывает, на жалкое существование, преисполненное мелочей, материальной нужды в узком кругу таких же старых дев, ограниченном горизонтом провинциального городка. Давно известен проистекающий отсюда педантичный, кислый, жеманный, ханжеский характер... Нормальные эротические потребности души проявляются затем у добропорядочных лиц этого круга в склонности к профессиональному сватовству в кругу родных и знакомых, у менее же добродушных, наоборот, — в склонности к злостному разнюхиванию и сплетням, касающимся сексуальной репутации других лиц» (89, с. 214). В самом тесном родстве с этими психическими особенностями Э. Кречмер видит и пристрастие стареющих девушек к канарейкам, кошкам и собачкам.

Для клинической картины «психозов старых дев» по Э. Кречмеру характерны: «... агрессивные настойчивые жалобы на мнимые ухаживания, принудительно-невротические или сенситивно-параноические идеи на почве эротических сомнений или конфликты с неугасаемым половым влечением, или же своеобразно тихие, кататимные формы любовного бреда, где в течение долгих лет с уверенностью ожидается, например, давно исчезнувший возлюбленный юности, или какой-нибудь издали обожаемый человек, ставший поздно предметом любви» (90, с. 215).

Вот один из примеров, приводимых Э. Кречмером. Старой деве 36 лет стало казаться, что за ней следят, делают какие-то особые знаки, намекают на что-то неопределенное. Через две недели развился выраженный бред преследования, относящийся к ее девичьей чести. Она убеждена, что ее преследует какой-то мужчина, который стремится с целью изнасилования завлечь ее в гостиницу. Будучи одна в комнате, она стала слышать голос незнакомого мужчины, которого считает обольстителем. Стала прятаться от него в различных местах.

Из приведенных в этом разделе литературных материалов отчетливо прослеживается влияние, хотя и относительной, социальной изоляции на развитие психотических реакций. Анализ этих примеров позволяет также заключить, что социальная изоляция, по всей вероятности, является существенным, но не единственным психогенным фактором. Описанные выше психозы развивались у людей, имеющих конституциональную психическую лабильность, а также у тех лиц, которые не смогли компенсировать социальную изоляцию в среде с чуждым языком, хорошими семейными условиями и удовлетворяющей их профессиональной деятельностью. В генезе так называемых «психозов старых дев» наряду с биологическими факторами определенную роль играет относительная социальная изоляция.

Наибольший интерес при изучении различных форм социальной изоляции представляют субъективные переживания людей и психозы, развивающиеся в камерах одиночного заключения. Карательная система одиночного заключения в основном была направлена как в России, так и в других странах на расправу с политическими противниками. В России с этой целью использовались Петропавловская, Шлиссельбургская и другие крепости и тюрьмы.

Одной из первых разработала и поставила на «индустриальные рельсы» систему одиночного заключения тюрьма, построенная в XVIII в. в штате Пенсильвания. Создатели ее с гордостью указывали на то, что пять тюремных надзирателей стерегут 288 арестантов вез всякого оружия, без дубинок и собак. За описанием в радужных красках внешнего вида и обстановки американские «филантропы» скрывали нравственное воздействие тюрьмы, которая по самой своей природе является местом физического и психического страдания.

Одним из первых, кто разглядел за внешним «благополучием» системы одиночного заключения все душевные муки и страдания людей, был Ч. Диккенс. Посетив в Филадельфии (штат Пенсильвания) тюрьму, он привел следующее ее описание: «Между зданием тюрьмы и окружающей его стеной разбит большой сад. Сквозь калитку в массивных воротах нас провели по дорожке к центральному корпусу, и мы вошли в большую комнату, из которой лучами расходятся семь длинных коридоров. По обе стороны каждого из них тянутся длинные-длинные ряды низеньких дверок, ведущих в камеры, на каждой стоит номер... Когда стоишь посередине и смотришь вдаль этих мрачных коридоров, унылый покой и тишина, царящая в них, приводят в ужас... На голову и лицо каждого заключенного, как только он вступает в этот дом скорби, набрасывается черный капюшон, и под этим темным покровом, символом завесы, опустившимся между ним и живым миром, его ведут в камеру, откуда он ни разу не выйдет до тех пор, пока полностью не истечет срок его заключения. Он ничего не знает о жене и детях, о доме и друзьях, о жизни или смерти какого-либо живого существа. К нему заходит лишь тюремщик, — кроме него, он никогда не видит человеческого лица и не слышит человеческого голоса. Он заживо погребен; его извлекут из могилы, когда годы медленно совершат свой круг, а до той поры он мертв для всего, кроме мучительных тревог и жуткого отчаяния.

Его имя, его преступление, срок его страдания — не известны даже тюремщику, который приносит ему раз в день пищу. На двери его камеры имеется номер, и такой же номер стоит в книге, один экземпляр которой хранится у начальника тюрьмы, а другой у духовного наставника, — это ключ его истории. Кроме как на этих страницах вы не найдете в тюрьме никаких указаний на его существование, и, проживи он в одной и той же камере хоть десять томительных лет, ему так и не придется узнать, вплоть до последнего часа, в какой же части здания он находился, какие люди окружают его, и в долгие зимние ночи напрасно он будет томиться догадками, есть ли поблизости живые существа, или же он заперт в каком-нибудь заброшенном уголке большой тюрьмы и от ближайшего собрата по мукам одиночества его отделяют стены, переходы и железные двери (61, с. 126—128).

Ч. Диккенсу, как всемирно известному писателю, было сделано исключение; он посетил многих заключенных. «Я считаю, — пишет он, — это медленное, ежедневное давление на тайные пружины мозга неизмеримо более ужасным, чем любая пытка, которой можно подвергнуть тело; оставляемые им страшные следы и отметины нельзя пощупать, и они не так бросаются в глаза, как рубцы на теле; наносимые им раны не находятся на поверхности и исторгаемые им крики не слышны человеческому уху, я тем более осуждаю этот метод наказания, что, будучи тайным, оно не пробуждает в сердцах людей дремлющее чувство человечности, которое заставило бы их вмешаться и положить конец этой жестокости...

По глубокому убеждению, независимо от вызываемых ими нравственных мук, — мук столь острых и безмерных, что никакая фантазия не могла бы здесь сравниться с действительностью, одиночество заключенных так болезненно действует на рассудок, что он теряет способность воспринимать грубую действительность внешнего мира с его кипучей деятельностью. Я твердо уверен, что те, кто подвергся такого рода испытанию, должны вернуться в общество морально неустойчивыми и больными» (61, с. 125, 138).

В романе «Чума» французский писатель А. Камю описывает переживания людей в изолированном вследствие эпидемии чумы городе Оране: «Они переживают, таким образом, глубокое страдание всех заключенных и всех ссыльных: жизнь памятью, которая ничему не служит. Прошлое, о котором они беспрестанно размышляют, только повод для сожаления. Обеспокоенные своим настоящим, враги своего прошлого и лишенные будущего, мы были очень похожи на тех, которых закон или человеческий гнев заставил жить за решеткой» (94, с. 40).

Одиночное заключение широко использовалось царским самодержавием в борьбе с революционным движением в России. М. Н. Гернет в своем пятитомном труде «История царской тюрьмы» дал глубокий анализ карательной системы царского правительства и подробно описал все места лишения свободы.

О переживаниях людей в камерах одиночного заключения в России до начала XIX в. нам не удалось найти никаких литературных источников. Но когда в 1825 г. было жестоко подавлено Декабрьское восстание и, направляя арестованных в Петропавловскую крепость, Николай I приказал 16 человек заковать в кандалы, а остальных «содержать строжайше», в литературе стали появляться сведения о царских застенках из уст заключенных.

Обстановка в камерах была более или менее одинакова. В камерах Алексеевского равелина она состояла из кровати с тюфяком и «госпитального одеяла». Возле кровати стояли столик и кружка с водой. В одном из углов камеры помещался стульчак для естественных надобностей. Исключительно тяжелый режим был именно в этом равелине. Здесь господствовало молчание. Стража ходила по коридору вдоль камер в мягких туфлях. Тягостность заключения увеличивалась от бездеятельности, отсутствия прогулок и нервного возбуждения в «судилище», охарактеризованном декабристами, как инквизиция.

Все декабристы вспоминали, что после наводнения сырость в казематах была повсюду. По словам Бестужева, все окна были замазаны белой краской и находились за железными решетками. При наличии двух рам и решеток свет тускло проникал в камеру. Н. Гангеблев о своем каземате писал: «Кроватью мне служили нары, покрытые какой-то жирной лоснящейся грязью. Низкий свод этого каземата был обвешен паутиной и населен множеством тараканов, стоножек, мокриц и других еще невиданных мною гадов, которые днем только наполовину высовывались из-под сырых стен» (50, т. 2, с. 116).

Декабрист Беляев о пребывании в Петропавловской крепости рассказывает: «Одиночное, гробовое заключение ужасно... То полное заключение, какому мы сначала подверглись в крепости, хуже казни. Куда деваться без всякого занятия со своими мыслями. Воображение работает страшно. Куда не уносили меня мысли, о чем не передумал ум, и затем еще оставалась целая бездна, которую надо было чем-нибудь заполнить» (50, т. 2, с. 121).

История царской тюрьмы знает случаи, когда «государственные преступники» заточались на десятки лет в казематы. Так, 24 декабря 1830 г. в одиночную камеру был заточен Лукасинский, который до перевода в Шлиссельбургскую крепость провел восемь лет в тюрьме. Его обвиняли в принадлежности к патриотическому обществу, которое вело борьбу за отделение Польши от России. До прибытия в крепость, комендант получил следующий приказ. «Предписано имеющего быть присланного государственного преступника Царства Польского содержать самым тайным образом, так, чтобы кроме вас никто не знал даже имени его и откуда привезен». Приказ Николая I был исполнен в точности. Лукасинский был заключен отдельно от всех других узников в подземный этаж Светличной башни — довольно обширный подвал, но очень низкий, мрачный, холодный, погруженный в кладбищенское молчание. В этом подземелье узник провел 31 год. Однако за шесть лет до смерти его перевели в одиночную камеру нижнего этажа. Ему разрешили гулять, читать иногда газеты и писать.

На основании его записей врач Б. Аксенази пришел к выводу, что у него в это время наступило помрачение сознания по следующим причинам: «Единственный в своем роде психический процесс происходил в человеке, который как бы встал из гроба после сорока лет и на ум и сердце которого нахлынула слишком сильная волна фактов и впечатлений, глубоко потрясших его мысль и чувство. Такая внезапная и обильная событиями и переживаниями волна, обрушилась на бедный, высохший, испепеленный от мучений мозг, заставила его, правда, непроизвольно зажечься лихорадочной жизнью, но вместе с тем и проявить свои изъяны, тут и началось помешательство Лукасинского» (50, т. 2, с. 440).

Один царь сменял другого, а в тюрьмах и крепостях продолжали томиться политические заключенные. Многие из них, как и декабристы, писали о своих переживаниях в камерах одиночного заключения. Так, М. А. Бакунин в своих письмах, переданных секретно при свидании с родными, писал: «Заприте самого великого гения в такую изолированную тюрьму, как моя, и через несколько лет вы увидите, что сам Наполеон отупеет, а сам Иисус Христос озлобится... Вы никогда не поймете, что значит чувствовать себя погребенным заживо» (50, т. 2, с. 430).

В 1884 г. была создана инструкция, основное содержание которой сводилось к стремлению поставить заключенного в условия полной изоляции, не допуская никакого общения ни с внешним миром, ни с товарищами по заключению, даже с жандармами. Представительница партии «Народная воля» Вера Фигнер характеризовала Шлиссельбургскую крепость как тюрьму заживо погребенных. В своих воспоминаниях «Когда часы жизни остановились» она писала: «Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность, не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была проникнуть к нам, ни уходить от нас. Ни о ком и ни о чем никто не должен был знать, где мы...

Шел день, похожий на день, и проходила ночь, похожая на ночь. Проходили и уходили месяцы, проходил и прошел год — год первый и был год, как один день и как одна ночь» (188, с. 17—18, 100).

Тюремная администрация постоянно помнила, что узники должны быть совершенно изолированными от внешнего мира, что они только арестанты под тем или другим номером. В. Фигнер отметила, что за 20 лет ее пребывания в крепости ее ни разу не назвали по имени. Изолированность доходила до того, что узники в своих одиночных камерах с матовыми стеклами и решетками в течении 10 лет и более не видели даже ночного неба со звездами. Эти условия, естественно, откладывали свой отпечаток на содержание мыслей заключенных.

С этой точки зрения представляет интерес разрешенная переписка заключенных. Так, революционер М. Р. Попов, вспоминая жизнь, писал в письме (26.02.1887): «Передо мной стоит, ровно гигантским ножом отрезанный, полный жизни и живых впечатлений 1880 год, а за ним 17 лет, ровно поверстные столбы. Бог знает зачем и для кого расставленные в окутанной мраком пустыне (50, т. 3, с. 226). Эго были 17 лет заточения. Срок очень большой, в лечение которого жизнь была так же однообразна, как и пустыня.

В письмах М. Р. Попова многократно встречаются указания на отсутствие материла для переписки. Так, в письме от 22.03.1899 г. находим: «О себе что же я могу написать кроме того, что живу по-старому и по-старому занимаюсь тем же, что я уже и писал в прежних письмах. Нового, право, ничего не выскребешь из четырех стен моей квартиры». Этот мотив звучит и в последующем письме, отправленном из крепости: «Я раз или два и много раз опущу перо в чернильницу и выну оттуда, как будто в надежде почерпнуть в чернильнице материал для письма. Это вам может показаться странным, но странного в этом, право, ничего нет (50, т. З, с. 284).

В одном из своих писем он, не имея права касаться тюремных переживаний, намекнул своим сестрам, что можно познакомиться с его тюремной психологией, обратив внимание на описание в романе переживаний доктора Манета, узника Бастилии. Читая Ч. Диккенса, М. Р. Попов часто говорил себе: «Да, совершенно верно, и со мной так бывает».

26 апреля 1908 г. был арестован Ф. Э. Дзержинский и помещен в одиночную камеру Варшавской цитадели. Находясь в тюрьме он вел дневник, выдержки из которого мы приводим: «Заключенный в камере № 50 сидит один, у него даже нет соседей, эта камера совершенно изолирована, и живущий в ней не может развлечься даже перестукиванием. Он лишен возможности на чем-нибудь остановить свой взор, чтобы утихомирить клокочущую в нем бурю. Грязный пол; грязная дверь; выкрашенные в желтый цвет стол и оконная рама; серые, запыленные, в синих и белых пятнах стены; потолок как крышка гроба; предательский «глазок в двери и мертвый рассеянный серебристый свет дневной жизни. А там, за дверью, по коридору приближается крадучись жандарм, поднимает крышку «глазка», наблюдает, чтобы жертва не ускользнула и сама не покончила с собой...

В коридоре постланы мягкие дорожки, так что шагов не слышно. Из коридора проникает иной раз в камеру только шепот жандармов, скрежет задвижки и треск замка. Малейший звук извне, пробивающийся в окно, только усиливает эту могильную и таинственную тишину. Эта тишина давит каждого и подчиняет себе и нас, и жандармов...

То, что больше всего угнетает, с чем заключенные не в состоянии примириться, это таинственность этого здания, таинственность жизни в нем, это режим, направленный на то, чтобы каждый из заключенных знал только о себе, и то не все, а как можно меньше. И заключенные стараются бороться за то, чтобы разорвать завесу этой таинственности...

«Сегодня у меня было свидание с защитником. Прошло три недели полного одиночества. Результаты этого уже начали сказываться. Я не мог свободно говорить, хотя при нашем свидании никого не присутствовал. Я не мог вспомнить самых обыкновенных слов, как, например, «записная книжка», голос мой дрожал, я чувствовал внутреннюю дрожь во всем теле. Мысли путались... Я отвык от людей, был выбит из равновесия моего одиночества и в течение 10-15 минут не мог найти себя. Адвокат взглянул на меня и заметил: «Вы изнервничались». Я вернулся в свою камеру, злясь на себя, так как не сказал всего, что было нужно, словно это было во сне, говорил вяло, а может быть, и без всякого смысла» (18).

У Э. Тельмана в письме другу из фашистских застенков находим: «Раньше я никогда не чувствовал и не представлял себе так реально, что значит находиться в одиночном заключении и быть изолированным от людей, какое психологическое воздействие это оказывает с течением времени на думающего человека, если он присужден так жить годами» (58, с. 289).

А. Н. Гернет пишет о том, что история одиночного заключения знает много случаев, когда вышедшие на свободу люди настолько чувствовали себя отвыкшими от самостоятельного существования и политической борьбы, что кончали самоубийством.

Священник А. Мень высказал мысль: «В одиночке человек сидит, лишенный всего, часто даже света. Если у него что-то в голове было, в сердце было, он еще как-то может перебиться. Но если он жил только внешним, то в одиночке он сходит с ума, потому что у него нет ничего в душе». Подтверждением этой мысли служит декабрист Г. С. Батеньков, который просидел в крепости более двадцати лет, не видя даже коменданта. Княгиня М. Н. Волконская вспоминает: «Он потерял способность говорить и, чтобы не лишиться рассудка, читал и перечитывал Библию, поставив себе задачей переводить ее мысленно на разные языки: сначала на русский, на следующий год на французский, затем на латинский. По выходе из заключения он оказался совсем разучившимся говорить: нельзя было ничего разобрать из того, что он хотел сказать; даже его письма были непонятны. Способность выражаться вернулась к нему мало-помалу» (40, с. 106).

Но в подавляющем большинстве случаев длительное одиночество вначале приводит к деградации личности, а затем к выраженным психическим расстройствам. По данным М. Н. Гернета, с 1826 по 1870 гг. в Шлиссельбургской крепости находилось 98 человек, из которых 26 умерли или заболели душевными болезнями. «Безумие, — пишет он, — было для узников почти неизбежным уделом при более длительных сроках пребывания в крепости. Но правители верховной власти, от которых зависело разрешение перемены крепости на больницу, предпочитали держать в крепости явно безумных» (50, т. 2, с. 396).

В 1858 г. комендант Шлиссельбургской крепости Лепарский доносил Александру II о сумасшествии трех узников: Якукевича, Михайлова и Каменского. О последнем он добавил, что узник молчит, постоянно просит мать на свидание к нему, слыша, что она будто находится за стеной рядом, проводит целые ночи в разговоре с ней, часто плачет. Только через четыре года царь разрешил провести экспертизу. В акте от 6 марта 1862 г. врач писал о Каменском, что он имеет 36 лет от роду, все время говорит о матери, которая содержится будто бы тут же, и труп отца он также перевез сюда. По вечерам молится, умоляя мать о прощении.

В том же акте врачи нашли безумным Михайлова и Якукевича. О последнем они записали: «Он утверждает, что все высшие власти во все время безвинного его заключения всегда были благосклонны к нему, что множество было высочайших повелений и сенатских указов об его освобождении. Как единственной милости ждет или быть освобожденным или лишенным жизни. Шумит, глаза сверкают и заметно, что язык не может выразить всего навала мыслей, клонящихся к одной только цели — к его освобождению (50, т. 2, с. 405).

У узника Вешицкого на четвертом году одиночного заключения началось душевное заболевание. Назначенная комиссия подтвердила болезнь и потребовала перевода больного в дом для душевнобольных. Шеф жандармов отказал в таком переводе и прислал для больного «смирительную рубаху», в которой больной и умер.

Ветрова, 26 лет была помещена в камеру Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. По официальным документам, Ветрова не проявляла признаков душевного расстройства до 4 февраля. В указанный день дежурный унтер-офицер доложил штабротмистру Подресскому (начальнику арестантского отделения), что заключенная кажется ему сильно расстроенной и ненормальной. По словам Подресского, Ветрова заявила ему, что испытывает очень неприятные ощущения: такие точно, какие свойственно испытывать иногда замужним женщинам. При этом добавила, что причиной этих неприятных ощущений она считает жандармов. Заключенная заклеивала «глазок» в двери камеры, но жандармы срывали эти бумажки. Тюремный врач Зибольд, посетивший вместе с двумя жандармами заключенную в этот же день, показал, что Ветрова гнала жандармов и кричала, что они произносят крайне неприличные слова, и подтверждала обвинения против них, ранее заявленные начальнику тюрьмы, что жандармы осуществляют насилие «через стенку».

С этого дня душевное состояние заключенной стало ухудшаться. Она просила перевести ее в дом предварительного заключения, кричала по ночам, а иногда и днем. 8 февраля в 6 часов в ее камеру внесли зажженную лампу. Через несколько секунд после этого в камере раздался крик. В «глазок» жандарм увидел Ветрову в кровати, охваченную пламенем. На столе стояла пустая лампа с отвернутой головкой, фитиль которой продолжал гореть. Несмотря на безусловную смертельность полученных ожогов, заключенная не была переведена в больницу. Она умерла в мучениях на четвертые сутки в своей камере.

В архиве имеются показания священника, посетившего ее накануне смерти. Священник приводит объяснение Ветровой причин, побудивших ее к самоубийству: «Мне было так тяжело здесь, эта мертвая тишина, эти страшные стены нагоняли на меня тоску и унынье. Я не могла выносить этого, не могла мириться с окружающей обстановкой. А эта мужская прислуга так же при мне, все это берет, приносит. О как это ужасно. Мне казалось, стыдно сказать, что я попала в какой-то непотребный дом. Мне слышались все какие-то голоса, какие-то позорные предложения. Я кричала днем, кричала по ночам. Мне казалось, что эти стены не защитят меня. Мое терпение истощилось, и вот я решила покончить с собой» (50, т. 3, с. 176). Аналогичных случаев развития психоза в камерах одиночного заключения в работе М. Н. Гернет приведено несколько.

Психические заболевания, возникающие в камерах одиночного заключения, привлекли внимание психиатров еще во второй половине XIX в., когда эта система наказания стала применяться в широких масштабах. Крупнейший психиатр XIX столетия Р. Крафт-Эбинг считал, что одиночное заключение наиболее опасно для людей, «нуждающихся в постоянном обновлении впечатлений, — далее недоверчивым, высокомерным, замкнутым эксцентричным натурам, которые в обычной жизни считаются уже не совсем нормальными, наконец — людям, глубоко потрясенным нравственно, страдающим сильными угрызениями совести» (86, с. 211). Большинство психических заболеваний, по наблюдениям Крафта-Эбинга, приходится на первый и второй годы заключения. При этом число заболеваний у случайных преступников (совершивших преступление в аффекте) на 13% больше, чем у рецидивистов. Причину эту он видел в угнетающем раскаянии и угрызениях совести у первых, в то время как привычные рецидивисты остаются нравственно тупыми. В позднейшие годы заключения, по его мнению, устанавливается известная степень равновесия психической жизни.

Русский психиатр В. Ф. Чиж, изучавший психическую заболеваемость заключенных в бельгийских, германских и французских тюрьмах, пришел к выводу, что «одиночное заключение в высшей степени притупляет заключенных, ведет к общему ослаблению психических сил; после продолжительного (3—10 лет) одиночного заключения многие становятся слабоумными; слабоумие, или, правильнее сказать, ослабление всех психических сил, редко достигает высокой степени; при постоянном одиночном заключении, более чем десять лет, это ослабление психических сил поражает очень многих» (195, с. 222). Врачи Делбрюк, Гутш и Кирн (27), впервые описавшие психические расстройства в условиях одиночного заключения, полагали, что они имеют дело с самостоятельной группой заболеваний, обусловленных влиянием специфических вредностей строгой изоляции, и назвали ее «тюремными психозами». Помимо изоляции, они указали на страх за свою судьбу и тревогу за близких. Однако с прогрессом психиатрических знаний выяснилось, что группа «тюремных психозов» вовсе не однородна. С одной стороны, оказалось, что значительное число «тюремных психозов» относится к шизофрении, в клинической картине которой находит свое отражение влияние тюремной изоляции, а с другой — было установлено, что и истинные реактивные состояния, возникающие в заключении, чрезвычайно разнообразны по своей клинической картине и генезу. Так Мели, Ганзер и Рекке (27) показали, что значительное число реактивных состояний, развивающихся в тюрьме, относятся к истерическим реакциям.

Э. Крепелин (89) в своей классификации психических болезней выделил собственно группу «тюремных психозов», к которым он отнес галлюцинаторно-параноидные психозы, протекающие при ясном сознании и возникающие обычно при длительном одиночном заключении. Под влиянием лишения свободы, по его мнению, могут развиваться различные психические расстройства, из которых только часть может считаться характерной для рассматриваемых случаев. Нередко, например, встречаются эпилептические, истерические, алкогольные психозы; может наблюдаться раннее слабоумие. Но в ряде случаев клинические картины характеризуются общими чертами, сущность которых зависит от особенного положения находящихся в заключении (недоверие, идеи преследования, раздражительность, склонность к противодействию). Строгая изоляция от окружающего мира и необходимость беспрекословного подчинения требованиям властей, по мнению Э. Крепелина, могут дать самостоятельное заболевание с такой же окраской; в таком случае заболевания развиваются преимущественно в форме бреда преследования со слуховыми галлюцинациями, появлению которых способствует одиночное заключение, и с бредовыми переживаниями по ночам, часто также с ложными воспоминаниями.

У лиц, заболевших этим психозом, Э. Крепелин не отмечал типичных выраженных истерических и дегенеративных стигм. По его мнению, упомянутые психозы связаны с психотравмирующими факторами заключения и не зависят от дегенеративной почвы. Он считал, что дифференциальная диагностика названных психозов от раннего слабоумия довольно проста и основывается на отсутствии волевых расстройств и зависимости течения от влияния окружающей обстановки. Он указал также на то, что перевод больного в общую камеру или в психиатрическое отделение большей частью дает быстрое выздоровление.

С. С. Корсаков (85) также подчеркивал качественную специфику «тюремного психоза». Для заключенных в одиночную камеру он считал характерным угнетение, подавленность, бессонницу, страх, яркие слуховые и зрительные галлюцинации.

А. Н. Бунеев (27) показал, что термин «тюремный психоз» является чрезвычайно условным, потому что по своему патогенезу так называемые «тюремные психозы» не являются самостоятельным заболеванием, а относятся к группе реактивных состояний и лишь отражают в своей картине специфические условия заключения. У лиц, находящихся в условиях одиночного заключения, как показал А. Н. Бунеев (26), наиболее часто развиваются параноидные и галлюцинаторные состояния, реактивные депрессии, ситуационные истерические реакции и бредоподобные фантазии. В этом разделе мы рассмотрим только реактивный параноид и галлюциноз, так как именно эти синдромы наиболее характерны для лиц, пребывающих в одиночном заключении.

Галлюцинаторно-параноидальные формы психоза по А. Н. Бунееву разделяются на две группы: первая группа — лица с нестойкими, фантастическими бредоподобными идеями преследования и величия и причудливыми стилизованными галлюцинаторными переживаниями, являющимися скорее яркими представлениями (чаще зрительными, чем истинными галлюцинациями); вторая группа — лица с галлюцинаторно-параноидальными психозами, развивающимися преимущественно в одиночном заключении. Для этих психозов характерно преобладание слуховых галлюцинаций, протекающих при формально не расстроенном сознании. Именно эту группу и выделил Э. Крепелин под нозологическим названием «тюремный психоз», подчеркивая, что в этой группе психозы развиваются у лиц, наследственно не отягощенных и не обнаруживающих в прошлом признаков дегенеративной конституции, что позволило ему установить причинную связь между ситуацией и развитием психоза.

П. Б. Ганушкин указывал на две причины, больше всего способствующие развитию галлюцинаций и параноида у заключенных: 1) нахождение под подозрением в совершении какого-нибудь преступления и 2) изолированное положение. Он писал: «При наличии сколько-нибудь выраженных астенических черт в складе личности (неуверенность, тревожность) у человека, имеющего за собой какие-нибудь подлежащие скрытию обстоятельства, очень легко развиваются опасения слежки, подглядывания, подслушивания и т. д. Естественно, что там, где возникает уже реальная опасность, особенно у людей скрытных, подозрительных, эмоционально неустойчивых, легко развивается и настоящий параноид: человеку кажется, что окружающие люди говорят только о нем, он видит их перемигивания, подаваемые ими друг другу знаки, слышит предостерегающие и угрожающие голоса, замечает всюду следящих за ним сыщиков и т. д. В резко выраженных случаях, особенно в подследственном заключении, вся картина окружающей действительности меняется, появляются более или менее обильные слуховые галлюцинации, иногда развивается даже и некоторое нарушение сознания» (46, с. 200).

А. Н. Бунеев анализирует несколько случаев развития галлюцинаторно-параноидных психозов у лиц, находящихся в условиях одиночного заключения. Характерной особенностью здесь является то, что во всех случаях психические расстройства развивались у заключенных, находящихся под следствием, тогда как развитие психических картин указанной группы не наблюдалось при отбытии срока в местах заключений после вынесения приговора. Этот факт он объяснил тем, что заключенные из одиночного заключения попадали в колонии, в которых работали совместно с другими людьми. Что касается условий следственного заключения, то вполне понятно, что по самим условиям следствия порой невозможно избежать травмирующих моментов, связанных с одиночным заключением.

При развитии реактивных галлюцинаторно-параноидальных состояний у лиц, находящихся в одиночном заключении, как считает А. Н. Бунеев, можно заметить стремление к уходу от травмирующей ситуации. В таких случаях наблюдается как бы самопогружение в сферу фантазий, имеющих часто и реальный характер. Уход от реальности при этом осуществляется в форме своеобразного аутизма, сопровождающегося снижением активности сознания. Ориентировка у таких больных не нарушается, как у лиц с истерическими реакциями, но нередко имеет как бы двойственный характер: больные формально ориентированы в окружающей обстановке и в то же время часто переживают эту обстановку как нереальную, искусственную. В указанных случаях проявляется настоящая патология переживания. Если содержание переживаний имеет комплексный характер (обвинение в различных преступлениях и т. д.), то оформление их носит психотический характер и выражается в виде феноменов, встречающихся обычно при настоящих галлюцинациях. В клинической картине «тюремного психоза» на первый план выступает вербальный галлюциноз. «Голоса» обычно носят множественный характер. Они принадлежат знакомым или следователю. «Голоса» то угрожают, то что-то одобряют и т. д. Наряду с галлюцинациями во всех случаях имеются и бредовые идеи преследования, «переделки» и т. д. Бредовые идеи очень часто представляют собой лишь интерпретацию галлюцинаторных переживаний.

Аффективный фон, на котором развертывается психопатологическая симптоматика, всегда достаточно живой. В большинстве случаев у больных наблюдается депрессия с оттенком страха и тревоги, в меньшинстве — повышение настроения.

Галлюцинаторные переживания у больных часто появляются и усиливаются по ночам. Чрезвычайно интересно отношение личности больного к патологическим симптомам при развитии «тюремного психоза». Во всех случаях психотическая симптоматика не осваивается личностью, не сливается с ней, а противостоит ей как нечто чужое, приходящее извне. Личность борется с наплывом патологических переживаний и временами становится над ними; в такие моменты появляется критическое отношение к психическим переживаниям.

Как отмечает А. Н. Бунеев, очень трудно найти группу психических заболеваний, которая бы вне тюремных условий впервые проявлялась клинической картиной, полностью совпадающей с изложенной выше. Именно этот факт, по его мнению, и дал возможность Э. Крепелину говорить о «тюремных психозах». Тем не менее нам удалось найти в литературе случай (8) реактивно возникшего галлюцинаторно-параноидного психоза у шахтера. Развитие этого психоза в какой-то степени напоминает собой развитие реактивных состояний у лиц, пребывающих в камерах одиночного заключения.

Шахтера П. засыпало во время обвала в шахте и он находился там в течение восьми суток до момента обнаружения его горноспасателями. Во время обвала он укрылся в небольшой нише, куда сквозь крупнокусковую породу просачивался воздух. На седьмые сутки был открыт ход к нише, где находился П. На оклики горноспасателей он не откликался: более того, действуя под влиянием развившегося психоза, он умышленно укрывался в глубине ниши. Только спустя 7 ч с территории, уже оставленной горноспасателями, больной начал сбрасывать вниз куски породы, отозвался на повторные оклики, но предупредил, чтобы к нему не подходили, так как он будет «жестоко сопротивляться». Покинуть нишу он согласился только в сопровождении сменного инженера.

При первичном медицинском осмотре было отмечено возбужденное состояние; больной неправильно ориентировался в месте и времени; память как на текущие, так и на прошлые события расстроена; высказывал бредовые идеи преследования (хотели убить и подорвать, неправильно вели работы по спасению и т. д.).

Шахтер испытывал страх, опасался людей, просил оградить его от преследователей. Расстройства памяти в течение пяти дней постепенно исчезли. Стойким, не поддающимся коррекции, оставался параноидный синдром.

Больной, 38 лет, происходил из обычной шахтерской семьи; рос здоровым ребенком, перенесенных заболеваний не помнит, всегда был общительным. Производственная характеристика весьма положительная. По поводу происшедшего с ним несчастья, рассказал следующее: определив опасность в смысле возможного обрушения породы, он вывел людей в безопасное место, сам выйти не успел, произошел обвал. Во время обвала успел прыгнуть в нишу в верхней части лавы. Самыми тяжелыми были первые трое суток, когда испытывал тягостное чувство жажды и голода, сухость во рту и жжение во всем теле. Чтобы облегчить это чувство, снял одежду. Мучительно остро воспринимал доносившиеся до него шорохи и звуки; «ударами» казалось даже тиканье часов, которые он, не выдержав, разбил. Не спал. Отчетливо вспоминает, как приблизительно к концу третьих суток кто-то заговорил в стене справа и слева; «голоса» были преимущественно мужские, незнакомые. Они вели оживленную беседу о нем, обсуждали его положение, спорили между собой. В спор включался знакомый голос Владимира Г., который вместе с компанией незнакомых горноспасателей давал распоряжения, направленные не на спасение, а на его прямую гибель. Приказывал не откапывать, а применять газы, «душить», «подорвать». Честные горноспасатели возражали, говорили, что «спасение шахтера — дело чести спасателей». Но с ними тут же «расправлялись»: слышал как они вскрикивали и падали. Голоса шумели, бранились, грозили, что если откопают, то немедленно отрубят голову или разрубят на куски. Больной утверждал, что слышал разговоры о себе ясно, «как в рупор», что был постоянно посвещен в «ход событий» и следил за ними, «не переводя дыхания». Этим объяснил и то, почему он укрылся в нише, когда выход был уже расчищен. Жажда и голод с момента появления голосов уже не беспокоили. Все время был начеку, весь полон внимания, боялся пропустить хотя бы одно слово из «заговора» против него. Неустанно работала мысль, как спастись от преследователей, избежать неминуемой расправы.

С первого дня поступления в клинику психиатрии поведение больного правильное, он общителен, приветлив. Настроение несколько приподнятое, в ответах многословен. О тягостных ощущениях во время пребывания в обвалившейся шахте не вспоминает, почти не говорит об обстоятельствах, тому предшествовавших. Полон переживаний, связанных с неправильным толкованием создавшейся ситуации. Уверен, что спасен вообще не был, что «обнаружился» только в силу «движения пород». Укрытие в нише объяснил нежеланием сдаться в руки врагу, нежеланием быть зарубленным. Опасения и страхи свои подтверждал заявлениями «голосов». Каждый раз примерно с одними и теми же подробностями и доводами доказывал наличие против него «заговора», «преступного оставления» его без помощи, просил принять меры для наказания «врагов». Объяснить причины «заговора» против него не мог, так же как и «появление» на шахте некоего Владимира Г., с которым десять лет назад был в недружелюбных отношениях. Вне высказываний, касающихся непосредственно психотравмирующей ситуации, рассуждал трезво, правильно оценивал все происходящее вокруг. Не считая себя больным, подчеркивал, что если врач находит нужным проводить лечение, он возражать не будет. Иногда иронизировал, говоря, что «излечение» придет не от медицины, а от следственных органов, которые найдут виновников. В отделении был дисциплинирован, выполнял режим и все лечебные назначения. После лечения наступило полное выздоровление.

У больного было острое начало, хотя и не с момента катастрофы, а со времени потери надежды на благополучный исход, на спасение (последние три—четыре дня). Тяжелая психогения, переработка личностью сложившейся «безнадежности» ситуации, соединилась с соматогеннией (истощение организма вследствие обезвоживания и голодания). В картине болезни не отмечено выраженных затемнений сознания или гиперкинетических реакций, либо иных истерических расстройств. У больного при ясном сознании возникли слуховые галлюцинации и бредовые идеи преследования; он с аффективным напряжением следил за борьбой «врагов» и «друзей», отвлекался, уходил от мысли о неизбежной мучительной смерти, жил последние дни в мире галлюцинаций.

Несмотря на пришедшее спасение, на коренное изменение ситуации, больной продолжал оставаться в психотическом состоянии; сохранились бред и галлюцинации. Лишь после пребывания в клинике и в результате лечения наступило полное выздоровление. Вместе с тем бросается в глаза, что даже в период наличия стойкого бреда преследования, отсутствовала депрессия и наблюдалась бодрость, контактность, даже эйфоричность.

Как явная связь заболевания с изоляцией, психо- и соматогенией, так и указанные черты в клинической картине и выздоровление, позволяют исключить шизофрению и поставить диагноз: реактивный психоз с галлюцинаторно-бредовым синдромом на фоне соматического истощения.

Из приведенных видов ситуационной изоляции мы видим, что на психику взрослого человека наиболее пагубно действует изоляция в камерах одиночного заключения, продолжающаяся несколько лет или десятилетий.

Нами разобрано влияние на психику человека изоляции, обусловленной ситуационными факторами. В большинстве случаев, до попадания в изоляцию, люди были физически и психически здоровыми. В клинике же депривация и нарушение социальных контактов с окружающими может обуславливаться поражением органов чувств (зрения и слуха), двигательного аппарата.

Многие исследователи душевной жизни слепых указывают на то, что поражения органов зрения откладывают своеобразный отпечаток на личность. «Чем раньше ослеп человек, — пишет А. А. Крогиус, — тем сильнее отражается слепота на всем душевном развитии» (92, с. 14). Слепые от рождения не в состоянии полностью оценить то, чего они лишены, вследствие потери органов зрения. Они с самого раннего детства приучаются к своему дефекту в сенсорной организации. Только в обществе зрячих слепые начинают осознавать свой физический недостаток. «Я страдаю, — пишет в анкете один слепой, — оттого, что, имея только четыре чувства, я живу среди людей, имеющих пять чувств» (34, с. 42).

Тяготясь своим недостатком и стараясь по возможности сгладить его, забыть о нем, слепые большей частью относятся отрицательно к выражению сострадания со стороны зрячих. На дверях одной школы для слепых было написано: «Посетителям запрещается высказывать детям сожаление».

Зрячие во многих отношениях являются для слепых авторитетами, слова которых нужно принимать на веру. В своей повседневной жизни они привыкают руководствоваться опытом зрячих. В связи с этим, у них появляется повышенная внушаемость; некоторым из них легко внушить представление, не соответствующее действительности. Слепых, как указывает А. А. Крогиус (91), постоянно тяготит, что всю свою жизнь они зависят от других. В обществе зрячих слепой всегда нуждается в некотором снисхождении и должен поневоле принимать мелкие всевозможные услуги. Более чуткие натуры душевно страдают от этого. Как бы ни был деликатен и тактичен зрячий помощник, иногда даже само присутствие его в интимной обстановке кажется оскорбительным.

Сознавая то, что они не могут участвовать во всех сферах производства, некоторые из слепых начинают чувствовать оторванность от жизни зрячих, это может переживаться ими как чувство одиночества. В тех случаях, когда тесная духовная связь с окружающими зрячими людьми не достигается в процессе жизни и совместной работы, у слепых очень часто развивается мнительность, замкнутость, склонность к самоанализу с повышенным вниманием к органическим ощущениям. Некоторые из них становятся болезненно застенчивыми.

Интересно мнение древних, что слепые при ограничении восприятий из внешнего мира сосредоточиваются на внутреннем мире, задумываются над самыми глубокими вопросами жизни. На фоне окружающего мрака великие и вечные вопросы встают перед сознанием как бы ближе. По свидетельствам Диогена и Фразила, некоторые древние философы добровольно лишали себя зрения, чтобы отдаться внутреннему созерцанию. В числе них они называют Демокрита и Абдеры. Известно, что учитель Цицерона Стоик Диотот был слепым (92).

По мнению большинства исследователей, отсутствие зрительных ощущений компенсируется по преимуществу слуховыми и осязательно-двигательными ощущениями, но и в таких случаях нередко возникают обманы чувств. То, что помутнение прозрачных сред глаза, пятна роговой оболочки могут приводить к обманам чувств, известно давно.

О развитии психических нарушений при выключении органов зрения Э. Крепелин в 1910 г. писал: «Однако, после операции катаракты и вообще после пребывания в темной комнате наблюдали развитие бредового состояния с живыми обманами чувств, в области зрения, а равно и слуха, реже — появление чистых зрительных галлюцинаций при ясном сознании. Эти состояния представляют интересную аналогию с расстройствами, развивающимися в одиночном заключении. Как в том, так и в другом случае появлению ложных ощущений, по-видимому, благоприятствует отсутствие привычных чувственных раздражений» (88, с. 43).

Представляет интерес наблюдение за ботаником Негели, который ожег роговую оболочку и после этого был вынужден провести длительный срок с повязкой на глазах. В это время у него развились зрительные галлюцинации с полным критическим отношением к ним. Галлюцинации были настолько яркими, что ученый однажды поставил стакан на стол, который он видел возле себя. Падение стакана на пол показало ему, что он стал жертвой мнимого восприятия.

После операции на глазах в некоторых случаях могут развиваться и психозы. Больной С. была сделана операция по поводу катаракты. Спустя 6 часов больная стала тревожно озираться, с кем-то разговаривать, кого-то просить, чтобы ее оставили в покое. Внезапно вскочила и пыталась спрятаться под кроватью. На другой день она стала спокойнее и рассказала врачу о своих переживаниях. После операции к ней якобы явились какие-то незнакомые люди и отвели ее в комнату, где лежал мужчина, который стал задавать ей вопросы: откуда она приехала, где родилась, есть ли у нее дочери. Эти вопросы показались ей подозрительными. Она стала просить отвести ее в палату. На это мужчина ехидно засмеялся и вышел из комнаты, заперев за собой дверь на ключ. Затем в комнату вошли четыре женщины, которые начали ее ругать, а затем избили и отобрали 15 руб.

В. А. Гиляровский (52) оценил ее состояние как реактивное, стоящее в зависимости от каких-то сдвигов в организме, обусловленных операцией и, что особенно важно, острым выключением органов зрения наложенной повязкой.

В Лос-Анджелесской больнице Ю. Зискинд (67) провел исследование психических изменений у офтальмологических больных при наложении повязок на глаза после удаления катаракты, отслойки сетчатки, пересадки роговой оболочки и т. д. Он отмечал нарушение в их поведении и появление различных психических феноменов. Обычным явлением у больных была неспособность выполнить предписание врача не снимать с глаз повязки. До исследований психиатрического аспекта этих явлений такие действия оценивались офтальмологами как нежелание подчиняться врачам, хотя они были в ущерб здоровью пациентов. Ю. Зискинд выяснил, что подобные действия наблюдались у девяти из десяти больных. Шесть из них сняли повязки под влиянием гипнотигогласких галлюцинаций. Трое, снявших повязки, о своих галлюцинациях рассказали следующее: пациент К.: «Мне снилось, что я с большим удовольствием ем мороженое, тогда как внезапно оказалось, что жую вату. Я проснулся, обнаружив во рту вату со снятой глазной повязки». Пациент С.: «Мне снилось, что, надевая рубашку, я задержался, чтобы снять ярлычок с обозначением цены. Затем я проснулся, обнаружив, что снял глазные повязки». Пациент В. видел около своей постели жену, которая хотела подать ему «утку». Он встал, во сне снял повязку чтобы помочиться и проснулся.

Автор считает, что в результате наложенной повязки у больных возникают гипнагогические галлюцинации и другие формы изменения сознания. Неадекватные действия больных, которые до операции выполняли все назначения, осуществлялись только в состоянии измененного сознания. Больные не могли преодолеть желания снять повязку и теряли критичность и самоконтроль над собой. Этими механизмами Ю. Зискинд объясняет кажущееся непослушание больных с наложенными повязками на глаза.

В XVII в. швейцарский натуралист Шарль Бонна описал обманы восприятия, которые он наблюдал у своего 89-летнего деда, страдающего катарактой. Ему виделись различные животные, птицы, здания и т. д. В 1909 г. философ Эрнест Навилле описал зрительные галлюцинации такого же рода, развившиеся у него в возрасте 92 лет. В 1923 г. Генри Флорней сообщил о своих наблюдениях над стариком, у которого в возрасте 79 лет развилась катаракта, а в 86-летнем возрасте появились обильные и яркие галлюцинации, которые длились до 92 лет. Троизиер и Натхен в 1923 г. наблюдали женщину, у которой в возрасте 82 лет развилась катаракта, а через 12 лет появились обманы восприятия. Она «видела» незнакомых людей, процессии и т. д., но критически относилась к своим видениям, бредовых высказываний не было (153).

В работе, посвященной галлюцинациям, Е. А. Попов (153) приводит десять случаев обманов восприятия типа Шарля Боннэ. В одном из них он описывает женщину 70 лет, поступившую в клинику с жалобами на тяготившие ее в течение двух лет зрительные галлюцинации. Более десяти лет назад у нее развилось заболевание глаз, сопровождающееся упадком зрения. В то время у больной диагностировали глаукому и катаракту, по поводу чего ее дважды оперировали. При поступлении в клинику острота зрения у больной была 0,2—0,3. Больная критически относилась к своим галлюцинациям. Вечером перед сном она видела отдельные фигуры и целые группы людей, обычно ярко и своеобразно одетых. Люди двигались в разные стороны, поднимались куда-то вверх, спускались вниз. Иногда разыгрывались целые сцены, сменявшие одна другую. В дальнейшем галлюцинации усилились, сделались обильнее, ярче. Образы стали более отчетливыми, богатыми деталями. Больная, видя человека, могла различать морщины на его лице, слезы на глазах. При этом у нее стали появляться галлюцинации уже и днем при открытых глазах. Так, в день поступления в клинику больная, сидя с открытыми глазами, «увидела» парк, гуляние, толпы красиво одетых людей; реку, по которой катаются на лодках. Вдруг одна лодка опрокинулась и люди начали тонуть.

Для оценки роли сенсорных раздражителей в генезе и структуре душевных расстройств представляют интерес также случаи, при которых в результате полной слепоты развиваются галлюцинации. «Конечно, — пишет В. А. Гиляровский, — у слепых, равно как и у глухих, могут быть общие заболевания, ведущие к галлюцинациям по таким же причинам, как и у больных, не страдающих такими дефектами. Но если те или другие чувственные пути поражены до полного выпадения функций, то, сравнивая различные случаи этого рода, можно было подойти к пониманию роли местных раздражений. До известной степени это будет метод выпадения, который так много дает в невропатологии» (55, с. 31).

А. Кимпбелл (147) наблюдал душевные расстройства у мужчины и женщины, появившиеся вскоре после развития слепоты вследствие катаракты. У больных отмечались бредовые идеи преследования с депрессивным состоянием. После операции, восстановившей зрение, симптомы душевного расстройства исчезли полностью.

Е. А. Попов считает, что причина обманов восприятия типа Шарля Бонна в возрастных изменениях мозга. Заболевание же периферического органа чувств имеет значение лишь в смысле создания в определенном участке коры головного мозга понижения тонуса, способствующего развитию галлюцинаций. Он склонен думать, что чрезвычайный упадок зрения (0,02—0,03), лишая зрительную кору нормального притока раздражающих стимулов, ведет к понижению в ней тонусов возбуждения и создает предпосылки для торможения, благоприятствующие возникновению мнимовосприятий.

В описаниях В. А. Гиляровского (52) можно найти случаи своеобразного протекания алкогольных галлюцинозов на фоне слепоты. Своеобразие состоит в том, что при полном отсутствии зрения у больного преобладают слуховые галлюцинации. Особенно интересно, что, кроме слуховых галлюцинаций, один из больных испытывал приступы особых состояний страха с ощущением, что к нему кто-то подходит, причем больной мог указать направление, откуда к нему приближается кто-то. Существенно, что это ощущение не сопровождалось слуховыми восприятиями, т. е. имеет место проецирование галлюцинаторных образов, но на основании каких-то иных, по всей вероятности тактильных, ощущений. В. А. Гиляровский еще в 1913 г. в работе «О влиянии слепоты на душевные расстройства», рассматривая такого рода обманы восприятия, трактовал их как галлюцинации «шестого чувства» слепых. Слепые, приближаясь к значительному препятствию, испытывают чувство, в какой-то степени замещающее зрение. В основе этого чувства приближения лежат, по-видимому, тактильные и температурные ощущения кожи лица. Слепой воспринимает давление отраженной от препятствия волны воздуха или температурные излучения от находящегося перед ним препятствия. Отчасти, может быть, изменения звука шагов при приближении к стене или к другому препятствию вызывают подсознательные ощущения. Указанные ощущения при развитии психоза проецируются в пространство и воспринимаются больными как угроза жизни.

Во всех рассмотренных случаях отчетливо прослеживается связь поражения органов зрения с появлением различных обманов восприятия, а также изменение характерологических черт личности при потере органов зрения. Еще более четко данная закономерность прослеживается при выпадении органов слуха.

В. П. Осипов считал развернутые бредовые психозы при поражении органов зрения значительно менее типичными, чем при поражении органов слуха. Обсуждая это, он писал: «Слуховой и зрительный анализаторы не являются равноценными, так как падение функции второго значительно реже приводит к развитию патологической реакции. Это становится понятным, если принять во внимание, что при поражении слуха и наличности аффекта подозрительности зрение часто вместо того, чтобы исправлять дефектные или отсутствующие слуховые впечатления, дает материалы для неправильной оценки поведения окружающих, которое посредством слуха оценивается в меньшей степени; зрением слуховые впечатления значительно дополняются, большинство лучше воспроизводит слуховые впечатления, лучше их воспринимает, если одновременно видит оратора или исполнителя музыкального произведения» (135, с. 464).

Как редкий случай параноида у ослепшего В. П. Осипов приводит пример развития бредового психоза у 53-летнего мужчины, постепенно в течение нескольких лет потерявшего зрение вследствие атрофии зрительного нерва при спинной сухотке. Спинная сухотка в атактическом периоде и со слепотой не только лишила больного трудоспособности, но привела его в беспомощное состояние. Жена больного поступила на службу, что улучшило их материальное положение, но ослепший вынужден был оставаться в квартире один. Вечерами больной был также предоставлен себе. Больной реагировал на создавшееся положение крайне тяжело, хотя понимал его неизбежность. Чувствовал себя глубоко несчастным и заброшенным, раздраженным против домашних. Подозрительное отношение к окружающим в дальнейшем переросло в идеи преследования и отравления его. Источником бредовых высказываний были возникшие вследствие спинной сухотки парестезии. Появился также странный вкус во рту, что он объяснил отравлением. Он слышал, как кто-то сказал: «как ты взяла этот порошок, ведь это бертолетова соль». Начал прятать хлеб, так как один из ломтей хлеба показался ему подозрительно влажным. К этим бредовым высказываниям в дальнейшем присоединился бред ревности, который, по-видимому, интерпретировал угасшую половую потенцию. С удовольствием поступил в психиатрическую клинику, где вначале у него продолжали развертываться бредовые идеи. Продолжал ревновать жену. Считал, что она хочет избавиться от него. Считал, что в клинике без его ведома вводили лекарства с целью выяснения его сознательности. Ощущал действие стрихнина, считал, что во время взвешивания в дежурной комнате ему впрыснули в шею морфин. В. П. Осипов считал эти переживания интерпретацией стреляющих болей. Нащупывал место иллюзорного укола. Видел красные, зеленые и лиловые круги, которые связывал с воображаемым приемом наркотиков. Считал, что была попытка вовлечь его в разврат. В клинике находился гомосексуалист женственного склада, которого якобы ему усиленно подсовывали и проделывали по отношению к нему «хулиганские выходки». Под влиянием лечения и возросших контактов в клинике, где начал пользоваться авторитетом среди больных, стал общительнее, начал вести просветительные беседы среди больных и санитаров. Оказался не только приятным, но и полезным для клиники человеком. Постепенно стихли бредовые идеи. Сохранившиеся вследствие спинной сухотки парестезии перестали быть источником бреда. В. П. Осипов справедливо связывал возникновение параноидов такого типа с беспомощностью и заброшенностью, а улучшение — с возобновлением контактов.

Большинство авторов отмечают, что поражения органов слуха в раннем детстве при отсутствии специального обучения делают ребенка не только немым, но и психически недоразвитым. Это связано с тем, что у таких детей вследствие отсутствия слуха и речи затруднено установление социальных отношений с окружающими. У глухонемых, пользующихся для общения только мимикой и жестами, затруднено образование абстрактных понятий. Тип мышления их узкопрактический. Многие из них напоминают дебильных детей. Благодаря обучению глухонемых устной речи в специальных школах с раннего детства (от 2-3 лет или даже от года) многих из них удается воспитать так, что они по своему психическому развитию ничем не отличаются от своих сверстников с нормальным слухом.

Начинающаяся глухота вызывает мучительные переживания больных в связи с их физической неполноценностью. Субъективные переживания человека, теряющего слух, очень ярко выразил Людвиг Ван Бетховен в своем «Гейлигенштадском завещании», написанном 6 октября 1802 г.: «О люди, вы, которые меня ославили и сами считаете меня озлобленным, сумасшедшим или человеконенавистником, о, как вы несправедливы! Вы не знаете той скрытой причины, по которой я кажусь вам таким... Как мог я открыться, что у меня поражен орган чувства, который должен быть более совершенным, нежели у других; а ведь когда-то я поистине отличался таким исключительным совершенством слуха, каким обладают немногие из моих собратьев. Ах нет! Этого я был не в состоянии сделать. Простите же меня за то, что я вынужден сторониться всех, меж тем как мне хотелось бы быть среди вас. Мое несчастье для меня тем мучительнее, что я из-за него остаюсь непризнанным. Мне не дано находить вдохновение в обществе людей, в тонкой беседе, во взаимной откровенности. Один, совершенно один! Я не решаюсь появляться на людях, пока меня не вынуждает к тому крайняя необходимость. Я должен жить, как отверженный. Едва только я попадаю в какое-нибудь общество, как меня охватывает чувство мучительного страха, я боюсь себя выдать, боюсь, что люди заметят мое несчастье.

Вот из-за чего эти последние полгода я жил в деревне. Мой ученый доктор прописал мне беречь слух, сколько это возможно. Он предупредил мои собственные намерения. И все же не раз, когда меня охватывала жажда общения с людьми, я поддавался этому чувству. Но какое унижение, если случалось, что кто-нибудь рядом со мной слышит флейту, а я ничего не слышу, или он слышит, как поет пастух, а я опять-таки ничего не слышу. Такие испытания доводили меня чуть не до отчаяния; я был недалек от того, чтобы наложить на себя руки. — Искусство! Только оно одно и удержало меня...»

Приблизительно к осени 1815 г. Бетховен почти совершенно оглох и для разговора начал употреблять тетради, в которых разговаривающие писали свои вопросы и ответы. Относительно того, как отразилась на характере Л. В. Бетховена его глухота, пишет его врач Брейнинг: «Вы не верите, какое неописуемое, ужасное впечатление произвела на него усиливающаяся глухота. Представьте себе сознание своего несчастья при его вспыльчивом характере; при этом скрытность, недоверие даже к лучшим друзьям, во многом страшная нерешительность. Большей частью, за исключением тех случаев, когда в нем проявляется непосредственно чувство, быть с ним — истинное мучение, нужно все время держать себя в руках» (201, с. 72).

Разрабатывая нозологию душевных болезней, Э. Крепелин (88) выделил как самостоятельную форму заболевания «бред преследования тугоухих». Люди, которые плохо слышат, часто становятся подозрительными. Им кажется, что окружающие говорят о них, смеются и издеваются над ними. Параноические реакции могут перерастать у них в выраженные идеи преследования; больной только под углом бредовых идей относится ко всему окружающему. Исходным пунктом развития таких ситуаций выступает социальная изоляция, люди не могут расслышать речь окружающих и свободно вести беседу, обеспечивающую взаимное понимание и способствующую легкому устранению различных недоразумений и подозрений. Иногда им начинает казаться, что окружающие замышляют по отношению к ним враждебные действия. К этому присоединяются различного рода иллюзорные и галлюцинаторные расстройства, в возникновении которых большую роль играет шум в ушах. Вместе с перечисленными явлениями появляются страхи, настроение становится боязливо-тревожным. Систематической разработки бреда обычно не бывает. При благоприятных внешних обстоятельствах (поддержка участливых лиц, улучшение жилищных условий, врачебное влияние) бредовые идеи могут ослабнуть, и даже совсем исчезнуть.

В ряде случаев такие больные с параноическим развитием могут представлять большую социальную опасность, так как они нередко вступают в борьбу с мнимыми преследователями, проявляют агрессивность и даже совершают убийства. А. Я. Дорш (62) описал следующий трагический случай.

Больной Л. 29 лет, был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу для решения вопроса о его вменяемости при убийстве из ружья пяти человек. На допросе он показал, что ему было известно, что убитые им лица считали его убийцей, хотя об этом ему никто не говорил и от них он не слышал таких слов, однако знает, что они именно так думали о нем и поэтому он их убил.

С 5-летнего возраста этот больной стал плохо слышать и разговаривать. В школе учился четыре года. После школы работал на различных малоквалифицированных работах. Часто менял место работы, так как, по его словам, с ним никто не хотел работать из-за «плохого слуха». Познакомился с девушкой С., которой предложил «дружбу», но она отказалась. Периодически он заходил в дом С., но последняя не уделяла ему внимания и даже не разговаривала с ним. Когда на испытуемого, с его слов, «нападали окружающие его товарищи по работе», бранили его, угрожали ему «убийством», девушка С. обычно защищала его и говорила, что «мы с Леней, наверно, скоро будем мужем и женой». Больной «слышал», что некоторые односельчане, и среди них пострадавшие, цинично бранились, предлагали девушке С. избавиться от него, т. е. убить его, на что испытуемый реагировал уходом на другую работу. В дальнейшем неоднократно встречался с лицами, впоследствии им убитыми, причем с их стороны якобы «слышал» насмешки и угрозы убийства. У Л. сложилось мнение, что эти лица действительно хотели его убить и склоняли к тому группу людей.

Выпив 100 г водки для смелости, Л. взял ружье, заряженное патронами, и уехал в бригаду, где и совершил убийство пяти человек. Свое поведение Л. объяснял тем, что погибшие намеревались убить его и думали о нем как об убийце.

У больного со стороны нервной системы, кроме резкого снижения слуха и несколько дефективной речи, изменений не выявлено. Психически он недостаточно ориентирован в причинах направления в психиатрическую больницу. Контакт с врачом ограничен только имеющимся дефектом слуха. Детально и спокойно рассказывает о случившемся происшествии. В результате бредового толкования окружающего и отсутствия критической оценки своих действий испытуемый совершенно не допускает мысли о том, что суд его может как-либо осудить.

Судебно-психиатрическая комиссия пришла к заключению, что на фоне органического поражения центральной нервной системы и тугоухости у Л. развилось психическое заболевание в форме бреда преследования тугоухих.

В 1903 г. В. М. Бехтерев в статье «О галлюцинаторном психозе, развивающемся при поражении органа слуха», приводит наблюдения и дает патопсихологическое объяснение этому феномену. Он пишет, что «больной вначале чувствует себя крайне смущенным появившимся обманом чувств и нередко приходит от него даже в ужас, проводя в волнении дни и ночи. Иногда он проявляет те или другие действия и поступки, руководимые обманами чувств, вступает в разговор со своими галлюцинаторными образами, бранится с ними, плюет на них, вообще обращается с ними, как с реальными существами, но затем привыкает постепенно к последним, до некоторой степени оправляется от первоначального переполоха и овладевает собой в такой степени, что может заниматься своим делом, хотя мысли о причине новых явлений его не покидают» (15, с. 368). У больного начинается долгая борьба между здравым рассудком и обманами чувств. В. М. Бехтерев как бы выделяет самостоятельную форму психоза при поражении органов слуха, характеризующуюся главным образом более или менее стойкими обманами чувств преимущественно в области пораженного органа с вторичным развитием более или менее ограниченных идей бреда.

Представляется интересным наблюдение А. Крамера (цит. по 52), который описал случай, когда глухонемой «слышал», как его бранили, называли онанистом и другими дурными словами. Глухонемой, о котором писал А. Крамер, научился говорить по специальной методике для глухонемых. Известно, что основу обучения по указанной методике составляет вызывание у глухонемого движений речедвигательного аппарата для произношения того или другого звука. Средством для этого является подражание движениям языка и губ говорящего вместе со стремлением вызвать у себя такие дрожания гортани, какие ощущаются у говорящего при прикосновении к его гортани пальцами. Таким образом, у глухонемого может получиться представление о звуке или слове, но не в виде слухового образа, а в виде представления об ощущениях, в частности мышечных, которые участвуют в речи. В. Гиляровский приводит клиническое наблюдение с обманами восприятия и ипохондрическим бредом, в генезе которого значительное место занимает потеря слуха.

Больной К., 40 лет. Глухим стал на первом году жизни после какой-то инфекционной болезни. В школе для глухонемых научился говорить и понимать несложные и короткие фразы. В возрасте 30 лет стал мнительным и подозрительным, стал считать, что к нему плохо относятся, что он испорчен каким-то впрыскиванием. Понемногу пришел к мысли, что его сделали каким-то образом душевнобольным. Жалуется на головную боль, боль и неприятные ощущения в коже, под которой ползают черви. В животе все двигается. Имеет место бред преследования, главным образом физического воздействия; думает, что его отравили стрихнином. Считает, что его сделали «сначала нервнобольным, а потом сумасшедшим». Настроение подавленное, тревожное. Весь заполнен своими ощущениями и тревожными мыслями, ничем заниматься не может.

Несмотря на наличие большого количества особых ощущений и бреда, В. П. Гиляровский считает, что нет основания трактовать данную болезнь как шизофрению. Против такого диагноза говорит доступность, сравнительно сохранная личность, сознание своей болезни, хотя и истолкованной бредовым образом. Нет также прогрессирования болезни. «Не случайно можно считать, — пишет он, — что при отсутствии слуховых галлюцинаций, объяснимом выпадением слуховых восприятий, наблюдается обилие ощущений со стороны кожи и общего чувства» (52, с. 88).

Представляет интерес развитие галлюцинаций типа Шарля Боннэ, которые встречаются при комбинированных поражениях органов зрения и слуха. Приведем два наблюдения из работы Э. Я. Штернберга (199).

Больная 70 лет. Тугоухость и потеря зрения до светоощущения. В левом ухе вначале шум, свист, хоровое пение, потом разговоры. «Голоса» угрожали, приказывали, богохульствовали. Фактическая социальная изоляция больной. Потеряла родных, с которыми жила, и осталась в одиночестве.

Память и другие интеллектуальные функции не снижены. Перемежающаяся критика к галлюцинациям; бредовой интерпретации нет. Больше мешает шум, чем содержание разговоров, реже — зрительные галлюцинации, в отношении которых сохраняется критика. Зрительные галлюцинации представлялись «туманно» (множественные фигуры людей, большей частью двигающихся; сидя в палате видела лес). «Голоса» часто повторяют ее слова, мысли и слова других. Когда с кем-нибудь говорит, «голоса» мешают вовсе. Видит меняющиеся лица — мужские превращаются в женские.

Диагноз: отосклероз с тугоухостью и катарактой; галлюцинации на фоне ясного сознания с элементами критики.

Больной 44 лет. Монотонность обманов, в основном похожих на истинные галлюцинации, частично с проекцией во вне. Скудная «псевдологическая» бредовая интерпретация возникновения голосов. Изоляция вследствие глухоты и слепоты. 15 лет больничного содержания. Зрительных галлюцинаций нет, только яркие сновидения, в которых борется с женщиной, чей голос преследует его. Заболевание развилось после перенесенного туберкулезного интоксикационного психоза со спутанностью.

Приведенные случаи интересны тем, что с нарушением слуховых восприятий с потерей зрения происходит возникновение смешанных галлюцинозов.

Изучение роли поражения органов слуха в общем комплексе изменений, приводящих к слуховым галлюцинациям, очень затруднено. Это объясняется тем, что слуховые раздражители играют более сложную роль в психической деятельности человека, чем зрительные. Если у животных слуховые восприятия переживаются в виде шумов, шорохов и звуков, то у человека на базе слуховых раздражителей возникает вторая сигнальная система в виде слов. На основе слов протекает процесс абстрактного мышления. С помощью речи человек получает несравнимо большее количество информации о внешнем мире, чем посредством обычных восприятий.

В свете этого совершенно своеобразным эксквизитным и, по нашему мнению, чрезвычайно поучительным для раскрытия значения информационной недостаточности в патогенезе галлюцинаций является случай словесной глухоты с вербальным галлюцинозом, описанный Э. Я. Штернбергом.

Больная С., 60 лет, поступила в психоневрологическую больницу по поводу появившихся острых головных болей, нарастающей спутанности сознания и расстройства речи; у нее полностью отсутствовало понимание речи, на вопросы не реагировала. Уже в первые дни в спонтанной речи наблюдались полный аграмматизм, наличие многочисленных вербальных парафразий и частое повторение отдельных, обычно последних слов. Несмотря на то, что речь больной была почти полностью непонятна, создавалось впечатление, что она как будто чего-то боится, защищается или доказывает свою невиновность. Через несколько месяцев состояние больной улучшилось, создалось впечатление, что больная по-бредовому воспринимает окружающую обстановку и галлюцинирует. Топку печи в отделении истолковала, как приготовление к ее сжиганию; в увиденном в окно прохожем ложно опознала сына. Через семь — восемь месяцев экспрессивная речь больной стала понятнее, однако обращенную к ней речь не воспринимала совсем. Четче выявились галлюцинации, в том числе вербальные, слышала «голоса». Передавая содержание «голосов», больная употребляла выражения: «Мне говорят... сказали... я слышу...». Одной из тем разговоров была «беседа с сыном», которому она отвечала на вопросы. Часто слышала «голоса» мужчин, которые обращались к ней с циничными предложениями. Голос сына, по ее мнению, изменился, на что больная жаловалась врачу: «Голос не похожий... на Женю, Женю, Женю... не вижу, а говорит, говорит... это Женя все рассказывает... не похож голос». Галлюцинации имели для больной характер полной реальности, она реагировала на них очень живо мимикой, жестами, эмоционально. Галлюцинаторные переживания определяли ее поведение и влияли на настроение.

Э. Я. Штернберг видит причину развития психоза в тромбозе сосудов мозга с размягчением левой височной доли в сенсорной области, в результате чего у больной появилась сенсорная афазия с развитием слуховых галлюцинаций преимущественно вербального характера. Приведенный случай показывает, что не только «тугоухие», но даже лица, сохранившие слух, но потерявшие способность «раскодировать» получаемую в услышанной речи информацию, могут также страдать слуховыми галлюцинациями. Галлюцинации в этом случае носят также викарный характер, замещая недостающую информацию содержательной стороны человеческой речи.

Таким образом, во всех приведенных клинических случаях в генезе достаточно отчетливо выступала не только депривация, но и социальная изоляция больных.

Бывают случаи, к счастью редко, когда на свет рождаются одновременно слепые, глухие и, как следствие глухоты, немые дети. Если у человека отсутствует зрение, то это в какой-то степени компенсируется слухом. Глухой получает сведения о мире с помощью зрения. Слепоглухонемого ребенка с момента рождения окружает беззвучная вечная ночь и одиночество. Ч. Диккенс в XIX в. встретился со слепоглухонемой девочкой Лорой Бриджмен во время поездки в Америку, первое впечатление которого вынесено нами в эпиграф.

Одновременный выход из строя таких значительных дистанционных органов чувств приводит к тому, что такие дети не только не могут обслуживать себя, но и принимать человеческие позы, ходить, некоторые из них не умеют даже жевать пищу. Их биологическая энергия находит выход в ритмических раскачиваниях головы, туловища, взмахах руками или в других навязчивых движениях. «Живыми кусочками», «инертными массами», «подвижными растениями» нередко называют исследователи в своих работах слепоглухонемых детей.

Первый, кто стал «выводить» таких детей в люди был американский врач С. Г. Хоув (1801—1876 гг.). И. А. Соколянский в 1923 г. в Харькове создал небольшую школу-клинику и заложил научно обоснованную систему для обучения слепоглухонемых детей (167). Одной из выдающихся учениц профессора является Ольга Ивановна Скороходова. Будучи слепоглухой она стала признанной писательницей и поэтессой. Ее труды переведены на многие языки мира.

После смерти И. А. Соколянского его дело продолжил И. А. Мещеряков, впервые в мире организовавший в г. Загорске (ныне г. Сергиев Посад) школу-интернат, где вместе со своими единомышленниками подготовил к активной жизни десятки казалось бы безнадежных рябят. Все они трудятся на предприятиях общества слепых. Практически было доказано, что слепоглухонемые люди при специальном обучении могут, как и просто слепые, учиться и выполнять различную (интеллектуальную, физическую) работу.

Апофеозом идей и методики обучения И. А. Соколянского и И. А. Мещерякова явился уникальный эксперимент, который вошел в историю науки. 1971 г. четыре воспитанника интерната — Сережа Сироткин, Юра Лернер, Саша Суворов и Наташа Корнеева поступили на факультет психологии МГУ им. М. В. Ломоносова.

Итоги четырех лет обучения молодых людей были подвергнуты анализу на расширенном Ученом совете факультета психологии в феврале 1975 г. Эксперимент шел блистательно, свидетельством тому факт, что все четыре студента выступили с докладами. В докладах слепоглухие, но уже не немые, студенты демонстрировали не только высокую профессиональную подготовку, но и настоящую теоретическую хватку, свободную ориентацию в тончайших деталях предмета, грамотную подачу материала слушателям. Это выражалось в прекрасном освоении ими как литературного, так и научного языка. Их речь отличалась хорошей дикцией и эмоциональностью. Небезынтересно, что зрячего, но глухого обучить говорить труднее, чем слепоглухого. Причину данного парадокса педагоги видят в том, что если глухие могут объясняться жестами, то слепоглухие этого делать не могут. Единственная возможность передать свои мысли при общении с обычными людьми — речь. Это и побуждает слепоглухих овладеть звуковой речью.

Но вернемся к заседанию совета. В научных сообщениях имеет значение не столько ораторское искусство, сколько содержательная сторона. Чтобы читатель мог составить представление и об этой части выступления, приведем извлечения из доклада Сергея Сироткина, который был назван в «В мире слепоглухого».

«Образы окружающего мира, возникающие в голове каждого здорового человека, — это живые картины реального, вне сознания существующего мира. В науке психологии эти картины называют более научно и сухо — психическим отражением действительности.

Не видя перед собой прочитанной книги, мы можем свободно прочитать свои или чужие мысли в собственной голове. Когда рядом с вами нет другого человека — товарища, друга или просто собеседника, — в вашей голове все равно звучит хорошо знакомый голос отсутствующего человека (или свой собственный)...

Какими же необычными красками написаны эти живые, психические картины, которые то и дело «просматриваются», как кинокадры, в собственной голове? У нормального человека (его мы, слепо-глухие, между собой называем зряче-слышащим) пять видов этих красок: зрительные, слуховые, кожно-двигательные, обонятельные и вкусовые ощущения. У слепо-глухих из палитры красок исключены зрительные и слуховые анализаторы. Вследствие этого психические картины окружающего мира у них бесцветны, беззвучны и, с точки зрения зряче-слышащего, более бедно оформлены. Их слепо-глухой не «просматривает» зрительно и не «просматривает» мысленными ушами, а «прощупывает» воображаемыми руками... Тогда вопрос: накладывает ли «бледность» оформления психических картин неизбежные ограничения на человеческое развитие слепо-глухого? Доступны ли слепо-глухому богатства человеческой культуры, то есть «мир» зряче-слышащего?..

Особенностью психических картин реального (окружающего) мира является их субъективность. Материалом для них служат не сотканные на фабрике полотнища и не изготовленные на химическом заводе краски и лаки различных цветов. Весь фокус с том, что этот материал — душа (то бишь психика по-научному) человека и ее чувственная ткань — ощущения. Короче говоря, сам человек (субъект) служит «вещественным» материалом для собственных картин (образов) реального, независимо от него существующего мира. Да к тому же этот необычный материл — живой, поэтому и субъективный. Вы не просто «просматриваете» свои собственные картины (в своей голове), но и делаете с ними, что ваша душа захочет. Скажем, «мановением» своей души можете воображаемый стол сделать огромных размеров, в мгновение ока превратить из неодухотворенного в живой (как в сказке)... Таким образом, вы не просто зритель-слушатель живых картин (как в картинной галерее) а прежде всего активный участник процесса, акта «просматривания», «прослушивания» всех образов, мыслей, имеющихся в вашей голове. Это явление научная психология называет психической деятельностью, а человека (ее активного участника) субъектом этой деятельности. Вы не только управляете автомашиной или станком, не только делаете предметы быта или культуры вообще (то есть совершаете практическую деятельность). Но точно так же вы делаете свою душу (психику) и управляете ею (совершаете психическую деятельность)...» (36, с. 73-80).

В подведении итогов Ученого совета был отмечен удивительный факт — слепо-глухонемые студенты осваивают программу высшего образования с не меньшим успехом, нежели обычные студенты. Этот факт был зафиксирован категорически и единодушно.

В 1977 г. все выпускники факультета стали научными сотрудниками Научно-исследовательского института общей и педагогической психологии Академии педагогических наук. В последующем некоторые из них защитили диссертации.

Загорский детский дом для психологов и педагогов по мнению профессора Д. Б. Элькони — все равно, что синхрофазотрон для физиков. В этом образном сравнении скрыт глубокий смысл, который раскрыт в монографии И. А. Мещерякова (125).

Тем не менее слепо-глухие являются инвалидами первой группы и жить без посторонней помощи они не могут. Круг их общения чрезвычайно ограничен людьми, знающими дактильную азбуку, адаптированную для слепо-глухонемых. И, конечно, не все воспитанники Загорского детского дома достигли таких высот в своем развитии, как пятеро названных научных сотрудников. Однако, большинство выпускников работают на предприятиях для слепых.

Двигательная активность — это одна из существенных потребностей человека и животных. Известно, что мышцы человека составляют около 40% массы тела. Они обеспечивают не только перемещение человека во внешней среде, ту или другую физическую деятельность, но и работу всех внутренних органов. Афферентация от работающих мышц тонизирует работу мозга, а следовательно и психическую деятельность. Ограничение двигательной активности создает своеобразную изоляцию человека от окружающего мира и вызывает изменения во многих системах организма.

Наиболее пагубно на психику человека влияет ограничение движений в сочетании со своеобразной сенсорной изоляцией больных полиомиелитом при лечении в респираторах, которые часто в зарубежной печати называют «железными легкими». Следует заметить, что аппарат принудительного дыхания в 60-х годах XX столетия конструктивно отличался от современных.

Американские психоневрологи Дж. Мендельсон, П. Соломон и Е. Линдеман (94) опубликовали свои наблюдения за психическими изменениями больных полиомиелитом, лечившихся при помощи специальных респираторов во время эпидемии в районе Бостона в 1955 г. Несмотря на значительные личностные различия пациентов, во всех приведенных случаях психические расстройства имели много общего и выражались в дезориентации, замешательстве, галлюцинациях и иллюзиях. На основании проведенного анализа авторы считают, что психические изменения зависят не от токсических и метаболических факторов, а исключительно от особенностей пребывания парализованного больного в дыхательном резервуаре. В целях иллюстрации приводим наиболее характерные случаи.

Наблюдение 1. Женщина 22 лет госпитализирована с параличами мышц шеи, туловища и ног. Хорошо помнит все события во время госпитализации и помещения ее в респиратор только в течение пяти дней, по истечении которых была дезориентирована во времени, месте и собственной личности. Все время ощущала, что ее окружение «нереальное», спрашивала у медперсонала, как ее имя и где она находится. Грезы стали ярче и живее, чем реальная действительность. Появление грез связывала со сном и просила сестер ее не будить. Больная говорила, что трудность различения реального от ирреального возрастала до такой степени, что эти состояния как бы смешались, причем указанные симптомы усиливались к вечеру: «Я боялась ночи. Когда наступала темнота, я становилась помешанной». У больной были как слуховые, так и зрительные галлюцинации. Она рассказывала о путешествиях вокруг госпиталя на автомобиле, который имел форму респиратора; вспоминала, что в этих поездках ее сопровождали сестры. Часто спонтанно во время этого воображаемого путешествия больная обращалась к спутникам и, только получив ответ, восстанавливала реальные соотношения обстановки. В дальнейшем, когда появилась сила в мышцах больных ног, эти грезы постепенно уменьшились, а затем совсем исчезли.

Наблюдение 2. Женщина 28 лет поступила с параличами мышц туловища, рук и ног. В первый день госпитализации сделана трахеотомия; больную поместили в респиратор. Галлюцинаторные и иллюзорные переживания у нее появились начиная с седьмого дня и продолжались две недели. Больная рассказывала о ярких и красочных галлюцинациях с легкостью и ясностью. Наиболее повторяющиеся галлюцинации заключались в том, что она «видела» себя («аутоскопические» галлюцинации) несущейся в ярком окрашенном вертолете, который имел форму респиратора. Она также рассказывала о присутствии на танцах, где двигалась и танцевала. Больная говорила, что видит мужа и сына в резервуаре аппарата. Эти галлюцинации теряли яркость во время наибольшей активности в палате, например, во время питания, она была более привязана к реальному окружению.

Наблюдение 3. Мужчина 31 года госпитализирован с параличами мышц туловища, глотки и гортани. Была проведена трахеотомия. На третий день появились галлюцинации и иллюзии. Больной большей частью был дезориентирован в течение дня; вечером становился менее возбужденным и у него появлялись иллюзорные переживания как сновидные грезы. Ретроспективно больной говорил, что он осознавал, что грезы появлялись, когда в палате становилось темнее и тише. В своих галлюцинациях он внезапно видел себя дома ранним утром. Хотя вся обстановка дома была в наличии, он одновременно ясно видел и окружающее. Все домашние предметы имели три измерения и были окрашены. Замечал многие мелочи, которые ускользали от его внимания. Например, «пятна грязи на полу» или бумаги на столе. Будучи по профессии поваром, часто в воображении занимался экспериментированием по приготовлению деликатесов. Живо переживал вкусовые ощущения, когда дегустировал пищу, «вкус ее был великолепный».

Больной также «видел», как он с женой в автомобиле возвратился в гараж. Он заметил, что на крыле автомобиля была большая царапина и что узор ковра сидения отличался от узора ковра его автомобиля. Больной решил, что его автомобиль был украден и заменен другим. Это переживание было настолько ярким, что во время ясных промежутков, когда его посещала жена, он постоянно настаивал обратиться в полицию. Когда больной был переведен в общую палату, основные психические симптомы исчезли, но и по прошествии длительного времени больной оставался уверенным, что его галлюцинаторные переживания соответствуют реальности. Только через месяц он был способен отдать отчет, что все его галлюцинаторные переживания не соответствуют реальности.

Наблюдение 4. Мужчина 34 лет с параличами мышц рук и ног с третьего дня госпитализации, когда начал развиваться тяжелый паралич межреберных мышц, был помещен в респиратор. В своих грезах он представлял себя путешествующим вокруг света, на различных транспортных средствах, начиная от самолета и кончая верблюдами; он посетил Европу, Азию и Африку. Больной активно рассказывал, что он переживал и сообщал, что он видел в манере близкой к репортажу путешественника. В период, когда галлюцинации ослабли, он был дезориентирован и растерян, а его воспоминания о путешествиях были очень бледны.

Наблюдение 5. Мужчина 31 года по профессии шофер был госпитализирован по поводу полного паралича дыхательной мускулатуры. Для больного были характерны грезы, связанные с его работой, ремонтом машин и их продажи.

Приведенные случаи психических нарушений наиболее близко приближаются к онейроидному (сновидному) состоянию сознания, о чем свидетельствует наличие характерного для таких нарушений обилия всплывания в сознании ярких чувственно пластических представлений, а также диссоциации между неподвижностью больного и последовательно развивающимися, как в сновидении, динамическими событиями. В пользу этого сопоставления говорит и то, что галлюцинации и грезы живо вспоминались после исчезновения психотических явлений, а также и то, что реальная обстановка (форма респиратора, его звуки при работе) органически включались в содержание видений. Но вместе с тем нельзя не отметить и существенного своеобразия, которыми отличаются психические изменения при полиомиелите. Это преимущественно житейский, обыденный характер возникающих представлений, а также актуальность действий (езда на транспорте, работа и т. д.) в переживаниях больных. Последнее объясняется желанием парализованных больных хотя бы в субъективном мире и фантазии восполнить воображаемым движением свою вынужденную неподвижность. В пользу этого свидетельствует и то, что грезы развлекали большинство больных. Эта особенность грез сближает последние с эйдетическими представлениями, о чем более подробно мы будем говорить в главе об обманах чувств в экспериментальной сенсорной депривации.

В отличие от приведенных выше наблюдений, содержание клинической картины в шестом и седьмом случаях отражает тревогу за свое здоровье на фоне отрицательно окрашенного эмоционального состояния.

Наблюдение 6. Женщина 43 лет по поводу паралича мышц ног была на три недели помещена в респиратор. Вначале наблюдалась растерянность. Начиная с седьмого дня у нее появились часто повторяющиеся грезы и гипнагоические галлюцинации, особенно ночью и ранним утром. Больная видела себя прогуливающейся в респираторе по улице, где жили ее сестра и мать. Однажды респиратор, как автомобиль, остановился в конце улицы и она услышала пронзительные звуки и увидела большую гориллу на крыше. Больная пыталась закричать и заставить респиратор двигаться. Горилла сокрушала дома на улице, схватила ее мать и сестру и убила их. Ее охватил ужас. Когда она поняла, что находится в госпитале, то со слезами сообщила, что ее мать убита. Воспоминания вызвали выраженную тревогу, она перестала разговаривать и отказалась от еды.

Наблюдение 7. Женщина 39 лет поступила с параличом мышц рук и ног, сопровождающегося дыхательными нарушениями. Наиболее яркие грезы в респираторе, появляющиеся в ранние часы, были о собственной смерти. Больная видела как ей делали операцию по поводу опухоли мозга. Имела субъективное ощущение, что ее мозг разрезан. Увидела себя в похоронном бюро, оплакиваемой друзьями и близкими. Затем имела субъективное впечатление, что ее везут внутри гроба на катафалке. После прибытия на кладбище она увидела присутствующих на похоронах людей и услышала их пение и плач. Эпизод завершился тем, что больная почувствовала, как ее опустили в могилу и начали засыпать землей. Своему мужу на следующий день при свидании сообщила: «Я умерла в прошлую ночь». Излечившись, она говорила, что даже после многих недель ей трудно было поверить в нереальность пережитого.

Психические изменения у больных полиомиелитом с характерными грезами путешествий, описаны Дж. Мендельсоном и Дж. Фолеем (84). Гипотеза о связи психических изменений с одиночеством, иммобилизацией и обзором, ограниченным резервуаром респиратора, подтверждена авторами экспериментально. Помещая в резервуар респиратора здоровых добровольцев, они наблюдали такие же психические нарушения, как и у больных полиомиелитом, только не доходящих до степени психоза. О значении иммобилизации в процессе развития психических нарушений при полиомиелите говорят также исследования Е. Линденмана, Дж. Мендельсона, П. Соломона и др. (84), наблюдавших психические нарушения, выражающиеся в иллюзиях и пространственной дезориентации при тяжелых двигательных и чувствительных нарушениях при полиневрите.

Определенную, а иногда решающую роль в развитии психических изменений при длительной госпитализации играет сам факт вынужденной изоляции больного. Б. Дони (84) описывает развитие параноидной реакции небольшой продолжительности с бредом преследования и отравления, которые развились у молодой преподавательницы, изолированной в отдельной комнате по поводу трахеобронхита. Бредовые идеи прекратились с возобновлением нормальной активности в обычном окружении.

Легкое произвольное вызывание ярких эйдетических представлений в условиях госпитализации в изоляторе при заболевании скарлатиной в возрасте восьми лет имел врач О. Н. Кузнецов. Он пишет: «Я чаще всего представлял образы родителей. Это развлекало и утешало меня. Хотя образы были яркими и живыми, но я всегда мог по желанию как прекратить, так и вызвать их. Я также понимал, что это мои представления. После перевода из изолятора в общую палату, где было много детей, потребность в вызывании ярких образов уменьшилась и вскоре я совсем перестал произвольно вызвать образы родителей (84, с. 78).

С точки зрения значения длительной обездвиженности на развитие психических изменений у детей определенный интерес представляют материалы Е. И. Кириченко и О. А. Трифонова (67), которые показали, что у детей и подростков, страдающих церебральным параличом, развиваются своеобразные черты личности, которые во многом укладываются в синдром изоляции. Это ограниченность кругозора и односторонняя направленность интересов, преобладание вербального мышления над практическим. Характерным также является фантазирование с уходом в мир собственных мечтаний и ярким воображением. Фантазии при этом носят яркий чувственный характер и в их построении авторы отмечают много гиперкомпенсаторного. Причем отгороженностью, особой интравертированностью, подчеркнутостью реакции на дефект, выраженными аутистическими установками отличаются больные со спастическими формами церебральных параличей. Так как они позже начинают ходить, обслуживать себя, более зависимы от окружающих, чем дети с хореоатетонозными формами церебральных параличей. Тенденция к «аутизации личности» при детских церебральных параличах связывается В. В. Ковалевым (68) как с сенсорной депривацией, зависящей от недостаточности кинестетического (двигательного) анализатора, так и с сознанием неполноценности и реакции личности на нее. Аналогичные реакции, по его данным, наблюдаются при других формах сенсорной депривации — недостаточности зрения и слуха.

Гиподинамия — синонимы: «адинамия», «гипокинезия» (греч. hypo — приставка, указывающая в данном случае на снижение двигательной активности) стала называться «болезнью цивилизации». Врачи придерживаются единого мнения, что целый рад сердечно-сосудистых, желудочно-кишечных и многих других заболеваний обуславливлен гиподинамией.

Нами было проведено исследование 500 мужчин в возрасте от 30-ти до 50-ти лет, занимающихся интеллектуальной работой, у 78% из которых день складывался по следующей схеме: подъем, гигиенические процедуры, завтрак; спуск на лифте; ходьба до ближайшего вида общественного транспорта или личного автомобиля в среднем 200—250 м; приезд на работу, подъем на лифте в офис и работа в кресле с компьютером и т. д. Обратный путь по той же схеме; ужин и нахождение в кресле перед телевизором или за чтением газет.

Исследования показывают, что во время походов моряки подводной лодки в сутки делают 400—800 шагов, тогда как в обычной обстановке до 10 тысяч. Ограничена подвижность людей, обслуживающих подземные комплексы стратегических ракетных установок. Особенно злокачественно гиподинамия, если не предпринять мер профилактики, протекает в условиях космического полета.

Давление крови в условиях земного тяготения зависит от силы сердечных сокращений, напряжения сосудов (тонуса стенок сосудов) и веса циркулирующей крови. В общей сложности на вес крови, который «исчезает» в условиях невесомости, приходится около 15% общей величины давления. В невесомости отсутствует также гидростатическое давление, обусловленное весом крови. Если учесть, что отпадает также мышечная деятельность по удержанию человека в вертикальной позе, то нагрузка на сердечно-сосудистую систему значительно сокращается, что сказывается на функционировании всего организма. Изменения же нервной системы проявляются в утомлении, снижении работоспособности и в других психических нарушениях.

«То, что не упражняется, умирает», — говорил Лесгафт. Чарльз Дарвин описал особый вид мышей, которые родятся зрячими, но когда взрослеют, слепнут. Слепнут потому, что всю жизнь проводят под землей и не пользуются зрением. По той же причине слепли в старые времена лошади, работавшие в шахтах. «Le movement c’est la vie» (движение — это жизнь) — гласит латинское изречение. Где нет движения, нет и здоровой полноценной жизни.

Если не предпринимать профилактических мер, то в состоянии невесомости снижается кровяное давление, наступает атрофия мышц, в том числе и сердечной, из костей вымываются соли кальция, происходят другие сдвиги в метаболических процессах и в морфологии крови.

В этом отношении показателен 18-суточный полет А. Николаева и В. Севастьянова на транспортном корабле «Союз-9» в 1970 г. Космонавты на протяжении всего полета очень мало двигались.

Анализ рабочих операций (ведение радиопередач в телеграфном режиме, ведение журнала и пр.), спектральный анализ речи, наблюдения за внешним поведением во время телевизионных передач, а также регистрация физиологических функций по телеметрии позволили прийти к выводу, что у космонавтов начало развиваться утомление и снижение работоспособности. Индивидуальные особенности космонавтов в это время обострились: А. Николаев стал более заторможенным, а В. Севастьянов — более возбудимым, что проявлялось во внешнем виде и речевой активности. К концу полета начала развиваться астенизация (истощение нервной системы). Изменения в нервной системе и психической сфере наступили у космонавтов несмотря на то, что они в течение всего полета дважды в день по 30 минут выполняли комплекс физических упражнений.

В ходе исследований (149) было установлено, что особенно отчетливо изменения, происшедшие в состоянии невесомости, проявились по возвращении на Землю, т. е. в период реадаптации к земным условиям. А. Николаев рассказывает: «Хочется поскорее выбраться к встречающим, однако последствия длительного полета сразу же дают о себе знать. Трудно подняться из кресла: тело налито свинцом, ноги — ватные. Как-то очень обостренно начинаешь воспринимать земное тяготение. С трудом приподнявшись, чувствую, как учащенно колотится сердце, кровь отливается от головы, в глазах появляется серая пелена (признак развития обморока). Опускаюсь в кресло — становится легче... Медицинские осмотры показали, что за полет я потерял в весе около трех килограммов. Виталий — почти четыре, причем не вследствие обезвоживания организма, а за счет распада мышечной ткани» (131, с. 34).

Космонавты жаловались на общую слабость, на болезненные ощущения в мышцах ног, спины, на неуверенность при поддержании вертикальной позы. Некоторое время после полета у них наблюдался явный распад двигательной структуры при ходьбе. «Нам с Виталием предложили самостоятельно пройти вдоль коридора, — рассказывает А. Николаев. — Когда шли, мы заметно пошатывались. Передвижение сопровождалось нервно-эмоциональным напряжением, полной концентрацией внимания на контроле за своими действиями и прилагаемыми усилиями. При ходьбе ноги широко расставлялись в стороны, чтобы удержать равновесие. Голова была наклонена вперед и вниз, чтобы контролировать движения ног. Руки невольно вытягивались в стороны для поддержания равновесия. Шаги были короткими и нестабильными по длине. Походка носила «штампующий» характер, не выдерживалась прямая линия ходьбы» (132, с. 202). Изменения в психомоторике были настолько значительными, что приходилось страховать космонавтов при их передвижении.

Переход из горизонтального положения тела в вертикальное или сидячее сопровождался ухудшением самочувствия, учащением сердечных сокращений и падением артериального давления крови. Свои ощущения космонавты сравнивали с воздействием перегрузок на центрифуге. В первые дни им казалось, что перегрузка была примерно две единицы или немного больше, затем она постепенно убывала, а на пятый — шестой день исчезала полностью.

Интересно, что даже в горизонтальном положении космонавты ощущали «вдавливание» в постель. «При перегрузках на Земле, — вспоминал А. Николаев, — у меня постоянно возникала мысль о том, что было бы хорошо, если б вдруг снова оказаться в невесомости и по-человечески выспаться там, отдохнуть хотя бы немного от земной тяжести, которая постоянно давит на нас» (132, с. 160).

По словам космонавтов, не только конечности, но даже внутренние органы ощущались очень тяжелыми. В это время они отмечали боли в мышцах ног и спины. Исследования показали, что в первый день обследования амплитуда биопотенциалов мышц, участвующих в реализации коленного рефлекса, возросла по сравнению с предполетными данными у А. Николаева в два, а у В. Севастьянова три раза. Становая сила на третьи сутки полета у А. Николаева уменьшилась на 40 кг, а у В. Севастьянова — на 65; восстановление становой силы произошло на 21-е сутки.

При замерах периметров конечностей было обнаружено уменьшение окружности голени и бедра на 5—7 см., связанное с атрофией мышц. А. Николаев вспоминает: «Во второй половине полета я как-то обратил внимание на ноги Виталия: «посмотри, у тебя ноги стали очень тонкими, как спички»... А он, посмотрев на мои ноги, ответил: «А ты на свои посмотри, они тоже стали тоньше» (132, с. 160).

По данным рентгенологического обследования, размеры и объем сердца у обоих космонавтов уменьшились на 10—12%. «Зубцы» на электроэнцефалограмме (ЭЭГ) были «перевернуты», как у больных при инфаркте. Оптическая плотность костей за счет вымывания солей кальция у А. Николаева снизилась на 8,5%, а у В. Севастьянова — на 9,6%. Исследования крови через два часа после приземления также выявляли значительные отклонения от нормы. Реадаптиация космонавтов к «объятиям» земной гравитации заняла около шести месяцев.

На влияние гиподинамии в форме длительного постельного режима, который стал применяться в экспериментальных исследованиях, впервые обратил внимание С. С. Корсаков в конце XIX в., когда появилось увлечение лечить душевнобольных в строгом постельном режиме (до восьми месяцев и более). «Для правильной деятельности организма нужна смена покоя и движений... Вред от чрезмерного покоя и от слишком продолжительного нахождения в постели может касаться лимфообращения и кровообращения... и других важных функций человека. Между прочим, теоретически рассуждая, нельзя отрицать влияние постельного режима на психическую сферу: может быть, благодаря этому в больницах, где широко пользуются длительным постельным режимом при лечении молодых больных, так много случаев так называемого юношеского слабоумия» (85, с. 551).

Дальнейшая практика освоения космического пространства потребовала разработать меры профилактики воздействия невесомости на организм космонавтов, чтобы по возвращении на землю их не раздавило земное тяготение. Это обстоятельство потребовало проведения целой серии экспериментов в модельных условиях.

Длительное воздействие невесомости в экспериментах на Земле имитируется двумя способами: погружением испытуемых в воду и соблюдением строго постельного режима. Идея воспроизведения состояния невесомости в жидкой среде принадлежит К. Э. Циолковскому, который в работе «Грезы о Земле и небе» дал объяснение такой имитации. Впрочем, здесь же он указал, что иллюзия невесомости «будет далеко не полная».

В одной серии опытов зарубежные исследователи погружали испытуемых в воду полностью. Они находились под водой в специальной аппаратуре с приспособлением для дыхания, питания и отправления физиологических функций до семи суток. В этих экспериментах ставилась задача не только уменьшить афферентацию со стороны опорно-двигательного аппарата, но и со стороны всех других органов чувств («строгая сенсорная депривация»). Большой интерес представляют эксперименты, в которых органы чувств испытуемых при погружении в воду полностью загружены информацией. Примером такой загрузки экстерорецепторов могут служить эксперименты М. А. Герд и Н. Е. Панферовой (49), в которых испытуемые располагались горизонтально на капроновой сетке в верхнем слое воды. Сетка исключала возможность глубокого погружения, а голова поддерживалась специальным подголовником в таком положении, чтобы лицо находилось над водой. Кормление и физиологические отправления производилось в воде с помощью специального оборудования. Режим сна и бодрствования был обычным. Испытуемым представлялась возможность смотреть телевизор, слушать радио, магнитофон, организовывалось чтение вслух книг и газет. Испытуемые могли беседовать с обслуживающим персоналом, допускались посещения друзей. По продолжительности такие эксперименты не превышали пятнадцати дней.

При имитации невесомости посредством строго постельного режима испытуемым запрещалось поднимать голову от подушки и производить резкие движения конечностями. В то же время они могли смотреть телевизор, слушать радио, читать книги, беседовать друг с другом (обычно в таких опытах участвовало по три-четыре человека). По продолжительности гиподинамия не превышала 120 суток.

Проведенные эксперименты подтвердили, что гиподинамия приводит к сдвигам в различных системах организма, аналогичных тем, которые возникают при воздействии невесомости, но развиваются они несколько медленнее. В ходе исследований выяснилось также, что пребывание в водной среде вызывает более грубые нарушения, чем пребывания в постели.

Накопленный материал по проблеме экспериментальной гиподинамии позволил А. Г. Панову и В. С. Лобзину (138, 139) выделить следующие три этапа в изменениях центральной нервной системы. Первый этап (около 10-дней) характеризуется появлением приспособительных реакций в ответ на гиподинамию. На вторые-третьи сутки у всех испытуемых появлялись тупые боли в пояснице, которые держались примерно семь дней. С четвертого дня появлялось ощущение слабости, которое проходило на восьмой день. Частота пульса в этот период уменьшалась.

На втором этапе (примерно около 10-дней) нарастает электровозбудимость мышц, увеличивается содержание кальция в крови и моче, начинается атрофия мышц ног. Пульс учащается в среднем на десять ударов по сравнению с исходным, артериальное давление крови неустойчиво и имеет тенденцию к снижению.

Третий этап (после 20 суток) — усугубление расстройств сердечно-сосудистой системы. Первый сигнал начинающихся расстройств высшей нервной деятельности — нарушение сна; засыпание становится замедленным (до трех часов), сон — чутким, сновидения приобретают неприятное содержание. В неврологическом статусе выявляются четкие изменения (нистагмоидное подергивание глазных яблок, патологические рефлексы Гордона и Опенгеймера, патологическая дермография и т. д.). С 30-х суток эксперимента у всех испытуемых начинал снижаться мышечный тонус, а затем появлялись явления атрофии мышц голени и бедра (дряблость, уменьшение окружности на два-три см, резкое снижение силы и т. д.). К 60-м суткам учащение пульса и снижение артериального давления наступали даже при незначительном мышечном усилии, например, таком, как поднятие одной руки. Когда испытуемого на щите-постели переводили в вертикальное положение, то развивалось обморочное состояние с потерей сознания, а после возвращения в горизонтальное положение — возникала и несколько минут держалась иллюзия положения тела вверх ногами.

Кроме того, было установлено, что после окончания длительного эксперимента имел место явный распад двигательных структур при ходьбе, выражавшийся в нарушении походки испытуемых. В. В. Парин с соавторами пишет, что «строгий постельный режим приводит к иммобилизации, атрофии мышц и в конце концов к избыточному выделению кальция с мочой, что связано с началом деминерализации костей скелета» (141, с. 107).

А. Г. Панов и В. С. Лобзин (138, 139), М. А. Герд и Н. Е. Парфенова (49) во время своих опытов наблюдали снижение кожной и мышечной чувствительности, ухудшение координации движений, увеличение латентного времени двигательной реакции, ухудшение процессов внимания. При ассоциативном эксперименте увеличивался период речевой реакции. Выполнение тестов на запоминание начиная с пятых — восьмых суток воспринималось как процесс, сопряженный с рядом трудностей. Наблюдение и опрос показали, что возникало отрицательное отношение и к другим формам умственной деятельности. Отмечалось снижение желания смотреть телевизор, слушать радио. Испытуемые отказывались слушать читаемые вслух книги, ссылаясь на невозможность побороть чувство лени, указывали на невозможность по-настоящему сосредоточиться, жаловались на отсутствие способности последовательно обдумывать разные несложные и ранее приятные ситуации («мысли стали короткими, перебивают друг друга, часто разбегаются», «Стали путаться мысли... мысли несвязанные... Невозможно ни на чем сосредоточиться».).

Всеми исследователями, проводившими опыты по гиподинамии, регистрировались ярко выраженные изменения в области эмоциональной сферы. Выраженные эмоциональные реакции появлялись почти у всех испытуемых на более ранних этапах, чем изменения в других сферах. Многие обследуемые, вначале активно реагировавшие на различные события экспериментальной обстановки, становились апатичными: лежали молча, иногда намеренно отвернувшись от людей, отвечали на вопросы односложно. Вместе с развитием апатии наблюдались патологические формы эмоций. Например, явления, ранее стойко воспринимавшиеся как положительные, стали восприниматься как негативные (раздражали цветы, музыка, испытуемые отказались от свидания с друзьями).

Испытуемый А. в дневнике на седьмой неделе записал: «Настроение меняется как ленинградская погода. Этот дневник мне надоел не меньше, чем гиподинамия. И вообще, чувствую себя лучше, когда нет никого и никто не смеется».

В опытах В. П. Богаченко (20) при опросе все обследуемые сообщали, что им «все надоело», «надоело обследоваться», «бывают дни, когда внутри все переворачивается», «даже кинокомедии не веселят», «раздражает присутствие врачей». Автор особенно выделяет тот факт, когда в ответ на незначительные неприятные ситуации у четырех мужчин в возрасте 23-х лет на глазах появлялись слезы, что говорит о крайней степени эмоционально-волевого истощения. Начиная с 20-х суток большинство обследуемых жаловалось на отсутствие сна, несмотря на ярко выраженное желание спать. Для того, чтобы уснуть ночью, испытуемые старались бодрствовать в течение дня и, тем не менее, не могли уснуть.

А. Г. Пановым и другими исследователями был сделан вывод, что наиболее уязвимым при астенизации нервной системы при гиподинамии оказались сон и эмоциональная сфера. В некоторых случаях выраженная астенизация и нарушения в эмоциональной сфере перерастали в выраженные невротические и психотические состояния. Так, у одного из четырех испытуемых в 62-х суточном эксперименте, проводимых А. Г. Пановым с В. С. Лобзиным (138), со второй половины 20-х суток состояние резко ухудшилось; у него стали «путаться мысли», «не мог ни на чем сосредоточиться». Возникло острое расстройство сна, появилась беспричинная слезливость, навязчивое, непреодолимое желание двигаться. На следующие сутки пытался выполнять всевозможные движения и вставать с койки. На вопросы отвечал тихо, односложно, глухим голосом. В связи с острым невротическим состоянием испытание было прекращено. В другом эксперименте А. Г. Панова с соавторами у испытуемого Ч. на 69-е сутки гиподинамии усилилась депрессивная окраска настроения, расстроился сон и появилось чувство немотивированного страха.

Пример расстройства нервно-психической деятельности в условиях гиподинамии приводит и В. П. Богаченко. У испытуемого К. резко ухудшилось настроение; последние две ночи перед этим спал мало, сон был прерывистым. На вопросы отвечал неохотно, голос был глухой и монотонный, ответы лаконичные; стал слезлив. Жаловался на тупые головные боли, тяжесть и чувство тепла в голове. Отмечалось дрожание пальцев вытянутых рук. Невротическая реакция была настолько выражена, что опыт пришлось прекратить.

И. А. Маслов (121) в опытах по гиподинамии продолжительностью от 15-ти до 120-ти суток также отмечал ряд таких психических нарушений, как ипохондрия, немотивированный страх, довольно выраженная депрессия и др. Например, один из испытуемых во время эксперимента стал держаться с настороженностью, с некоторой тревожностью начал анализировать свое состояние, прислушиваться к разговорам врачей-экспериментаторов; старался уловить из разговоров факты, которые могут грозить его здоровью. Он отказывался есть некоторые продукты, не давая этому сколько-нибудь обоснованных объяснений, пытаясь отделаться общими рассуждениями о том, что в этих продуктах «мало солей», они не вызывают у него аппетита и т. д., хотя вне эксперимента он эти продукты с удовольствием употреблял. Можно думать, что у него развился бред отравления его врачами.

Другой испытуемый начал жаловаться на общее недомогание, но в чем конкретно оно заключалось, четко сказать не мог. Испытывал странные ощущения в голове («что-то дергается»), рассказывал, что иногда при засыпании при закрытых глазах казалось, что голова «сваливается набок». А еще один из испытуемых в напряженные моменты эксперимента давал тяжелые реакции возбуждения с выраженной депрессией, бессонницей, сильными головными болями. В один из таких моментов жаловался, что он «опасается за свой рассудок». В связи с острым невротическим состоянием испытание было прекращено.

Опыты по гиподинамии убедительно показывают, что мышечная активность оказывает существенное влияние на психическую деятельность человека. Еще И. М. Сеченов (161), анализируя результаты наблюдения за больными с поражением мышечной чувствительности, пришел к выводу о необходимости для нормальной деятельности мозга мышечного притока раздражителей, постоянно поступающих от работающих мышц. Ограничение раздражителей, поступающих от мышечно-суставного аппарата в результате неподвижности как бы создает препятствие, изоляцию (выпадение) потока нервных импульсов от мышц, что в свою очередь приводит к функциональным сдвигам не только в сердечно-сосудистой и других системах, но и центральной нервной системе.

Заканчивая рассмотрение влияния гиподинамии на психическое состояние испытуемых, необходимо указать на то, что в результате развившихся у них психических нарушений процесс общения как с товарищами по эксперименту, так и с медперсоналом, был затруднен; по сути, они оказывались в одиночестве.

Обусловить одиночество могут не только поражения органов зрения и слуха и выключение опорно-двигательного аппарата, но и самоизоляция, вызванная индивидуальными особенностями личности и сложными патофизиологическими процессами в мозге, вызывающими синдром изоляции.

Мечта — воображение, создающее образы желанного. «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать.., — писал Д. И. Писарев, — тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни...» (151, с. 124). Прервем цитату.

Чтобы достигнуть намеченного (идеального) результата человеку необходимо при достижении цели приложить усилия, преодолевая различные трудности. Порой для ее достижения требуются многие годы упорного труда. Так, например, художник А. А. Иванов создавал свой шедевр «Явления Христа народу» на протяжении 20 лет.

В психиатрии пограничных состояний выделяется неустойчивый (безвольный) тип психопатии. Иллюстрацией проявления личностной аномалии этого типа психопатии в форме акцентуации характера может служить центральный герой повести А. И. Куприна «Поединок». Подпоручик Ромашов прозябал в заштатном городке, остро ощущая всю никчемность и бессмысленность своего существования, презирал затхлый и скотский быт офицерства, видел забитость солдат, грубость военного начальства.

Вечер. Ромашов в своей комнате. Его вновь тянет к Николаевым, посещение которых для него трудная психологическая задача. «Сегодня нарочно не пойду, — упрямо, но бессильно подумал он. — Невозможно каждый день надоедать людям, да и... вовсе мне там, кажется, не рады».

Ему казалось это решение твердым, но где-то потаенно глубоко в душе, не осознаваясь, копошилась уверенность, что как и вчера, как и в последние три месяца, он все-таки пойдет. Уходя от Николаевых, он упрекал себя за бесхарактерность и давал себе честное слово пропустить неделю или две, а то и вовсе перестать к ним ходить. И пока он возвращался к себе, пока ложился в постель, пока засыпал, верил тому, что ему будет легко сдержать слово. Но проходила ночь, влачился скучный день, наступал вечер, и его опять неудержимо тянуло в этот дом.

Пока Ромашов решает вопрос идти или не идти, Куприн раскрывает его безволие несколькими штрихами. В убогой комнате Ромашова все то же, что у любого другого офицера «за исключением... виолончели; ее Ромашов взял из полкового оркестра... но, не выучив даже мажорной гаммы, забросил и ее и музыку еще год назад».

Ромашов год назад для поступления в военную академию наметил себе строгую программу жизни. В первые два года — основательное знакомство с классической литературой, систематическое изучение французского и немецкого языков, занятие музыкой. В последний год — подготовка к экзаменам. Необходимо было следить за общественной жизнью, за литературой и наукой, и для этого Ромашов подписался на газету и на ежемесячный популярный журнал. Для самообразования были приобретены: «Психология» Бунда, «Физиология» Льюсиса, «Самодеятельность» Смайлса. «И вот книги лежат уже девять месяцев на этажерке... газеты с неразорванными бандеролями валяются под письменным столом, журнал больше не высылают за невзнос очередной полугодовой платы, а сам подпоручик Ромашов пьет много водки в собрании... играет в штос и все чаще и чаще тяготится... собственной жизнью».

Естественно, что герой не сдержал своего слова. «Он понял, что непременно пойдет к Николаевым. «Но это уж в самый, самый последний раз! — попробовал он обмануть самого себя».

Он лишь в грезах уходил от реальной действительности, испытывая успокоение и радость: «... в нем тотчас же, точно в мальчике... закипели мстительные, фантастические, опьяняющие мечты. «Глупости! Вся жизнь передо мной! — думал Ромашов, и, в увлечении своими мыслями, он зашагал бодрее и задышал глубже. — Вот, назло им всем, завтра же с утра засяду за книги, подготовлюсь и поступлю в академию... И вот, неожиданно для всех, я выдерживаю блистательно экзамен. И тогда, наверно все они скажут: «Что же тут такого удивительного? Мы были заранее в этом уверены. Такой способный, милый, талантливый молодой человек».

И Ромашов поразительно живо увидел себя ученым офицером генерального штаба, подающим громадные надежды... Профессора сулят ему блестящую будущность, предлагают остаться при академии, но — нет, он идет в строй. Надо отбывать срок командования ротой. Непременно, уж непременно в своем полку. Вот он приезжает сюда — изящный, снисходительно-небрежный, корректный и дерзко-вежливый, как те офицеры генерального штаба, которых он видел на прошлогодних больших маневрах и съемках...»

Блестящий офицер генерального штаба Ромашов идет все выше и выше по служебной карьере. В мечтах подпоручика мелькают маневры, подавление бунта, во время которого он особенно отличился, героическое поведение на войне. «Он и сам не заметил, как дошел до своего дома, и теперь, очнувшись от пылких грез, с удивлением глядел на хорошо знакомые ему ворота, на жидкий фруктовый сад за ними и на белый крошечный флигелек в глубине сада.

Какие, однако, глупости лезут в башку! — прошептал он сконфужено. И его голова робко ушла в приподнятые кверху плечи».

Такого рода мечты называют обычно грезами. Люди грезят о чем-то приятном, радостном, заманчивом, причем в грезах отчетливо видна связь продуктов фантазии с потребностями и желаниями. Именно о такой пустой мечтательности, при которой происходит разлад межу мечтой и действительностью, говорил Д. И. Писарев в прерванной нами цитате: «Моя мечта может обгонять естественный ход событий или же она может хватать совершенно в сторону, туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти» (151, c. 124).

Психиатр Е. Блейер пишет, что некоторый уход из реальности существует, разумеется в грезах, содержащих в себе осуществление желания, у здорового человека, который строит воздушные замки; однако в большинстве случаев такой уход от реальности является волевым актом; человек хочет отдаться определенной фантазии, о которой он знает, что это только фантазия, и мечты его рассеиваются, как только этого потребует действительность» (19, с. 37).

Иллюстрацией высказанного положения могут служить наблюдения французского психолога Рибо над провинциальным аптекарем, который выдумал себе второе существование в роли богатого и знатного вельможи. Сидя в аптеке за конторкой, он представлял себе великосветские приемы, выезды, роскошь и богатство, бесчисленных слуг, лакеев, садовников, готовых выполнить любое приказание хозяина. Как-то в один из таких моментов мечтательности, когда он с «декоратором» обсуждал цвет драпировки в гостиной, в аптеку вошел посетитель и осведомился, не может ли он видеть хозяина. Каково же было изумление посетителя, когда аптекарь весьма надменно сообщил ему, что хозяин находится в своем фамильном замке и принять его не может. Впрочем, аптекарь, спохватившись, тут же рассыпался в извинениях.

Мечтательность, фантазирование могут стать постоянной чертой взрослого человека, оберегающей его от воздействия окружающей действительности. Астенические, «мимозоподобные», тонко чувствующие и легкоранимые субъекты вследствие своей психологической организации (по И. П. Павлову — слабый тип нервной системы) плохо переносящие грубое соприкосновение с действительностью, могут дать тот тип людей, который П. Б. Ганушкин отнес к разряду мечтателей.

Характерный для XIX в. тип мечтателей вывел в повести «Белые ночи» Ф. М. Достоевский. Мечтатели Достоевского — люди «со слабым сердцем», защищаясь от непереносимых для них условий, уходят в мир своего воображения, грез, как бы самоизолируются. Эти несчастные, ни к чему не способные, хотя и служат, «тянут свое дело», к которому чувствуют отвращение. Они смирны и боятся, чтобы их не затронули. Предпочитая одиночество, мечтатели селятся по неприступным углам, таясь от людей и от света. Забравшись в свой угол мечтатель начинает грезить. В мире его мечты — пленительные женщины, героические подвиги и т. д. При этом комната исчезает, время останавливается или летит: ночи проходят незаметно в неописуемых наслаждениях. В несколько часов переживается рай любви или целая жизнь, чудная как сон, грандиозно прекрасная. Во время грез ускоряется пульс, брызжут слезы, горят лихорадочным огнем бледные щеки. Когда заря блеснет в окошко мечтателя, он бледен, истерзан и счастлив. «Минуты отрезвления от грез для него ужасны, он их не выносит и медленно принимает свой яд в новых, увеличенных дозах» (63, т. 18, с. 33).

В мечтах героя повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» — и героини романов В. Скотта, и воспоминание об опере Мейербера «Роберт-дьявол», и Клеопатра и ее любовники, и «История» Карамзина, а также герои Хераскова, Гете, Жорж-Санд и других литераторов-романтиков, книги которых волновали и молодого Ф. М. Достоевского как читателя. Он признается устами своего героя: «Вы спросите, может быть, о чем он мечтает… да обо всем... о роли поэта, сначала непризнанного, а потом увенчанного; о дружбе с Гофманом» (63, т. 2, 116).

Если мечтатель постоянен в своих грезах, то крайне нестабилен в своем поведении: то он «слишком весел, то слишком угрюм, то внимателен и нежен, то способен к благороднейшим чувствам» (63, т. 13, с. 32).

Ф. М. Достоевский понимает, раздумывая над своим характером, что чем больше в человеке внутреннего содержания, тем «краше ему угол в жизни». Для него страшен диссонанс, неравновесие, которое ему представляет общество. Он считает, что «... с отсутствием внешних явлений, внутреннее возьмет слишком опасный верх. Нервы и фантазия займут очень много места в существе. Каждое внешнее явление с непривычки кажется колоссальным и пугает как-то. Начинаешь бояться жизни». Он по-хорошему, доброму завидует своему «заземленному» брату: «Счастлив ты, что природа обильно наделила тебя любовью и сильным характером. В тебе есть еще крепкий здравый смысл и блестки бриллиантового юмора и веселости. Все это еще спасет тебя» (63, т. 28, кн. 1, с. 137).

В набросках к роману «Мечтатель» «паралич мечтательности» оценивается Ф. М. Достоевским уже как «одна из болезней века». Им прослеживается трагизм психопатологических путей диалектики мечтательства, их связь с невыносимостью социальных условий и с нравственными страданиями. Мечтатель, вынесший от начальника за небрежность «позорную ругать», рассуждает следующим образом: «... Неужели же вы думаете, что я бы мог жить, если б не мечтал. Да я бы застрелился, если б не это. Вот я пришел, лег и намечтал... он спился, он не вынес. Я — мечтатель, я выношу...» (63, т. 17, с. 8).

Таким образом, мечта спасает от самоубийства, от пьянства. Но мечтательность для позднего Ф. М. Достоевского не только психологическая защита, но и бегство от жизни, ее нерешенных проблем, от которых, по мысли писателя, не должен уходить порядочный человек.

Некоторые мечтатели, одаренные богатым и творческим воображением, входят в большое искусство, преображают убогую действительность в волшебную сказку, чем дают радость людям и создают прекрасные идеалы. К неистовым мечтателям К. Паустовский (144) относ писателя А. Грина, указывая на то, что в условиях дореволюционной России А. Грин бежал от жизни в область книг и фантазии. А. Грин радовался приходу революции, но прекрасные дали будущего коммунизма казались ему очень и очень далекими. Страдая вечным нетерпением, А. Грин хотел жить в новом мире немедленно, жить осмысленной и веселой жизнью рядом с людьми будущего, участвовать вместе с ними в замечательных экспедициях. Действительность не могла дать ему этого тотчас же. Только воображение могло перенести его в желанную обстановку, в круг самых необыкновенных событий и людей. Именно в этом видит К. Паустовский причину «малопонятного для нас отчуждения А. Грина от времени».

Разрабатывая свою классификацию, Э. Кречмер (90) выделил в качестве одного из типов — шизотима. (В дальнейшем эта акцентуация характера получила название шизоидный или интровертированный тип). Для этого типа он считал характерным тонкое чувство в отношении природы и произведений искусства, такт и вкус в индивидуальном стиле, мечтательность, романтическую нежность по отношению к определенным лицам, чрезмерную чувствительность к каждодневным трениям жизни, уязвимость. Он считал, что эти качества в своем наивысшем развитии могут обусловить создание великих произведений в искусстве. И. П. Павлов категорически не соглашался с этим мнением Э. Кречмера, «потому что он взял одно качество шизоида, положим, уединенность, замкнутость, и на этом выступает… Тогда мне было совершенно непонятно: когда он перебирал больших исторических лиц, то у него выходило то, что они сильные, чрезвычайно сильные люди и, между прочим, шизоиды, замкнутые, ничем не интересуются и т. д. А я считаю, что замкнутость есть производная черта, причем она может быть вызвана и другими причинами. Я могу быть не слабым, а сильным, но замкнутым. Примером этого можно привести людей выдающихся, пророков, фанатиков, у которых заберется мысль в голову, и они живут с этой мыслью, с этой точки зрения оценивают значение всей обстановки. Замкнутость часто соединяется со слабостью, это понятно. Раз я слабый, то мне социальная жизнь является самой тяжелой, невыносимой вещью, я чувствую себя хорошо тогда, когда нахожусь один, не надо ни с кем считаться. У слабого типа шизоидность выражается как результат слабости. Человек не выносит сложной обстановки. Я хотел сделать эту поправку. Вдруг эти шизоидные черты находятся у очень сильных людей! Шизоидность у сильных — это особая штука, а у слабых это есть результат слабости и больше ничего» (137, т. 2, с. 512—513).

По мнению И. П. Павлова, «слабый тип, есть слабый тип и он ничего крупного не произведет» (с. 513).

Жизнь и творческое развитие физиологии и психологии внесли коррекции в это утверждение И. П. Павлова. Слабый тип, как убедительно показали Б. М. Теплое (177) и В. Д. Небылицин (130-а), не может рассматриваться заведомо как социально ущербный. У нервной системы слабого типа, по их экспериментальным данным, снижен порог чувствительности по сравнению с сильным типом. Так же как высокочувствительная фотопленка по сравнению с низкочувствительной, этот тип имеет ряд преимуществ. Свойство слабого типа не только не помешали, а, наоборот, по нашему мнению, способствовали Ф. М. Достоевскому, П. И. Чайковскому, Ф. Кафке, В. Ван-Гогу, М. А. Врубелю и др. отразить с огромной выразительностью через свой внутренний мир и свое мироощущение те особенности окружающей реальности, которые их современники с сильным типом нервной системы не отражали. А. В. Луначарский, говоря о природе гения Ф. М. Достоевского, подчеркивал «обнаженность нервов», свойственную великому писателю, заставлявшую последнего в тяжелых условиях современного ему общества испытывать непрестанные, часто мелкие, но преувеличенные страдания. По словам А. В. Луначарского, социальные причины «найдя в предпосылках физиологического порядка подходящую почву (несомненно связанную с самой его талантливостью), породили одновременно и его миросозерцание, писательскую манеру и его болезнь». Напряженный, во многом аутистический, мир (о котором мы будем говорить в последнем разделе главы) многих великих художников оказался социально ценным именно потому, что был построен на основании впечатлений из окружающей жизни, тяжести которой оказались непосильными для личности, ушедшей в себя, но не забывшей, а болезненно вновь переживающей свой внутренний неизжитый конфликт с внешним миром.

Если при неврастении («слабом сердце» — Ф. М. Достоевский) изоляция человека обусловлена чрезвычайной слабостью нервной системы, то при психостении, по И. П. Павлову, изолированность вызывается практически полным выпадением первой сигнальной системы, как ведущего и связующего звена личности с окружающей действительностью.

В начале XX в. И. П. Павлов на основании наблюдений и исследований пришел к выводу, что всех людей в принципе можно разделить на три типа: художественный, мыслительный и смешанный. Приведем только краткую характеристику мыслительного типа. Это люди, которые главным образом оперируют понятиями, абстракциями на базе слов и символов (вторая сигнальная система). Дробя действительность в своем анализе, они как бы умерщвляют ее, делая какой-то временный скелет. Затем постепенно, как бы заново собирают ее части и стараются их таким образом оживить, что вполне им все-таки не удается. Такую тактику познавательного поведения Гете образно выразил в словах Мефистофеля:

Это обусловлено тем, что образные, цельные представления, свойственные художественному типу, при ущербности первой сигнальной системы подавляются работой второй. Вот почему среди людей мыслительного типа не бывает художников.

Резко выраженное абстрактное мышление приводит к тому, что люди данного типа нередко уходят в свой внутренний мир — интроверсия. Отсюда тип людей, относящийся к акцентуированным личностям, получил еще такие названия, как «интровертированный», или «шизоидный». При резкой выраженности указанных свойств их оценивают как «психастеников».

Карл Густав Юнг в своей небольшой книжке «Психологические типы» впервые заговорил об «экстравертах» и «интровертах» (экстраверт — обращенный вовне, или вывернутый на изнанку; интроверт — обращенный вовнутрь). В любую схему, как в «прокустово» ложе, трудно уложить предлагаемые классификации. По нашему мнению, понятия «шизоидность» и «интроверсия» довольно близки и порой бывает трудно их продиференцировать.

Замкнутость, необщительность интровертов (шизоидов) затрудняют возможности проникнуть в их душевный мир. Это дало основание психиатру Э. Кречмеру сравнить их с лишенными украшений римскими виллами, ставни которых закрыты от яркого солнца, а в сумерках внутренних покоев справляются пиры.

Часто у интровертов можно обнаружить развитое эстетическое чувство, тонкую иронию, парадоксальное остроумие, большой пафос и способность к самопожертвованию в вопросах общечеловеческих. Они, наконец, могут проявлять много чувствительности по отношению к людям ими воображаемым, но понять горе и радость людей реальных, их окружающих, им труднее всего. Отсюда кажущаяся эмоциональная холодность. Все это проистекает из-за того, что у них недостаточно развита интуиция, позволяющая улавливать эмоциональные состояния других людей. Отсутствие эмоционального резонанса мешает им в процессе общения.

Один профессор физики так излагал свои жалобы: «Взаимоотношения с людьми всегда вызывают у меня большие затруднения, в результате этого — возникновение частых конфликтов». И. П. Павлов дал следующее объяснение причинам затруднения в общении на примере этого профессора: «Это чудный случай. Понятно, как-никак, наши отношения с окружающими основаны на первой сигнальной системе, т. е. на оценке впечатлений, которые ты получаешь, на правильной оценке... А она слаба у него вся. Тут постоянно требуется анализ... Он нужен, чтобы отличать одно лицо, которое имеет ко мне отношение, от другого, третьего и т. д. Это все первичный анализ, анализ первой сигнальной системы, а у него его как раз и нет. Отсюда эта трудность. Он подчеркивает, что для него в общении с аудиторией ничего сложного нет, если что непонятно, то он должен объяснить, а вот другое дело взаимоотношение со своими товарищами, профессорами и другими. Это ему трудно, неосуществимо». Вот почему программисту, рассмотренному нами ранее, легче общаться с компьютером, чем с окружающими людьми.

В первой главе испанский драматург Берланга говорит, что некоторые люди живут в мире игрушек и общаются с ними. Одной из таких игрушек, как он считает, является компьютер.

Массовое внедрение электронно-вычислительных машин (ЭВМ) в промышленность и быт, а также появление системы «Интернет» и различных компьютерных игр предлагает целый параллельный мир, общение в котором может быть бесконечно далеким от реальности. В настоящее время четко выявился новый психологический феномен, получивший название «зависимость человека от виртуального мира». Основным симптомом данного вида «наркомании» является замена обычного общения человека с человеком главным образом общением с ЭВМ. В поле зрения психоневрологов все чаще стали попадать пациенты, в жизни которых виртуальное общение занимает главное место и часто бывает единственной формой общения. Автор наблюдал пациента, который не только все рабочее время проводил с ЭВМ, но и требовал от руководства предоставления времени для общения с машиной и после работы. При обследовании выяснилось, что программист был с шизоидной акцентуацией характера, и не мог установить адекватную систему отношений с коллегами, что обусловило его одиночество.

Впервые данная проблема «высветилась» отчетливо, когда компьютеризация охватила большие массы людей и к работе и играм с компьютерами были приобщены подростки. Врачи заговорили о «компьютерной наркомании». Вот одна из типичных историй.

В семье 17-летнего Игоря С. отец приобрел себе компьютер, когда сыну было 13 лет. Весь день компьютер был в распоряжении подростка. Сначала он просто играл. Через полтора года собрал свой компьютер и включился в «Интернет». Причем с самого утра и до вечера он работал с ним. Стал пропускать школу, объясняя, что в «Сети» гораздо больше полезной информации. Затем стал редко выходить из дома. На приеме у психоневролога: красные, воспаленные глаза, речь отрывистая, насыщенная специальным лексиконом. Возбудимость сухожильных рефлексов повышена. Отмечаются и другие реакции, говорящие о функциональном нервном расстройстве.

Не каждый ребенок рискует заболеть «компьютерной наркоманией»; «болезнь» поражает только тех, кто предрасположен к ней. Чаще всего это подростки, испытывающие затруднения в адаптации к сложному современному миру, кто не умеет наладить контакт со своими сверстниками, у кого нет взаимопонимания с родителями. Как отмечает психолог Т. Колошина, таких сегодня очень много. Подростки уходят в виртуальный мир, мир с нарисованными друзьями и врагами, чтобы не участвовать в странном и страшном мире взрослых.

Директор Института новых технологий образования Е. И. Будин-Соколова и ректор Института повышения квалификации работников образования А. Л. Семенов считают, что главная причина компьютерной «наркомании» — недостаток внимания к ребенку со стороны родителей. Кода последние заняты, главным собеседником подростка становится машина: она уважает его мнение, внимательно «слушает» и «отвечает». Со временем «ящик» становится единственным другом, и выйти из мира мультимедиа подростку уже не хочется. По прикидкам специалистов, больных компьютерной «наркоманией» в России уже несколько десятков тысяч.

Нечто подобное произошло с детьми, которые играли с японской электронной игрушкой «тамагачи», имитирующей поведение живого существа. Появляющиеся стойкие эмоциональные отношения к этому «роботу» у многих детей вызвали неадекватное поведение к реально живым существам. Так, например, семилетний мальчик нанес тяжелые травмы своему годовалому братишке только за то, что во время его плача он не услышал сигнала от «томогачи», которого в это время нужно было «кормить». В Японии названные игрушки были запрещены по рекомендации психиатров.

Особую опасность американские психиатры видят в так называемых графических чатах. Если раньше виртуальное общение представляло собой просто обмен сообщениями, то графический чат — это виртуальный дворец, подземелье и т. д., в котором каждый участник представлен в виде графического образа. Общение в графическом чате напоминает непрекращающуюся вечеринку — кто-то приходит, кто-то уходит, образы участников перемещаются, обмениваются репликами, могут что-то шептать друг другу так, чтобы не слышали другие, могут дружески похлопать друг друга по плечу, уединяться в специальных виртуальных комнатах и т. д.

С точки зрения человека, испытывающего проблемы в реальном живом общении, такая имитация весьма заманчива. Но что эта имитация общения позволяет реализовывать в психологическом аспекте человеку?

Во-первых, можно создать какой угодно образ самого себя, собрав, например, все то, что хотелось бы иметь в реальности. Во-вторых, анонимность, свойственная виртуальному общению, которая, с одной стороны, и дает чувство безопасности от разочарований, а с другой позволяет экспериментировать со своим образом; когда есть возможность проигрывать в виртуальном пространстве любые фантазии. И, в-третьих, самое важное — интерактивность, из-за которой виртуальное общение и становится способным создавать иллюзию реального живого общения. Вот одно из описаний мотивов к перемене пола в виртуальном мире.

«Играя роль мужчины, я могла свободно выражать агрессию и проявлять жажду власти. Я не считала возможным выразить эти стороны моей личности, когда меня воспринимали как женщину. Для меня это было чем-то вроде соревнования, хотелось выяснить как другие женщины контактируют с мужчинами, как они их соблазняют. Мне они (другие женщины) показались глупыми и скучными.

Я возвращалась к этому мужскому образу, когда чувствовала себя обиженной, задетой или уязвленной. Более интеллектуальный образ мужчины помогал мне дистанцироваться, обрести объективность и ясность. Образ мужчины был стеснительнее, чем мое реальное или виртуальное Я, старше и мудрее. Я могла увидеть его мысленным взором, как он протирает очки, которых я, кстати, не ношу. Это очень не похоже на меня, когда я не в чате. В чате я склонна с ходу врываться, задавать кучу вопросов, встревать».

Силы неврологов направлены в основном на то, как научить пользователей контролировать количество времени, проводимое в интернете, заставить вовремя выключиться из сети или не приобретать сайты, из которых особенно трудно выйти. Но такое решение проблемы, как считают медики, никак нельзя назвать кардинальным, поскольку это борьба со следствием, а не с причиной.

Если человек в виртуальном мире меняет собственную идентичность, это чаще всего, конечно, просто желание поэкспериментировать, свойственное каждому из нас, и, разумеется, не стоит спешить вешать ярлык патологии. Но в ряде случаев за этим может стоять глубинная неуверенность в том, что он кому-либо может быть интересен таким, каков он есть.

Кардинально решить проблему патологической зависимости — значит осознать, что именно в личной истории человека привело к такому восприятию реальности, которое не позволяет наслаждаться жизнью.

С клинической точки зрения все патологические зависимости своими корнями обычно уходят в детские годы и могут быть прослежены в ранней аутизации, мечтательности. Они могут представлять собой способы справиться с тревожностью, депрессией или ощущением внутренней опустошенности. У человека вообще есть свойство уходить в мир фантазий и там скрываться от трудностей реальной жизни, с которыми он не может справиться. Это характерно для человечества, которое начало перемещаться в мир виртуальности с тех самых пор, когда пещерные люди стали рисовать на стенах картины. Сознание ведь тоже в какой-то степени можно отнести к феномену виртуальности, когда отражаемая им картина мира не в полной мере совпадает с реальностью. Особенно такое несовпадение проявляется тогда, когда мы читаем фантастические произведения, смотрим фильмы о полетах в другие миры и т. д. Можно высказать предположение, что интернет лежит не только в русле технического прогресса, но и в русле эволюции человечества.

Социальная изолированность людей, находящихся в обществе, приводит не только к тягостным переживаниям, но иногда и к развитию психозов.

По характеристике П. Б. Ганнушкина, психастеник не человек дела, а мечтатель и фантазер. Большей частью он не любит физического труда, очень неловок и с большим трудом осваивает навыки ручной работы. Это человек, не способный к борьбе за существование, ему нужны упрощенная жизнь, тепличная обстановка. Одна из чрезвычайно характерных его черт — склонность к самоанализу. Собственный субъективный мир является для него как бы театром, в котором разыгрываются сцены какой-то идеологической комедии, на представлении которой он сам присутствует в качестве далеко не безразличного зрителя. Непосредственные чувства, как представителю заостренного мыслительного типа, ему малодоступны, а беззаботное веселье редко становится его уделом. Он часто предается всевозможным размышлениям абстрактного характера, не имеющим к нему прямого отношения, и непременно старается найти в них ответы. В выраженных случаях психастеник занят бесплодной умственной работой, так называемой «умственной жвачкой».

В воображении лица шизоидного круга акцентуации характера могут пережить многое, но от участия в реальной жизни они всячески стараются уклониться. Психастеники уязвимы и легко ранимы, но в общении, как правило, деликатны и тактичны.

Это как раз тот тип личности, как и сензитивной, когда в наибольшей степени страдает носитель этого типа, а не общество.

Одной из литературно-художественных сенсаций XX в. явилось посмертное опубликование литературного наследия Франца Кафки. Он не предназначал свои произведения для опубликования. В них с предельной яркостью и образностью раскрыт причудливый и таинственный мир болезненной личности, пытающейся спрятаться от внешнего мира в грезах и фантазиях.

В отличие от писателей-реалистов, у которых личность художника обычно не выступает на первый план и не затемняет героев, в которых течет «человеческая кровь», произведения Кафки являются в значительной мере записью его внутренних состояний и видений, рассказом о мучительных страхах и химерах, владевших его сознанием, омрачавших его безрадостную жизнь.

Ф. Кафка родился в 1883 г. в Праге. Отец его, сыгравший отрицательную роль в жизни сына, был галантерейным торговцем с железной хваткой. Подавляя волю сына, ломая его созерцательный характер, он требовал от не созревшего подростка участия в непосильной для него работе в торговых делах. Под давлением отца Ф. Кафка окончил юридический факультет и работал мелким служащим в конторе по страхованию от несчастных случаев, где занимался расследованием производственного травматизма. В безнадежной борьбе с недугами, в недорогих пансионах для больных чахоткой, на своей работе он нагляделся на многообразие человеческого горя и не раз ему открывалась безнадежность человеческой нужды. Сам он материально зависел от семьи, для которой, в какой-то мере, был обузой. В 1924 г. Франц Кафка умер от туберкулеза.

Будучи безвестным чиновником, Ф. Кафка жил двойной жизнью: однообразная служба угнетала и мучила его. «Повседневность, — пишет литературовед Б. Сучков, — возникала перед ним подобно унылой и однообразной пустыне, страшившей его и внушавшей ему чувство безнадежности. Прибежищем от скудности жизни для Кафки становится противостоящее повседневности искусство, которое он любил и ценил превыше всего». Он мучительно переносит несовместимость творческих интересов и повседневных занятий, что видно из дневниковой записи: «Для меня это ужасная двойная жизнь, из которой, возможно, есть только один выход — безумие». Драматизм настроения Ф. Кафки, как считает Б. Сучков, усугублялся фанатическим отношением к своему художественному призванию, поглощавшему его целиком и безраздельно. «Читаю в письмах Флобера: «Мой роман — это утес, на котором я пишу, и не знаю что творится в мире». То же самое испытал и я ...» — читаем в дневнике Ф. Кафки.

Но и в этом творческом прибежище ему было не легче, ибо, уходя от мира внешнего в область творчества, воображения, создавая иной мир, непохожий на реальный, он не мог уйти от самого себя, от владевшего им постоянного чувства тревоги, тоски, видений и страха. В его дневнике есть такие записи: «Мне надо много быть одному. Все, что мной создано, — это плод одиночества». Он замыкается в собственной личности, глубже и глубже погружается в самосозерцание, которое мешает ему увидеть полноту жизни. Искусство не разрешало внутренних конфликтов его личности, а само творчество проходило в полуэкстатическом состоянии, подобному экстазу мистиков. В дневниках можно проследить «наплывы» его болезненного душевного состояния: «Видение...», «Бессонная ночь. Третья подряд... Я думаю, что эта бессонница происходит от того, что я пишу...», «Я не могу спать. Только видения, никакого сна...» В одном из писем Милене Есенской он сообщает: «Итак, вот оно, обещанное вчера объяснение. Я болен душевно, легочное заболевание есть только вышедшая из берегов душевная болезнь».

Б. Сучков считает, что многие из видений превратились в символические притчи, которые составили значительную часть творческого наследия Ф. Кафки. Главенствующей чертой и особенностью его поэтики стало пренебрежение к объективной причинности. И в то же время он пытался внести логику в нелогичное, упорядочить то, что не может быть упорядочено, ибо ирреально, отделено от подлинных жизненных связей. Его внутренний мир, чудовищный и безотрадный, а ровно и его болезненное состояние, очень во многом определили духовный тонус и особенности его произведений.

В разработке основной для его творчества темы, связанной с отражением последствий отчуждения человека, проявилось его тяготение к конструкциям, схемам, приводящим к взгляду на человека как на пассивное, страдающее существо, испытывающее на себе давление непостижимых, громадных сил зла. Этот принцип его художественного мышления раскрывается в дневниках:«Все возникает передо мной (не как образ, а — В. Л) как конструкция» и «Я нахожусь на охоте за конструкциями» (172-а, с. 10).

Отчуждение — вполне реальный, объективный процесс, органически связанный с самой природой собственнических отношений. Он имеет не только экономические аспекты, приводящие к отчуждению продуктов труда от производителя и превращение производителя из властелина вещей и продуктов труда в их раба, вносящие атомарность в отношения людей. Процесс отчуждения имеет также недвусмысленные духовные, идеологические последствия: проявляясь в сфере сознания и деформируя его, он мешает сознанию проникнуть и увидеть за иллюзорными представлениями о действительности ее подлинные, реальные очертания.

Видимо поэтому в притче «Деревья» Ф. Кафка приходит к выводу о том, что связь человека с миром является видимостью, заблуждением, полагая, что стоит лишь пристальнее вглядеться в мир, чтобы обнаружилась справедливость этого наблюдения и сама жизнь предстанет перед внутренним взором человека как нечто зыбкое, непостижимое, неопределенное.

Отказ от подробностей, частной жизни вел и приводил к однолинейности характеров, психологии и отношений персонажей, превращавшихся в то, что Кафка называл конструкцией. Глазам читателя мир открывается как юдоль страданий человеческих, как сочетание символов и знаков, за которыми стояло непостижимое нечто, именуемое жизнью. Одновременно в его произведениях мир возникал как схема, составленная из конструкций, весьма удаленных от реальной жизни. Следуя схемам и конструкциям, жизненные явления в его произведениях предстают без детализации; в своих повествованиях он не рассматривает мотивацию поступков героев, ибо, по его мнению, сама связь человека с реальностью, где действует закон причинности, сомнительна и проблематична. Несомненна лишь власть над его мотивами непознаваемых сил, которая реализуется в судьбе человека.

Противоречия реальной жизни Ф. Кафка воспринимал и изображал нереалистически, придавая им черты вневременности, вечности, лишая их исторической конкретности, а тем самым, и достоверности.

Во многих произведениях Ф. Кафки можно усмотреть поток сознания героев, страдающих шизофреноподобным мышлением. Особенно отчетливо это проявляется в композиции и образном строе романа «Процесс». В этом произведении фигурирует особый, аффективно и алогично построенный мир, в котором осуществляются как опасения, так и желания героя, в котором все происходящее относится к его существованию, но не может быть им полностью понято. Как и в других его произведениях, главенствующем в «Процессе» становится изображение ситуации, положения, в котором неожиданно для себя оказался однажды утром герой романа — банковский уполномоченный Йозев К. Ф. Кафка освобождает героя от реальных, неусловных связей с жизнью, отчего он предстает в романе не столько как типичный образ, сколько как абстрагированная от реальности человеческая сущность, человек вообще, оставшийся наедине с миром и жизнью. По существу Йозев К. — человек без свойств, являющий собой лишь олицетворение идей и настроений. Он лишается свободы и становится обвиняемым, обязанным держать ответ перед судом.

И при этом в романе даже нет намеков, которые могли бы пояснить читателю, почему и в чем обвинен главный герой. Отбросив его вину, автор противопоставляет своего героя неведомой анонимной силе, облеченной судейским званием и правом карать. Несмотря на подробное описание суда, его природа, происхождение и назначение остаются не проясненными. За картиной этой чудовищной судейской машины, затравившей и убившей Йозефа К., стоит непознанная действительность. Фантастичность в романе органично переплетается с трезво прозаическим изображением повседневности, отчего все повествование и рассказанная в нем история злоключений и гибели героя, приобретает призрачность, зыбкость, аллегоричность.

Роман интересен для нас тем, что в нем представлен шизофреноподобный мир человека, над которым иррациональными служителями правосудия осуществляется процесс.

Значительная аналогия композиции и содержания романа «Процесс» просматривается с клиническим описанием «приобретенного первичного сумасшествия» в руководстве по психиатрии Р. Крафта-Эбинга (86).

Инженер Г., 27 лет, подал жалобу в полицию о распускании будто бы о нем позорных слухов, в частности о том, что он находится в непозволительных сношениях с женой одного учителя; о том, что к нему относятся с пренебрежением, на каждом шагу говорят ему в глаза о его глупостях.

Через месяц болезненное состояние достигло высшей степени проявления, ночью в постели он стал слышать голоса. «Голоса» говорили ему, что дело идет о тайном суде над ним. Ему слышалась обвинительная и защитная речи. Кто-то излагал длинный перечень его прегрешений, другие неизвестные ему лица приняли на себя его защиту и предостерегли обвинителей, указывая им на то, что обвиняемый находится под покровительством сильных лиц. Устроили буквально «публичную оценку» его личности, спорили даже о том, принадлежит ли он к «графскому» или «княжескому» роду. Тогда его озарила мысль, что все совершается по глубоко обдуманному плану, что враги замышляют погубить его, а могущественные покровители хотят открыть ему дорогу к великим почестям. Все дальнейшие болезненные вымыслы и фантазии были только вариациями галлюцинаторного бреда, внезапно развившегося у него с такой силой в одну ночь. Без всякого размышления он отдался мысли, что враги его — иезуиты, а покровители — император и придворные.

Иезуиты сказали ему, что они будут неутомимо преследовать его, лишать его рассудка и сделают это именно теперь, когда он предназначен для трона. Другая категория «голосов» исходила из находящегося в Триесте уголовного суда. Больного требовали на суд по обвинению в различных преступлениях, в том числе и в обольщении жены учителя. Иногда ему слышалось, что император намерен провозгласить его наследником престола.

Вначале он был сильно взволнован воображаемыми преследованиями, но впоследствии, когда у него стали преобладать идеи величия, он нашел, что его «роман» не лишен интереса, и полностью погрузился в свои болезненные мечтания.

Конечно, далеко не все в приведенном клиническом наблюдении сопоставимо с романом Ф. Кафки. Если в сознании больного Г. отражены преимущественно пережитки феодального строя, то в романе «Процесс» со значительной яркостью проявляется отчужденность личности эпохи развитого капитализма. Но концепция «тайного суда», играющая основную роль как в романе, так и в переживаниях больного, сопровождающаяся прогрессирующим уходом во внутренний мир и потерей связей с реальными внешними условиями, заставляет задуматься об общности этих психических состояний.

По характеру течения заболевания, особенно клинической картины (сочетание противоположных идей, наличие обонятельных галлюцинаций и т. д.), и исходу в наблюдении Р. Крафта-Эбинга нетрудно увидеть характерные особенности шизофрении, обособление которой как отдельной нозологической единицы было завершено швейцарским психиатром Е. Блейлером в 1911 г.

Одним из наиболее существенных проявлений шизофренического психоза Е. Блейлер считал своеобразное изменение отношения больного к внешней социальной среде.

Отрыв от окружающей реальности, социальной среды сказывается по мере прогрессирования шизофрении в том, что больные теряют заинтересованность в событиях окружающей жизни, становятся безынициативными и вялыми. У них развивается необщительность, недоступность, трудность вступить в контакт. Больные склонны к одиночеству. Отрыв психической деятельности от окружающей жизни проявляется в крайней неадекватности к окружающей обстановке или в отсутствии всякого контакта с внешним миром. Чтобы определить сущность разобщения больного с внешним миром, «отщепление» от прежней обстановки, от контакта с окружающими людьми, Е. Блейер предложил термин «аутизм», имея в виду «уход больного в мир собственных субъективных переживаний». В самом термине «аутизм» подчеркивается отрыв, изоляция человека от действительности, так как он произведен Е. Блейлером от греческого слова «autos», что в переводе обозначает «сам».

Аутизм олицетворяет ту область психической патологии, где изоляция человека от окружающей среды обусловлена не нарушением функционирования отдельных анализаторов, как это было показано выше, а в сложных, еще недостаточно изученных нарушениях высшей нервной деятельности, изменяющих личностную характеристику больного в целом. С материалом предыдущих разделов книги аутизм может быть связан через клиническое понятие галлюцинозы, выдвинутое Клаудом и Еу в 1932 г. (цит. по 94). Такой галлюциноз, как указывает Еу, — феномен функциональной изоляции в понимании Мунка. Это событие психической жизни, которое остается вне исторического развития личности и при котором больной оторван от реальности, но является относительно пассивным созерцателем ложных восприятий, которые в значительной степени изолированы от интеллектуальной деятельности больного. Для Е. Блейлера в аутическом мире больного «осуществляются» неисполненные в действительной жизни, крайне настойчиво пробивающиеся личностно-значимые и большей частью неосознанные потребности. Эти потребности Е. Блейлер понимал, исходя из принципа удовольствия З. Фрейда. Для шизофренического аутизма, чаще всего сопровождающегося упрощением, снижением духовного тонуса личности, такой механизм образования аутистического мира, по-видимому, встречается далеко нечасто. Но, как видно, например, в случае параноидной шизофрении, описанном А. М. Евлаховым (64-а), указанный механизм не может быть полностью исключен.

Больная С., 50 лет, доставлена в психиатрическую больницу районной милицией. С. объяснила, что больна уже четыре месяца. За последнее время ей пришлось много пережить. «Причина всех причин» в том, что, оставшись вдовой она «сошлась с другим, хотя и не живет с ним»; она «сильно его полюбила» — даже не ожидала этого в такие годы, но любимый ею человек не отвечает ей в такой же степени, в последнее время даже стал плохо относиться к ней. Два дня назад она пошла к нему, но что там произошло как следует не помнит, только он вызвал милицию.

По словам дочери, больная всегда отличалась подозрительностью и высказывала идеи отношения. Вначале говорила, что находится под гипнозом гражданина Г., который якобы загипнотизировал ее, чтобы она его полюбила. Потом стала говорить, что он ее любит и мысленно с ней переговаривается, что он ее зовет и она по несколько раз уходила к нему. Он ее выгонял, даже бил, и, наконец, вызвал милицию.

Приглашенный к врачу «герой ее романа» рассказал, что месяц назад около 10 ч вечера зашла к нему на квартиру дама, которая сказала, что пришла к нему познакомиться. На его вопрос, что же ее заставило прийти знакомиться, она ответила, что часто видела его на концертах (где он действительно бывал), и так как всегда без дам (это тоже было правильно), то решила, что она одна и он — один и ничто не мешает им познакомиться. Вначале он заподозрил в ней злоумышленника, высматривающего его квартиру. Выслушав ее молча, он проводил даму из квартиры. Через четыре дня она вновь пришла к нему, в костюме с большой претензией на кокетство и сказала, что она с ним мысленно беседует уже три месяца. Заподозрив, что перед ним не совсем здоровый человек, он попросил ее больше не заходить к нему. Несмотря на это, дама стала назойливо посещать его, забираясь в квартиру даже через окно. Он выгонял ее, прибегая сначала за помощью к соседям, а затем к милиции. «Герой романа» представил врачу два письма больной, в которых она писала, что «... всю жизнь жила в полном одиночестве. Когда была замужем за покойным мужем, была еще более одинокая. И была рада видеть его подальше от себя. Жизнь для нее противна, отвратительна, она мучилась с больным, ненавистным мужем, но была ему верна...». После смерти мужа, «скучая, чувствовала свое одиночество и все хотела полюбить достойного человека, так как нуждалась и жаждала ласки любимого человека, все мечтала об этом».

Наряду с поставленным диагнозом шизофрении, нам представляется необходимым отметить наличие истерических черт больной, возраст инволюционных психозов, сказавшиеся на проявлениях заболевания и содержании бреда.

Наиболее отчетливо и закономерно аутизм отражается на процессах мышления, которые у больных шизофренией отличаются от обычных рядом особенностей. В результате оторванности от всего окружающего, мышление становится как бы паралогическим, протекающим как бы по кривой логике. Неправильное течение интеллектуальных процессов при аутистическом мышлении, как указывал П. Б. Ганнушкин, характеризуется отрешенностью от действительности и приобретаемой над психикой властью формул и слов. Отсюда склонность у шизоидов и больных шизофренией с аутистическим мышлением к нежизненным, формальным построениям, исходящим не из фактов, а из схем, основанных на игре слов и произвольных сочетаниях понятий. Отсюда у многих из них и склонность к символике. Сквозь очки своих схем шизоид обыкновенно смотрит на действительность. «Последняя, — пишет П. Б. Ганнушкин, — скорее доставляет ему иллюстрации для уже готовых выводов, чем материал для их построения. То, что не соответствует его представлениям о ней, он вообще обыкновенно игнорирует. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он без всякого смущения называет черное белым, если только этого будет требовать его схема. Для него типична фраза Гегеля, сказанная последним в ответ на указание несоответствия некоторых его теорий с действительностью: «тем хуже для действительности» (46, с. 145).

П. Б. Ганнушкин особенно подчеркивает любовь шизоидов к странным, по существу часто несовместимым логическим комбинациям, к сближению понятий, в действительности ничего общего между собой не имеющих: «Благодаря этому отпечаток вычурности и парадоксальности, присущий всей личности шизоида, отчетливо сказывается и на его мышлении. Многие шизоиды, кроме того, люди «кривой логики», резонеры в худшем смысле этого слова, не замечающие благодаря отсутствию у них логического чутья самых вопиющих противоречий и самых элементарных ошибок в своих рассуждениях» (46, с. 145).

Аутистическое мышление производит впечатление как бы недетерминированного. Но уже в 1927 г. Е. Блейлер писал о том, что существуют степени аутистического мышления и переходы как к реалистическому мышлению, так и обратно, в том смысле, что «в ходе мыслей аутистические и реалистические понятия и ассоциации могут встречаться в количественно различных отношениях, так что исключительно аутистического мышления в области чистых понятий, которые были бы заново созданы аутистическим путем и нигде не были бы связаны между собой согласно логическим законам, разумеется, не существует. Большинство нормальных людей создавало себе в юности какую-нибудь сказку; однако они могли всегда отделить ее от действительности, хотя настолько вчувствовались в эти грезовые ситуации, что они испытывали соответствующие аффекты. Эго так называемый нормальный аутизм, т. е. когда игра фантазии может еще быть аутистической или реалистической» (19, с. 34).

Е. Блейлер видит пользу аутизма в детском возрасте в том, «что он представляет благодарную почву для упражнения мыслительной способности. Ребенок умеет гораздо меньше, чем взрослый человек, рассуждать о том, что возможно и что невозможно. Однако в фантазиях его комбинаторные способности повышаются на столько же, как и его физическая ловкость в подвижных играх. Когда ребенок играет в солдаты или маму, то он упражняет необходимые комплексы представлений и эмоций аналогично тому, как играющий котенок подготовляет себя к охоте за животными. Однако в данном случае существует опасность, что в нужный момент невозможно будет освободиться от грез для того, чтобы совершить прыжок в действительность. Эта опасность всегда является камнем преткновения, например, для лиц, страдающих псевдологией» (19, с. 76—77).

Иллюстрацией этого положения Е. Блейлера может служить наблюдение М. П. Кононовой (81), которая при анализе отношений эйдетиков к своим образам фактически приходит к описанию аутизма. Она различает две категории отношений к эйдетическим образам. Экстравертированные эйдетики стараются избавиться от ярких образов, так как они производят на них неприятное впечатление; они считают их вредными для себя, так как образы уводят их от реальной жизни. В отличие от них интровертированные эйдетики живут всецело в мире образов, защищаясь от реальной действительности.

Интровертированный мальчик К. Полный уход от действительности, изнежен воспитанием, несколько инфантильный, чувствительный. С детства, как себя помнит, — эйдетические явления. В возрасте пяти лет видел глаз, как бы висящий в воздухе. Все окружающее исчезало и оставался один этот глаз. С семи лет все образы воспоминаний эйдетические. Когда думает о людях, картинах природы, о прочитанных книгах — все стоит перед глазами. Все образы стойки, не мимолетны. При рассматривании книжки с картинками или картины в музее продолжает некоторое время видеть картину на предшествующей странице или прежнюю картину, наложенную на новую. И только постепенно расплывается старая и появляется новая, на которую он смотрит. Однажды в лесу перед ним появился образ лошади, всматриваясь в который он обнаружил, что у лошади стали расти зубы и хвост. Хвост постепенно превратился в львиный, а сама лошадь — в льва. Деревья в лесу и трава постепенно исчезли, появился песок и северный пейзаж превратился в пейзаж южной пустыни.

После чтения любит уединяться в лесу или лежать на диване, завернувшись в бурку. Тогда все прочитанное мелькает перед ним в виде картин. Себя он обычно идентифицирует с героем книги, хотя в эйдетических картинах себя не видит. При этом все остальное исчезает. Он сидит уставившись в видения с эмоциональной мимикой. В это время сестра часто делает ему замечания: «Что ты кривляешься?» Скучая об отце, он вызывал его образ и радовался ему. Образы преимущественно приятные. Если неприятные и спонтанные, то он от них избавляется. Эйдетизм помогает ему по геометрии, географии и естествознанию. Ему достаточно раз прочесть и он ясно видит прочитанное перед глазами. Во время эксперимента мальчик вызывал образ матери, одетой в цветное платье, и проецировал его между экспериментатором и им, так что образ заслонял экспериментатора.

По мнению М. П. Кононовой, эйдетизм мальчика был во многом обусловлен его интровертированностью с полным уходом от действительности. Она считает, что мальчик находился на грани: или он уйдет в мир грез и останется эйдетиком, или отойдет от эйдетизма к реальности.

Динамику перехода от состояний мечтательности и фантазии к типичному аутистическому миру с полным отрывом от реальной действительности можно проследить при вяло текущих формах шизофрении у детей.

По наблюдениям В. Н. Мамцевой, дети даже старшего возраста, страдающие синдромом патологического фантазирования, плохо умеют рассказывать о действительности из своей жизни, но ярко и образно передают содержание своих болезненно усиленных фантазий. От таких детей часто можно слышать: «Воображение у меня сильнее настоящего». Так, мальчик семи лет, вернувшись из школы, рассказывал, что там они не занимались, а играли в «Руслана и Людмилу». Он красочно описал девочку Людмилу, восхищенно говорил, как красиво было кругом. Конечно, этот рассказ был сплошной фантазией. Педагоги жаловались на рассеянность, невнимательность мальчика на уроках, а вскоре он совсем отказался ходить в школу, мотивировав отказ тем, что «там скучно».

Девочка десяти лет создала в своем воображении образ художника-советчика, имеющего свою студию с картинами, нарисованными «особыми» красками. Оставаясь неподвижной, девочка представляла себя в студии, ярко видела картины перед собой («они особые, все живет, вода переливается, камни шевелятся») и художника («он среднего роста, пожилой, с лысинкой»), который, показывая ей картины, учил рисовать, и больная чувствовала, как рисовала под его влиянием.

Дети, патологическое фантазирование которых не связано с игрой, производят «недетское» впечатление. Они замкнуты, пассивны, вялы, склонны к длительному бездеятельному существованию. Обычно они сидят в «задумчивых позах», не обращая внимания на окружающих. В таком состоянии девочка пяти лет при попытке матери привлечь ее внимание отвечала: «Не мешай мне подумать» или «помечтать». Девочка часами шепотом рассказывала себе сказки о какой-то «козочке», которая придет и даст ей «молочка». Такие дети, как правило, плохо спят. Прежде чем уснуть, они часами шепчут, рассказывая себе сказки.

Интересы и увлечения детей, больных шизофренией, по данным Г. Е. Сухаревой (171), резко отличаются от интересов их сверстников; одним из любимых ими занятий является черчение карт, составление планов и схем, особенно занимают их вопросы мироздания, астрономии и т. д. Эти дети рано задают вопросы абстрактно-философского характера, тогда как их не удается обучить элементарным навыкам самообслуживания. Психические нарушения при шизофрении приводят к изменению интересов и идеалов личности, а также и отношения к окружающему коллективу.

«Шизофренный процесс, — по высказыванию французского психиатора Еу, — есть продвижение шизофреника вглубь самого себя; это в одно и то же время и неспособность открыть себя миру реальности и сосуществования, и непреодолимая потребность предаться тому процессу распада, каким является мир воображения» (94, с. 101). Основным симптомом шизофрении, по его мнению, является бред, уничтожающий действительную картину внешнего мира и изолирующий больного от окружающей среды.

Одной из важных предпосылок развития патологического фантазирования у детей М. П. Кононова считает повышенную физическую и психическую их истощаемость, которая препятствует установлению обычных крайне необходимых для нормального развития ребенка контактов с окружающими людьми. Биологически вызываемая некоммуникабельность усиливает их неконтактность и ведет к уходу от реальной действительности в мир грез.

У Е. Блейлера основным в аутизме является аффект, у Е. Блейлера — фантастический мир желаний, у Д. Миньковского — интеллект, законченная философия мировосприятия.

Психиатр С. М. Корсуновский (82) ввел понятия «первичный» и «вторичный» аутизм. Определяя «вторичный» аутизм, он в 1977 г. писал: «Вторичный аутизм — это компенсаторный процесс против реального мира, тенденция больного объяснить изменение реальности, которую он воспринимает в бреде» (82, с. 234).

На основании приведенного материала можно сделать вывод, что аутизм в широком смысле, выражающий изоляцию человека от внешней среды, явление неоднородное и никак не укладывающееся в прокрустово ложе какой-либо одной нозологической единицы, даже такой многогранной, как шизофрения. Нельзя не увидеть характерные черты самоизоляции и аутизма в приводимых ниже клинических наблюдениях при таких заболеваниях, как сифилис мозга, постэнцефалитический паркинсонизм, травма мозга, алиментарная дистрофия и др.

Больной З., 33-х лет, с диагнозом сифилис мозга (прогрессивный паралич), жаловался на «муть в голове». «Нависла какая-то пленка, тонкая паутинка, застилающая мир». Явственно ощущает ее в голове. Малейшее умственное напряжение делает ее более ощутимой. Общая угнетенность. Интеллект в целом пощажен. Больному было назначено специфическое лечение. В беседе с врачом рассказал следующее: «Голова стала чище, каждый курс снимает ту или другую часть пленки. Слова стали глаже, чувствую внутреннюю связь между ними». Воспоминания до этого возникали механически, без внутренней активности, сейчас больше «придвинулся» к непосредственному их оживлению, принимает в этом процессе живое участие. Воспоминания стали «роднее», ближе к нему, наполнились дыханием жизни. «Раньше была «сухота», сухое пространство между мной и окружающими. Сейчас с удовольствием чувствую, как это пространство снова заполняется теплотой». До болезни он непосредственно ощущал, когда, до какого места люди его понимают, где начинается и где кончается контакт. Улавливал интуитивно момент их постижения. В период болезни эта интуиция пропала. Механически возникавшие представления не давали непосредственного ощущения человека. Больной терял уверенность в себе, чувствовал себя одиноким, как будто засел в какую-то банку, оторвался от мира. Он перестал доверять людям, держался от них вдалеке, не мог доверять им своих мыслей и желаний. «Вынужденно замыкался не потому, что ждал с их стороны нежелательных действий, а вследствие того, что потерял прежнее непосредственное восприятие их, именно потому, что чувствовалась какая-то оторванность от реальной жизни. Я был сам по себе, реальная жизнь — сама по себе. Прежнего контакта наладить с ней не мог». Сейчас, когда он радуется восстановлению прежних связей с миром, он радость чувствует как радость. Придавал особое значение оболочке — «какая-то тонкая, тонкая сетка, или, если так можно выразиться, паутинка». Сейчас пробует себя — делает умственное напряжение, читает — оболочка появляется, но быстро исчезает. Через месяц в беседе с врачом отмечает множество мелких фактов. Снова «раскрывает двери в мир», вылезает из своей оболочки, из банки, в которую был посажен. Исчезает замкнутость, холодность, отчуждение от мира. Лучше понимает книгу, чувствует героев, сливается с их переживаниями, снова наделяет их теплотой. «Есть прежний привкус жизни».

Из приведенного наблюдения С. М. Корсунского видно, как в результате специфического лечения больной с каким-то мучительным напряжением освобождается от «паутины», обволакивающей его мозг. Больной был отгорожен и обособлен, контакт с внешним миром потерян, существовало стремление замкнуться, уединиться, уйти в себя. Больной сидит как будто в скорлупе, между ним и миром повисла паутина, он предоставлен течению своих собственных переживаний, не находящих отклика в окружающих. Его никто не понимает и он никого не понимает. Между ним и миром — незаполненная пропасть. Из-под ног «Я» больного как бы вымыта основа, принадлежащая неделимой целостности психики.

Достаточно четко аутизм прослеживается в наблюдении Н. К. Боголепова и П. М. Зиновьева за больным М., 48-ми лет, у которого после энцефалита развился паркинсонизм. Явления паркинсонизма у больного сопровождались изменениями в психической сфере; было отмечено, что он перешел от реальной жизни в сферу мечты и фантазии. Так, изменения в сексуальных переживаниях больной описывал следующим образом: «Прежде мои глаза неотвязно тянулись к женским ногам, я привязывался к девчонкам, теперь же раскаленная сексуальность потухла и заменилась вековечной тоской и мечтательной грустью по женщине, желание любви при этом стало смешиваться с отвращением к любовным переживаниям». И в других своих переживаниях больной стал погружаться в свой внутренний мир, замыкаясь от окружающей действительности. В то же время он начал проявлять любовь к «философствованию» и построению абстрактных схем человеческих отношений, психических качеств и т. д.

У больного постепенно ослабла инициатива, сузился круг интересов, развились апатия и равнодушие и все более терялся интерес к окружающей действительности и людям. «Жизнь с ее радостями, — говорит больной, — круговращением событий, яркими красками постепенно одевается вуалью, и я погружаюсь в какой-то туман, в полусвет, перестаю улыбаться и вообще меньше реагирую на окружающее. Резко изменилось мое ответное реагирование на события: я стал удивительно ненаходчив, мне трудно дать быстрый ответ на раздражения, кроме того, в связи с трудностью речи я стал молчалив».

Авторы отмечают, что развертывание психопатологических явлений у больного происходило «совсем не так, как при шизофрении: отсутствуют разрывы в протекании психических процессов, расстройства мышления и т. д. Все психическое развитие больного полностью объясняется действием на его психику факта физических нарушений в его самочувствии и деятельности, вызываемых энцефалитом. Можно отметить только некоторые, отдаленные элементы сходства. Это — изменение личности в сторону нарастающей аутистической погруженности в себя, склонность к схематически-символическому мышлению, моментами с чертами резонерства и «мифотворческие видения».

Г., 44 лет, был сбит мотоциклом и доставлен в больницу с переломом основания черепа. После травмы три дня находился без сознания. Последующие пять недель больной днем спал глубоким, но беспокойным сном, а ночью, наоборот, бодрствовал. Приблизительно на пятой неделе после травмы сонливость пропала; он стал много говорить о своих необычных психических состояниях. У него было впечатление, что он спал, как «спящая красавица»; он считал, что был по ту сторону мира и что только «сила музыки» вернула его опять оттуда на землю. Больной услышал этот зов, когда в коридорах больницы пела группа певцов. При этом у больного возникла уверенность, что пение было устроено только ради него, чтобы вызвать у него чувство грусти и вернуть его на землю. Он спал минимум 200 лет. Ему казалось, что он библейский старец и что обычные старики по сравнению с его возрастом просто маленькие дети. Он не может установить связь со своими современниками потому, что он происходит из другого времени и мира. Правда, он не умнее других, но у него огромный опыт, которого ни у кого нет, он видит теперь мир в совершенно другой перспективе и обладает способностью «заглянуть за кулисы». Пустоту и ничтожество людей и их цели он видит сквозь тонкую перегородку, и все напыщенное и заносчивое заставляет его физически страдать. Он видит насквозь жесты и мимику людей и ему нужно только «поцарапать поверхность», чтобы разоблачить скрывающееся под ней убожество. Движения людей действовали на него как рассчитанное на эффект позирование.

Год спустя после травмы у больного осталось измененное восприятие в зрительной и слуховой сферах, а также нарушения в различении запахов. Зрительное восприятие прежде всего отличалось характером «ненормальной знакомости» или «чуждости» увиденных предметов в такой степени, что давно известное казалось чуждым (например, черты лица своей жены и своих детей), в то время как все новое казалось знакомым, как будто он знал это из «прежней жизни». У больного возникали такие состояния, когда он мог воспринимать слова своего собеседника, «как будто сквозь вату», но он не мог понять их смысла. Он должен был все время переспрашивать, чтобы не потерять нить разговора. Из-за незнакомости восприятия он был не в состоянии на что-либо решиться; чем больше переживаний надвигалось, тем больше путало его обилие чувственно воспринятого. Он чувствовал себя изолированным вследствие своего патологического восприятия, оторванным от естественной совместной жизни с людьми и обреченным на одинокое существование (190).

Этот случай наглядно иллюстрирует изоляцию больного в результате психических изменений, вызванных последствиями травмы черепа и протекающих на фоне онейроидного сознания.

Изоляция, отчужденность, изменение отношений с окружающей действительностью отчетливо выступали в особых психических состояниях, вызванных алиментарной дистрофией в блокированном Ленинграде; своеобразие психопатологических синдромов при алиментарной дистрофии привлекло внимание ряда советских психиатров (Н. И. Озерецкий, Р. Я. Голант, В. П. Смирнов, П. Е. Вишневский и др.).

Уже до психотической стадии многие дистрофики были заторможены, проводили целые дни в постели, закрывшись с головой одеялом. Состояние сознания при алиментарной дистрофии, вначале ясное и более или менее заполненное социальным содержанием, постепенно суживается до эгоистического «Я» и пищи. Мысли о пище доставляют радость. Только она и способы ее добывания находятся в центре этого резко суженного круга интересов.

По данным Р. Я. Голант (53), вначале мучительный голод в более поздних стадиях дистрофии нередко становится не таким болезненным, интерес к пище ослабляется, и больные зачастую отказываются произвести небольшие усилия, которые нужны для приема пищи. Это состояние она отчасти объясняет адинамией, но в большей степени аффективно-волевым безразличием. В некоторых случаях безразличие в сочетании с адинамией приводит к ступору. Даже и в наиболее резких степенях сужения сознания в предпсихотических состояниях истощения от больных можно было получать ответы, но скрытый период психических реакций значительно увеличивался, а порог раздражения повышался. «Слова ко мне доносились как будто или уши были заткнуты ватой, или со мной разговаривали из отдаленной комнаты. Все окружающее представлялось далеким, как будто я смотрел через обратную сторону бинокля. Общее состояние слабости создавало ощущение, как будто я собираюсь заснуть после сильной усталости. Но все это только сравнение, то состояние, которое я испытал, трудно сравнить и понять тому, кто не испытывал его сам. Я понимал вопросы: вероятно, в большинстве случаев понимал, что надо ответить, и обычно мысленно отвечал, но ответить словесно не хватало не то сил, не то желания — было как-то безразлично, а возможно, что порой свои мысленные ответы я расценивал как словесные, понятные собеседнику».

Основываясь на преимущественном нарушении механизмов сна и бодрствования в клинической алиментарной дистрофии, Н. И. Озерецкий, как специфический, выделяет онейроидный симптомокомплекс, который, по его мнению, встречается нечасто и обычно в далеко зашедших стадиях алиментарной дистрофии. Один больной говорит: «Все как бы происходит в маскараде: люди то надевают маски, и тогда их не узнаешь, то снимают их, и тогда ясно вижу, что здесь родные и знакомые, и какие-то посторонние лица». В эти моменты измененного сознания восприятия внешнего мира претерпевали различные изменения, часто окрашиваясь фантастически. Критического отношения к этим переживаниям у больных не было, лишь немногие из них заявляли потом, что они «точно с открытыми глазами грезили наяву», «точно все происходящее в кино, причем и они сами играли при этом какую-то навязанную им роль».

Р. Я. Голант (53) приводит случай, когда на фоне онейроидного состояния сознания у больной после двухдневного продрома появился страх, ощущение присутствия какого-то «невидимки», стоящего позади. «Невидимка» забирает больную в другой мир, она теряет представление о времени, душа уходит, а тело превращается в пустой футляр.

Психопатологические изменения вследствие сложной и глубокой перестройки реактивности нервной системы под влиянием дистрофии могут возникать при воздействии дополнительных этиологических факторов (психическая травматизация, инфекция и т. д.) уже после ликвидации соматических признаков дистрофии, давая, как указывает Р. Я. Голант, в ряде случаев картины, близкие к аутизму и дающие повод к ошибочной диагностике шизофрении.

Аутистический шизофреноподобный мир переживаний дистрофиков, характер их отчуждения от внешней действительности, по нашему мнению, может служить одним из наиболее иллюстративных клинических подтверждений такого психофизиологического механизма аутизма, как неравномерное распределение различных гипноидных фаз в центральной нервной системе. В определенной степени подтверждением тому могут служить и наблюдения Фридмана (53) о смягчении бреда и аутистического мышления у больных шизофренией во время алиментарной дистрофии и возобновлении шизофренических синдромов по мере исчезновения алиментарного истощения. У здорового человека возникновение гипноидных состояний в центральной нервной системе, по всей вероятности, переживается как состояние аутизма, тогда как у больных шизофренией аналогичное перераспределение внутреннего торможения может снизить продуктивные психопатологические симптомы, как бы нормализуя состояние высшей нервной деятельности аналогично таким терапевтическим методам, как инсулиновая и электрошоковая терапия.

Синдром изоляции можно проследить и при неврозах. На «Клинических средах» И. П. Павлову был показан больной В. с жалобами на постоянные сомнения, склонность к навязчивости, фантазиям, потерю чувства реальности. У больного образовалась как бы «перегородка» от внешнего мира. Главная жалоба больного — раздвоение его внутренней сущности. «Обычно мешает спать суд над самим собой, — рассказывал больной, — и в большинстве случаев, когда начинаю мыслить о своих поступках, вырастает как бы неприязнь к самому себе, в жар бросает, душит, так что иногда приходится вставать».

И. П. Павлов так объяснил это состояние больного: «На мой взгляд, он просто неврастеник и ничего больше, у него слабость раздражительного процесса и слабость тормозного процесса… Слабость сосредоточения, сомнения (не может остановиться на определенном заключении, решении), слабость памяти, опустошенность, навязчивые состояния, философствование (вместо ясного представления о предметах — ходит вокруг и около и не приходит ни к чему). Застенчивость тоже и всякие фобии. Чрезмерная отзывчивость — тоже проявление слабости. Буквально сплошная слабость, так что ясно, что это типичный неврастеник... Он всего боится... Он боится всяких острых предметов, может уколоться. Это великолепная картина. Насквозь, насквозь! Ясное дело, раз он во власти то инертности, то страха, всяких фобий и т. д., тогда он и говорит о какой-то перегородке». При этих условиях нет никакой реальной реакции на окружение, тогда перед ним и выдвинута стена, которая заслоняет его от нормальных отношений. Это удивительное изображение неврастении» (137, т. 2, с. 61—62).

Таким образом, самоизоляция и изоляция психически больных от окружающей действительности, а также погружение в свой внутренний мир — достаточно актуальный и распространенный психопатологический синдром. Выделение данного синдрома в наиболее ярких и выраженных случаях, когда изолированность выступает на первый план, проявляясь в своеобразии всего психического статуса больного, позволило Е. Блейлеру обозначить такое состояние больных специальным термином, — аутизм, что было встречено положительно широким кругом психиатров. Неоднородность «психической изоляции» от внешнего мира психических и нервнобольных при разных нозологических формах, а также значительная распространенность психического состояния изолированности, породила, по нашему мнению, как обесценивание и критику понятия аутизма, так и различные попытки классификации аутизма. Это «бедный» и «богатый» аутизм Миньковского, «органический» (субстратный) и «психопатологический» (функциональный) аутизм С. М. Корсунского; его же «первичный» и «вторичный» аутизм. С одной стороны, развитие учения об аутизме с его тенденцией (особенно по данным французской психиатрической школы) сделать аутизм основополагающим ядром экзистенциалистских и примыкающих к нему других психиатрических течений, а с другой — выделение вторичного аутизма как состояния, которое практически может быть приписано любому больному с нарушением познавательных процессов, достаточно остро показывают значение состояния изолированности в выделении этих синдромов.

Изоляция от общества, возникшая в силу тех или иных причин (слепота, глухота, смерть близких и т. д.) может входить в этиологию и патогенез шизофрении. Особую роль фактор изолированности играет в возникновении психозов старческого возраста (преимущественно старческой парафрении).

По данным М. Рота (157), в группе из 48-ми больных парафренией трое больных одновременно были глухими и слепыми, 16 — полностью глухими и двое — слепыми. В другой группе из 48-ми больных старческой парафренией со средним возрастом 70,4 года, 21 больной страдал тяжелой глухотой. Из 27-ми больных без сенсорных дефектов девять были старыми девами и девять вдовами. М. Рот считает крайне существенным для возникновения поздней парафрении возрастающую изоляцию от человеческих контактов «в старческом возрасте, до некоторой степени усиленную смертью друзей, уменьшившимися синтонностью, энергией и интересами для завязывания новой дружбы, несостоятельностью помощи, охлаждением эмоций и ориентацией к прошлому. В незначительном количестве случаев изоляция осуществляется длительной эксцентричной и интровертированной жизнью» (157, с. 29).

Самоизоляция, изолированность присущи всем клиническим описаниям, приведенным нами, независимо от того, отвечает или не отвечает каждое из этих описаний классическому определению аутизма, по которому, как мы старались показать, также нет единого понимания в литературе по психиатрии. Несомненно только то, что аутизм нельзя сводить к аутистическому мышлению. Это общее изменение личностных отношений развивается или как свойство личности, или является следствием преграды, возникшей под влиянием патофизиологических нарушений различного характера. Изолированность и самоизоляцию в той или иной мере можно найти и в ряде других не упомянутых нами психических заболеваниях и синдромах (депрессия, сумеречное состояние и т. д.).

Каждая из названных форм носит специфический характер и не может быть прямо сопоставлена. Идея такого сопоставления аутизма и сумеречного состояния принадлежит основоположнику аутизма Е. Блейлеру, однако это сопоставление не получило поддержки ряда психиатров.

Большое значение и распространенность состояния изолированности в картине различных резко отличающихся друг от друга психических состояний и синдромов, по нашему мнению, ставят психиатров перед необходимостью изучать состояние изолированности психически больных специально, независимо от синдрома аутизма, не расширяя безгранично это выдвинутое Е. Блейлером понятие. Состояние изолированности как бы обособляется в виде самостоятельного, широко распространенного, имеющего специальное социальное значение синдрома. Но доказательства специфичности характерных особенностей «синдрома изоляции», зависящего от возникновения преграды, можно найти только при сопоставлении психиатрических наблюдений с данными экспериментальных исследований по изоляции здоровых людей, чему и посвящены последующие главы.

В предыдущих главах мы рассмотрели влияние одиночества и сенсорной изоляции на психику человека в различных жизненных ситуациях, а также различные душевные расстройства при поражениях органов чувств. При этом большое внимание было уделено «самоизоляции» человека, вызванной индивидуальными особенностями и различными поражениями структур головного мозга. В данной главе, которая является преддверием анализа физиологических и психологических изменений сенсорной изоляции, разбираются методические приемы, применяющиеся в ходе экспериментального одиночества и сенсорной депривации.

Применение сенсорной депривации к животным известно с глубокой древности. Так, легендарный законодатель Древней Спарты Ликург поместил двух щенков одного помета в яму, а двух других вырастил на воле в общении с другими собаками. Когда собаки подросли, он в присутствии большого стечения народа выпустил нескольких зайцев. Щенок, воспитанный на воле, бросился за зайцем, поймал и задушил его. Щенок, воспитанный в полной изоляции, трусливо бросился бежать от зайцев. Этот опыт имел большое значение для понимания роли воспитания в формировании поведения животных под влиянием внешних условий. Приведенный опыт был неоднократно повторен в различных вариантах в Павловских лабораториях, где подтвердились основные «выводы» Ликурга. Изоляция организма от внешних раздражителей сохранила свое значение до наших дней и стала основным методическим приемом при изучении врожденного поведения животных, независимо от условий воспитания и некоторых факторов внешней среды. Экспериментальный материал по врожденному поведению обобщен достаточно полно в работе А. Д. Слонима (166).

Э. Гельгорном и Дж. Луфборроу (48) было высказано предположение о том, что ограничение сенсорного притока оказывает глубокое влияние на реактивность гипоталамуса. Эти авторы провели опыт, в котором одна группа щенков одного помета содержалась в изоляции, а контрольная — в обычных условиях. Чтобы выработать у собак, находившихся в изоляции, простую реакцию избегания при действии электрического тока, требовалось значительно больше времени, чем у собак контрольной группы. Любопытны опыты, в которых экспериментатор пытался обжечь нос животному, поднося к нему спичку. У щенков контрольной группы этого сделать не удавалось, а подопытные собаки буквально «совали нос в пламя». Поскольку порог болевого ощущения был одинаков в обеих группах, авторы делают предположение о том, что механизмы спинномозговых рефлексов при раздражении болевых рецепторов у контрольных и подопытных животных не различались, тогда как более высокие уровни центральной нервной системы, ответственные за четко направленные реакции избегания, не включались должным образом у собак, находившихся долгое время в условиях ограниченного сенсорного притока. Различия между подопытными и контрольными группами животных сохранялись по крайней мере в течение двух лет. Исходя из этих опытов, Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу сделали вывод о том, что отсутствие эмоциональных реакций на болевые раздражения свидетельствует о пониженной реактивности гипоталамуса у животных, подвергшихся «изоляции». В своей работе «Эмоции и эмоциональные расстройства». Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу указывают также на то, что для восприятия объекта недостаточно одной только активизации специфической афферентной системы и соответствующей проекционной зоны в коре. В этом процессе участвуют гипоталамо-кортикальные разряды. Поскольку изоляция ведет к нарушению реактивности гипоталамуса, то авторы сделали предположение о том, что можно ожидать нарушения восприятия во всех сенсорных зонах. Выяснилось, что у обезьян, содержавшихся в условиях изоляции, не только исчезала способность к восприятию боли, но и нарушалось тактильное и зрительное восприятие. Так, у шимпанзе, выращенных в темноте, отмечалось заметное запаздывание зрительного оборонительного рефлекса (смыкание век) и зрительной реакции избегания (зрительный раздражитель, подкрепляемый ударом электрического тока), хотя «подкорковый» зрачковый рефлекс на свет сохранялся. Подобный эффект усиливался, если животных содержали в полной темноте, и ослабевал, если в помещении, где содержали животных, ежедневно в течение некоторого времени включали тусклый рассеянный свет. Если в течение того же времени комната полностью освещалась, так что животное могло воспринимать зрительные образы, то оборонительные рефлексы, фиксация объекта в поле зрения и зрительные реакции избегания были такими же, как у нормальных животных. Из этого был сделан вывод о том, что, хотя примитивные рефлексы остаются неизменными, развитие восприятия при снижении сенсорного потока замедляется.

Описаны эксперименты по сенсорной изоляции, проведенные на обезьянах макаках. Животные с момента рождения содержались в темных клетках с периодическими засвечиваниями последних, проводимых с целью профилактики необратимого процесса атрофии сетчатки. Наблюдение за животными велось с помощью инфракрасной аппаратуры. У животных наблюдалось необычное поведение: жевание конечностей и похлопывание себя по голове. Одна из макак, по мнению авторов, получала сенсорные раздражения при прыжках вверх и хватании зубами крышки клетки.

Изменение восприятия и поразительные явления утраты нормальной реакции на боль у животных, находившихся в условиях изоляции, сосредоточили внимание ряда исследователей на гипоталамической системе. Так, А. Ризен в своих исследованиях на кошках, низших обезьянах и шимпанзе, находящихся в течение первых четырех-двенадцати месяцев жизни в условиях полной темноты, через много месяцев, после постепенной адаптации к свету, обнаруживал у них тяжелые эмоциональные расстройства в необычных для них условиях яркого освещения; нередко у животных наблюдались судороги. Как пишет А. Ризен: «Эмоциональные расстройства являются быстрым внезапным следствием необычного интенсивного сенсорного притока» (48, с. 311). Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу высказали предположение о том, что при неадекватной и неадаптированной функции гипоталамической системы в условиях ограничения сенсорного притока нарушения должны касаться не только «нисходящих», но и «восходящих» гипоталамических разрядов, участвующих в процессе восприятия. В подтверждение этого предположения они приводят данные экспериментов С. Левина, который установил, что процесс выработки условного оборонительного рефлекса (где зуммер служил условным раздражителем, а электрический ток, пропускаемый через решетку, на котором стоит крыса, безусловным) ускоряется, если животное взять на некоторое время в руки (перенести из одной клетки в другую). Это особенно сильно действует на ранних этапах жизни. По мнению Э. Гельгорна и Дж. Луфборроу, когда животное берут в руки, его организм, несомненно, подвергается дополнительному раздражению, а животное, которое не берут в руки, испытывает относительное ограничение сенсорного притока. В опытах С. Левина с сотрудниками было также установлено, что крысы, которых брали в руки, раньше и сильнее реагировали на действие холода распадом аскорбиновой кислоты в коре надпочечников. Эти данные подтверждают предположение о том, что афферентные раздражители, особенно на ранних этапах жизни, способствуют становлению функций гипоталамуса. Это проявляется в эмоциональном поведении группы крыс, которых брали в руки; у них быстрее вырабатываются условные рефлексы (следует помнить, что в данном случае условный раздражитель являлся для животного сигналом боли) и раньше начинает функционировать гипоталамо-гипофизарный комплекс, реактивность которого ответственна за высвобождение ферментов (АКТГ) определяемое по распаду аскорбиновой кислоты в коре надпочечников. Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу делают вывод о том, что нарушения восприятия, эмоциональные расстройства и патологические сенсорные явления (галлюцинации и иллюзии в опытах на людях), наблюдающиеся при ограничении сенсорного притока, очевидно, зависят, по крайней мере отчасти, от недостаточности гипоталамо-кортикальных «восходящих» разрядов.

В. С. Галкин достигал ограничение потока информации в экспериментах на собаках путем перерезания нервов, идущих от органов чувств. Выключение таким способом зрения, слуха и обоняния приводило к возникновению и распространению разлитого сонного торможения в коре полушарий головного мозга собак.

Э. Гельгорн в ряде опытов по устранению проприоцептивных импульсов кураризацией у ненаркотизированных животных установил, что ограничение сенсорного притока приводит к понижению частоты корковых потенциалов и появлению медленных волн на ЭЭГ. На основании этих опытов он делает предположение о том, что поскольку проприоцептивные импульсы относятся к весьма эффективным активаторам гипоталамо-кортикальной системы, постольку именно их ослабление при ограничении сенсорного притока при действии кураре определяет появление медленных биопотенциалов на ЭЭГ при этих условиях.

Г. Харлоу (172) из лаборатории приматов Висконсинского университета (США) провел в 1950 г. серию опытов с обезьянами, выращенными в изоляции без матерей. Опыты показали, что полная изоляция действует на обезьян патологически.

Шесть месяцев изоляции приводили к постоянному аномальному социальному, половому и материнскому поведению. Обезьяны, выпущенные в стадо, не были способны к сексуальной деятельности. Искусственно оплодотворенные и родившие детенышей обезьяны проявляли к последним агрессию, вплоть до уничтожения.

Попытки вылечить их с помощью метода условных рефлексов, а также помещение к сверстникам, выращенным в нормальных условиях, были безуспешными; обезьяны не вступали ни в какие контакты и большую часть времени проводили прячась в углу экспериментальной камеры.

Наблюдения за выросшими в изоляции животными и их потомством, полученным в результате искусственного осеменения, предоставили возможность для нового подхода к лечению патологического поведения этих обезьян. Их детеныши оказывали на них гораздо большее лечебное действие, чем их нормальные ровесники, в нормализации поведения. Малыши все время пытались наладить контакты с матерями, даже несмотря на их сопротивление. Постепенно матери, сами выросшие без материнского ухода, прекращали борьбу со своими детенышами и сближались с ними. В настоящее время эксперименты продолжаются, уже получены некоторые положительные результаты, но, как сообщают исследователи, еще требуется время, чтобы можно было с уверенностью говорить об этих результатах.

Особое место в экспериментальной изоляции занимают опыты спелеологов, которые длительное время в одиночестве находились в пещерах. Так, например, англичанин Дэвид Лэфферти с группой спелеологов в интересах изучения психических изменений в условиях подземной тишины и темноты пробыл в пещере 130 дней. Эти опыты не носили характер строгой сенсорной депривации, так как испытуемые свободно передвигались, слушали музыку в записи и т. д. В отличие от длительных сурдокамерных испытаний за испытуемыми не велось постоянное наблюдение экспериментаторов, а также не регистрировались динамические изменения психических и физиологических функций по строгой научной программе. Основным научным вкладом указанных исследований были данные самонаблюдения.

Характерными физическими условиями пещер являются: постоянство температуры, влажности, газового состава воздуха, тишина и темнота. Известный французский спелеолог Норберт Кастере указывает, что именно темнота у многих людей вызывает ряд неприятных ощущений и изменений в психической сфере. В своей книге «Зов бездны» он пишет: «Огромное большинство людей испытывает инстинктивный страх перед темнотой, поэтому легко объяснить немалое их отвращение к пещерам... Боязнь ночи, ужас мрака, по-видимому, столь же древни, как и само человечество. Это атавистическое чувство, вероятно, унаследовано от наших доисторических предков. В те далекие времена в ночную пору человек перед лицом опасности был безоружным, он не мог отражать нападение диких зверей. Ночью малейший шум кажется подозрительным, тревожным, угрожающим. Хорошо известно также, что ночью человек куда более мнителен, страхи овладевают им в большей степени, чем днем» (141, с. 127).

Н. Кастер отмечает также, что некоторые новички-спелеологи испытывают чувство боязни замкнутого пространства. По его данным, в пещерах нередки случаи появления у людей галлюцинаций и иллюзий, возникновению которых способствует не только темнота, но и тишина. «Если забыть о каскадах воды, о воздушных потоках и падающих камнях, — пишет Н. Кастере, — то можно согласиться с тем, что в подземном мире, как правило, царит полнейшая тишина, и она тягостно отражается на спелеологе-одиночке. Трудно переносить «молчание камня», и поэтому спелеолог... стремится не слушать тишины, ибо в этих глубочайших преддвериях ада особенно четко звучат шумы: биение сердца, хрипы в легких, хруст суставов и шейных позвонков. Однако и шумы в очень малой степени помогают избавиться от чувства одиночества» (141, с. 127).

Системные научные эксперименты были начаты в 1972 г. французским спелеологом Мишелем Сифром. Находясь под землей, он имел телефонную связь с пунктом, на котором дежурили физиологи и психологи. В книге «Один в глубинах Земли» (163) он описывает свои переживания, которыми были заполнены два месяца его одиночества в пещере и на которых мы более подробно остановимся в следующих главах.

Из отчета М. Сифра видно, что в условиях одиночества и отсутствия связи с внешним миром у него вскоре «распалась связь времени...». Через 1000 ч (более 40 суток), ему казалось, что прошло всего лишь 25 суток. А когда необычный эксперимент закончился и друзья пришли за М. Сифром, он заявил: «Если бы я знал, что конец так близок, я бы давно съел оставшиеся помидоры и фрукты».

К своим экспериментам он привлек многих спелеологов и крупных ученых. Например, М. Жувье, занимающегося проблемами сна. В ходе эксперимента проводился широкий комплекс электрофизиологических, психологических и других исследований. Интересно, что при этом у многих спелеологов наряду с появлением близорукости, развилось ночное зрение как у кошек. Ряд испытуемых под землей находились по шесть месяцев в одиночестве. Из последнего шестимесячного пребывания в одиночестве под землей М. Сифр вышел в состоянии глубокой депрессии «Эксперимент тяжело отразился на мне, — пишет он. — Ухудшилось зрение, в обоих глазах осталось по три десятых. Я перестал узнавать людей за десять шагов... Понадобился целый год, чтобы прийти в норму... Ну а зрение... В конечном счете, сколько людей носят очки...» (163, с. 32).

В 1923 г. И. П. Павлов провел анализ состояния больного, у которого в результате травмы из всех органов чувств действующими остались только один глаз и одно ухо. Достаточно было больному закрыть глаз и заткнуть ухо, как он моментально погружался в сон. На основе этого наблюдения и опытов на животных, находившихся в «башне молчания», И. П. Павлов сделал вывод о том, что для нормальной деятельности коры полушарий головного мозга необходим определенный приток раздражителей из внешнего мира. Ослабление или выключение афферентных импульсов ведет к развитию гипнотических фаз и возникновению торможения.

Бурное развитие авиации и космонавтики в послевоенные годы сделало актуальным изучение работоспособности и поведения летчиков и космонавтов в условиях длительного пребывании в кабинах малого объема при отсутствии обычных раздражителей.

При высотных полетах на воздушных шарах, по данным Д. Симонса (цит. по 94), у летчиков появляется чувство оторванности от Земли, сопровождающееся слуховыми и зрительными галлюцинациями.

В эпиграф мы вынесли фрагмент описания состояния врача Д. Саймонса, поднимавшегося в 1957 г. на воздушном шаре на высоту 30 км. Добавим только его оценку радиосвязи в этих условиях: «В ночные часы тонкая нить радиосвязи с моими друзьями внезапно стала для меня очень важной. Если прежде меня раздражало, что своими неустанными расспросами и требованиями сообщений они мешали моим наблюдениям, то теперь я радовался каждой возможности поговорить с ними» (141, с. 128, 130).

Аналогичные явления отмечали А. Грейбил и Б. Кларк в 1961 г., изучавшие психическое состояние летчиков, пилотирующих одноместные реактивные самолеты. По их данным, 36% летчиков при полетах на большой высоте также испытывали феномен «break-off» («отрыв от Земли») в виде своеобразного переживания удаленности, одиночества, недостатка во внешних ободряющих впечатлениях.

Систематическое изучение влияния сенсорной недостаточности в интересах авиации и космонавтики за рубежом началось в 40-х годах. К 1966 г. по неполной библиографии Л. Щваба и И. Гросса (197) по сенсорной депривации было опубликовано 1500 работ.

В ряде экспериментов применялись жесткие условия изоляции, получившие название «строгой сенсорной депривации». В этих опытах испытуемый укладывался на кушетку в небольшой звуконепроницаемой и затемненной комнате или камере. Для ограничения тактильной чувствительности на руки надевали перчатки или картонные футляры. Двигательная активность ограничивалась словесной инструкцией, по которой испытуемому предлагалось как можно меньше двигаться. Если камера была не затемнена и звукопроницаема, то испытуемому надевали полупрозрачные очки, пропускающие свет, но не позволяющие видеть очертания предметов, а на уши — аудиофоны. При надетых аудиофонах испытуемый постоянно слышит монотонный шум (белый шум), интенсивность которого превышает порог слухового восприятия. В этом варианте раздражители не устраняются; речь идет лишь об отсутствии возможности структурного восприятия раздражителей и их однообразии.

В более совершенных технически экспериментах Дж. Лилли и Дж. Шурлей (цит. по 94), испытуемый в специальном кислородном снаряжении погружался в специальный резервуар с водой. Температура воды поддерживалась на постоянном уровне — 34,5°. Помимо достигаемого таким способом устранения зрительных (испытуемые были в масках), слуховых, обонятельных, осязательных, температурных ощущений, у испытуемого резко сужался поток раздражителей от костномышечного аппарата, поскольку у человека отпадала необходимость в мышечной работе, необходимой для противодействия силам тяжести.

В. М. Банщиков и Г. В. Столяров (9) определяют разновидности экспериментальной изоляции как методики с уменьшением числа и силы раздражителей и методики монотонности раздражителей.

Перцепторная изоляция по своим условиям ближе к относительной и ситуационной сенсорной депривации, поэтому летчики в своей практической деятельности встречаются с перцепторной изоляцией, а не сенсорной депривацией.

В опытах со строгой сенсорной депривацией участвовали добровольцы, прошедшие медицинское освидетельствование и не имевшие во время осмотра соматических и психических расстройств. Исследования по строгой сенсорной депривации показали, что многие здоровые люди не выдерживают ее и прекращают опыт. Так, в одной серии опытов со строгой сенсорной депривацией 6 из 10 испытуемых прервали эксперимент через шесть-десять часов, а большинство испытуемых Р. Д. Франсиса (99) не выдержали и трех часов погружения в воду. Такая же непереносимость строгой сенсорной депривации отмечалась и другими авторами.

Так, П. Соломон сообщает о здоровом испытуемом, производившим впечатление спокойного, уверенного в себе человека, у которого уже через три часа после помещения в резервуар возникло состояние паники, боязнь заражения, потребовавшие окончания эксперимента. Дж. Мендельсон с соавторами (94) сообщили, что ни один из десяти здоровых лиц, помещенных в резервуар, не выдержал намеченного срока опыта (36 ч). Только один выдержал 30 ч, остальные — не более 10 ч. Даже внешне наиболее комфортабельные и близкие к привычным условиям эксперименты (изоляция в комнате, где испытуемые находились на удобных кушетках) оказались тягостными и непереносимыми для многих. Так, из 29-ти испытуемых В. Херона лишь 18 выдержали трехсуточную изоляцию.

В условиях строгой сенсорной изоляции исследователями описан ряд психических нарушений, охватывающих все сферы психической деятельности. В последующих главах мы будем ссылаться на работы зарубежных авторов, разбирая появление различных психических феноменов в условиях сенсорной изоляции. Интересующихся возникновением психических нарушений в условиях сенсорной изоляции мы отсылаем к подробным обзорам В. М. Банщикова, Г. В. Столярова (9), Ф. П. Космолинского, З. Д. Щербина (83).

На основании обзоров по строгой сенсорной изоляции из всех необычных психических феноменов у испытуемых чаще всего появлялись обманы чувств. Анализ частоты появления необычных психических феноменов восприятия, проведенные М. Цукерман, Н. Кохен (94) в 1964 г. по материалам 21-го исследования, показал, что возникновение зрительных и слуховых феноменов у разных авторов колеблется в широких пределах — от полного их отсутствия до 100%. Как отмечает Дж. Рафф и Дж. Хенри и др. (83) иллюзии и галлюцинации больше всего имеют место в условиях жесткого ограничения сенсорных раздражителей. Наиболее часты галлюцинации зрения, как элементарные (светящиеся точки, геометрические фигуры), так и более сложные.

Один из испытуемых «увидел» процессию белок, марширующих по снежному полю с мешками через плечо. Другой «видел» «ряд маленьких желтых людей с надетыми черными кепками и открытыми ртами». Семь испытуемых сообщили, что видели шлем немецкого солдата.

По данным М. Цукерман (94), бесформенные обманы наблюдались у испытуемых в 43—53% случаев, а содержательные — в 15—19%. Все эти обманы чувств (80—90%) появлялись на фоне утраты контроля над течением мыслей и неконтролируемых фантазий и грез.

По данным В. Бехтон, В. Херон, Т. Соутт (197), более сложным галлюцинациям предшествуют простые. Указанные авторы, испытуемые которых находились в строгой сенсорной изоляции в течение 62 ч, описывали галлюцинаторные явления сложного содержания. Один из испытуемых увидел сцену: «обнаженная женщина, плавающая в пруду». Другой наблюдал «ленту рисунков», которые развлекали и восхищали его в условиях сенсорной депривации. Эти «живые» картинки, по выражению испытуемых, могли до некоторой степени контролироваться ими. Дж. Шурлей (94), погружая в воду испытуемых, имеющих высокий интеллект (ученые, журналисты, психоаналитики и др.), на период от 24 до 74 ч, отмечал появление у них довольно сложных психических образов. Так, один из испытуемых утверждал что он видел поле ядовитых золотых грибов, на ножке одного из которых отражался луч солнца. Другой видел стадо слонов.

В эксперименте по изоляции с применением респираторов, заимствованных из арсенала лечебных приспособлений для лечения полиомиелита, шесть здоровых испытуемых в опытах Дж. Девиса и др. испытывали с «верой и без веры» в подлинность таких галлюцинаций, как игра в баскетбол, плавание, «видели» фрагменты картин, комки грязи, падающие с потолка, воду, текущую капля за каплей и т. д.

Достаточно редки, согласно обзорам, в условиях строгой сенсорной депривации слуховые галлюцинации, которые бывают простыми (жужжание, отдельные звуки) и сложными. Из более сложных обманов в своем обзоре В. М. Банщиков и Г. В. Столяров (9) выделяют стук, щебетание птиц, музыку, человеческие голоса. Помимо галлюцинаций дистанционных рецепторов, исследователи описывают также тактильные (ощущения давления, прикосновения) и кинестетические (ощущение парения). В исследованиях Шваба и Гросса (197) у троих испытуемых были обонятельные и вкусовые галлюцинации.

Анализ обзоров позволяет сделать вывод о том, что галлюцинаторные образы у испытуемых в условиях строгой сенсорной депривации появляются и исчезают спонтанно. В большинстве случаев испытуемые не могут по своему желанию вызвать, продлить или прекратить галлюцинации. Установлено также, что в начале эксперимента испытуемый критически относится к галлюцинациям, в дальнейшем критика к ним утрачивается.

Объяснение механизмов возникновения обманов восприятия в условиях строгой сенсорной депривации в основном еще находится на стадии гипотетических предположений.

Большинство исследователей обманы восприятия объясняют дезорганизацией гомеостаза мозговых функций (нарушение соотношения ретикулярной, гипоталамической системы и коры в различных комбинациях). Э. Гельгорн и Дж. Луфборроу интерпретируют появление обманов чувств в сенсорной депривации как внешнюю проекцию мозговой энергии, которая не находит обычных путей выхода. Большинство отечественных исследователей, давая физиологическую интерпретацию феноменов строгой сенсорной депривации, обращаются к наследию И. П. Павлова. Одним из вероятных физиологических механизмов появления рассмотренных феноменов они считают распределение «пассивного» торможения в коре головного мозга при выключенных анализаторах.

Появление обостренной чувствительности к восприятию работы внутренних органов, по нашему мнению, можно объяснить, исходя из физиологической концепции Л. А. Орбели, отрывок из которой нами вынесен в эпиграф.

Элементарные зрительные феномены типа «вспышек света без формы», по нашему мнению, близки к феномену «внутреннего света глаза», описанному в 1949 г. Л. А. Орбели: «Достаточно совершенно нормальному человеку сесть в возможно темную комнату и просидеть там несколько минут, чтобы перед его глазами возникали определенные световые явления. Он видит некоторое световое поле, то более яркое, то менее яркое, меняющееся в своей яркости, меняющее окраску, но настолько отчетливо видимое, что можно оценивать его цветность, его интенсивность и при определенных условиях можно сравнить эту интенсивность «внутреннего света» с интенсивностью реального света. Это ощущение, возникающее под влиянием внутренних условий раздражения, можно нейтрализовать определенной дозой света. Следовательно, можно себе представить, что это нормальное явление, разыгрывающееся при выключении внешних рецепторов под влиянием раздражающего действия внутренних раздражителей, при определенных условиях может достигнуть ненормально больших размеров» (134, с. 309).

Эта предельно четкая физиологическая концепция в трудах теоретиков строгой сенсорной депривации аналогична теории «биологических шумов». Р. Хелд считает, что при редуцировании внешних раздражителей существенную роль начинает играть в качестве биологического шума спонтанная активность ганглионарных клеток сетчатки, которая в обычных условиях остается подпороговой, но при сенсорной депривации служит источником нарушения восприятия. Однако только физиологическими процессами объяснить более сложные, структурированные галлюцинации не представляется возможным.

В первых американских исследованиях в основном преобладали опыты со строгой сенсорной депривацией; в последующем большое место начинают занимать эксперименты в имитаторах космических кораблей. Опыты чаще всего проводились в кабинах-имитаторах, приближенных по оборудованию к конкретным типам космических кораблей. Профессиональные операции, при этом значительно больше походили на тренировочные или технические испытания специалистов-профессионалов. Летчики находились в имитаторе космической кабины до 30 ч. Какие-либо непосредственные контакты с обслуживающим персоналом исключались. А возможные звуковые воздействия устранялись шумом от вентиляторов. Наблюдение за испытуемыми осуществлялось с помощью телевизионных камер. Надежность большинства испытуемых, как операторов, серьезно не снижалась. Однако у некоторых из них были обнаружены обманы чувств. Один из летчиков во время 30-ти часового «полета» стал видеть телевизор плавающим в состоянии невесомости, а среди приборов пульта управления увидел какие-то незнакомые лица. Он старался справиться с этими нарушениями в восприятии посредством отклонения взгляда в сторону от телевизора и приборов. Когда «полет» подходил к концу, одного из пилотов охватил панический ужас: на его глазах приборная доска начала «таять и капать не пол». Третий во время эксперимента жаловался на боль в глазах из-за расплывчатого изображения на экране телевизора, хотя экран был совершенно чист. После 22-ти часов пребывания в имитаторе он стал кричать: «очень жарко в кабине! Уберите телевизор! Он становится коричневым. Выключите его быстрее, становится жарко как в аду!» Попытки экспериментатора убедить обследуемого, что его беспокойство не обосновано, так как телевизор работает нормально, были тщеты. Обследуемый был удален из имитатора в крайне возбужденном состоянии (94). Другие психические нарушения более подробно будут рассмотрены нами в следующих главах.

В систему подготовки отечественных космонавтов также включены исследования в имитаторах космических кораблей, которые проводятся в макете космического корабля, где созданы условия, максимально приближенные к реальным. Не имитируются только динамические факторы полета (перегрузки, невесомость). В таком макете космонавт на Земле выполняет программу полета при исследовании штатных систем жизнеобеспечения, питания, снаряжения и имитации системы управления. Комплексная тренировка иногда непрерывно длится трое суток.

Пребывание в макете космического корабля и комплексная отработка предстоящего полетного задания — специфическая нервно-психическая нагрузка, в результате которой особенно отчетливо выявляется индивидуальная характеристика реакций космонавтов. Подробное описание методики проведения тренировок в имитаторах космических кораблей, а также результаты исследований, обобщены в ряде монографий (108, 109).

В имитаторах космических кораблей необычные психические состояния наблюдались как зарубежными, так и отечественными исследователями значительно реже, чем в случаях строгой сенсорной изоляции. Анализ таких состояний приводится далее.

В исследованиях по сенсорной депривации применялись длительные сурдокамерные (от слова surdo — глухой) испытания, принципиальная схема которых была предложена Ф. Д. Горбовым.

При этом был воплощен принцип воспроизведения профессиональной ситуации в моделирующем психологическом эксперименте, позволяющий имитировать основные этапы длительной операторской работы в экологически замкнутой системе, не привязываясь к конкретным техническим конструкциям и связанным с ними операциям управления. Эти особенности сурдокамерного эксперимента выгодно отличали последний от основных зарубежных типов ситуации экспериментальной сенсорной депривации. Создавалась возможность точного учета деятельности испытуемого и, вместе с тем, обеспечивалась относительная независимость ее результатов от профессиональной подготовки последнего. Схема полиэффекторной объективизации экспериментально психологической деятельности позволяла изучить наиболее общие закономерности изменения нервно-психической сферы испытуемого (состояние напряженности и утомления) в экспериментах длительностью от семи до 15-ти дней (в ряде случаев от 70-ти суток до 1-го года) при обычных и измененных суточных 13 режимах.

В опытах в качестве испытуемых принимали участие как испытатели, так и слушатели — космонавты мужчины и женщины в возрасте от 21-го года до 43-х лет. Все испытуемые были со средним и высшим образованием, по профессии летчики, инженеры, врачи, педагоги, журналисты и т. д. К испытанию допускались только те лица, у которых при тщательном медицинском осмотре не было выявлено никаких заболеваний. Испытание в сурдокамере для слушателей-космонавтов было этапом, после которого их допускали к космическому полету. Подробная схема организации длительного сурдокамерного эксперимента представлена в монографии «Психология и патопсихология одиночества» (94).

Исследование проводилось в специально оборудованной сурдокамере, которая была оснащена соответствующим оборудованием и приборами, позволяющими не только поддерживать заданный физиолого-гигиенический режим, но и вести непрерывное наблюдение за испытуемым, с помощью телевидения, специальных смотровых окон, а в ночное время с помощью приборов инфракрасного наблюдения. Во время эксперимента на электроэнцефалограммы (ЭЭГ) записывались — электрическая активность мозга; на электрокардиограммы (ЭКГ) — электрическая активность сердца; отслеживался кожно-галванический рефлекс (КГР), отражающий эмоциональные состояния; миограмма (ЭМГ) фиксировала тонус мышц. Применялись также различные психологические исследования и тесты. Регистрации физиологических и психических показателей проводилась как при плановых обследованиях, так и при проведении экспериментально-психологических исследований в сурдокамере. Совокупность средств жизнеобеспечения, предъявления раздражителей, регистрации ответных реакций обследуемых и программа деятельности испытуемого как в самом эксперименте, так и в предварительном и заключительном периоде определили принципиальную схему длительного одиночного эксперимента.

Следует подчеркнуть, что в указанных выше экспериментах у обследуемых не было чувства пространственного отрыва от Земли, однако возникновение нового отношения к пространственным условиям было налицо. Так, в длительном эксперименте врачу-испытателю в начале опыта помещение казалось очень маленьким. Обследуемый при малейшей поспешности и неосторожности натыкался на различные предметы. На 8-е сутки эксперимента помещение как бы изменилось, возникло впечатление, что камера как бы расширилась, а потолок стал значительно выше. Это ощущение сохранилось до конца опыта. Сам обследуемый иллюзию расширения пространства камеры для себя объяснил тем, что в процессе изоляции он адаптировался к помещению и перестал натыкаться на окружающие предметы. В дневнике он записал: «Вся двигательная координация в процессе восприятия как бы приспособились к микромиру, который меня окружает».

Напротив, одному из обследуемых стало казаться, что потолок и стены над ним начинают смыкаться до такой степени, что эксперимент пришлось прекратить. Субъективно тягостные переживания обследуемых в условиях изоляции при пространственных иллюзиях демонстрируют следующее наблюдение. Так, один обследуемый почувствовал, что камера повернулась на 90 градусов к Востоку, после чего он беспокойно ходил по сурдокамере до тех пор, пока не установил новую систему пространственных отношений. В условиях экспериментальной изоляции у большинства обследуемых пространственные иллюзии ограничивались микромиром. Так, у обследуемого Е. Терещенко, журналиста по профессии, в процессе длительного эксперимента (70 суток) возникло ощущение «беспредельности перспективы» при заглядывании в смотровой иллюминатор. Это ощущение вызвало чувство страха и сопровождалось резким учащением пульса, дыхания, появлением капелек пота на лице.

Нетрудно заметить общность описанных состояний в условиях изоляции и феномена break-off. В том и другом случае в условиях монотонной обстановки имеет место перестрой системы человек — пространство. Таким образом, феномен break-off появляется при освоении новых пространственных отношений в сочетании с монотонностью.

Предваряя описание конкретных форм необычных психических состояний в условиях строгой и относительной сенсорной и информационной изоляции мы считаем необходимым подчеркнуть, что они в большинстве своем были у здоровых людей не патологическими и вполне объяснимыми психофизиологическими феноменами закономерно возникающими в измененных условиях.

Психология потребностей, отмечал А. Н. Леонтьев, исходит из различения потребностей как внутреннего условия, как одной из обязательных предпосылок деятельности и потребности, как фактора, направляющего и регулирующего конкретную деятельность субъекта в предметной среде. «Именно в направляющей своей функции, — писал он, — потребность и является предметом психологического познания» (111, с. 87).

В обычных условиях на органы чувств воздействует мощный поток раздражителей. В условиях полета в облаках, ночью, на большой высоте или над снежными полярными пустынями воспринимаемая обстановка бывает очень однообразной. «За Полярным кругом картина, видимая с самолета, не отличается разнообразием, — рассказывает летчик М. В. Водопьянов. — Здесь все под тобой бело» (35, с. 355). А. К. Пужило свои ощущения от полетов внутрь Антарктиды описал так: «Представьте, что сидите рядом с работающим двигателем в комнате и часами смотрите в хорошо побеленный потолок».

В межпланетном полете космонавты, глядя в иллюминаторы, месяцами будут видеть лишь яркие немигающие звезды на черном небе и ослепительный диск незаходящего Солнца. Известно, что начиная с первых полетов на Луну, члены экипажей космических кораблей «Аполлон» жаловались на однообразие впечатлений на «перегоне» Земля — Луна.

В условиях полярного дня зрительные восприятия ограничиваются переходом синих тонов от белого до черного. Звуковой фон Антарктиды — глубокая тишина или шум метели. Запах земли и растений там не известны.

Неблагоприятное воздействие полярной ночи на психику было отмечено еще Р. Бэрдом. Он вспоминает, что «кино и электрический свет помогали в течение нескольких часов рассеять мрак и пустоту полярной ночи, но им никогда не удавалось приподнять нависшую над ними гнетущую завесу тьмы. Ничто не могло заменить солнечный свет, и отсутствие его болезненно отражалось на психике людей... Полнейшая тьма, которая сопровождалась метелями, действовала угнетающе на человеческую психику и порождало чувство безотчетного страха» (30, с. 150, 162).

Изучая воздействие темноты на психическое состояние, К. К. Яхтин установил, что у здоровых людей, работающих в затемненных помещениях на кинофабриках, в крупных фотоателье и в полиграфической промышленности, нередко развиваются невротические состояния, выражающиеся в появлении раздражительности, плаксивости, расстройств сна, страхов, депрессии и галлюцинаций.

Ц. П. Короленко (84) убедительно показал, что нервно-психическая заболеваемость на Крайнем Севере на несколько порядков выше по сравнению с умеренными и южными районами России. По данным Л. Е. Панина и В. П. Соколова (138), в условиях полярной ночи у 41,2% обследуемых жителей г. Норильска были отмечены тревожность и напряженность, а у 43,2% — снижение настроения с оттенком депрессии.

Многие врачи арктических и материковых антарктических станций указывают на то, что с увеличением срока пребывания в экспедиционных условиях у полярников нарастает общая слабость, тревожность, замкнутость, депрессия. «Еще одно коварное свойство таится в полярной ночи, — пишет Р. Бэрд. — Антарктика — последний оплот инертности. На этом материке, откуда исчезло все живое... инертность правит обширным царством. Она обладает достаточной мощью, чтобы покорить всякого, кто не будет с ней энергично бороться; и ленивые, ограниченные люди очень скоро начинают влачить жалкое, тоскливое существование, напоминающее состояние зимней спячки» (29, с. 234). Он приводит картину, когда некоторые полярники не реагировали даже на возникший пожар на станции. У некоторых из них развиваются выраженные неврозы и реактивные психозы.

По данным врача А. Рябинина у каждого пятого полярника развивается невроз. Одной из главных причин развития астенизации (истощения) нервной системы и психических заболеваний исследователи считают измененную афферентацию, особенно в условиях полярной ночи. «Недаром, — считает он, — за семнадцать наших первых антарктических экспедиций возвращено было около сорока человек. Они не могли продолжать работу. И это при том, что в основном мы имеем дело с практически здоровыми людьми. Если позволите, это — как расстроенный рояль: играть на нем можно, не музыкант и не слышит фальши, но человек с хорошим слухом уже морщится» (157, с. 29).

Но если летчики, космонавты и полярники имеют возможность видеть звезды, Солнце, Луну, земную поверхность и море, то подводное плавание полностью исключает наблюдение внешних объектов. В этих условиях существует только искусственная освещенность предметного мира.

В период авиационного и космического полетов, подводного плавания и при нахождении в бункерах не слышны также звуки, обычные для нормальных условий. Кабины самолетов и отсеки подводных лодок заполнены равномерным шумом работающих энергетических установок. При покладке субмарины на грунт, а также при полете космического корабля наступает полная тишина, нарушаемая слабым однообразным шумом работающей аппаратуры и вентиляторов. «В полете, — пишет А. Николаев, — мы быстро привыкли к негромким монотонным шумам работы приборов, вентиляторов и бортовых часов. В космическом полете не было нам ни жарко, ни холодно. Не ощущали мы ни ветра, ни дождя, нет там вьюги, ни снега» (132, с. 109).

Развивая идеи И. М. Сеченова, И. П. Павлов подчеркивал, что «для деятельного состояния высшего отдела больших полушарий необходима известная минимальная сумма раздражителей, идущих в головной мозг при посредстве обычных воспринимающих поверхностей тела животного» (136, с. 186).

Поскольку в обычных условиях человек чрезвычайно редко сталкивается с прекращением воздействия раздражителей на рецепторы, он не осознает этих воздействий и не отдает себе отчета, насколько важным условием для нормального функционирования его мозга является «загруженность» анализаторов. Вот что рассказывает о воздействии сурдоэффекта Г. Т. Береговой: «Постепенно я стал ощущать какое-то беспокойство. Словами его трудно определить; оно вызревало где-то внутри сознания и с каждой минутой росло. Подавить его, отделаться от него не удавалось» (13, с. 6).

Эмоциональная напряженность в первые двое суток в условиях сенсорной депривации наблюдалась у всех космонавтов и объективно выражалась в показателях электроэнцефалограммы, электрокардиограммы (ЭКГ) и кожногальванического рефлекса (КГР), а также в нарушении восприятия времени.

Особый интерес представляет и тот факт, что наступающая тишина воспринимается не как лишение чего-то, а как сильно выраженное воздействие. Тишину начинают «слышать»: «Тишина временами стучала в ушах» (Антарктика, К. Борхгревинк); «Тишина была громкой, как нож, ударяющий в барабанную перепонку» (испытуемый в опытах Раффа); «Трудно передать «молчание камня» (Н. Кастере); «Вторые сутки подводная лодка лежит на грунте. Во втором отсеке безмолвие. Очень редко с потолка на палубу падают капли конденсата. Несколько удивлен, что они могут так громко стучать» (самонаблюдение автора).

Не только в космическом полете, но и во время подводного плавания, пребывания в Арктике и Антарктике, а также в других монотонных условиях нехватка афферентных импульсов, идущих от органов чувств для нормального функционирования мозга, начинает осознаваться и переживаться как потребность. Характерно, что люди потребность в афферентации сравнивают с голодом, а удовлетворение ее — с насыщением. «Особенно скучает человек по зрительным образам в Антарктике, — пишет В. Песков, — когда находится в длительном санном походе. Но вот люди возвращаются, их кормят, дают помыться и сразу же показывают фильмы, сколько они захотят. В течение нескольких часов они смотрят фильмы: три-четыре фильма, пока не насытятся» (150, с. 88).

Потребность в сенсорных ощущениях вначале может переживаться неопределенно. Испытуемый Ч. на пятый день эксперимента в сурдокамере так охарактеризовал свое состояние: «Странное самочувствие: точно меня лишили воздуха, чего-то не хватает, а чего — не пойму». По мере увеличения пребывания в подобных условиях «сенсорный голод» начинает осознаваться все более отчетливо. П. С. Кутузов (Антарктика): «Ужасно хочется видеть зелень, чувствовать ее запах, слышать треск кузнечиков, птиц, даже лягушек, лишь бы живых» (97, с. 88). М. Маре (Антаркдида): «Я бы охотно лишился своего... жалования ради того, чтобы взглянуть на зеленую траву, покрытый цветами луг, на котором пасутся коровы, на березовую или буковую рощу с желтеющими листами, по которым струятся потоки осеннего ливня» (120, с. 86). А. Николаев: «В космическом полете... по земным привычным звукам, явлениям и ароматам мы поистине сильно скучали. Иногда все это земное чувствовали, слышали и видели во сне» (132, с. 109). Е. Терещенко (70-ти суточное исследование в камере): «Все чаще хотелось открыть куда-то дверь и увидеть что-то другое. Все равно что, только бы новое. Иногда мучительно, до рези в глазах, хотелось увидеть яркий, определенный, простой цвет спектра или кумачовый плакат, синее небо» (178, с. 13). А. Божко (годичное гермокамерное исследование): «Закрываю глаза и, кажется, чувствую запахи земли, леса, слышу пение птиц. До чего же хочется увидеть солнце, выкупаться в реке, побродить по лесу, по лугам» (21, с. 54). М. Сифр (пещера): «Как бы мне хотелось ощутить дыхание свежего ветра или живительную влагу дождя на своем лице» (163, с. 158).

Причем люди испытывают потребность не только в зрительных и слуховых восприятиях, но и в афферентации со стороны тактильных, температурных, мышечных и других рецепторов.

При полетах на кораблях класса «Восток» и «Союз», на которых невозможно было достаточно полно загрузить опорно-двигательный аппарат, космонавты испытывали потребность в мышечных усилиях. Г. Береговой так охарактеризовал это состояние: «Тело начинает как бы тосковать по нагрузкам... Захотелось почувствовать самого себя, ощутить изнутри — волокнами мышц, связками суставов; захотелось спружиниться, что ли, выгнуться, подтянуться до хруста в костях...» (13, с. 204).

Во время длительных походов подводных лодок в ассоциативном тесте («произвольные образы») подводники записывали в основном слова: «луг», «береза», «небо», «солнце» и т. д.

При невозможности удовлетворения сенсорных потребностей в монотонных условиях, начинают активизироваться образная память и воображение. Один из испытуемых после сурдокамерного эксперимента рассказывал, что он «отметил некоторые, я бы сказал, романтические образы. В частности, с койки в верхнем зеркале отчетливо представилось смотровое окно — такой черный овал. В нем два отверстия, в которых освещены два глаза (снизу серпики света). И на вас смотрит какая-то маска с глазами. Глаза чуть светятся. Фантомас или что-то близкое к русскому фольклору».

В условиях сурдокамеры испытуемые начинали «видеть» в салфетках, комках ваты реальные причудливые образы животных. Аналогичные феномены появлялись у космонавтов во время полета. Так В. Лебедев и А. Березовский рассказали, что после разгрузки транспортного корабля неожиданно перед собой увидели белую мышь. Она находилась у дальнего вентилятора. Острая мордочка, длинный хвост. Космонавты от неожиданности замерли: ничего подобного за весь полет они не видели. «Может быть, ее прислали с грузовиком?» — нарушил молчание A. Березовский. «О ней ничего нет в описи...» — ответил B. Лебедев. «Мышью» оказалась салфетка, которая попала на решетку вентилятора и смялась в комок.

О том, что в условиях сенсорной недостаточности начинает усиленно работать воображение, говорят и эксперименты Ц. П. Короленко (84). Испытуемым в обычной обстановке, а затем в условиях Крайнего Севера предъявлялись незаконченные рисунки, которые нужно было дорисовать. В условиях относительной сенсорной недостаточности отмечалось субъективное облегчение выполнения этой задачи, а объективно фиксировалось уменьшение времени ее выполнения. При чтении художественной литературы воображение у ряда лиц непроизвольно воссоздавало образы настолько ярко, «будто прокручивается кинофильм». Представление о том, как оживают образы в процессе чтения, можно получить из рассказа М. Булгакова: «И все-таки книжку романа («Белая гвардия» — В. Л.) мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присмотревшись, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигуры, что описаны в романе... С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо слышал звуки рояля... И вижу я острые шапки, и слышу душу раздирающий свист. Вон бежит, задыхаясь, человек. Сквозь табачный дым я слежу за ним, я напрягаю зрение и вижу: сверкнуло сзади человека, выстрел, он, охнув, падает навзничь, как будто острым ножом его спереди ударили в сердце. Он неподвижно лежит, и от головы растекается черная лужица... А в высоте луна, а вдали цепочкой грустные, красноватые огоньки в селении» (25, с. 539).

Описанные феномены относятся к эйдетическим образам, т. е. созданным воображением и спроецированным в пространство.

В наших экспериментах в условиях сурдокамеры воспроизводимые образы в процессе работы воображения достигали большой степени яркости и проецировались вовне, т. е. носили эйдетический характер. Один из испытуемых так описывал свои переживания: «Острые моменты из жизни вспоминаются ясно, а также те моменты, которые я в обычной жизни, может быть, никогда бы и не вспомнил. Иногда стараешься избавиться от этого и вдруг — раз, наплывает. Образы родственников всплывали неожиданно ясно. Представляю ясно, как будто сейчас стоят передо мной». Другой испытуемый, врач, сообщил, что «при воспоминании отчетливо видел лица людей, больше деталей, ярче, больше красок».

Следует сказать, что с увеличением пребывания в сурдокамере у некоторых испытуемых на ЭЭГ вначале отмечается сдвиг частот в сторону волн, свидетельствующий о развитии слабой дымки торможения.

Корреспондент, проходивший исследования, в дневнике записал: «Итак, как я себя чувствую? Временами доволен, временами тоскливо. Какая-то внутренняя настороженность, которая проявляется в том, что все время прислушиваюсь... При этом хорошо вспоминаются знакомые мелодии. Они иногда помимо воли лезут в уши. Слушаю прелюдии Рахманинова, музыку Брамса, Равеля... и разумеется, мощного Бетховена. Такого чистого Бетховена я давно не слышал... Вдруг отчетливо увидел всю обстановку Большого зала консерватории и даже услышал голос конферансье». Особой яркости его представления достигли тогда, когда он «увидел», как на лесоразработках падающим деревом задавило человека. «Поразила яркость шума работающей пилы и треск падающего дерева».

Динамика активации воображения и переход вспоминаемых образов (представлений) в эйдетические, сопоставимые по яркости с непосредственно воспринимаемыми, особенно убедительно выступили в специально поставленном нами эксперименте.

Космонавту П. И. Климуку, в бытность его еще слушателем, было предложено в часы, отведенные для занятий физическими упражнениями, оставаться в кресле с наложенными электродами и, не двигаясь, мысленно «проигрывать» привычные для него комплексы физических упражнений (плавание, бег, гимнастика и т. д.) с одновременным воображением не только движений, но и всей ситуации физических занятий. По мере увеличения времени пребывания в сурдокамере при регистрации физиологических функций выяснилось, что частота пульса и дыхательных движений по своим показателям все больше стала приближаться к показателям, характерным для реальных физических нагрузок. В отчетах он сообщал, что после «физических упражнений» он терял в весе от 100 до 130 г за каждый 30-ти минутный сеанс. На седьмые сутки он отказался от проведения таких сеансов. По окончании эксперимента свой отказ объяснил тем, что яркость представлений окружающей обстановки «физических занятий» очень резко возросла, это вызвало у него опасение за свое психическое здоровье и сомнения в возможности доведения эксперимента до намеченного программой срока.

Появление ярких образов, спроецированных вовне, как уже было показано, отмечали и зарубежные исследователи в опытах по сенсорной депривации.

Эйдетические представления возникали у спелеологов, находившихся в пещерах. М. Сифр рассказывает: «Я видел перед собой море и синее небо, многолюдные пляжи, тысячи мужчин и женщин, детей... В глубинах пропасти совсем рядом со мной возникали видения кораллового рифа» (163, с. 115).

Зрительный и слуховой эйдетизм обычно свойственен детям. Он часто встречается у художников и композиторов и служит им опорой в творчестве. И. А. Гончаров писал о процессе творчества: «...лица не дают покоя, пристают, позируют в сценах, я слышу отрывки их разговоров — и мне часто казалось, прости господи, что я это не выдумываю, а что это все носится в воздухе около меня и мне только надо смотреть и вдумываться» (54, с. 71).

Английский художник-портретист Д. Рейнольдс рассказывает: «Кода передо мной являлся оригинал, я рассматривал его внимательно в продолжении получаса, набрасывая время от времени его черты на полотно; более продолжительного сеанса мне не требовалось... Когда я хотел продолжить портрет, я мысленно сажал этого человека на стул и видел его так ясно, как если бы он был передо мной в действительности; могу даже сказать, что форма и окраска были более резкими и живыми. Некоторое время я вглядывался в воображаемую фигуру и принимался рисовать; совершенно так же, как если бы оригинал сидел передо мной, и всякий раз, как я бросал взгляд на стул, я видел человека». Если кто-нибудь из посетителей студии случайно оказывался между пустым креслом и художником, тот обращался с просьбой отойти в сторону, чтобы не заслонять «натурщика» (32, с. 102).

И. П. Павлов считал, что у представителей художественного типа должны легко появляться эйдетические представления, поскольку у них преобладает первая сигнальная система над второй. Появление эйдетических представлений в условиях сенсорной недостаточности, по всей вероятности, связано со сложной перестройкой динамики взаимодействия первой и второй сигнальных систем. В монотонных условиях вспоминаемые образы не конкурируют с образами реальной действительности. «Мечтать образами, — писал И. М. Сеченов, — как известно, всего лучше в темноте или в совершенной тишине».

Согласно И. П. Павлову, вторая сигнальная система и ее функциональный орган (лобные доли), как самое последнее приобретение в эволюционном процессе, будучи особенно хрупкими, в первую очередь поддаются разлитому торможению. Когда возникает это торможение, обычно первенствующая в бодром состоянии работа второй сигнальной системы уступает место деятельности первой, сперва в виде мечтательности и фантастичности, а затем в виде легкого сонного состояния (отвечающего просоночному состоянию или состоянию засыпания), т е. первая сигнальная система освобождается от регулирующего влияния второй. Причем, развившееся торможение во второй сигнальной системе по закону «взаимной индукции», открытому И. П. Павловым, активизирует деятельность первой, чем и объясняется яркость эйдетических образов.

Усиленное воображение с извлечением из арсеналов памяти, красочных образов, по нашему мнению, является защитной компенсаторной реакцией в условиях монотонной среды. Эти яркие представления в какой-то мере компенсируют сенсорные ощущения, характерные для обычных условий, и позволяют человеку сохранить психическое равновесие в экстремальных условиях. Будучи вначале управляемыми, вызываемыми по желанию, эйдетические представления с течением времени на этапе неустойчивой психической деятельности могут выходить из-под контроля актуального «Я», становятся навязчиво статичными или проявляются в виде динамично развивающихся сцен. Так, участник зимовки на антарктической станции «Восток» В. Песков записал: «Одному из наших стали мерещиться «гуманоиды». Это они-де шлют нам напасти. Мы не на шутку встревожились. С появлением Солнца «гуманоиды улетучились» (150, с. З).

К компенсаторным реакциям в ответ на сенсорный голод следует отнести и появление обильных и ярких сновидений. «В прошлый полет, который длился недолго, у меня не было сновидений. Сейчас же сколько хочешь, даже больше, чем на Земле. Причем сновидения цветные», — записал в дневнике В. Волков при полете на станции «Салют». Запись В. Севастьянова: «Неделю назад мне приснился дождь. Самый обычной дождь. Но я слышал во сне его шум. И этот шум везде преследовал меня. Наблюдая мощный циклон над Африкой, я представлял, что сейчас идет дождь — тропический ливень, гроза. Нет, это не то. А вот наш мягкий, летний, теплый, ласковый дождь! Тра-та-та... А вчера мне приснился воробей. Самый обычный воробей. Сидит на пыльной дороге и что-то ищет на пропитание. Я обхожу его осторожно стороной, чтобы не вспугнуть, а он посмотрел на меня, эдак перескакивая, поворачиваясь, провожает меня и делает свое дело. Потом улетел» (158, с. 19). В. Соловьеву во время полета почти каждую ночь снилась земля — грибы в осеннем лесу, речка детства, футбольные матчи, шум дождя. И лица родных, друзей, иногда просто знакомых.

На третьем месяце полета («Салют-7») В. Ляхов в беседе с корреспондентом по радио рассказывал: «Сновидения приходят к нам теперь каждую ночь. Сны обычные, земные, домашние, но цветные. Просыпаемся бодрые, с хорошим настроением, будто дома побывали».

«— А что в минувшую ночь приснилось?

— Рыбалка, — ответил В. Ляхов. — Зорька была отличная...

— Хорошие у вас сны...

— Если в реальности это все сейчас невозможно, зато можно реализовать во сне — заметил А. Александров».

Аналогичные сновидения примерно через месяц появлялись у испытуемых в модельных экспериментах. «Необычность наших условий жизни сказывается на всем, даже на снах, — записывает в дневнике А. Божко. — На днях, когда обострились наши отношения с Германом, мне приснилось, будто в гермокамеру входит Виктор Потапов и заменяет его. В другой раз я ясно видел, как выбираемся из гермокамеры на крышу, покрытую снегом, играем в снежки, а потом возвращаемся вновь к себе. Только я теперь обнаружил, что вижу цветные сны. Они здесь воспринимаются по-иному: во сне возможно покинуть эти серые стены, повидать близких и родных, вообще узнать что-нибудь новое. Сны связывают нас с недоступной пока жизнью. Иногда о снах мы рассказываем друг другу и замечаем, что сновидения становятся дополнительным источником информации» (21, с. 49).

Цветные сны появлялись и у других испытуемых. О появлении ярких цветных сновидений во время зимовок говорят и полярники.

По мнению многих лиц, оказавшихся в условиях сенсорного и информационного голода, сновидения помогают удовлетворению потребностей в ощущениях и информации и нередко сравниваются с передачами по цветному телевидению или кинофильмами.

Активизация воображения и эйдетизм в наших сурдокамерных экспериментах способствовали проявлению творческой деятельности, поскольку испытуемые начинали «видеть» в салфетках, комках ваты и т. д. причудливые образы. Используя куски проволоки от вышедших из строя электрофизиологических датчиков, они стали мастерить различные игрушки. Заметив это, мы решили «подбрасывать» в сурдокамеру до начала эксперимента деревянные чурбачки, замысловатые корни деревьев. В своем отчете один из испытуемых рассказывал: «В первые дни этот корень не вызвал у меня никаких эмоций. Когда я стал рассматривать его на третий день эксперимента, он мне показался забавным. В воображении стали рисоваться какие-то животные, которые карабкаются на дерево. Спустя какое-то время, я отчетливо увидел двух обезьян, которых преследует хищный дракон и большая кошка. Может быть, пантера или рысь. Я настолько отчетливо видел этих животных, что высвободить их с помощью ножа не представляло для меня больших затруднений».

Переживания некоторых испытуемых находили отражение в литературном творчестве. Их произведения, как и дневниковые записи, свидетельствуют о возникающей в условиях изоляции потребности в самоанализе и в самовыражении.

Для иллюстрации приведем отрывок из рассказа В. Пономаревой, которая была одним из дублеров В. Терешковой:

«Я подумала, как, наверное, дорога будет звездолетчику тоненькая ниточка, связывающая его с Землей, — радио. Как он будет напряженно вслушиваться в замирающие звуки, с какой теплотой будет думать об оставшихся и провожавших его людях. Если я, еще сидя на Земле, почувствовала это, там все это будет в миллион раз сильнее...

Сообщила на Землю, что лечу к созвездию Эридана. Меня давно уже подмывало. Пусть хоть улыбнутся. Может быть, шутка вышла неуклюжей, но пусть, все равно я буду лететь к созвездию Эридана. Олег Николаевич, ау!.. Я очень рада, что взяла своего Хепса. Он меня развлекает и как бы связывает с вами. О, как вы там в Москве? Это у меня был «день без числа», а у вас с числом!..»

Здесь, по нашему мнению, отражено настроение, характер ное для большинства людей, стремящихся найти словесное выражение ранее не испытанному, что пришлось пережить в сурдокамере. К этому «жанру» можно отнести и отрывок из повести одного из слушателей-космонавтов, которому, к сожалению, не удалось слетать в космос:

«Это не путешествие. Я бы, скорее, назвал приключением. Эта записка (я назвал ее с юмором повестью) не столь интересна и занимательна как произведения, скажем, Хвата «Пришельцы издалека», Стефана Цвейга «Магелаллан», Теннера «Тридцать лет среди индейцев». И все-таки вам любопытно будет узнать мир сурдокамеры, переживания человека в ней. Совсем не героя-исполина, а такого же, как вы сами. Эти строки я пишу в сурдокамере на исходе четвертого дня... Перед тем как попасть сюда, я много думал об этом грозном испытании. Режим сурдокамеры мне был знаком детально. Здесь можно жить и по прямому графику и по обратному. График предполагает время, по которому живет испытуемый... Признаться, мне очень не хотелось жить по «обратному» графику (сон днем, работа ночью). Это же еще дополнительная трудность. Надо сказать, что в последнее время в моей жизни было много треволнений, и я наделялся, что врачи будут гуманными. Но вот последняя беседа, и ведущий врач в категорической форме заявил: «Вообще это как раз не курорт, будете жить по обратному!» Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал.

Собираю свои необходимые пожитки: спортивный костюм, пачка бумаги, карандаши и зубная паста. Мыться буду тампоном ваты, смоченным розовой водой, а зубы чистить языком. И все-таки я протащил одну «незаконную вещь» — несколько одуванчиков, которые выкопал буквально перед входом в сурдокамеру. Вдруг очень захотелось взять с собой чуточку весны. И еще, был растроган, когда меня спросили, какой концерт приготовить ко дню выхода».

«По графику мое личное время, — это уже рассказывает Г. Береговой. — Я стругаю ножом мягкую, податливую липу и думаю о своем будущем. Вместе со мной вторгается в космос и мое прошлое. Ведь именно оно привело меня сюда, в сурдокамеру, где я стругаю липу и веду бой с одиночеством, тишиной и сенсорным голодом. Может быть, именно сейчас самое время вспомнить его, взглянуть в себя, чтобы знать, что берешь с собой, готовясь покинуть Землю? Может быть, именно в этом скрывалась еще одна из причин того, что даже выстругивая в минуты досуга из куска липы свой Як, (самолет на котором он воевал. — В.Л.), я стремился осмыслить пройденный путь». Характерно, что первую часть своей автобиографической книги «Угол атаки» он назвал «10 дней и вся моя жизнь». За 10 дней, проведенный в сурдокамере, он в основном продумал и сделал конспект этого раздела мемуаров.

Когда наши испытуемые выходили из сурдокамеры, они признавались с изумлением, что вовсе не подозревали у себя способностей к рисованию, литературному и поэтическому творчеству. И совсем не ожидали от себя такой острой жажды выговориться, поразмышлять, сочинить нечто в ином жанре. В условиях изоляции человек получает возможность сосредоточиться на одной идее. Внешние факторы не нарушают здесь его сосредоточенности, имеющей определенную направленность.

Они отмечали также, что в процессе творчества в условиях сурдокамеры у них снималась эмоциональная напряженность, они переживали психологическую разрядку. Мысль о том, что процесс творчества приносит разрядку и помогает адаптации в критические минуты жизни человека, была обоснована Л. С. Выготским.

Исследования показали, что у испытуемых, которые нашли себе занятие в часы нерегламентированной деятельности, необычные психические состояния и невротические срывы отмечались значительно реже, чем у тех, кто в эти часы ни чем не занимался, находясь в пассивном состоянии.

Об этом свидетельствуют наблюдения и других исследователей. Так, М. Сифр пишет, что у Ж. Мерете, проведшего в 1965 г. 181 день в глубинах пещеры, «пытка одиночеством и воздействием монотонности» мало-помалу начала «подтачивать самый здравый ум». У него развилась депрессия, сопровождавшаяся приступами отчаяния. И Ж. Мерете начал рисовать и лепить из глины. «Сначала рисунки были плодом его фантазии; он отражал в них свои мечты и, может быть, тайные желания. Поэтому ему захотелось составить «летопись» своей жизни в пещере, изобразив себя первобытным человеком». В его рисунках видно, как сталактиты пещеры преобразуются в людей, животных и т. д. Яркие красочные акварели, рисунки, в которых он воплощал свои мечты и желания, были, по словам М. Сифра, «своеобразной разрядкой и способствовали удаче эксперимента».

Все это позволяет рассматривать творчество как один из методов профилактики нервно-психических расстройств в экстремальных условиях. Правильность таких предположений нашла подтверждение и в наблюдениях Ю. М. Стенько (174). По его данным, моряки, занимавшиеся творчеством в свободное время (изготовление морских сувениров, техническое моделирование и т. д.), меньше страдали от различных нервно-психических заболеваний по сравнению с пребывавшими в праздной пассивности.

Небезынтересно, что художественным творчеством начинают заниматься некоторые заключенные, которые до этого не имели никаких навыков. Так, находясь как растратчик за решеткой, О’Генри решил попробовать писать рассказы, чтобы добыть средства к существованию любимой дочери. И стал всемирно известным писателем. И этот ряд можно продолжить.

Творчество не только предохраняет от нервно-психических расстройств, но и служит средством лечения заболевших.

И. П. Павлов в процессе работы с собаками по методу условно-рефлекторной деятельности в обычных помещениях постоянно сталкивался в исследованиях со «сбоями». Достаточно было прогромыхать трамваю за окном или кому-либо войти в лабораторную комнату, пролететь мухе и т. д., как у животного срабатывал врожденный ориентировочный рефлекс, названный И. П. Павловым «что такое?», что отрицательно сказывалось на результатах эксперимента.

По планам И. П. Павлова была построена специальная лаборатория, получившая название «Башня молчания», в камеры которой из внешнего мира не поступало никаких раздражителей. Исследователи, находясь в другом помещении, с помощью пульта управления подавали испытуемым животным различные раздражители. Причем в камере была постоянная температура и освещенность.

С самого начала работы в «Башне молчания» И. П. Павлов и его сотрудники столкнулись с парадоксальным явлением: экспериментальные животные вместо того чтобы более быстро образовывать условные рефлексы, как предполагалось, впадали в глубокий сон и переставали «работать» вообще.

Чем можно объяснить развитие сна в условиях монотонии?

Давая объяснение этим состояниям, И. П. Павлов говорил, что слабенькие однообразные раздражения являются агентом, «который вызывает торможение на сцену. Поэтому мы бьемся с нашими собаками в камере, что эта обстановка для них является постоянно монотонной, а раз обстановка для них не представляет никаких колебаний, не требуется никакой деятельности, тогда, конечно, что же без толку сидеть, тогда спи по крайней мере. Это совершенно натуральный возбудитель тормозного процесса». Это и побудило И. П. Павлова более углубленно заняться изучением проблем гипноза и сна.

В исследованиях И. П. Павлов установил, что от состояния бодрствования до глубокого сна у собак возникают гипнотические фазы. Первая фаза гипнотического состояния — уравнительная — примечательна тем, что сильные и слабые раздражители вызывают одинаковую реакцию организма, тогда как в бодрствующем состоянии сильный раздражитель вызывает более энергичный ответ по сравнению со слабым. В данной фазе можно наблюдать явления каталепсии. За ней следует парадоксальная фаза, когда слабый раздражитель может вызывать сильный эффект (в этой фазе загипнотизированные люди могут слышать шорох разрываемой бумаги на задних рядах зала), а сильный — слабый (можно около уха загипнотизированного стрелять из пистолета). И, наконец, наступает третья фаза — ультрапарадоксальная, при которой характер ответа организма меняется: положительный раздражитель, ранее вызывающий возбуждение и положительную реакцию, приводит к торможению, а тормозные раздражители вызывают возбуждение.

Если говорить о человеке, наши понятия, как правило, связаны по ассоциации с противоположными им; счастье — несчастье, жара — холод, добро — зло, рай — ад и т. д. Но когда в центральной нервной системе начинает развиваться ультрапарадоксальная фаза, то сколько-нибудь сильное возбуждение одного представления (вызывает и усиливает) противоположное. «Вот как это понимается физиологически, — писал И. П. Павлов. — Пусть у вас одна частота ударов метронома есть условный пищевой положительный раздражитель, так как применение ее сопровождается едой, и она вызывает пищевую реакцию; другая же частота — отрицательный возбудитель, так как при ней еды не давалось, и она производит отрицательную реакцию, животное при ней отворачивается (от кормушки — В .Л.). Эти частоты ударов представляют взаимно противоположную, но ассоциированную и вместе с тем взаимно индуцированную пару, т. е. одна частота возбуждает и усиливает действие другой. Это есть точный физиологический факт. Теперь дальше. Если положительная частота действует на ослабленную чем-нибудь (а также находящуюся в гипнотическом состоянии) клетку, то она по закону предела, который тоже есть точный факт, приводит ее в тормозное состояние, а это тормозное состояние по закону взаимной индукции обуславливает возбужденное состояние, вместо тормозного, в другой половине ассоциативной пары, и поэтому связанный с ней раздражитель вызывает теперь не торможение, а раздражение... Это механизм негативизма или контролизма.

Собаке в состоянии торможения (гипнотического) вы подаете пищу, т. е. возбуждаете ее к положительной деятельности — еде, она отворачивается, пищу не берет. Когда вы еду отводите, т. е. возбуждаете отрицательно — к задерживанию деятельности, к прекращению еды, она тянется к пище».

Летом 1918 г. И. П. Павлов получил возможность изучить несколько десятков душевно больных. В частности он мог видеть больных с симптомом негативизма. Когда такому больному протягивают руку, чтобы поздороваться, он прячет свою за спину или просто отдергивает. Ему рассказали о больном, который получил сквозное пулевое ранение, не оставившее глубоких повреждений. Жаловался этот солдат на странность, происходившую с ним вследствие этого ранения. Он рассказывал, что, сохранивши обоняние целиком, он заметил в себе удивительное явление, что все приятные запахи стали для него отвратительными: например, не переносил запах духов, мыла, одеколона и страшно страдал, когда в палате начинали бриться. Параллельно с этим он заметил вещь, которой страшно стеснялся, что все отвратительные запахи стали для него приятны; проходя мимо уборной, с удовольствием нюхал исходящий из нее запах. А разбирался он в запахах хорошо. Он узнавал все, но эмоциональный компонент стал диаметрально противоположным. В общем, все вонючее стало приятным, а пахучее — вонючим, и это держалось у него в течение двух — трех лет в совершенно стереотипной, одинаковой форме.

Следует подчеркнуть, что свои открытия И. П. Павлов сделал не располагая электроэнцефалографией и другими электрофизиологическими методами. По сути, как сейчас принято говорить, он экспериментировал с «черным ящиком».

Сделав небольшой экскурс в область функционирования высшей нервной деятельности, вернемся к экспериментам в «башне молчания», точнее к испытуемым, проходящим исследование в «сурдокамере».

У Ю. Гагарина при проведении различных исследований и испытаниях была обнаружена высокоразвитая способность расслабляться даже в короткие паузы, отведенные для отдыха. Он мог заснуть, как говорят, «не успев донести голову до подушки». При пробуждении, сразу мог отвечать на вопросы, включаться в работу. Создавалось впечатление, что он совсем не спал.

В отличие от космонавта № 1, не все люди могут так быстро засыпать и пробуждаться. У многих в дремотном состоянии возникают «видения полусна», которые так описал А. С. Пушкин: «Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосонья». И. П. Павлов о себе рассказывает: «Я, например, во время... засыпания вдруг вижу перед собой проходящие человеческие лица совершенно определенные, и так становится неприятно, что я, для того чтобы прекратить это, открываю глаза...».

В дремотном состоянии люди нередко слышат голоса в виде окликов, отчетливо произносимых фраз, которые звучат как бы вдали или где-то внутри. «Однажды я находился в дремотном состоянии, рассказывает профессор А. Л. Эпштейн, — близком ко сну, вдруг скрип в соседней комнате нарушил это дремотное состояние, но интересно, что этот скрип выразился одновременно в ярком зрительном образе и резко прозвучавшей в ушах фразе». Описаны также тактильные ощущения — укусы крысы, уколы жалом пчелы, прикосновения чей-то руки.

Дремотное состояние сознания можно сравнить с волшебной способностью Чеширского кота из сказки «Алиса в стране чудес». Помните, волшебный кот мог появляться и исчезать, когда ему вздумается. Он мог появиться внезапно. Иногда он делал это постепенно: исчезал плавно, и последнее, что оставалось от него, это была улыбка, которая в виде «остаточного свечения», как на экранах электронных приборов, еще какое-то время «висела» в воздухе.

В просоночном состоянии реальная действительность не просто исчезает, а «растворяется». Правда, еще какое-то время она доходит до сознания, но воспринимается уже извращенно, смешиваясь с сонными грезами. Этот переход детально описал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир».

Петя Ростов находится в партизанском отряде. Он только что вернулся из разведки и дремлет, сидя на фуре. «Ожиг, жиг, ожиг, жиг... свистела натачиваемая сабля (казаком). И вдруг Петя услышал стройный хор музыки, игравший какой-то неизвестный, торжественный гимн... Музыка играла все слышнее и слышнее. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы — но лучше, чем скрипка и трубы, — каждый инструмент играл свое и... все они сливались... то в торжественно-церковное, то в ярко-блестящее и победное».

Музыкальные образы возникают сами собой. В этом отношении они похожи на сон. Но Петя еще не спит. Он дремлет, и поэтому он еще может управлять течением образов. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов: «Ну, теперь, тише, замрите теперь». И звуки слушали его. «Ну, теперь полнее, веселее, еще радостнее». И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки».

Именно в промежуточной фазе между бодрствованием и сном, а не во время сна можно наблюдать изолированные четкие восприятия, не сложившиеся еще в сновидения. Они не сопровождаются чувством чужеродности, навязчивости и не ведут к пробуждению. Эти феномены обычно относят к гипнагогическим галлюцинациям. По нашему мнению, этот термин правомерно употреблять при психических заболеваниях, когда дело идет о вполне нормальных людях, целесообразнее говорить о псевдогаллюцинациях. «К псевдогаллюцинациям, — писал талантливый психиатр В. Х. Кандинский, — я отношу большую часть живо чувственных фантастических картин, являющихся у многих здоровых людей перед засыпанием или вообще в состоянии, среднем между сном и бодрствованием (грезы наяву)».

Обычно образы, возникающие в дремотных состояниях, из-за их скоротечности не запоминаются. При длительном нахождении в экстремальных условиях в ряде случаев гипнотические фазы «застревают» на более или менее длительное время и, попадая в поле ясного сознания человека, могут вызывать у него сомнения в своем психическом здоровье. Иллюстрацией могут служить выдержки из дневников врача С. Бодрова, проведшего в сурдокамере 70 суток: «Сегодня мне хочется остановиться на интересном явлении, которое я давно ощущаю по ночам перед сном, но все как-то сразу не отмечал в дневнике, а утром, естественно, забывал. Несколько дней тому назад я перед сном вдруг начал ощущать какие-то слуховые галлюцинации. Впервые услыхав, я испугался, и сразу в голову полезла шизофрения, раздвоение личности, симптомы слуховых галлюцинаций при этом заболевании. Вспомнился мой первый больной из психиатрической клиники профессора Кутанина. Он был первой скрипкой в театре оперы и балета. И вот у него наряду с основным симптомом заболевания — раздвоение личности — были сильные слуховые галлюцинации. Но ведь это был музыкант, и очень образованный (он окончил консерваторию и аспирантуру), а я? И на душе стало не очень-то хорошо... Только начал «проваливаться» в бездну сна — вновь эта музыка. Теперь я более внимательно начал прислушиваться к ней. Это была какая-то заунывная, но довольно приятная музыка. Причем ее характер был какой-то неземной; она походила на ту музыку, которую сейчас воспроизводят как космическую, или же ту, которую представляют в виде красок и изменения гаммы света. Но мелодия для меня была очень приятна. Сновидений, связанных с музыкой, у меня не было. Проснулся и забыл обо всем этом...

В следующий раз (через день или два) эти слуховые галлюцинации я нашел схожими с органной музыкой в помещении с хорошей акустикой. Так же как и в первый раз, музыка колебалась от низких до высоких тонов. Мелодия была торжественная и очень, очень близкая моему сердцу. Она мне напоминала самые торжественные минуты моей жизни. В то же время лейтмотивом ее была легкая грусть — возможно оттого, что это органная музыка, которая сама настраивает на грусть и некоторый мистицизм. Но одно только могу сказать: она была мне очень приятна и вызывала ассоциации, которые передать трудно. Сновидений, связанных с музыкой, опять не было. Правда, в этот раз был короткий сон — снилась мне дочь. А это единственный сон, который повторяется у меня часто...

В другой раз у меня в органную музыку влились голоса хора мальчиков, — мелодичные, высокие, переходящие даже на писклявые тона. Честно говоря, я не очень-то люблю голоса мальчиков, а выступление хора Свешникова у меня всегда ассоциируется с чем-то неполноценным. А тут музыка вызвала у меня довольно положительные эмоции, хотелось ее все время слушать, слушать и слушать... Но сон, вероятнее всего, прервал это наслаждение. Такие явления повторялись еще несколько раз.

Что же это? Плод больной фантазии или объективная реальность, трансформирующаяся в музыку? Не могу ответить. Только одно могу сказать, что все эти явления, возможно, связаны с работой вентилятора. Но очень интересно, почему же все это происходит перед сном и именно ночью, а не днем? Второе: почему характер слышимой музыки каждый раз другой? Акустика камеры? Но, по-моему, просто об этом смешно говорить. Какая может быть акустика в музыкальном понимании в этом склепе? Не хочу ломать голову над этим и постараюсь все выяснить по выходе у наших акустиков и психологов вместе взятых. А сейчас надо прекращать, а то появятся и зрительные галлюцинации».

Примерно такие явления отмечались и у журналиста В. Терещенко: «Уже целый месяц я слышал в нашей абсолютно звуконепроницаемой камере по ночам, в полной тишине, голоса, музыку и пение Козловского, хор, визг, завывание, возню животных в вентиляционной трубе. Я лежал с открытыми глазами, стараясь отогнать звуковые приведения, — ничего не получалось».

По нашему мнению, гипнагогические представления в этих случаях появились в связи с развитием ультрапарадоксальной фазы в период засыпания. В отличие от стойкой и продолжительной ультрапарадоксальной фазы при некоторых психических заболеваниях, здесь она выступала как относительно кратковременная (не более 30-40 мин) в процессе засыпания.

Гипнагогические представления могут возникать при несении вахт в условиях измененного режима сна и бодрствования, а также при ситуационно вызванной бессоннице. Так, космонавт В. Волков во время вахты боролся с дремотным состоянием. «В шлемофонах характерное потрескивание эфира, — записал он в дневнике на 15-й день полета. — Внизу летела земная ночь. И вдруг из этой ночи сквозь толщу воздушного пространства... донесся лай собаки. Обыкновенной собаки, может, даже простой дворняжки... А потом... стал отчетливо слышен плач ребенка».

Мы уже рассказывали о гипнагогических феноменах у врача X. Линдемана, когда на 31-е сутки одиночного трансатлантического плавания на небольшой парусной лодке в течение нескольких суток из-за шторма он почти не спал.

При длительной экспериментальной бессоннице в условиях сурдокамеры гипнагогические представления появлялись в состоянии бодрствования довольно быстро. Вот что рассказал слушатель — космонавт Г.: «Тут в конце режима непрерывной деятельности я обнаружил такую способность. Сел я в кресло, в углу шумит вентилятор... И мне причудилось, что я слышу какую-то нотку. Нотка эта сразу как-то ассоциировалась с песней «Горизонт, горизонт». По сути дела, там шум какой-то, а я в этом шуме начал прослушивать песню... Вот также мне показалось, что я через вентилятор слышу, как тихо играет приемник. Ну а потом понял, что один и тот же мотив по радио не могут беспрерывно передавать в течение длительного времени».

То, что музыкальные образы в наших экспериментах развивались на фоне ультрапарадоксальной фазы, подтверждалось не только записями ЭЭГ, но и характером возникающих образов. В обычных условиях хор мальчиков у С. Бодрова вызывали только отрицательные эмоции. Появление этой музыки и хора в период засыпания можно рассматривать как оживление «нежелательных» представлений, заторможенных, но ставших парадоксально приятными. Приведем его следующую запись от 2 сентября: «Опять перед сном это музыкальное сопровождение. Теперь пионерский горн, звуки которого перешли в какую-то приятную музыку, и наступил сон».

Причина внезапного и однократного появления звуков горна в ночь с 1 на 2 сентября была субъективно непонятна испытуемому до совместного анализа и обсуждения с нами. Когда же для объяснения появления музыкальных представлений, противоположных вкусу испытуемого, была выдвинута гипотеза о развитии ультрапарадоксальной фазы, то психологическая причинная связь включения звуков горна в музыкальные гипнагогические представления стала для него субъективно очевидна. 1 сентября — день начала учебных занятий. В этот день дочь С. Бодрова в связи с тяжелым заболеванием пойти в школу не могла. Целый день мысли о дочери не покидали отца. Засыпая, он стал избавляться от них. Не исключено, что в период засыпания именно эти мысли получили свое символическое отражение в звуках пионерского горна.

В период развития гипнотических фаз относительно устойчивый, выработанный в процессе индивидуального развития личности характер эмоциональных отношений к предметам и явлениям может существенно нарушаться. Это происходит, во-первых, потому, что представления могут выходить за рамки обычных для них ассоциативных связей и вступать в причудливые новые, и, во-вторых, потому, что динамика эмоций, подчиняясь динамике гипнотических фазовых состояний, может вызывать смену эмоционального фона без четкой связи с конкретным комплексом представлений.

Фазовая динамика развития музыкальных гипнагогических представлений в рассматриваемом нами случае заключалась в том, что размышления и ориентировочная деятельность превращались в дальнейшем в приятно неопределенную форму наслаждения с причудливым сочетанием музыкальных феноменов, которая потом незаметно переходила в сон. Об этом говорит следующая запись: «Эти странные явления со слуховыми галлюцинациями (иначе я их не могу назвать) продолжаются по-прежнему. Вот вчера, засыпая, я опять услышал органную музыку на тему русских народных песен в такой фантастической вариации, что просто поразительно, как можно выдумать такие музыкальные образы. Затем все это перешло в траурную песню «Мы жертвою пали в борьбе роковой...». В конце в музыку влились голоса мальчиков, и на душе стало так блаженно, что просто диву даешься. И это от такой песни!!! Вот же чертовщина какая напала на меня».

Особенности наблюдаемых в длительной изоляции гипнагогических представлений не могут быть поняты исходя только из фазовых состояний. Из психологии известно, что каждый причастный к музыке человек может найти в своей памяти мелодии, которые ему не удается представить себе без «опоры на восприятие», но которые легко всплывают в сознании, когда используется их аккомпанемент. В разбираемых нами случаях представления развились на фоне работающего вентилятора. Первично этот шум сильно беспокоил и мешал процессу засыпания, но в дальнейшем, по мере переадаптации стал «нейтрализоваться» наслаиванием музыкальных представлений. Этот способ «нейтрализации» не был необычным для испытуемых, так как нечто подобное возникало у них при поездке в поезде, когда под стук колес на стыках рельсов у них также возникали различные мелодии. Но если в этих случаях мелодии переживались как «определенно внутренний психический процесс», то в условиях изоляции музыкальные представления проецировались вовне и сопровождались иллюзией непроизвольности.

Характерным примером иллюзии непроизвольности, свободной от моторных и зрительных примесей, является внутреннее прослушивание композиторами своих произведений, когда в моменты наивысшего вдохновения, внутренней зрелости создаваемого произведения музыкальные образы как бы отчуждаются вовне. Так было у совершенно оглохшего Л. В. Бетховена при создании им величайших творений позднего периода. С подобным явлением сталкивался и Гуно, говоривший: «Я слышу пение моих героев с такой же ясностью, как вижу окружающие меня предметы, и эта ясность повергает меня в блаженство. Я провожу целые часы, слушая Ромео, или Джульетту, или фра Лоренца, или другое действующее лицо и веря, что я их целый час слушал» (177, с. 175).

Профессии оператора в автоматизированных системах свойственна высокая интенсивность внимания почти на всем протяжении рабочего времени. Это обусловлено тем, что в автоматических устройствах не исключена возможность выхода из строя тех или других элементов, возникновения непредвиденных осложнений, которые требуют от оператора экстренного перехода от наблюдения к действию. Вот почему оператор на посту управления должен всегда находиться в состоянии готовности к действию, которое А. А. Ухтомский называл оперативном покоем. «Оперативный покой, — писал он, — есть готовность к действию, могущая устанавливаться на различные степени высоты» (184, с. 129). Согласно его концепции у высокоразвитых организмов в этом состоянии за видимой «обездвиженностью» таится напряженная познавательная деятельность. Оперативный покой А. А. Ухтомский образно сравнивал с состоянием замершей щуки, готовой сделать бросок в сторону «зазевавшейся» рыбешки. Именно степень готовности к действию служит важным фактором надежности человека как звена в автоматизированной системе, именно она определяет своевременность и эффективность вмешательства оператора.

Такой вид деятельности, когда человеку приходится только вести наблюдение за приборами, которые в течение длительного времени не показывают каких-либо «возмущений» в системе, можно охарактеризовать как монотонный. Многочисленные эксперименты отечественных и зарубежных исследователей свидетельствуют о том, что через три-четыре часа наблюдения при нормальной работе автоматизированных устройств бдительность начинает резко снижаться.

В период Второй мировой войны было обращено внимание на то, что у летчиков в длительных ночных полетах возникают своеобразные психические состояния. Несмотря на опасность и ответственность, летчики испытывали как бы апатию, внимание притуплялось, возникала непреодолимая сонливость. Стали говорить о «психологии скуки».

В 50-х годах, когда в самолетовождение были введены автопилоты, случаи сонливости и сна у летного состава стали отмечаться значительно чаще не только в ночное, но и в дневное время. По данным Г. О. Ефремова и Е. А. Деревянко, в дневных полетах на бомбардировщиках на сонливость чаще всего жалуются воздушные стрелки (56%), т. е. люди, выполняющие монотонную работу, в то время как летчики испытывают такое состояние в 21% случаев, а штурманы — в 18%.

Ночь. Стюардесса через иллюминатор увидела луну, которая вскоре исчезла из поля зрения. Вдруг, к своему изумлению, она вновь видит луну, проплывающую за иллюминатором. Во время пребывая в размышлениях, «что же это может быть?», луна в третий раз показалась в иллюминаторе! Она вбежала в кабину пилотов и обнаружила... спящий в полном составе экипаж. В течение получаса самолет «DC-6», летевший в Бахрейн, выполнял большие круги над Средиземным морем. Налицо было явное влияние монотонной обстановки, когда летчики следили только за показаниями приборов.

Эта история произошла в 1955 г. С тех пор много изменилось в авиации. Однако проблема сна летчиков за штурвалом осталась. Сон одолевал экипажи не только в ночное, но и дневное время. Так, в 1985 г. разбился американский самолет «DC-8» с 248-ю военнослужащими. Расследование выявило, что причиной катастрофы послужил сон пилота за штурвалом. Аналогичные примеры можно умножить.

Несколько лет назад во всех аэропортах США были повешены специальные ящики, в которые летчики могли опустить анонимное сообщение о благополучно закончившихся происшествиях в воздухе. За четыре года было проанализировано 95 000 «исповедей». Наряду с навигационными, техническими и другими причинами, вызвавшими чрезвычайные ситуации, которые по счастливой случайности или благодаря грамотным действиям экипажа чуть не закончились трагически, 600 пилотов в качестве основной причины назвали монотонию, приводящую к сонливости.

Развитие сонного торможения во время операторской деятельности наблюдалось и во время космических полетов. Так, в то время, когда космический корабль «Аполлон-8» находился на селеноцентрической орбите после сеанса телевизионной связи с Землей, Ф. Борман и Д. Ловелл, устроившись в спальных мешках, уснули, а на дежурство заступил У. Андерс. Однообразный лунный пейзаж словно укачал его, и он заснул на дежурстве.

Деятельность не только летчиков и космонавтов, но и многих других специалистов протекает в закрытых, изолированных помещениях и кабинах (пост управления электростанций, пульт управления запуском ракет из подземных бункеров и т. д.), что резко снижает обычный поток раздражителей из внешней среды (световые и температурные колебания, звуки, издаваемые пением птиц, шелестом листьев, говором людей и т. д.). Малый объем кабин водительских профессий (шофера, летчика, машиниста локомотива и т. д.) и фиксированная поза в течение длительного времени приводит к ограничению подвижности, что резко уменьшает афферентациию со стороны мышц тела. Помещения диспетчеров и кабины операторов обычно заполнены тихим гудением приборов и равномерным шумом работающих энергоустановок. Неблагоприятное действие монотонной обстановки усиливается в работе представителей многих профессий однообразными раздражениями вестибулярного аппарата покачиванием (корабельные специалисты, летный состав, шоферы, машинисты др.), что способствует развитию гипнотических фаз и глубокого сна.

Таким образом, мы видим, что в самой структуре операторской деятельности заложено требование поддерживать интенсивность внимания и готовность к действию на высоком уровне, в то время как в конкретных условиях работы имеются факторы, влияющие на снижение этой функции. Монотонность обстановки ведет к потере эффективности управления, а иногда и к авариям.

Это случилось в лондонском метро 28 февраля 1975 г. В часы пик поезд, который вел машинист Л. Ньюсон, пройдя конечную станцию «Мургейт», врезался в тупик туннеля. Удар был такой силы, что 15-ти метровый головной вагон, забитый до отказа людьми, смяло до 5-ти метров. Туннель оказался забитым грудой искореженного металла с сотнями трупов.

Было выяснено, что несмотря на красный свет, поезд не сбавляя скорости влетел в туннель, протаранив кирпичную стенку тупика. Вскрытие трупа машиниста показало, что он управлял поездом в здоровом состоянии. Инженер Э. Бард, стоявший на платформе, когда поезд, минуя станцию, помчался в «туннель смерти», рассказывает: «Я видел водителя через стекло кабины. Его руки были на рычагах управления, но он сидел неподвижно, точно парализованный, в застывшей позе, с широко раскрытым глазами и каким-то отрешенным взглядом. Меня это сильно поразило». Причина катастрофы была объяснена тем, что в результате монотонии у машиниста развилось гипнотическое состояние.

Из практики вождения транспорта достаточно хорошо известен гипнотический сон с открытыми глазами. Здесь мы имеем дело с одной из фаз гипнотического состояния, когда происходит расщепление связей между чувственным восприятием сигналов и их логическим осмыслением, между принятием решения и действием. Но управление транспортным средством осуществляется обычно при абсолютно благоприятных условиях. Усложнение обстановки застает человека в этом состоянии врасплох, и он не успевает предотвратить аварию. При расследовании аварии опытный машинист рассказал: «Я хорошо видел желтый сигнал, затем красный и то же время не мог пошевелиться. Оцепенение исчезло, когда я врезался в хвост впереди идущего состава». Видимо, аналогичное гипнотическое состояние развилось у машиниста, по вине которого произошла катастрофа в лондонском метро.

Гипнотическое состояние, когда человек все видит и понимает, но не может активно действовать, воспроизводится в экспериментах как на людях, так и на животных. И. П. Павлов в опытах с собаками в условиях монотонии неоднократно наблюдал такую сцену: собака с жадностью смотрит на предлагаемое ей мясо, у нее течет слюна, но взять пищу в рот не может. Это происходит, когда процесс торможения захватил только двигательную область коры полушарий.

В условиях сурдокамеры нами проводился широкий комплекс исследований работоспособности, физиологических и психологических функций испытателей и космонавтов. При работе на тренажере, имитирующей операторскую деятельность, у некоторых космонавтов пароксизмально возникали перерывы в операторской деятельности с развитием сна продолжительностью 30—50 секунд (что отчетливо фиксировалось на ЭЭГ). Причем возникновение сна испытуемыми не осознавалось. Эти исследования позволили в ретроспективном плане оценить перерывы деятельности летчиков во время полета, которые направлялись в госпитали с не выявленными нарушениями сознания во время полетов.

Летчик-инструктор Б. при выполнении полета с курсантом неожиданно перестал отвечать по радиопереговорному устройству на вопросы. Курсант, не летавший ранее самостоятельно, зашел на посадку. И только перед посадкой на высоте 200 м после выпуска закрылков в управление включился инструктор. Медицинское обследование в стационарных условиях с проведением ЭЭГ и различных проб-нагрузок не выявило отклонений в состоянии здоровья летчика. Однако выяснилось, что в ночь накануне полета он спал всего четыре часа. Пароксизмальное выключение сознания в условиях монотонной обстановки нашло свое объяснение в недостаточном отдыхе накануне и большой нагрузке в предшествующие дни.

Эту форму нарушения деятельности в результате пароксизмов сна удалось выявить только благодаря тому, что в процессе экспериментальной операторской деятельности непрерывно велась запись биопотенциалов мозга.

В ходе другого эксперимента было опрошено 300 шоферов-любителей, 62 из которых рассказали, что они неожиданно для себя от одного до четырех раз за свою практику обнаруживали, что находятся на встречной полосе. К счастью, в это время она была свободна; 34 человека съезжали на обочину или в кувет дороги.

По данным М. Сифра, при длительном пребывании испытателей-спелеологов в пещерах в период активной деятельности также появлялись пароксизмы сна без предварительных симптомов, что находило отражение на ЭЭГ.

Профессор В. Н. Пушкин, проанализировав материалы аварий, происшедших по вине железнодорожных машинистов, установил, что в 61% случаев они были связаны с потерей бдительности, т. е. с развитием гипнотических состояний.

Ученый провел экспериментальные исследования готовности машиниста к экстренному действию в условиях монотонии по методике «бегущая лента». В течение 3-х часового опыта испытуемым давалось 30 раздражителей, на которые они должны были реагировать. Интервал подачи раздражителей варьировал от 1 до 10-15 мин., создавая тем самым элемент внезапности.

Исследования показали, что готовность к действию в ходе опыта не достигает 100%, и колеблется между 45 и 65%. Колебания у различных испытуемых образует более или менее широкую полосу, которую можно обозначить как средний уровень готовности. В ходе опыта при очередной подаче раздражителя обнаруживается момент резкого западения кривой бдительности относительно от среднего уровня. Такое снижение готовности в опытах было условно названо «критической точкой».

Основная масса ответов распределяется в полосе от 45 до 70% (см. рис. 1). Эта полоса и является средним уровнем готовности для данного опыта. При подаче раздражителя на 60-й мин. произошло первое резкое снижение кривой. Величина готовности упала с 49% до 19%. В дальнейшем при подаче следующего раздражителя на 66-й мин готовность поднялась к своей средней полосе и достигла 65%. Но, начиная со 140-й мин. она резко снизилась и, образовав небольшую ступень подъема, достигла 10% на 160 мин.

Значение «критической точки» для профессий, требующих постоянной повышенной бдительности, состоит в том, что она является внутренним фактором возможности возникновения аварии. Если аварийная ситуация возникает в тот момент, когда бдительность человека находится в точке наибольшего снижения, то он не успевает своевременно принять меры и тем самым не препятствует возникновению аварийной ситуации. Из 61% аварий, связанных с развитием гипнотических фаз, по данным В. Н. Пушкина, 4% падает на глубокий сон.

Представляет интерес сопоставление субъективных переживаний испытуемых в момент нахождения в «критической точке» с отчетами машинистов, совершивших аварию. Так, у испытуемого Д. готовность к действию к 154-й мин. снизилась до 8%. Отвечая на вопрос о его состоянии во время опыта, он сказал, что «забылся» и когда «погасла лампочка, не сразу мог прийти в себя потому что как бы оцепенел и поэтому медленно переключил тумблер». А вот объяснение машиниста, совершившего аварию. «Скорость была 15 км/ч, потерял чувство, глаза закрылись и воспринял сигнал при подъезде до вагонов в 30 м, затормозил, но вагоны были близко».

«Критическая точка» была обнаружена у 78% обследуемых. Следовательно, она представляет собой закономерное явление для работы в монотонных условиях. Характерно, что дремотное состояние у операторов может в одних случаях развиваться постепенно и осознаваться ими. И несмотря на волевое сопротивление, некоторым из них не удается противостоять развивающейся сонливости.

Во всем мире в год в автомобильных катастрофах гибнут и получают увечья миллионы людей. По данным многочисленных исследований 40% аварий произошло в результате потери бдительности и сна водителей.

По мнению Пушкина, применение методики «бегущая лента» для психологического отбора позволяет значительно снизить количество происшествий на железнодорожном транспорте. Однако монотонные условия, как показал сам исследователь, роковым образом вызывают потерю бдительности у 78% работающих машинистов. Так что отбор операторов, устойчивых к воздействию монотонности, не может полностью решить проблему безопасности. Поскольку данная проблема имеет не только теоретическое, но и большое практическое значение, мы остановимся более подробно на физиологическом механизме этого феномена.

Д. Моруцци и Г. Мэгуну в 1949 г. удалось сделать прорыв в изучении функционирования мозга. Раздражая с помощью электродов ретикулярную формацию ствола мозга, (латин. «Retikulum» — сеть), ими были выявлены две системы, одна из которых вызывает сон, а другая состояние бодрствования. Это так называемая восходящая активизирующая система, которая постоянным потоком импульсов, идущих в кору, поддерживает уровень бодрствования. Даже во сне ее активность не исчезает полностью, а только снижается до определенного уровня, что позволяет быстро просыпаться при приближении опасности. Именно поражение указанной системы повергает животное в сон. Исходя из этих открытий, сон и бодрствование стали рассматривать как два различных, но равнозначных состояния, ни одно из которых не может рассматриваться отдельно.

Рассмотрев системы, регулирующие сон и бодрствование, вернемся к пароксизмальным состояниям сна у операторов. Отвергнув эпилепсию, зададимся вопросом: не являются ли указанные состояния нарколептическими приступами?

Нарколепсия была описана французскими врачами Вестфалем и Желино как «редкий невроз, характеризующийся внезапно наступающей потребностью заснуть, причем это стремление спать обычно непродолжительно, наступает более или менее часто и заставляет больного ложиться или даже упасть, чтобы удовлетворить внезапную потребность сна».

Профессор А. М. Вейн выявил пять симптомов, типичных для этого заболевания, один из которых — нарушение ночного сна. Больные не только приступообразно засыпают в период бодрствования, но и часто пробуждаются во время ночного сна.

Мы уже показали, что состояние бодрствования здорового человека характеризуется оптимальным уровнем психической активности. Этот уровень не является статистически фиксированной величиной, а периодически колеблется в связи с воздействиями из внешней и внутренней среды. В исследованиях было выяснено, что суть стабильного дефекта функции сна и бодрствования при нарколепсии заключается в постоянном снижении уровня мозговой активности, характеризующего состояние бодрствования в покое у больного, по сравнению с уровнем, определяющим бодрствование здорового человека.

При нарколепсии стабильное снижение исходного уровня приводит к тому, что регуляционные колебания переходят границу между бодрствованием и сном (т. е. включают механизмы сна) и вызывают соответственно приступ засыпания в дневное время. То же самое, но с обратным знаком, характеризует уровень глубины ночного сна, в связи с чем колебания этого уровня при нарколепсии приводят к весьма типичным и частым пробуждениям больного ночью.

Как было показано в наших исследованиях на основании анализа ЭЭЭ, в условиях монотонии у здоровых людей снижается уровень бодрствования, субъективно оцениваемый как состояние дремоты. Развитие дремотных состояний в период бодрствования оказывало влияние на качество сна: испытуемые не могли долго заснуть, а сон был не глубоким и сопровождался частыми пробуждениями. Особенно отчетливо это проявлялось при изменениях режима, когда испытуемым ночью приходилось работать, а днем спать.

Таким образом в условиях монотонии (особенно при изменении режима сна и бодрствования) как бы моделируются некоторые патофизиологические механизмы нарколепсии (перераспределение уровней бодрствования и сна). «Включение» сна во время операторской деятельности, которое не осознается человеком, и может привести к трагическим последствиям. Вот почему профилактика потери бдительности у операторов, особенно на транспорте, приобрела особую актуальность.

Заглядывая не в столь отдаленные времена, можно увидеть довольно странные и психологически неоправданные методы борьбы со сном. Например, когда-то было предложено в кабине паровозного машиниста заменить кресло на велосипедное седло. Изобретатели считали, что если машинист начнет засыпать, то, падая с седла, он обязательно проснется. Затем был изобретен «сигнал бдительности». Этот прибор через каждые 1,5 м издавал звук высокого тона. Услышав пронзительный свит, машинист должен был нажать кнопку, которая расположена у потолка кабины. Если сигнал не «погашался» через 5 секунд, то автоматически включалась тормозная система. Независимо от сложности выполняемой в данный момент работы, например, вход на железнодорожную станцию, машинист должен был вскакивать и нажимать кнопку, что, конечно, мешало операторской деятельности в сложной ситуации.

Но главное не в этом. Как показал опыт, количество проездов запрещающих сигналов и других происшествий на участках дороги, где был внедрен «сигнал бдительности», существенно не снижалось. И это обстоятельство с точки зрения психофизиологии не должно вызывать удивления. Прибор, подающий сигналы с ритмической последовательностью, сам по себе является монотонным раздражителем. Двигательная реакция на его «погашение» превращается в прочный навык и может осуществлять даже в сонном состоянии.

По инструкции правая рука машиниста находится на клапане торможения. Она на секунды может отрываться для переключения тумблеров. Левая же постоянно лежит на ручке управления поездом, которая снабжена устройством, «чувствующим» мышечное напряжение. По мысли конструкторов, достаточно крепко заснуть или потерять сознание — напряжение руки ослабнет, и автоматически включится тормозная система поезда. Одно из неудобств — необходимость держать руку на рычаге управления. Но дело не только в этом. При развитии гипнотического состояния оператор может удерживать ручку управления, не давая тем самым сработать системе торможения. Устройство надежно срабатывает только при скоропостижной смерти машиниста.

Отечественный ученый Э. Бена с группой сотрудников создали «индикатор бдительности», который должен предотвращать засыпание шофера за рулем. Действие этого прибора основано на непрерывной регистрации напряжения глазных век. Когда мышечное напряжение снижается до определенной величины, соответствующей состоянию бодрствования, срабатывает сигнальное устройство. Однако прибор не получил практического применения из-за его сложности.

Ученые Чехословакии пошли по несколько иному пути. Они подвели к векам водителя контакты, которые при мигании замыкаются. Если водитель держит глаза закрытыми больше двух секунд, в наушниках раздается громкий гудок. При этом конструкторы предусмотрели, что водители могут спать и с открытыми глазами. Тогда гудок начинает реветь и в случае, если водитель перестал мигать. Но в экспериментах выяснилось, что водители могут спать и под аккомпанемент гудков. Да и сами-то наушники оказались помехой для водителя.

В настоящее время у многих исследователей выработалось мнение, что контроль за состоянием готовности оператора к действию должен строиться по следующей принципиальной схеме. Человек (его состояние) — аппарат (регистрирующий биологические импульсы) — аппарат (дифференцирующий импульсы, свидетельствующие о потере бдительности) — аппарат (выводящий оператора из состояния сна). Однако воплотить в «металл» такую схему в настоящее время из-за технических трудностей все еще не представляется возможным.

При постепенном пробуждении сонное торможение, проходя через гипнотические фазы, «покидает» кору полушарий, после чего появляется отчетливое восприятие окружающего мира и ясное понимание происходящего. В этот период образы сновидений могут вплетаться в реальную действительность, а также появляться различные иллюзии. В самонаблюдении физиолога Ф. П. Майорова можно проследить этот процесс: «Проснулся рано утром и поразился тому, что в комнате около зеркального шкафа стоит какая-то девушка. При внимательном разглядывании объекта иллюзия моментально исчезала: на высоком стуле висели дамский жакет и шляпа, а ножки стула были приняты за ноги девушки» (118, с. 80).

При неожиданном прерывании сна в просоночном состоянии также возникают иллюзии. Откроем страницы романа Л. Н. Толстого: «Все соединилось? — сказал себе Пьер. — Нет, не соединилось. Нельзя соединить мысли, а сопрягать все эти мысли, вот что нужно! Да сопрягать надо, сопрягать надо!» — с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими словами выражает то, что он хочет выразить, и разрешает весь мучивший его вопрос.

— Да сопрягать надо, пора сопрягать.

— Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, — повторил какой-то голос, — запрягать надо, пора запрягать...» Это был уже реальный голос кучера, который наслоился на сонную мысль Пьера при пробуждении. Герой романа, вспоминая свои просоночные рассуждения, знал, что они были впечатлением этого же дня, и в то же время был убежден, что кто-то вне его говорил ему о них.

В ряде случаев просоночные грезы, как это явствует из ниже приведенного письма Н., могут вызывать чувство страха: «Однажды я утром проснулась и в открытую дверь, ведущую в коридор, увидела отчетливо повешенным моего отца. Я страшно испугалась. Но оказалось, что это на вешалке висел его плащ. В другой раз, тоже утром, увидела, как из шифоньера вышел незнакомый мужчина. Не успела закричать от страха, как видение исчезло».

Однако, в ряде случаев, сонные грезы вызывают сомнение: было ли что-либо на самом деле, или это приснилось? Для иллюстрации приведу еще одно самонаблюдение Ф. П. Майорова: «Под утро в полудремотном состоянии неясно, как в тумане, мелькнула мысль, что скоро должна прийти няня. Потом заснул и видел во сне, что няня уже пришла и пересекла комнату от стола к шкафу. Проснулся и под впечатлением яркости сновидения стал проверять: пришла она или нет? Оказывается, что не пришла» (118, с. 77).

В ряде случаев в условиях сурдокамеры сновидение сливается с реальностью и не может быть из нее вычленено. Так, во время одного исследования слушатель-космонавт Ж., сидя в кресле перед пультом, имитирующим операторскую деятельность, наложил датчики биорегистрации, и стал ожидать появления сигналов согласно расписанию. По техническим причинам эксперимент был задержан. Испытуемый заснул, что отчетливо было зарегистрировано на ЭЭГ. Сигналы стали подаваться на пульт. Но он на них не отвечал. Проснувшись через тридцать минут доложил, что эксперимент закончил. О проведении этого эксперимента он рассказал и на отчете после сурдокамерного исследования. Значимость исследования для испытуемого исключала мистификацию. Это явление было расценено нами как сновидение, принятое за реальность. На возможность смешать сновидение с реальностью в условиях экспериментального одиночества указывают и зарубежные авторы.

Смешение сновидений с реальностью в условиях одиночества не такое уж редкое явление. Так, У. Виллис во время плавания на плоту, рассказывает: «Внезапно впереди появился свет. Я тут же вскочил на ноги. Свет привиделся мне во сне, но я понял это не сразу. Я был уверен, что видел огонь на самом деле, однако спустя некоторое время решил, что ошибся» (35, с. 187).

Эти феномены были названы «субъективно ореализованными сновидениями». Следует сказать, что ©реализованные сновидения могут повлечь за собой неадекватное поведение.

В марте 1968 г. в Тихом океане затонула атомная подводная лодка «К-129», которой командовал капитан 1-го ранга В. И. Кобзарь. В предполагаемый район гибели субмарины вышла эскадра поисково-спасательных сил Дальневосточного флота. Корабли и суда круглосуточно «утюжили» океан, шаря в глубинах посылками гидроакустических станций, эхолотов, осматривая поверхность океана. Контр-адмирал В. И. Бец рассказывал, что, проведя много часов на ходовом мостике, он спустился и лег в каюте спать. Неожиданно явственно услышал голос В. И. Кобзаря, который просил о помощи. Поднявшись на мостик, он увидел «К-129» и потребовал от командира корабля начать спасательные работы. Командир ответил, что никакой подводной лодки нет. Это было сновидение, которое В. И. Бец воспринял за реальность.

Врач X. Ибрагимов пишет: «Однажды ко мне в поликлинику два милиционера привели испуганного, дрожащего человека. Он рассказал, что вел большой автобус. Сменщик не пришел, пассажиров было много, и его уговорили в суточный рейс ехать одному. При въезде в город на большой скорости он врезался в колонну солдат. От их крика он обезумел, выскочил из автобуса и спрятался. Милиционеры смущенно пожимали плечами и говорили, что никаких солдат автобус не давил. Шофер просто заснул и увидел во сне то, чего больше всего боялся». В приведенных самонаблюдениях люди с помощью других смогли проверить, было это в сновидении или в реальности.

По свидетельству этнографов сновидения часто путают люди, стоящие на более низких ступенях цивилизации. Л. Леви-Брюль в книге, посвященной первобытному мышлению, пишет: «Как-то раз к европейцу, путешествующему по Африке, явился туземец, живший за 100-150 км, и сказал: «Ты должен мне заплатить пению». «За что?» — «Да, вот мне снилось, что ты убил моего раба». Несмотря на отрицание преступления, деньги пришлось уплатить. Один индеец потребовал вознаграждение за три украденные тыквы. В доказательство обвинения он сослался на сновидение, а раз он видел во сне, значит все так и было. Укушенный змеей во сне туземец, лечился также, как если бы это произошло в реальности.

Очень часто путают сновидения с реальностью дети. Приведем извлечение из работы Н. И. Бондарева. Девятилетний мальчик, будучи напряженным целый день, поведал матери следующую историю. Гуляя с товарищами, они встретили неизвестного мальчугана, с которым произошла ссора. Его товарищ четырнадцати лет выхватил нож и убил подростка. Они отнесли труп в лес и закопали в снегу. Родители заявили о случившемся в правоохранительные органы. На месте, где по рассказу был закопан мальчик, трупа не обнаружили. Психиатр, проводивший экспертизу, пришел к выводу, что никаких указаний на патологическую лживость или истерию нет. Просто ребенок яркий сон перенес в реальную действительность.

Что же помогает человеку отличить сновидение от реальности?

В обычных условиях человек практически всегда осознает те образы, которые он видел во сне. Это объясняется тем, что, поскольку во время сна кора находится в состоянии активации, пробуждение обычно бывает быстрым, и, проснувшись, человек полностью осознает обстановку. Подобный сдвиг в самосознании настолько ясен и легко различим, что возможность спутать образы, порожденные сном, и внешние впечатления чрезвычайно мала.

В условиях экспериментального одиночества человек иногда медленно выходит из состояния сна и лишь постепенно осознает окружающую его внешнюю среду, что затрудняет различение сновидений и реальности. Если в обычных условиях человек может выяснить, приснился ли ему сон, или же что-то произошло на самом деле, расспросив об этом окружающих, то в условиях одиночества вероятность спутать сновидение с реальностью значительно возрастает из-за отсутствия социальных коррекций.

Чтобы отличить сновидение от реальности нашим испытуемым в ряде случаев приходилось принимать во внимание: возникло ли данное восприятие в постели или в рабочей зоне, сопоставимо ли оно с другими событиями, имевшими место в сурдокамере. Но все равно у ряда испытуемых до конца опыта оставались сомнения — бодрствовали они или спали. Так в дневнике слушателя-космонавта К. читаем: «Во время записи физиологических функций 24.XII в 13 ч 30 м, кажется, уснул. Потом увидел, что вошел Эдик. Так ли это? Вторник — дежурство врача Ростислава Борисовича. Я тут же попросил по радиопереговорному устройству передать привет Эдику. Это для того, чтобы затем проверить себя». В этот день Эдика в лаборатории не было (даже если бы он и был, то возможность его входа в камеру исключалась), а на записи биотоков мозга в указанное время в течение семи минут была типичная картина быстрого сна.

Таким образом, можно утверждать, что, основываясь на личном и социальном опыте, человек способен, во-первых, осознать сам факт сна, а во-вторых, отделить сновидение от реальности по ряду социально обусловленных признаков. Отсутствие социальных коррекций в условиях одиночества ставит субъекта в крайне затруднительное положение, поскольку сам факт пробуждения не всегда может помочь ему правильно ориентироваться в действительности.

В измененных условиях существования человека нередко можно встретиться с неадекватными формами отражения реальной действительности. В этой главе мы рассмотрим только наиболее часто встречающиеся из них.

В руководствах по авиационной психологии рассмотрены психофизиологические механизмы достаточно большого количества различных иллюзий. Рассмотрим одну ее форму, наиболее отчетливо проявившуюся в космических полетах.

По завершении полета Ю. Гагарин рассказывал: «Земля через иллюминатор корабля выглядит примерно так же, как при полете на реактивном самолете на больших высотах. Отчетливо вырисовывались горные хребты, крупные реки, лесные массивы, береговая кромка морей. Я хорошо видел облака и легкие тени от них на земной поверхности. Когда я смотрел на горизонт, то отчетливо видел искривление, что было непривычно» (43, с. 6). Последующие полеты космонавтов и астронавтов показали, что, переадаптировавшись, они начинали различать скопления планктона в океанах, разломы на материках, цветовые оттенки хвойного и лиственного лесов, молодые всходы посевов, лесные пожары и т. д. Эти наблюдения представляют большой интерес для многих наук.

Исследования также показали, что в условиях космического полета несколько ухудшаются функции зрительного анализатора. В свете этих данных парадоксально выглядели сообщения некоторых космонавтов и астронавтов о том, что они видели на Земле объекты (автомобили, самолеты, и т. д.), для восприятия которых разрешающая способность глаза должна была бы возрасти в 30—60 раз. Так, совершая орбитальный полет в 1962 г., астронавт Г. Купер сообщил, что он видел невооруженным глазом дома, паровоз и ряд других объектов. Затем аналогичные зрительные феномены стали появляться у других астронавтов и космонавтов. Например, астронавт Конрад видел самолеты в воздухе. В. Севастьянов рассказывал: «Когда облачность отступает, видишь серую либо «стальную» поверхность, сморщенную морскими волнами. Я и сейчас помню идущий в океане корабль. Это было так неожиданно — встретить на поверхности огромной массы воды одинокое судно» (158, с. 27).

Ряд американских специалистов высказали мнение, что кислородная среда кабин американских кораблей увеличивает разрешающую способность глаза. Эта версия была нами отброшена в связи с тем, что на советских кораблях имелась обычная газовая среда. Следует подчеркнуть, что некоторые астронавты и космонавты были твердо убеждены в реальности этих восприятий. В дискуссиях они приводили гипотезу, согласно которой в атмосфере Земли из воздушных масс образуются своеобразные «линзы», как, например, при миражах, увеличивающие разрешающую способность глаза. Если принять данную гипотезу, то как тогда объяснить наблюдения астронавта Дж. Коллинза, который с лунной орбиты «видел» третью ступень ракеты корабля «Аполлон», вращающуюся на околоземной орбите.

Описанные феномены можно расценить как иллюзии, возникающие при восприятии объектов с недостаточной информативной характеристикой. Как отмечал А. Н. Леонтьев, процесс отражения является «результатом не воздействия, а взаимодействия, т. е. результатом процессов, идущих как бы навстречу друг другу. Один из них есть процесс воздействия на живую систему, другой — активность самой системы по отношению к воздействующему объекту. Этот последний процесс благодаря своей уподобляемости независимым свойствам реальности несет в себе отражение».

Человек, ориентируясь в действительное, активно использует информацию, поступающую извне, опираясь на способность своей сенсорной организации анализировать сигнально-кодовые признаки окружающей среды. Информация, поступающая в мозг от органов чувств, сопоставляется с информацией, хранящейся в памяти. Сенсорная организация человека приспособлена к ориентации в условиях, где воспринимаемые объекты в большинстве случаев обладают достаточной информативной характеристикой для их распознавания. В тех случаях, когда информативная характеристика недостаточна, человек, используя активные способы познания, получает возможность наиболее отчетливо воспринимать объекты, действующие на его органы чувств. Примером могут служить действия летчиков при появлении у них иллюзий, аналогичных иллюзиям космонавтов.

В 1928 г. большая группа летчиков приняла участие в спасении экипажа дирижабля «Италия», потерпевшего аварию в полярных пустынях Арктики. Шведский летчик Лудобор во время полета отчетливо увидел сидящего на снегу человека. «Но мне не пришло в голову, — рассказывал он, — что, если бы это был человек, он, конечно, махал бы мне чем-нибудь. Я тотчас снизился, но фигура внезапно расплылась» (10, с. 194).

Нами было опрошено 27 летчиков вертолетной авиации, не раз принимавших участие в поиске и спасании людей в различных ситуациях (рыбаков, на оторвавшейся льдине унесенных в море; моряков, потерпевших кораблекрушение; жителей деревень и поселков, затопленных наводнением, членов экспедиций, заблудившихся в тундре и т. д.). Восемнадцать из них совершенно отчетливо принимали различные предметы за людей (плавающие бревна, коряги, кусты и т. д.) При снижении убеждались в иллюзорности этих восприятий. В условиях космического полета воспринимаемые объекты с недостаточной информационной характеристикой не могут быть уточнены в процессе деятельности. Выработанный и закрепленный на практике баланс соотношения центрального и периферического компонентов восприятия нарушается вследствие крайней ограниченности периферического звена восприятия (ощущения) и перемещается в сторону сенсорно-восстанавливающих процессов. Не корректируемые подтверждающими дополнительными сигналами представления отождествляются с образом предполагаемого объекта, что приводит человека к убеждению в подлинности восприятия. Для подтверждения данной гипотезы было проведено специальное исследование.

Перед прохождением исследования нервно-психической устойчивости испытуемого С. между аппаратной и сурдокамерой была несколько снижена звуковая изоляция. Во время опыта в камеру проникали различные приглушенные звуки. Испытуемый в форме репортажа должен был сообщать обо всем услышанном. В ряде случаев, когда он знал, что происходит вне (скажем, электрофизиологическая запись), он достаточно точно воспринимал шумы и разговоры в аппаратной. Когда обстоятельства были ему неясны, он допускал грубые ошибки. Так, он неправильно оценивал смысл разговоров, не узнавал голоса, а шум работающего электромотора в аппаратной воспринимал как магнитофонное воспроизведение песни в исполнении Робертинно Лоретта. В правильности своих восприятий испытуемый был твердо убежден.

Мы отнесли описанную форму обманов чувств к иллюзиям, связанных с восприятием раздражителей, информационная характеристика которых была недостаточна для их четкого восприятия. Правильной классификации данного феномена способствовал метод репортажа, без чего обманы чувств испытуемого или не были бы вскрыты, или могли быть истолкованы как галлюцинации.

В появлении иллюзий при восприятии раздражителей с недостаточной информативной характеристикой большую роль играет установка. Согласно Д. Н. Узнадзе, наличие установки, подготовленности проявляется в самых различных видах деятельности, в том числе и в восприятии. Подготовительным моментом возникновения иллюзий у космонавтов служит, по нашему мнению, интерпретация ситуации в целом. Причем она может осуществляться и на подсознательном уровне. Вначале космонавты опознают то или иное «вторичное» явление, которое позволяет различать разрешающая способность глаза (инверсионный след самолета, кильватерный след корабля и др.), а затем начинают «видеть» объекты, породившие эти явления (самолет, корабль и т. д.), хотя эти объекты теоретически невозможно различить из космического пространства. Так, астронавт Купер рассказывал, что разглядел паровоз, заметив сначала его дым. В дневнике космонавта В. Лебедева находим: «В Ла-Манше в солнечном блике его свинцовой поверхности воды видно большое количество кораблей... Следы от них в виде стрел и усов, как от жучков-водометов в ручье». Подобным психофизиологическим механизмом можно объяснить появление иллюзии у В. Севастьянова, который, пролетая над Сочи, среди кипарисов «увидел» свой небольшой дом. «Для привязки, — рассказывал он после полета, — я находил Адлер, а чуть-чуть дальше уже видел и сочинский порт. А прямо по оси главного причала, чуть выше, у основания телевышки, находил и свой дом» (158, с. 23). То, что распознавание «вторичных» признаков того или иного явления может вызывать отчетливое представление в какой-то мере подтверждают эксперименты Д. П. Рейтенберга. Испытуемым на мгновение предъявляли изображение лица без глаз. Однако последние воспринимали изображение как полное, т. е. с глазами, причем «глаза» оказывались такими же живыми впечатлениями, как и другие элементы лица. В эксперименте отчетливо прослеживается, что испытуемые вначале обнаруживают отличительные признаки лица, а затем «бессознательное умозаключение» (Г. Гельмгольц) обуславливает иллюзию восприятия глаз на этом лице.

В возникновении иллюзий при восприятии объектов с недостаточной информативной характеристикой сказывается и предшествующий профессиональный опыт. В этой связи представляет интерес фрагмент диалога между астронавтами А. Стафордом и Б. Сернаном во время полета на «Джемени-9»:

— «Сернан. Я могу различить авиабазу Эдварс и острова.

— Стаффорд. Видишь Ф-4 (тип самолета. — В.Л.) поблизости от взлетно-посадочной полосы? (Стаффорд служил на этой базе).

— Сернан. Да вижу».

Мы уже говорили, что различить самолет невооруженным глазом в этих условиях невозможно, а утверждать, что видел именно Ф-4, вообще фантастично.

При восприятии объектов зависимость иллюзий от принудительного влияния предшествующего опыта Г. Гельмгольц объяснял повторяющимися множество раз и потому упрочившимися ассоциациями. В одной из лекций И. П. Павлов спрашивал: «Сами знаменитые бессознательные заключения Гельмгольца... не суть ли истинные условные рефлексы?»

Дальнейшие исследования показали, что восприятие формы, величины, пространственного положения предметов достигается путем установления сложных функциональных рефлекторных связей, а также связей между анализаторами, причем в процесс восприятия органически включен предшествующий опыт человека.

А. Н. Леонтьев отмечал: «Психология издавна описывала и изучала зависимость восприятия, представления, мышления от того, «что человеку нужно» от его потребностей, мотивов, установок, эмоций» (111, с. 55). В возникновении описанных иллюзий четко прослеживается влияние «пристрастности» субъекта. Так, у испытуемого С. в появлении музыкально-вокальных представлений можно усмотреть потребность в сенсорных ощущениях. Этот же испытуемый среди голосов, проникающих в сурдокамеру из аппаратной, «узнавал» голос только одной лаборантки — девушки с весьма привлекательной внешностью, обладавшей своеобразным голосовым тембром. Этой лаборантки на протяжении всего эксперимента в аппаратной ни разу не было. Но в период подготовки к опыту она случайно в течении часа находилась в лаборатории и произвела определенное впечатление на С. Во врем эксперимента он часто вспоминал девушку и решил познакомиться с ней по окончании эксперимента. Видимо, это и послужило причиной того, что он слышал именно ее голос. Что касается летчиков, совершавших полеты с целью поиска и спасения людей, то у них, несомненно, было страстное желание разыскать их и оказать им помощь.

Тот факт, что аффективное состояние при наличии какой-либо потребности (в широком смысле) создает установку, способную иллюзорно исказить воспринимаемые объекты, подтверждается не только многочисленными наблюдениями из жизни (например, случай, когда охотник в выбежавшей из кустов девочке отчетливо «увидел» кабана и выстрелил), но и экспериментальными исследованиями в школе Д. Н. Узнадзе.

Однажды при полете орбитальной станции «Салют-4» В. Севастьянов заметил, что станцию преследуют три явно искусственных объекта цилиндрической формы. Мало того, присмотревшись космонавт увидел в центре каждого объекта солнечные батареи! За «Салютом» следят инопланетяне!» При использовании оптической аппаратуры выяснилось, что это были мусорные контейнеры, которые тогда отстреливали со станций. «Солнечные батареи» можно отнести к иллюзиям при восприятии объектов с недостаточной информативной характеристикой.

Таким образом, в условиях, когда раздражители внешней среды дают только первоначальный толчок для восприятия, а дальнейший процесс протекает без возможного уточнения деталей объекта, адекватность или неадекватность распознавания зависит от жизненного опыта человека, его профессиональной деятельности, установки и пристрастности. В ряде случаев возникший образ может не соответствовать реальному объекту, но субъективно отождествляться с ним, причем у человека появляется убежденность в подлинности воспринятого. По своей психологической сущности подобные иллюзии близко примыкают к так называемым интерпретационным феноменам.

Нередко человек оказывается в ситуации, когда четко воспринятое явление или информация нуждаются в раскрытии их сущности. Примером может служить ход рассуждений Г. С. Титова при встрече со светящимися частицами во время космического полета. Приводим извлечения из его отчета: «Выйдя из затемненной части Земли во время первого витка, я увидел, что корабль окружен светящимися частицами. Мне казалось, что я очень медленно перемещаюсь сквозь них. Вы помните, было сообщение, что американцы в космос выбросили «иголки» и создали из них «пояс» вокруг Земли. Сначала я подумал, что это иголки. Время от времени отельные частицы приближались к иллюминатору, и я поближе рассмотрел их. Когда они попадали в тень корабля, то переставали светиться. Частицы становились белыми и напоминали снежинки. Внезапно в голову пришла мысль, что это кристаллы, образовавшиеся из газов при работе двигателей ориентации. Когда в соответствии с программой я включил ручное управление, количество их вокруг корабля не увеличилось. Я убедился, что они не кристаллизуются из истекающих газов системы ориентации. У меня создалось впечатление, что вокруг корабля образуется поле частиц, но какого они происхождения, я выяснить не смог. Считаю, что в последующих полетах необходимо провести специальные исследования по выявлению природы частиц».

Руководство полетом по неизвестным мне причинам это сообщение Г. С. Титова засекретило. Светящиеся частицы теперь называются «эффектом Глена», так как первая публикация с описанием этого феномена появилась сразу после полета корабля «Меркурий-3».

Из приведенного отчета видно, как Г. С. Титов выдвигает различные гипотезы о происхождении частиц и стремится их проверить путем логических рассуждений и экспериментов. То он включал систему ориентации, то наблюдал частицы с «противоположной стороны» и т. д. Использовав полностью наличную информацию, трезво разграничив известное от неизвестного, он ограничивается только констатацией факта, и придя к выводу, что для окончательного решения вопроса о существовании встреченного им явления необходимо выдвижение новых гипотез и применение в последующих полетах экспериментальных методов.

С такой тактикой мышления мы нередко сталкиваемся не только у летчиков-испытателей или космонавтов, но и у следователей, врачей и других специалистов, которые работают в условиях недостаточной информативности. Для раскрытия неизвестного в своей профессиональной деятельности им приходится выдвигать различные гипотезы, версии и проверять их в ходе практики, исследований и экспериментов.

Такую тактику познавательной деятельности мы наблюдали и у ряда испытуемых во время исследования нервно-психической устойчивости в условиях сурдокамеры. Испытуемые первой группы рационализировали программу эксперимента, были наблюдательны и инициативны. Продуктивность познавательной деятельности проявлялась в выдвижении ими большого количества гипотез при анализе явления с недостаточной информативностью; активность — в широте раскрытия ситуации, в четкой логической связи между суждениями, в способности вероятностно оценивать происходящие события, в полноте использования наличной информации. Так, один из испытуемых, восприняв толчки по амортизационной системе сурдокамеры, вызванные земляными работами вблизи лабораторного корпуса, выдвинул ряд гипотез для объяснения этих событий. Однако из-за отсутствия дополнительной информации, подтверждающей ту или другую гипотезу, им не была принята ни одна из них.

У испытуемых второй группы познавательная деятельность в экспериментах характеризовалась богатым воображением при истолковании явлений с недостаточной информативной характеристикой. Их аргументация складывалась обычно из случайных и односторонних фактов. Эмоционально насыщенная убежденность порой не давала возможности поколебать их в случае логической непоследовательности. В условиях недостаточности информации и при отсутствии социальных коррекций избыточная эмоциональность, богатые домысли, непоследовательность в суждениях и субъективность нередко приводили к появлению так называемых интерпретационных феноменов.

Смысл интерпретационных феноменов И. П. Павлов раскрыл следующим образом: «Ведь для того, чтобы приспособиться к жизни и ориентироваться в ней, мне необходимо представлять определенные связи и опираться на них постоянно. Если у меня нет знания этой связи вещей между собою, между людьми, тогда я выдумываю вместо настоящих связей мнимые связи».

В создании подобной логически стройной, устойчивой системы представлений и суждений, исходя из которой испытуемые ориентируются и строят свое поведение в эксперименте, большое значение имеет аффективность. Касаясь проблемы соотношения мышления и «аффекта», Л. С. Выготскитй писал: «Кто оторвал мышление с самого начала от аффекта, тот навсегда закрыл себе дорогу к объяснению причины самого мышления, потому что детерминистический анализ мышления необходимо предполагает вскрытие движущих мотивов мысли, потребностей и интересов, побуждений и тенденций, которые направляют движение мысли в ту или другую сторону» (41, с. 14). Развивая идеи Л. С. Выготского, психологи на большом экспериментальном материале убедительно показали теснейшую связь мышления с эмоциями. Связь «пристрастности», «личностного смысла» с мышлением весьма отчетливо проявилась в наших исследованиях у космонавта К.

На десятый день испытаний в сурдокамере, который пришелся на воскресенье, К. имел разговор через радиопереговорное устройство с главным конструктором С. П. Королевым. В этот день в Звездном городке праздновали свадьбу одного из космонавтов, на которую был приглашен С. П. Королев. О намечавшейся свадьбе К. ничего не знал. По условиям эксперимента передача какой-либо информации в сурдокамеру была запрещена. Сергей Павлович, узнав, что один из космонавтов находится в сурдокамере, пришел к стенду. Начальник Центра, включив переговорное устройство, сообщил космонавту, что с ним хочет беседовать Главный конструктор. К. ответил, что готов. С. П. Королев поздравил его с успешным проведением эксперимента. Космонавт поблагодарил за поздравление.

Информация, полученная К. в сурдокамере, сама по себе не содержала ложных данных, но была истолкована им ошибочно. В своем докладе после эксперимента К. сказал: «Разговор навел меня на такие мысли. Во-первых, воскресенье; во-вторых, поздний вечер, и вдруг в аппаратной оказывается Главный конструктор Королев. Когда начался разговор, то решил, что уже все — меня выпустят. Затем появилась другая мысль: «Значит, меня незачем выпускать. Просто показывают. А зачем он здесь? Изоляция привела меня к странным домыслам. Я решил, что, видимо, дано какое-нибудь задание на срочный внеочередной полет, если даже в воскресенье вечером Королев здесь находится и обсуждает этот вопрос. Появилась мысль о возможности личного участия в предстоящем полете».

Неправильно интерпретированная информация вызвала эмоциональное возбуждение космонавта, продолжавшееся до конца эксперимента и отразившееся на глубине сна. Неосведомленность об обстоятельствах жизни городка и случайное совпадение разговора с С. П. Королевым привели испытуемого к умозаключению наиболее субъективно-вероятному, тесно связанному с его личностной устремленностью и профессиональными интересами. По нашему мнению, это наблюдение является удачной моделью ситуации, когда правильную, но недостаточно полную информацию, полученную в условиях, исключающих возможность уточнения, можно связать со случайными обстоятельствами, домыслить, исходя из субъективной направленности («личностного смысла»), и на основании этого построить концепцию, которая по мере своего развития приобретает полную субъективную очевидность.

Отсутствие возможности уточнить переданную на борт корабля информацию в ряде случаев приводит космонавтов не только к ошибочным умозаключениям, но и ошибочным действиям. Так, во время полета корабля «Союз-7» в один из сеансов связи, рассказывает А. Филиппенко, возникла необходимость уточнить одну деталь относительно работы гирокомпасов для стабилизации корабля. Но «время моей связи истекло, и в диалог с Землей включился другой корабль. Я попытался через него разрешить свои сомнения, но ничего не получилось. Перечитал еще раз текст радиограммы и решил выполнить маневр корабля. Когда пришли в зону связи и стали докладывать Центру управления полетами о совершенном маневре, Земля сказала, что мы поступили неправильно, что нужно было уточнить детали, а потом действовать. Это был трудный и досадный момент в полете, когда я узнал, что допустил ошибку».

Появлению интерпретационных феноменов с отсутствием возможности получения дополнительной информации способствуют следующие факторы. Во-первых, личностная значимость подаваемой информации: чем она выше, тем больше психическая активность испытуемого направлена на обдумывание полученной информации. Во-вторых, индивидуально-психологические особенности личности: отсутствие должной критичности и самокритичности; неумение вероятностно мыслить, отбирая и сопоставляя информацию при ее недостатке; неумение определить степень вероятности выдвинутой гипотезы и отбросить гипотезу, не имеющую достаточного обоснования; отсутствие мужества принять возможность «неясного варианта», разрешение которого требует времени, терпения и дополнительной информации. Таким образом, неадекватное отражение, являющееся следствием преодоления человеком информационной недостаточности в необычных условиях, по мере усложнения его деятельности переходит от чувственного (первосигнального) уровня к интерпретационно-мыслительному (второсигнальному), порождая интерпретационные феномены.

В обычных условиях человек постоянно производит, передает и потребляет большое количество информации, которую разделяют на три вида: личностная, имеющая ценность для узкого круга лиц, обычно связанных родственными или дружескими отношениями; специальная, имеющая ценность в пределах формальных социальных групп (физики, врачи и т. д.); массовая, передающаяся средствами массовой информации. В экстремальных условиях единственным источником информации о близких людях, о событиях в мире и на родине, о достижениях в науке, спорте и т. д. является радио. Диапазон передач информации на «борт» колеблется от периодических радиопереговоров во время космических полетов до чрезвычайно редких, лаконичных деловых телеграмм для командного состава лодок. Прохождение радиограмм на антарктические станции в течение длительного времени может затрудняться электромагнитными бурями.

По мере увеличения времени похода подводной лодки у моряков возрастает потребность в информации о событиях на родине и в мире, о родственниках и т. д. В длительных походах мы наблюдали невротические состояния, явно обусловленные отсутствием информации о больных родственниках, беременных женах, о зачислении в учебное заведение, предоставлении квартиры. Особенно чувствительны были моряки к «подначкам» со стороны товарищей о неверности их жен. Моряки не могли отделаться от мыслей, что их родственники умирают и т. д., а некоторым в воображении рисовались картинки как их подруги, жены проводят время с любовниками. При этом развивалось состоянии тревожности, депрессия, нарушался сон. Снижалась работоспособность, ухудшалось внимание и терялась бдительность. В ряде случаев приходилось прибегать к медикаментозному лечению.

При получении людьми интересующей их информации, даже отрицательной (отказ в приеме в учебное заведение, в улучшении жилищных условий, даже при сообщении, что девушка дружит с другим), все невротические явления исчезали полностью или смягчались.

По дневниковым записям Э. Бишопа (18), сделанным во время трансатлантического плавания на плоту, можно четко проследить, как менялось в худшую сторону настроение членов экипажа из-за ограничения личностно значимой информации. Автор, в частности, приводит описание реактивного невротического состояния, развившегося при получении одним из членов экипажа сообщения о заболевании жены и невозможности узнать о протекании послеоперационного периода. «За последнее время кривая настроения экипажа понижается, — записывает Э. Бишоп. — А я считаю самым важным для путешествия бодрость духа... Все дело в том, что нам нечего читать. Все книги, журналы и сокращенные издания крупных произведений уже давно читаны-перечитаны. Даже кипы старых австралийских газет изучены от первой до последней строчки. Непременно нужно найти средство от скуки... любое, пока болезнь не развилась (16, с. 147, 154).

Космонавты уже в первых полетах испытывали потребность в получении различной информации. «Меня интересовали дела отряда, настроение ребят, новости страны, — пишет А. Николаев. — Тут газету не прочтешь». Эта потребность особенно отчетливо стала проявляться по мере увеличения продолжительности полетов на орбитальных станциях. «Официальные разговоры по радио с Землей, связанные в основном с выполнением космической программы, — пишет А. Губарев, — «приедались». Настроение менялось, когда на связь выходили люди, не связанные непосредственно с управлением полетом. Хотелось хоть немного отвлечься. Приятно было побеседовать с корреспондентами, они вносили свежую эмоциональную струю в нашу жизнь». В последующих полетах для космонавтов стали готовиться специальные выпуски «Последних известий», проводиться «телевизионные встречи».

Испытуемые, участвовавшие в сурдокамерных экспериментах, в своих отчетах отмечали, что им очень хотелось знать, как живут близкие родственники и друзья, какие события происходят не только в мире, но и такие, казалось бы, мелочи, как погода. Г. Береговой рассказывает: «Мне захотелось узнать: какая там, за стенами, сейчас погода? Ужас как захотелось, до чертиков!» Во время годичного эксперимента в условиях гермокамеры испытатель А. Н. Божко писал: «Страдаем от изоляции, от недостатка информации...» Он отметил, что те редкие телепередачи, которые передают в камеру, всегда приносят большое удовлетворение. Вот что рассказывает М. Сифр об утолении информационного голода, когда он нашел два обрывка старых газет, находясь длительное время один в пещере: «Боже, до чего интересно читать «Происшествия»! Я никогда раньше не читал этого раздела, но теперь как утопающий за соломинку цепляюсь за самые незначительные события повседневной жизни на поверхности» (163, с. 184). У врача-испытателя, участвовавшего в длительном сурдокамерном эксперименте, тяжело заболела дочь. Отсутствие информации о состоянии ее здоровья вызвало у него эмоциональную напряженность, тревогу, он с трудом отвлекался от мыслей о дочери при несении «полетных» вахт и проведении тестов.

Потребность в информации из внешнего мира, о близких, о событиях в стране и т. д. четко прослеживается и в экспедиционных условиях. «Мы никогда не прерывали связи с цивилизованным миром, — пишет Р. Бэрд, — и вести, как веселые, так и печальные долетали до нас. В те вечера, когда радистам не удавалось поймать последние известия, на антарктической станции становилось уныло» (29, с. 259).

И. Д. Папанин в своем дневнике неоднократно отмечал благотворное влияние радиопереговоров на настроение полярников: «В восемь часов вечера нас вызвали с острова Рудольф. Было очень хорошо слышно. Нам рассказали, какие статьи и фотографии помещены в газетах, что говорят в Москве по поводу нашей экспедиции... Все это новое вызывает у нас бурный восторг, служит темой бесконечных оживленных разговоров. Мы прослушали также граммофонные пластинки, привезенные из Москвы. С волнением снимали наушники. Словно побывали на земле... Как бы мы ни были заняты своими научными делами, но часто хочется потолковать с друзьями, услышать их голоса. Сразу приобретаешь какую-то бодрость» (14, с. 68).

О значении разговора из Антарктиды по радио можно составить представление по переживаниям Л. Сильвестрова: «Подходит моя очередь. Я надеваю наушники и сквозь невообразимый треск и свист слышу неожиданно громкий, но совершенно неразборчивый голос жены. Мне кажется совершенно невероятным, чтобы сквозь этот шум она могла меня услышать. Так мы и говорили — частью улавливая смысл, частью отвечая невпопад. В сущности неважно, о чем мы говорили, — ведь важно услышать живой неподдельный голос близкого человека. Я выхожу от радистов, слегка оглушенный и потрясенный пережитым чувством» (162, с. 59).

Французский исследователь Антарктиды М. Маре пишет: «Наша радиорубка — самое драгоценное, что у нас есть. Ведь благодаря радио мы можем поддерживать постоянную связь с внешним миром, общаться с близкими, освобождаться от тяжелого бремени одиночества. Наши поддерживали нас одобряющими душевными словами. Не будь у нас этой непосредственной связи, жизнь наша стала бы тяжелее, а настроение ухудшилось бы» (120).

Одной из причин, вызывающих развитие эмоциональной неустойчивости и бессонницу у полярников, врачи станций считают отсутствие личностно значимой информации. Характерны в этом отношении посмертно опубликованные записи научного сотрудника П. Кутузова:

«1.IV. А настроение не веселое. Хандра объясняется очень просто: вот уже три недели нет никаких радиограмм».

«5.X. На душе смутно. Уже давно не было радиограмм с Большой земли. Создается впечатление, что всеми забыт, и это обидно. Хуже всего, что падает настроение, а вместе с ним — и желание работать» (97).

Мы уже говорили о тягостных переживаниях заключенных, которые информационно были полностью изолированы от внешнего мира.

М. М. Хананашвили в монографии «информационные неврозы» (190) на основании большого количества фактов приходит к выводу, что длительное ограничение поступления обычной, но личностно значимой информации является фактором, вызывающим у людей неврозоподобные состояния и выраженные неврозы.

Во время пребывания в сурдокамере испытуемого Б. было замечено, что он много времени уделяет записям, что-то чертит и производит какие-то измерения, смысл которых был непонятен экспериментаторам. После окончания эксперимента Б. представил «научный труд» на 147 страницах: текст, чертежи и математические расчеты. По материалам, содержавшимся в этом «научном труде» был построен отчетный доклад испытуемого о проведенном эксперименте. «Труд» и сообщение были посвящены вопросам пыли. Поводом для проделанной работы послужил ворс, выпадающий из ворсовой дорожки, находящейся в камере. Б. исследовал количество, пути распространения, циркуляцию, кругооборот пыли, зависимость ее наличия от времени суток, работы вентилятора и других факторов. Хотя испытуемый был инженером, «труд» его представлял собой набор наивных обобщений и поспешных нелогичных выводов, составленный в пылу увлечения при полном отсутствии знаний в области гигиены. Несмотря на это, Б. был убежден в высокой ценности, объективности и полезности проделанной им работы. Вопрос пыли заслонил и вытеснил собирание и сопоставление важных сведений, предусмотренных программой эксперимента, что ухудшило качество работы испытуемого.

Психическое состояние испытуемого Б. было расценено как доминантная идея, мало чем отличающаяся по картине своего проявления от сверхценной идеи. Известно, что сверхценные идеи не являются абсолютным признаком психического расстройства, хотя и рассматриваются в разделе психопатологии. Они возникают в результате реальных обстоятельств, но занимают в дальнейшем не соответствующее их значению преобладающее положение в сознании чуть ли не гениального открытия с развитием эмоционального напряжения. При этом всякого рода противоречащие и корректирующие соображения отбрасываются.

Доминантная идея такой выраженности, как у испытуемого Б., наблюдалась нами лишь в одном случае, но у ряда других испытуемых в их отчетах после длительного одиночества встречалось неправомерное преувеличение значения того или иного обстоятельства, близкое к идее «гениального открытия». Выделение доминирующих идей в экстремальных условиях может оказывать заметное отрицательное влияние на поведение и работоспособность человека и подтолкнуть его к совершению непредсказуемых поступков.

В обычных условиях человек постоянно находится в социальном окружении, которое как непосредственно, так и опосредованно оказывает на него постоянное воздействие в форме социальных коррекций. В условиях, когда социальные коррекции перестают действовать на человека, он вынужден самостоятельно регулировать свое поведение. Большинство испытуемых, опираясь в своей деятельности на представления об эксперименте и на предшествующий общественно обусловленный опыт, успешно справлялись с этим испытанием. Однако у некоторых все-таки появлялись доминантные идеи.

Почвой для возникновения доминантных идей служит изоляция, приводящая к ограничению круга интересов. При отсутствии собственного плана поведения (деятельности) случайные, незначительные обстоятельства могут принять для отдельных лиц доминирующее значение, отодвинув на второй план действительно нужную, в том числе регламентированную, деятельность. Но основной предпосылкой развития доминантных идей является отсутствие социальной коррекции.

Так в отношении поведения Б. в обычных условиях выяснилось следующее. Он мог прийти на работу «осененным» какой-то «гениальной идеей», например, идеей создания «махалета», приводимого в движение мускульной силой человека. Когда товарищи, быстро найдя какую-либо ошибку в его идее, разбивали ее, он, отказавшись от «гениального открытия», переключался на полезную и нужную работу. А под контролем он работал очень продуктивно. И в нашем случае, после того как он попал в нормальную обстановку и включился в обычную деятельность, его интерес к проблеме пыли быстро исчез, поведение стало вполне адекватным. Через 12 дней при разговоре о сурдокамере он даже не вспомнил о пыли, а при напоминании о ней выразил досаду. Другие испытуемые, пережившие в условиях длительной изоляции состояние «гениального открытия», впоследствии при воспоминании о нем оценивали его как никчемное.

Доминирующие идеи, наблюдавшиеся нами в условиях длительной изоляции, отличаются от патологических «сверхценных идей» тем, что они появляются в условиях относительной бездеятельности, отсутствия социальных коррекций и исчезают при переходе к обычным условиям труда.

При длительном и интенсивном воздействии психогенных факторов и отсутствии мер профилактики сверхценные идеи могут принимать патологический характер, обособившись в состояние бреда.

В этой главе мы рассмотрим защитные реакции, возникающие на этапе переадаптации в условиях одиночества, а также необычные психические феномены, появляющиеся на этапе настойчивой психической деятельности.

Функционирование человека как личности может происходить только в постоянных, не прерывающихся взаимоотношеиях («психологических отношениях»), в процессе общения и деятельности. Как только человек попадает в экстремальные условия, все непосредственные «живые» связи с близкими (а в условиях одиночества — со всеми) людьми прерываются и начинают «торчать» во все стороны, как болезненно кровоточащие обрывки. Этот резкий разрыв и обуславливает эмоциональную напряженность, психологический шок.

По мере увеличения времени в условиях изоляции потребность в общении все более актуализируется. Общение является потребностью именно потому, что оно представляет собой необходимое условие духовной жизни и деятельности человека, его формального развития. Об обострении этой потребности в условиях одиночества свидетельствуют дневниковые записи испытуемых и их заявления в отчетных докладах. «Много раз мне говорили товарищи (в шутку, конечно) о чертике, живущем за холодильником. А за холодильником действительно всегда слышался незначительный шум, создаваемый фреоновой установкой. Во всяком случае, я отметил, что если бы он вдруг вышел, то думаю, что нам было бы о чем побеседовать, и я не прочь был бы с ним поговорить» (испытуемый К.). А. Бомбар во время одиночного плавания на лодке отмечал, что ему «не хватало присутствия человека».

В одиночестве люди нередко начинают персонифицировать неодушевленные предметы. «Маленькая куколка, — пишет А Бомбар, — которую мне подарили друзья, превратилась для меня почти в живое существо. Я смотрю на нее и уже заговариваю с ней, сначала односложно, а потом во весь голос, рассказывая ей обо всем, что собираюсь делать. Ответа я не жду: пока еще это не диалог. Отвечать она мне начнет позднее» (22, с. 126).

Перечитывая книгу Дж. Слокама о его беспрецедентном плавании, убеждаешься, что он был не только превосходным капитаном, но человеком с поэтическим воображением. Когда настала ночь и одинокий моряк увидел выплывающую из моря луну, он приветствовал ее словами: «Добрый вечер, госпожа Луна! Очень рад вас видеть». «С тех пор, — пишет он, — я неоднократно беседовал с луной, которую посветил во все подробности задуманного мною путешествия».

Наиболее часто персонифицируются живые существа. «Мое одиночество вдруг было нарушено, — рассказывает М. Сифр. – У меня нашелся приятель — маленький паучок. И я начал с ним разговаривать — странный это был диалог. Мы двое были единственными живыми существами в мертвом подземном царстве. Я говорил с паучком, беспокоился за его судьбу». Мишель привязался к этому существу. «К несчастью, — пишет он, — мне взбрело в голову покормить паучка, и через два дня он умер. Это было для меня ударом. Я искренне горевал... Он был единственным моим товарищем по заключению» (163, с. 112).

Во время трансатлантического плавания Э. Бишопа чилиец Хуанито, исполнявший на плоту обязанности кока, оказался в условиях социальной изоляции. Его «другом» стал поросенок, с которым он начал делиться своими переживаниями. В дневнике Э. Бишопа находим: «Хуанито из камбуза выходит только для того, чтобы сказать что-то Пиночите. Вероятно, он делится с нею своими переживаниями... Под вечер чилиец сидит возле свиньи. Лицо у него угрюмое, глаза устремлены на горизонт… на восток... — к Чили» (18, с. 154). Когда продукты на плоту закончились, он оказал яростное сопротивление членам экипажа, не позволив зарезать поросенка.

А. П. Чехов с глубокой психологической проникновенностью в повести «Тоска» рассказывает об извозчике, у которого умер сын. Не имея друзей среди окружающих его людей, он делится своим горем с лошадью.

В условиях одиночества люди очень часто проявляли речевую активность, которую условно можно разделить на монологическую (репортажную) и диалогическую, когда ведется разговор с сами с собой. Силой воображения они создают партнеров и ведут с ними диалоги, задавая вопросы и отвечая на них. Иллюстрацией может служить испытуемый Д.:

— Ну, что же ты сейчас будешь делать?..

Не нарисовать ли мне нашу Нину (лаборантку)? Она все время стоит перед глазами. А если портрет плохо получится?.. Она на меня может обидеться.

— Брось! Все обойдется...

— Вставай! Вставай, лентяй! Принимайся за работу!

— Ну ладно, так и быть, уговорил, речистый...».

Мы наблюдали своеобразное общение испытуемого с собой, когда он называл себя по фамилии, а отвечал «партнеру», называя его по имени и отчеству.

Подобные диалоги имеют место не только в условиях камерной, но географической изоляции. Переплывая Атлантический океан в одиночку, Вэл Хаулз очень часто разговаривал вслух, с воображаемыми партнерами:

— Эй, на носу! Нагрузить топенант. Да повеселей!

— На лебедку его боцман, переднюю шкоторну добрать.

— Есть, сэр...» (192, с. 130).

Эмоционально насыщенная потребность в общении может вызвать яркие эйдетические образы партнеров. В. Виллис, рассказывает, что в трудные минуты плавания у него «как бы из пустоты» появлялись яркие образы матери и жены: «Говорили они совершенно отчетливо и спокойно, всегда по одной. Я ясно различал выражение лица и позу говорящей... Мать и жена беспокоились за меня, иногда ласково удерживали от неразумного поступка, например, от того, чтобы спуститься для починки рулей за борт». С трактовкой появления ярких образов В. Вилисом можно согласиться: «Одиночество начало угнетать меня... Голоса, по-видимому, были порождены моим внутренним стремлением к себе подобным, являлись своеобразной формой общения с двумя самыми близкими мне людьми...» (35, с. 73).

Довольно часто объектом «общения» становятся фотографии. Космонавт В. Лебедев рассказывает, что на борт орбитальной станции с Т. Березовским они взяли фотографии своих близких, «чтобы в трудные дни они были с нами, ведь достаточно только одного взгляда на любимых тобой людей. И масса чувств поднимается в душе, порождает волну сопротивления тем невзгодам, с которыми ты сталкиваешься». Во время полета он записал: «Над постелью у меня висит Виталькина фотография, лежит пачка фотографий наших с Люсей, отца и друзей. Я каждый вечер целую сына. Он так хорошо на меня смотрит, что, когда у меня плохо на душе, я ему говорю: «Ничего, сынок, выдержу».

«Кажется, я захандрил, — признается в своем дневнике П. С. Кутузов. — Вынуты все фотографии. Глядишь и вспоминаешь каждого. Я раньше не думал, что фотографии действительно нужны. Не прибыл бы сюда в Антарктиду, может, так и не узнал бы о том, *что общение с фотографиями приносит эмоциональную разрядку» (94, с. 88). Общение с фотографией не требует такого психического напряжения, какое возникает при общении с воображаемым партнером. Иными словами, фотография «материализует» конкретного человека и помогает «общению» с ним.

В проводившихся экспериментах отношения испытуемых с собой проявлялись в форме исполнения различных напоминающих табличек, индивидуальных распорядков дня и т. д., направленных на регулирование своего поведения в условиях одиночества: «Говори тише, тебя подслушивают!», «Не забудь выключить тумблер при отчетном сообщении!» и т. д.

Некоторые испытуемые длительное время находились в задумчивой позе, молчали, но по их мимике и динамике вегетативных функций можно было догадаться о происходящей в них смене противоречивых мыслей. Эти догадки подтверждались после эксперимента при расспросах. Приводим рассказ одного из испытуемых: «Только сурдокамера и одиночество дали мне возможность решить вопрос о женитьбе, так как в обычной жизни противоречивые доводы за и против выводили меня из равновесия и мешали работать. Я старался уйти от решения этого вопроса. В сурдокамере я ожесточенно спорил сам с собой, как будто во мне было два человека. «Сторонник женитьбы» доказал необходимость этого шага».

Некоторые из «молчаливых» отражали свои мысли и споры в дневниках. Многие их записи носят интимный характер. Здесь, в качестве примера приведем, по сути аналогичный, отрывок из дневника не испытуемого, а участника Французского Сопротивления Бориса Вильде, русского по национальности, находившегося в одиночном заключении в застенках гестапо (казнен 23 февраля 1942 г.):

«24 октября 1941 г.

— Итак, дорогой друг, нужно серьезно учесть возможность смертного приговора.

— Нет, нет, я не хочу этого. Все мое существо этому противится. Я хочу жить. Будем бороться, будем защищаться, попробуем бежать. Все, только не смерть!

— Послушай, не может быть, чтобы ты говорил серьезно. Разве ты придаешь жизни такую ценность?

— Инстинкт силен, но я умею рассуждать и заставлю повиноваться мое животное начало...».

Дневники велись и в условиях групповой изоляции. «Чувствую, что дневник становится отрадой, хочется писать. Наверное, действует ограничение общения...» (врач-испытатель Е. И. Гавриков). Испытуемый А. Божко (годичный эксперимент): «В таких условиях, когда нет возможности излить душу, дневник становится единственным молчаливым другом и всегда верным союзником». Благотворное влияние дневниковых записей на психическое состояние людей, находящихся в экстремальных условиях отмечают многие космонавты и полярники. «В эти дневники, — пишет В. Севастьянов, — мы заносили только свои мысли, размышления... Это необходимое состояние, когда человек уходит от повседневных и общих мыслей и забот». «Я думаю, — отмечает исследователь Арктики Д. Скотт, — эти записи являлись выражением единственного стремления поделиться своими переживаниями с кем-нибудь одним... с той, кого он любит... когда мы писали дневники, они носили глубоко личный характер».

Несомненно, что для многих писателей, испытывающих затруднения в общении с реальными людьми, обращение к воображаемым читателями снимало эмоциональную напряженность. О роли творчества в случаях, когда у писателя или поэта эмоциональная напряженность доходила до крайнего предела, французский поэт Ламартин писал: «Пусть будет благословен тот, кто выдумал письменность, этот разговор со своей собственной мыслью, это средство снятия бремени с души. Он предотвратил не одно самоубийство». Болгарский писатель П. Яворов рассказывает: «Из моей души всегда исчезало страдание, если я находил слово высказать его. Смело могу сказать, что или я, или мой герой должны были покончить самоубийством. Но так как герой кончил самоубийством, я могу жить за его счет».

Рассмотрим психологический механизм реакций личности в условиях одиночества. «Всякая высшая психическая функция, — писал Л. С. Выготский, — была внешней потому, что она была социальной раньше, чем стала внутренней, собственно психологической функцией, она была прежде социальным отношением двух людей. Средство воздействия на себя первоначально является средством воздействия на других или средством воздействия на личность» (42, с. 107).

Речевое общение, по данным А. Н. Леонтьева (111), на определенном этапе исторического развития приводит к тому, что речевые действия не только служат общению, но направлены на теоретические цели, что делает внешнюю форму речи не обязательной. Поэтому в дальнейшем речевые действия приобретают характер чисто внутренних процессов.

Даже если человек остается наедине с собой, то и тогда он в своей голове имеет «других людей», с которыми в своем воображении он может вступать во взаимоотношения. В частности, чувство совести — это есть не что иное, как оценка своих поступков глазами других. Таким образом, в самой структуре личности заключена система взаимоотношений актуального «Я» с «другими». Например, в процессе мышления, происходящем на основе речи, человек очень часто как бы ведет разговор с воображаемым партнером. Эта возможность позволяет искать истину не только в спорах с другими, но и оставшись наедине с собой. Борьба мыслей в сознании может даже принимать драматический характер. Это, как правило, происходит тогда, когда человек, запутавшись в противоречиях, не в состоянии принять твердое решение, так как в каждом из его вариантов имеется столько же «за», сколько и «против». Решение может касаться как повседневных задач, так и предельно абстрактных проблем, как, например, есть ли Бог. Главная особенность психологического анализа Ф. М. Достоевского заключается в умении раскрыть противоречия и борьбу чувств и мыслей в одном персонаже, в его раздвоении. «Эта черта свойственна человеческой природе вообще, — писал он. — Человек может, конечно, вечно двоиться и, конечно, будет при этом страдать... надо найти себе исход в какой-либо деятельности, способной дать пищу духу, утолить жажду его... Я имею у себя всегда готовую писательскую деятельность, которой предаюсь с увлечением, в которую влагаю все мои страдания, все радости и надежды мои и даю этой деятельности исход». Таким образом, противопоставление актуального «Я» условным оппонентам — важнейший механизм человеческого сознания.

Однако если у здорового человека в обычных условиях эти взаимоотношения протекают в умственном плане при сохранении актуального «Я», то в условиях одиночества человек ведет разговор с условными оппонентами в плане внешней, а не внутренней речи, персонифицируя различные объекты, создавая силой воображения партнеров по общению.

Здесь следует заметить, что если наложить электроды на речеобразующие органы (гортань, язык, небо и д.), то с помощью аппаратуры можно зафиксировать электропотенциалы, свидетельствующие о том, что его мысли сопровождаются идеомоторными актами на уровне подсознания. Особенно это отчетливо проявляется у глухонемых, которые с детства приучены «разговаривать пальцами». Чем интенсивнее думает глухонемой, тем больше он совершает пальцевых движений, неуловимых на глаз, но легко регистрируемых аппаратурой. Думая, человек не просто говорит про себя, но и «актерствует»: разыгрывает сцены с персонажами сознания, из коих один с меткой «актуального я» («Я в собственной роли»), другой с меткой «не я» («Я в чужой роли»).

Поскольку привычные формы социального общения (советы, рекомендации, одобрение, порицание, утешение, подбадривание, напоминание и т. д.) исключаются из социально-психологической структуры деятельности, человек оказывается вынужденным в процессе переадаптации к измененным условиям вырабатывать новые социально-психологические механизмы регулирования своего поведения. К этим механизмам в условиях одиночества мы относим персонификацию различных объектов, создание силой воображения партнеров, с которыми ведется диалог в форме устной или письменной речи.

Для того чтобы раскрыть механизмы перечисленных компенсаторных, защитных реакций, необходимо понять, почему человек в условиях одиночества не только персонифицирует различные объекты и создает силой воображения «партнеров», но и почему он общается с ними не в форме внутренней речи, как обычно, а в форме речи внешней. Хотя эти аспекты экстериоризационных (вынесенных из психики вовне) реакций теснейшим образом связаны между собой, рассмотрим их в отдельности. Начнем с речи.

Л. С. Выготский показал, каким образом переход к орудийной, трудовой деятельности преобразовал психическую деятельность человека. Вслед за превращением приспособительной деятельности в трудовую, орудийную, опосредованную становятся опосредованными и психические процессы. Роль промежуточного, опосредующего звена начинают выполнять мнемотехнические, главным образом, речевые знаки. Согласно Л. С. Выготскому, находящийся вне организма знак (звуковой, письменный и т. д.), как орудие, отделен от личности и является, по существу, общественным или социальным средством. При этом речь, выполняя функцию регулирования поведения другого человека, интериоризуясь (погружаясь в психологическое поле), становится командой для себя, что приводит личность к овладению регуляцией собственного поведения.

Однако в условиях одиночества, как показывают наблюдения, речь в умственном плане не может полностью обеспечить саморегуляцию поведения, и человек здесь вынужден прибегать к экстериоризационным реакциям. Более эффективное стимулирующее воздействие таких реакций (подбадривание, поддержка, разрешение сомнений и т. д.) обуславливается, по нашему мнению, тем, что мысль, облеченная во внешнюю словесную форму, в отличие от мысли, не произнесенной вслух или не выраженной на бумаге, сразу же получает отчужденный характер, становясь чем-то в значительной мере посторонним индивиду. В этих условиях высказанное вслух или написанное слово часто приобретает такое же значение, какое оно имело бы, будучи высказано другим лицом, хорошо знакомым с переживаниями человека.

Мышление вслух у здоровых людей наблюдается не только в условиях изоляции, но и в моменты преодоления трудностей и опасностей как форма подбадривания самого себя. В этом проявляется потребность человека иметь поддержку извне. Тенденция к мышлению вслух у здоровых людей в форме подбадривания не ускользнула от тонкой наблюдательности писателей. Так, гоголевский Чичиков, будучи особенно доволен всем своим предприятием по скупке «мертвых душ», сидя один в комнате перед зеркалом, не смог удержаться от того, чтобы не похлопать себя по щеке, произнеся при этом: «Ах ты, мордашка этакой». Мы также не раз наблюдали, как в наших экспериментах испытуемые разговаривали со своим отражением в зеркале.

Наблюдения показали, что у тех испытуемых, которые не вели диалогов вслух с персонифицированными объектами, воображаемыми партнерами или не вели дневниковых записей, значительно чаще развивались необычные психические состояния, лежащие на грани между нормой и психопатологией. У одного из наших «молчаливых» испытуемых развился реактивный психоз с бредом воздействия.

Сделанные нами выводы подтверждаются наблюдениями английского врача Коричера, который в докладе на симпозиуме психиатров в Монреале в 1979 г. показал, что эффективным средством предупреждения неврозов в условиях стресса является разговор вслух с самим собой.

Из всего сказанного следует, что персонификация неодушевленных предметов и животных в условиях одиночества обуславливается потребностью объективировать партнера по общению в какой-то вещественной, материальной форме. В известном смысле, исходя из теоретических представлений Л. С. Выготского, можно утверждать, что персонифицированный объект превращается в некий «знак», «символ», приобретающий стимулирующее, регулирующее воздействие на личность.

Таким образом, в персонификации объектов и создании силовой воображения «собеседника», с которым человек в одиночестве начинает общаться, отчетливо проявляется психологический механизм экстериоризации. Он основан на присущей всем людям способности проецировать вовне усвоенные в процессе индивидуального развития социальные взаимоотношения. Выделение «партнера» для общения в одиночестве — защитная реакция в рамках психологической нормы.

В 1956 г. океанская субмарина, на которой служил автор, вышла в Атлантический океан на полную автономность. Чем ближе мы подходили к югу Атлантики, тем выше поднималась температура воды, достигнув 30° по Цельсию. На дизельных лодках кондиционеров предусмотрено не было. Сразу после остановки дизелей температура в пятом отсеке доходила до 55—60°. Единственно, что можно было сделать, так это произвести перемешивание воздуха между отсеками с помощью вдувной и вытяжной вентиляции. Эта процедура особого облегчения не приносила. Основная форма одежды моряков была — трусы, тапочки и полотенце на шее. Из-за экономии пресной воды о принятии душа речи быть не могло. Можно было позволить только обтирание тела тампоном, смоченным спиртом. Единственное, что спасало, так это сухое вино и возможность в надводном положении выходить по очереди на ходовой мостик. В подводном положении ко всему прочему, температуру в отсеках поднимали «печки» (регенерационные установки, в которые помещаются пластины-решетки, поглощающие углекислый газ и выделяющие кислород). Из-за экономии регенерационных «патронов» содержание углекислоты нередко превышало допустимые нормы. Физическую и психологическую нагрузку усиливали американские корабли противолодочной обороны, которые постоянно следили за нами.

К автору обратился гидроакустик С. Огнев. При очередном «отрыве» от американского корабля, он находился длительное время в одиночестве в гидроакустической рубке в полнейшей тишине при мерцающем свете аппаратуры, работающей в режиме шумопеленгования. Вот что он рассказал: «На душе было тревожно. Внезапно почувствовал, что у меня за спиной кто-то появился и пристально наблюдает за моими действиями. Я его чувствую, но не вижу. Мне стало страшно. Я быстро встал, повернулся — мираж исчез. Через несколько дней, при аналогичных обстоятельствах «невидимка», а я не могу иначе сказать, вновь появился, и в течение 15-20 минут я чувствовал в рубке постороннего человека, пока не встал с кресла. В общем, мистика какая-то. Я понимаю, что все это глупости. Но как объяснить то, что со мной происходит?»

Нарастание тревожности и страха при появлении «невидимки» в последующих дежурствах послужили основой освобождения его от несения вахт на несколько дней и назначение лекарственных препаратов. Опрос показал, что аналогичные состояния во время похода наблюдались еще у двух моряков, но их переживания не достигали такой интенсивности.

Состояние «присутствие кого-то», не воспринимаемого ни зрением, ни слухом, мистики давно используют для доказательства бытия «святого духа». Так, выдающийся психолог-идеалист У. Джеймс в фундаментальной работе «Многообразие религиозного опыта» в главе «Реальность невидимого» приводит самонаблюдения людей, испытавших чувство «духообщения». Вот одно из них: «Однажды ночью... стараясь заснуть, я ощутил чье-то присутствие в комнате. И странная вещь, я как будто знал, что это не только было живое лицо, а скорее дух... Я не могу лучше определить мое ощущение, как название его чувством чьего-то духовного присутствия. Я испытал в то время сильный суеверный страх, как если бы должно произойти нечто страшное и наводящее ужас» (60-а, с. 56).

Из приведенного самонаблюдения видно, что «присутствие кого-то» в комнате религиозный человек интерпретирует как посещение его «духом». Далее У. Джеймс приводит самонаблюдение своего товарища, который интересовался психологическими проблемами, но стоял на материалистических позициях: «Я уже был в постели... и вдруг почувствовал, как что-то вошло в мою комнату и остановилось у постели. Я познал это без помощи моих обычных чувств; вместе с тем я был потрясен особым ощущением, невыносимо гнетущего характера... Несомненно, нечто было возле меня, и в его присутствии я меньше сомневался, чем в существовании людей, состоящих из плоти и крови... Не взирая на то, что оно казалось мне чем-то схожим со мной, т. е. заключенным в какие-то границы, оно мне казалось ни индивидуальным существом, ни личностью».

В комментарии, сделанном У. Джеймсом по поводу этого самонаблюдения, говорится: «Как ни странно, но мой друг не истолковал это переживание как свидетельство о присутствии божьем, хотя было бы совершенно естественно усмотреть здесь откровение бытия Божия» (60-а, с. 54—55).

Как бы ни интересны были приведенные самонаблюдения, они не дают полной информации для объяснения механизмов возникновения указанных необычных психических состояний. Попробуем подойти к данной проблеме с экспериментальных позиций.

В условиях сурдокамеры испытуемый Т. сообщил, что на десятые сутки у него появилось странное и непонятное для него ощущение «присутствия постороннего в камере», находящегося позади его кресла и не имеющего определенной формы. Т. логически не мог объяснить причину возникновения особого психического состояния и ответить на вопросы: кто это был — мужчина или женщина, старик или ребенок. Его ложное восприятие не опиралось на зрительные или слуховые ощущения. В то же время испытуемый отмечал, что в тот день он был подавлен. У него возникло тревожное состояние, которое переросло в чувство немотивированного страха. В часы, отведенные для активного отдыха, не мог найти себе занятия, и поэтому просто сидел в кресле. С одной стороны, он знал, что постороннего человека нет в сурдокамере, с другой — не мог отделаться от неприятных ощущений.

Его сообщение об эмоциональной напряженности объективно подтверждалось наблюдением за ним, а также показателями электрофизиологической аппаратуры и др. На ЭЭГ отмечался сдвиг частоты биопотенциалов в сторону медленных волн, говорящих о развитии гипнотических фаз.

Аналогичное переживание возникло у М. Сифра во время пребывания в пещере. В конце эксперимента он стал ощущать, что помимо него кто-то незримый присутствует в пещере и постоянно преследует его. М. Сифр заметил, что «преследователь» появился в тот момент, когда у него развился немотивированный страх («Часто я цепенею от ужаса, ощущая за спиной чье-то присутствие»). Он так же, как и Т., был убежден, что в пещере никого нет, но он так же не мог отделаться от неприятного, тягостного чувства.

Если мы проанализируем самонаблюдения С. Огнева и материалы, заимствованные нами из работы У. Джеймса, то увидим, что «духи», «невидимки» появились так же, как у Т. и М. Сифра, при развитии немотивированной тревожности и страха.

И. П. Павлов утверждал, что «всякая жизнь (новорожденного) начинается с совершенно закономерного физиологического страха». С помощью вживленных электродов удалось выяснить, что это чувство возникает при раздражении определенных подкорковых структур мозга. В процессе развития в нормальных условиях у животных страх затормаживается. Согласно взглядам И. П. Павлова, при появлении гипнотических фаз в коре полушарий в ряде случаев тревожность, как подкорковая эмоция, может высвобождаться и появляться на «авансцене» казалось бы без всяких видимых причин.

При обследовании членов экипажа подводной лодки в конце похода почти у всех была выявлена астенизация нервной системы в той или другой степени. Сенсорная депривация, в которой находились Т. и М. Сифр, также приводит к астенизации. Записи ЭЭГ, как мы уже говорили, показывают, что в этих условиях у испытуемых происходит сдвиг частот в сторону медленных волн, что свидетельствует о развитии гипнотических состояний.

Если мы обратимся к анализу самонаблюдений, приведенных У. Джеймсом, то увидим, что «невидимки», «духи» и «нечто» возникли ночью. Учитывая законы биоритмов смены бодрствования и сна в строго определенные периоды суток, можно с большой долей вероятности утверждать, что у этих людей в коре мозга также развивались гипнотические фазы.

Английский философ-материалист Томас Гоббс еще в XVII в. писал, что «постоянный страх, сопровождающий человечество, пребывающее как бы во мраке благодаря незнанию первопричин, должен иметь что-либо в виде объекта, и когда человек не видит ничего, чему бы он мог приписать свое счастье или несчастье, он приписывает их невидимым силам». То, что «немотивированный» страх, тревожность обнаруживают стойкую тенденцию к объективизации, в последствии было подтверждено в многочисленных экспериментах. Например, М. Сифр в своем дневнике записал: «В пропасти я один, мне нечего бояться встречи с человеком или каким-нибудь зверем. Тем не менее необъяснимый, дикий страх порой охватывает меня. Он подобен живому существу, и я невольно его одухотворяю... Страх как бы обрел плоть» (163, с. 206). Это объяснение не расходится с представлениями психиатров о том, что немотивированный страх ищет себе содержание, находит его и проецируется вовне.

Объективизации, одухотворению тревожности в «невидимок», «преследователей», «посторонних» и «духов» способствует развитие ультрапарадоксальной фазы. «В пропасти (сурдокамере) я один, и что-то вызывает тревогу», — рассуждает про себя человек. Представление «Я один» сразу индицирует по ассоциации противоположное представление — «какой-то человек проник в рубку, пропасть, сурдокамеру, находится в ней и наблюдает за мной».

Возникает вопрос, почему при эмоциональном напряжении и развитии гипнотических фаз у некоторых людей формируются представления о бестелесных существах («духах», «невидимках» и др.), а у других — образные галлюцинации?

Есть основания утверждать, что переживание «невидимки» возникают тогда, когда гипнотические фазы преимущественно развиваются в первой сигнальной системе. Понятие «человек», как абстракция, не имеет конкретно-чувственных атрибутов, поскольку их нет во второй сигнальной системе (они имеются в первой). Это обстоятельство и не позволяет оформиться представлению «другого», «постороннего» в четко воспринимаемый галлюцинаторный образ, а только дает возможность на тревожном эмоциональном фоне абстрактно переживать присутствие кого-то. В то же время сохранность логического мышления и отсутствие чувственно воспринимаемых образов создает двойную ориентировку. Поэтому в наших наблюдениях и экспериментах люди, с одной стороны, знали, что посторонних рядом с ними нет, с другой — они не могли отделаться от эмоционально тягостных переживаний. В некоторых случаях у людей теряется критическое отношение к аналогичным переживаниям, что знаменует собой переход в психотическое состояние. Так в экспериментах Н. А. Маслова (121) по длительной гипокинезии один из испытуемых стал держаться замкнуто, обособленно. В дальнейшем у него появился непреодолимый страх, он прятал ноги под одело — ему казалось, что кто-то, не воспринимаемый им телесно («невидимка»), собирается колоть его иглой. Эксперимент пришлось прекратить досрочно.

Все выше сказанное позволяет отнести «призраков-невидимок» к обманам сознания, сняв с них мистический покров.

Одной из наиболее характерных особенностей раздвоения личности является синдром психического автоматизма, где больной воспринимает свои мысли, переживания, как насильственные, навязанные извне. Впервые этот феномен описал русский психиатр В. Х. Кандинский в конце прошлого века: «Вдруг Долин чувствует, что язык его начинает действовать не только помимо его воли, но даже наперекор ей, вслух и притом очень быстро, выбалтывает то, что никоим образом не должно было бы высказываться. В первый момент больного поразил изумлением и страхом лишь самый факт такого необыкновенного явления: вдруг с полной осознанностью почувствовал в себе заведенную куклу — само по себе довольно неприятно. Но разобрав смысл того, что начал болтать его язык, больной поразился еще большим ужасом, ибо оказалось, что он Долин, открыто признавался в тяжких государственных преступлениях, между прочим, возводя на себя замыслы, которых он никогда не имел». В основе автоматизма лежит возникшая доминанта, которая «отщепилась», вышла из-под контроля актуального «я» и приобрела автономию.

Психический автоматизм возникает не только при психических заболеваниях, но и у здоровых людей в период духовного подъема. Писатель Д. В. Григорович рассказывает: «Пробужденная творческая способность настолько могущественнее воли писателя, что во время ее прилива пишется точно под чью-то настоятельную диктовку». Поэт П. Яворов свидетельствует: «Доходишь до чувства механического творчества... Своеобразный спиритизм... Кто-то мне шепчет, диктует это, до такой степени, что испытываешь мучение, недовольство в том смысле, что твоя работа как будто не тебе принадлежит, что ты только аппарат для написания ее...». Драматург Франсуа де Кюрель во время работы над пьесами испытывал такое чувство, будто воображаемые герои водили его пером. «Порой мне кажется, что рука у меня пишет само по себе, независимо от головы, — признавался Вальтер Скотт. — Тогда меня подмывает выпустить перо из пальцев, чтобы проверить, не начнет ли оно и помимо моей головы писать так же бойко, как и с ее помощью».

В ряде случаев при развитии автоматизма появляются зрительные представления, спроецированные вовне. Так, во время работы над одним из произведений в 1889 г. Г. Мопассан при свечах сидел за письменным столом. Вдруг дверь кабинета отворилась, в комнату вошел его двойник, сел напротив и, опустив голову на руку, стал диктовать текст произведения. Г. Мопассан писал под диктовку. Когда он закончил и поднялся, видение исчезло (аутоскопическая галлюцинация). Однако, следует подчеркнуть, что в процессе творчества сохраняется актуальное «Я».

Основатель протестантизма — Мартин Лютер, напряженно работая ночью, «увидел» черта и вступил с ним в яростный спор. История не сохранила диалог, который теолог вел с чертом. Доподлинно известно только, что, выведенный из себя, М. Лютер запустил в оппонента чернильницей. Из этого эпизода можно сделать вывод, что М. Лютер утратил критическое отношение к галлюцинаторному образу.

С большой клинической достоверностью и в высокой художественной форме Ф. М. Достоевский в «кошмаре Ивана» описал синдром раздвоения личности, включающий механизм психического автоматизма, где больной воспринимает свои мысли, переживания, как насильственные, навязанные извне. А. А. Ухтомский со времен юности считал, что проблема «двойника», как одна из центральных, была впервые поставлена Ф. М. Достоевским. С физиологических позиций раздвоение он рассматривал, как две одновременно существующие доминанты в расщепленном сознании больного, отражающие мысли о добре и зле. Доминантные структуры борются между собой, выбирая на подсознательном уровне из духовного мира аргументы «pro» и «contra».

Приведем более яркие отрывки из беседы Ивана Карамазова с чертом: «... Послушай, — начал он Ивану Федоровичу, — ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтоб узнать про Катерину Ивановну, а ушел, ничего об ней не узнав, верно забыл…

— Ах да! — вырвалось вдруг у Ивана, и лицо его омрачилось заботой, — да я забыл... Что ты выскочил, так я тебе и поверю, что это ты подсказал, а не я сам вспомнил!»

Уже в этом фрагменте диалога проступают как неразрешенные противоречия личной свободы, так и болезненно переживаемое воздействие, делающее Ивана как бы «рабом». И в дальнейшем обмене репликами проступают вечные вопросы веры и попытка оценить появление черта с позиции психического здоровья: «А не верь, — ласково улыбнулся джентльмен. — Что за вера насилием? Притом же, в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные...

— Оставь меня, ты стучишь в моем мозгу как неотвязный кошмар, — болезненно простонал Иван, в бессилии перед своим видением, — мне скучно с тобой, невыносимо и мучительно!..

— Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и сверкая с опаленными крыльями», а предстал в таком виде. Ты оскорблен... как дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?

— Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду, — как-то яростно воскликнул Иван. — Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны... моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых... ты — я, сам я, только с другой рожей. Ты мне говоришь то, что я уже мыслю... и ничего не в силах сказать мне нового».

Казалось бы, на психотическом уровне переживаний у Ивана нет никаких сомнений, так как болезненность появления черта с психиатрических позиций грамотно доказывается им самим. Г. Гессе, рассматривающий черта как подсознание Ивана, как всплеск забытого содержимого его души приближается к этому пониманию. Но тут же в качестве контрдовода он пишет, что Иван, несмотря на свои знания и уверенность, все же «беседует с чертом, верит в него — ибо что внутри, то и снаружи! — и все же сердится на черта, набрасывается на него, швыряет даже в него стакан — того, о ком он знает, что тот живет внутри него самого» (95, с. 64).

В своем исследовании Г. Л. Боград выяснила, что прототипом Ивана был богохульник А. М. Пушкин (родственник Александра Сергеевича) — офицер и профессор математики, который не прочь был выпить. Когда же А. М. Пушкин заболел и заперся в кабинете, то его дворня несколько ночей явственно слышала доносившиеся из комнаты барина два спорящих голоса. Лакей, ворвавшийся в кабинет, увидел «своего патрона среди комнаты, размахивающего руками и поистине страшного в испуге. Алексей Михайлович, устремив глаза на какой-то невидимый лакею предмет и ругаясь с каким-то таинственным гостем, замечает незваного камердинера и кричит что есть мочи: «Пошел, пошел прочь! Не мешай нам, мы тебя не спрашиваем, убирайся покуда цел, пошел!»

Рассказ самого А. М. Пушкина о видении в письме Булгакова был изложен так: «Видел, что идет по лестнице... встречает черта. Этот берет его к себе на плечи и тащит в подземелье. Попадается Пушкину духовник его жены. Батюшка, освободи меня от черта. Но поп вместо ответа говорит черту: неси куда велено».

Интерес этих описаний для наших рассуждений обусловлен как их клинической яркостью, так и аналогиями с «кошмаром Ивана». С одной стороны, картина психического расстройства достаточно четко укладывается в развернутый алкогольный психоз («белая горячка): и зрительные устойчивые галлюцинации, и тесно связанное с присутствием черта поведение, и страх и т. д. (имеющиеся в рукописи упоминания об «очищенной» водке наводят на мысль о хроническом пьянстве Ивана).

Клинические наблюдения раздвоения личности при шизофрени и других формах заболеваний подробно рассмотрены в монографии, посвященной психологии и психопатологии одиночества (94). Однако на стадии декомпенсации в экстремальных условиях раздвоение личности у здоровых людей может близко приближаться к формам патологии. Так, Д. Слокам рассказывает, что однажды он отравился брынзой и не мог управлять яхтой. Привязав штурвал, сам лег в каюте. Начавшийся шторм вызвал тревогу. Когда он вышел из каюты, то у штурвала «увидел» человека, который управлял яхтой: «Он перебирал ручки штурвального колеса, зажимая их сильными, словно тиски, руками... Одет он был как иностранный моряк: широкая красная шапка свисала петушиным гребнем над левым ухом, а лицо было обрамлено бакенбардами. В любой части земного шара его приняли бы за пирата. Рассматривая его грозный облик, я позабыл о шторме и думал лишь о том, собирается ли чужеземец перерезать мне горло; он, кажется, угадал мои мысли. «Сеньор, — сказал он, приподнимая шапку. — Я не собираюсь причинить вам зло... Я вольный моряк из экипажа Колумба. Я рулевой с «Пинты» и пришел помочь вам... Ложитесь, сеньор капитан, а я буду править вашим судном всю ночь...» Я подумал, каким дьяволом надо быть, чтобы идти под всеми парусами, а он, словно угадав мои мысли, воскликнул: «Вот там, впереди, идет «Пинта», и мы должны ее нагнать. Надо идти полным, самым полным ходом».

Появление двойника-помощника у Д. Слокама можно объяснить глубокой, эмоционально насыщенной настроенностью, острой необходимостью в посторонней помощи.

Здесь следует сказать, что слушатели-космонавты, в отличие от испытателей, из-за боязни, что их могут отчислить из Центра подготовки, скрывали целый ряд необычных психических состояний, возникающих у них в сурдокамере. Только после полета они были более откровенны. Так, один космонавт Ф. участвовал в сложном сурдокамерном эксперименте. Ему предстояло непрерывно работать без сна трое суток, выполняя операторскую деятельность на тренажере. В последующем ритм сна и бодрствования был «дробным». По ходу эксперимента вводились «аварийные ситуации». Повышенная активность во время ликвидации «аварий» сменялась апатией, сонливостью. Затем возникло беспричинное тревожное состояние. К концу эксперимента Ф. «увидел», что в камеру вошел незнакомый врач. Поразило то, что он был одет в черный халат, и на голове его была такого же цвета шапочка. Большая черная борода и солнцезащитные очки делали его лицо похожим на маску. У испытуемого появился страх и он хотел спрятаться за креслом. «Врач» стал порицать его за плохое проведение эксперимента, грозя не допустить к космическому полету. Когда Ф. с ним спорил, доказывая, что все он делал в соответствии с инструкциями, то периодически воспринимал «врача» как реального человека. В паузах диалога осознавал, что это ему только кажется. В эти моменты возникал страх за свое психическое здоровье и появлялось желание включить аварийную сирену — сигнал о прекращении эксперимента. Чтобы избавиться от призрака вставал с кресла и делал физические упражнения, что на некоторое время избавляло от тягостных переживаний. По его словам, с большим трудом довел эксперимент до конца.

Нами были подняты из архива документы о проведении эксперимента, в котором участвовал тогда еще слушатель-космонавт Ф. Анализ ЭЭГ показал, что к концу эксперимента у Ф. произошел выраженный сдвиг биопотенциалов в сторону медленных волн в часы бодрствования, что свидетельствовало о развитии гипнотических фаз. Данные ЭЭГ также свидетельствовали, что в часы, отведенные для сна, у Ф. сон был не полноценный (поверхностный, с частыми пробуждениями).

Дежуривший в аппаратной врач, по профессии не психиатр, расценил поведение и монологи испытуемого «как игру одного актера». Не придав большого значения наблюдавшейся картине, в журнале наблюдений он сделал скупую запись.

Рассматривая проблему нарушения самосознания, мы говорили, что одним из патофизиологических механизмов, обуславливающих утрату сознанием актуального «Я» или отчуждения представлений, мыслей и т. д., является развитие гипнотических фаз в коре полушарий головного мозга. Подтверждением тому может служить самонаблюдение философа Г. Спенсера, который принимал морфий при бессоннице: «Сновидения, возникающие под влиянием морфия, — пишет он, — отличаются от видений нормального сна. Они необыкновенно связаны, последовательны и осмыслены. Мысли вполне логично вытекают одна из другой, совершаемые действия вполне приспособлены к определенной цели... Иногда мне казалось, что независимо от моего обычного сознания во мне происходит процесс связанно текущих мыслей, будто моя личность раздваивается, и одна часть становится самостоятельным источником слов, мыслей и действий, над которыми я был совершенно безвластен, тогда как другая остается пассивным наблюдателем и слушателем, совершено не подготовленным к многому, что думает, говорит и делает первая половина» (94, с. 66—67).

Не совсем ясно, почему чаще всего при раздвоении экстериоризируется, выносится наружу все то, что чуждо больному, к чему он относится со страхом и отвращением, против чего протестует все его существо (черти, пираты, черные люди, обвиняющие, осуждающие, ругающие и т. д.). Многие психоневрологи и психопатологи склонны видеть в указанном явлении развитие ультрапарадоксальной фазы, когда сколько-нибудь сильное возбуждение одного представления производит его затормаживание, а через это индуцирует, т. е. вызывает возбуждение и усиление противоположного по ассоциации представления. Таким образом, раздвоенность основана на присущей всем людям способности экстериорезировать интериорезированные в процессе онтогенетического развития социальные взаимоотношения. Экстериоризационные механизмы при этом являются непременным условием процесса мышления, проявлением нормальной психической деятельности, не неся ничего самого по себе патологического. Особенно отчетливо эти реакции проявляются у человека, оставшегося наедине с собой. Экстериоризационное выделение «партнера» в своем сознании для общения в условиях изоляции создает своеобразные модели «раздвоения личности» для психопатологии.

Целый ряд маневров самолета (взлет, посадка, дозаправка топливом в воздухе и др.), космического корабля (стыковка на земной или лунной орбите, возвращение на Землю и др.) и подводной лодки (срочное погружение, выход в торпедную атаку и т. д.), ракетный залп установки (установок) и другие маневры и операции требуют от членов экипажей большого эмоционального напряжения и совместных слаженных действий. Так, во время стыковки космических аппаратов по ручному циклу у космонавтов частота пульса поднимается до 170—190 ударов в минуту, поскольку любая ошибка может привести к аварии. Случай тарана орбитальной станции «Мир» с разгерметизацией модуля имел место. Как показывают исследования, в момент дозаправки самолета в воздухе частота сердечных сокращений у летчиков возрастает до 160—186 ударов в минуту, превышая исходные величины в два-три раза; частота дыхательных движений — до 35—50 в мин, что в два с половиной — три раза выше нормы; температура тела при этом поднимается на 0,7—1,2 градуса. Резко возрастает адреналин в крови и «выброс» аскорбиновой кислоты с мочой (более чем в 20 и даже в 30 раз по сравнению с исходными данными). Помимо вегетативных реакций во время этих маневров у летчиков наблюдается эмоциональная напряженность, проявляющаяся в мимике, пантомимике, скованности, изменении голоса, зажиме рычагов управления, что в ряде случаев приводит к катастрофам.

Так, 17 января 1966 г. в воздухе над маленькой испанской деревушкой Паломарес столкнулись два американских самолета: заправщик «КС-135» и стратегический бомбардировщик «В-52» с четырьмя термоядерными бомбами на борту. «В кабине «В-52» капитан Уэндорф, чья левая рука судорожно сжимала штурвал, а правая лихорадочно передвигала регулятор подачи топлива, увидел вдруг, что скошенная плоскость хвоста заправщика стремительно рванулась прямо на окно пилотской кабины. Затем он почувствовал мощный толчок, корабль вздрогнул и затрещал. Огромный «В-52» — снаряд весом более 180 тонн, несущийся в пространстве со скоростью 275 миль в час, — столкнулся с «КС-135» и протаранил его носовой частью своего фюзеляжа. Раздался сильный, громовой звук взрыва, потрясший небо» (200, с. 32).

В авиации проблема взаимосвязанной деятельности встала сразу, как только экипаж летательных аппаратов стал состоять из нескольких специалистов. Наглядное представление групповой деятельности можно получить, побывав в кабине самолета, в танке или на центральном посту управления подводной лодкой. Проиллюстрируем взаимосвязанную деятельность на примере работы экипажа воздушного лайнера.

В динамике кабины пилотов «ТУ-114» звучит голос диспетчера старта: «Взлет разрешаю!» Командир экипажа А. И. Уткин дает команду: «Всем взлет!» Бортинженер В. Г. Алешин секторами газа выводит все двигатели на предельную мощность. Командир плавно отпускает тормоза, и самолет начинает разбег.

Штурман В. Г. Фильчугин по переговорному устройству сообщает скорость самолета в километрах: 100, 150, 200, 250, 270, 300! Когда скорость достигает 315 км, командир плавно берет штурвал на себя, и самолет отрывается от земли.

«Убрать шасси!» — второй пилот Г. И. Молодых выполняет команду, и на приборной доске вспыхивают три красные лампочки — шасси встали на замок. «Убрать закрылки!» — под рукой второго пилота щелкают тумблеры.

«Высота 200 метров!» — докладывает штурман. «Работать с кругом на первой станции», — следует информация радиста. И тут же следует команда диспетчера: «Набор высоты по схеме! Займите эшелон 1200!» — «Курс 220! Высота 400!» — идут доклады штурмана. Командир: «Двигатели попарно... номинал!» Бортинженер, работая секторами газа, выводит двигатели на заданный режим.

Самолет, набирая высоту, входит в сплошную облачность. За стеклами кабины густое «молоко». «76-469 занял эшелон 1200», — передает командир. «Переходите, работать с подходом три! Займите 1500», — отвечает диспетчер.

Самолет пробил облачность, и вся кабина «заливается» ярким солнечным светом. Внизу сплошной покров, напоминающий безбрежное море с застывшими огромными волнами.

Трудно объяснить, почему некоторые впечатления рождают ту или иную ассоциацию. В кабине экипажа мне невольно вспомнилось детство, наша деревенская кузница. Там работал бородатый, прокопченный кузнец. Помогал ему молотобоец. Бородач выбрасывал из горна на наковальню раскаленную болванку, и начиналось чудодействование. Помощник работал тяжелым молотом. Кузнец орудовал небольшим молотком, одновременно поворачивая заготовку щипцами. Поражала не только точность и быстрота ударов, но и то, как молотобоец «узнавал»; куда нужно бить молотом, чтобы воплотить замысел кузнеца в металле.

В кузнице работали двое. Они не только воспринимали непосредственно друг друга и переговаривались, но видели результаты каждого своего действия. В пилотской же кабине, можно сказать, все разобщены. Штурман разместился в стеклянной полусфере шара в носу машины, из которой хорошо можно наблюдать и землю и небо. Хронометраж показывает, что каждые три—пять мин. полета штурман выполняет по 20—30 различных операций с радионавигационным, оптическим и электронным оборудованием. Бортинженер на самолете этого типа сидит спиной ко второму пилоту. На его пульте управления выведены приборы, табло и сигнализаторы, отражающие работу четырех турбин и многочисленных систем (воздушной, кислородной, топливной, электро-, гидросистемы и т. д.). В обязанности радиста входит не только постоянно держать радиостанции в готовности, вести радио переговоры, но постоянно быть в курсе метеообстановки на аэродроме назначения и на запасных.

Не меньшая сработанность требуется от членов экипажа подводной лодки во время срочных погружений, выхода в торпедную атаку, при запуске ракет, в аварийных ситуациях и т. д. Ошибочное действие хотя бы одного из членов экипажа может повлечь за собой аварию или гибель лодки.

При групповом управлении машиной действия любого члена группы влекут за собой изменения в управляемом объекте, что отражается на показаниях приборов. В зависимости от намеченной программы или сложившейся обстановки эти изменения в показаниях приборов сразу или через некоторое время вызывают ответные действия других участников группы. Иными словами, действия одного человека вызывают не только изменения в управляемом объекте (машине), но также и целенаправленные реакции партнеров, которые сообразуются с этими изменениями. При групповой деятельности совместный результат партнеров складывается не из простого суммарного вклада каждого из членов экипажа в общую деятельность по типу «стекания в воронку», а из совместной взаимосвязанной деятельности, напоминающей принцип «сообщающихся сосудов».

Любой экипаж имеет свою субординационную структуру, на вершине которой стоит командир, обеспечивающий согласованность работы всех специалистов. Управляющие воздействия лидера, основанные на всей информации в целом, определяют конечный результат, т. е. перемещение самолета в пространстве. Результат деятельности командира на «выходе системы», выражаясь языком кибернетики, воспринимается всеми специалистами экипажа не непосредственно, а через показания приборов. Возникает как бы новая система, которую можно охарактеризовать как «человек — машина — человек». Деятельность в этой системе протекает в условиях прямых и обратных связей между машиной и операторами, осуществляющими управление через приборы и радиопереговорные (телефонные) устройства. Эти связи позволяют командиру в процессе управления корректировать действия всей группы в том ритме, который «задается» пространственно-временной динамикой конкретного маневра в сложившейся обстановке.

Лидерство в операторской деятельности, в отличие от руководства в больших коллективах, имеет свою специфику: формальный руководитель группы (лидер) в то же время является и оператором. Как руководитель, он ставит задачи перед экипажем, принимает ответственные решения, от которых зависит судьба системы. Как оператор, он выступает равноправным членом группы, участвуя в совместной деятельности. Более того, в интересах общего дела в какие-то периоды деятельности ему бывает необходимо уступить функции лидера другому члену группы. В авиации, например, бывает, что второй летчик владеет тем или иным элементом пилотирования лучше, чем командир.

Именно такая ситуация сложилась в экипаже, которым командовал В. Чкалов при беспосадочном перелете Москва — Ванкувер (США) через Северный полюс в 1937 г. Обязанности второго пилота выполнял Г. Байдуков, который был одним из лучших мастеров слепого полета тех лет. Большую часть времени полет проходил в сплошной облачности по приборам. В эти периоды В. Чкалов передавал управление Г. Байдукову. Таким образом, оставаясь командиром корабля, В. Чкалов по собственной инициативе, сообразуясь с обстановкой, переходил на роль ведомого. В этой второй роли при групповом управлении машиной лидер напоминает капитана спортивной команды, который сам участвует в игре.

Узкая специализация и разобщение пилотажных, навигационных, связных и технических функций между отдельными членами экипажа на современных воздушных лайнерах, с одной стороны, облегчает труд и способствует более квалифицированному обслуживанию техники. С другой — разъединение функции требует большого доверия между членами экипажа. О своих ощущениях при переходе с одноместного самолета на многоместный М. Л. Галлай рассказывает так: «В кабине летчика ТБ-3 располагались два штурвала и две пары педалей... Зато приборов на доске было сравнительно мало: почти все оборудование, относящееся к силовой установке, вынесено на отдельный пульт бортмеханика. Все равно объема внимания летчика вряд ли хватило бы на столь большое хозяйство. Такое освобождение пилота хотя бы от малой части возложенных на него многообразных обязанностей сразу же показалось мне исключительно удобным, но, как я убедился в дальнейшем, при одном обязательном условии: чтобы за пультом бортмеханика сидел человек, пользующийся неограниченным доверием летчика. В последующем это не раз подтверждалось в совместной работе с такими блестящими бортмеханиками, как А. Беспалов, Г. Нефедов... Но как зато, летая с некоторыми другими, не внушавшими такого доверия механиками, хотелось буквально вывернуться наизнанку, чтобы хоть одним глазом взглянуть на приборы их пульта и воочию убедиться, что все в порядке» (45, с. 35).

Чувство уверенности, как правило, базируется на взаимных знаниях членов экипажа друг о друге не только по операторской деятельности, но и по обычной жизни. Факт неофициального общения характеризуется интересом к личности товарища, а знания друг о друге могут выразиться в доброжелательности и в чувстве ответственности за успех выполняемой деятельности. От того, как сложатся неформальные отношения, во многом будет зависеть слаженная работа коллектива как единого целого.

Распределение функций между отдельными операторами требует не только большого доверия, но и четкой согласованности действий каждого оператора по времени, умения дополнить работу друг друга в целях выполнения общей задачи. Здесь недостаточно правильного понимания задачи всеми членами экипажа и высоких профессиональных знаний и навыков каждого. Нужна та степень взаимодействия между лидером и ведомыми, которая в различных видах групповой деятельности носит название «сработанность», «слетанность», «сыгранность» и т. д.

Сработанность группы особенно четко проявляется в сложных и аварийных ситуациях, когда от экипажа требуется слияние в единое целое. Это напоминает действия игроков в хорошо сыгранных футбольных, хоккейных и других командах. Игра в спорте носит вероятностный характер. Сыгранность обеспечивается наличием хорошо отработанных взаимосвязей и пониманием «рисунка» игры партнера. Это понимание чаще всего носит интуитивный характер и основывается на выработке вероятностного прогнозирования поведения партнера в игровой ситуации. Операторы при усложненной или аварийной ситуации должны через приборы не только быстро оценивать, «схватывать», «прочитывать» динамику складывающейся обстановки, но и уметь прогнозировать вероятные действия лидера и, выражаясь спортивными терминами, «подыгрывать» ему. «На моей практике десятки примеров, — пишет летчик-инструктор Г. И. Калашник, — когда отсутствие в экипаже подстраховки, взаимоконтроля, чувства солидарности повлекли за собой тяжелые летные происшествия и катастрофы» (72, с. 9).

Ведущий научный сотрудник Московского Университета Гражданской авиации В. Усков вспоминает уникальный случай, имевший место в английской авиации: «Командир корабля не ладил со вторым пилотом. Они всегда были настроены друг против друга. На взлете у командира корабля случился инфаркт, а второй пилот не взял штурвал... Разбились все: и летный состав, и более 100 пассажиров».

Нередко на должность командира, второго пилота или бортинженера назначаются космонавты, которые были до этого времени в равном положении. Так, командиром корабля «Восток-2» был назначен П. Беляев, хотя до полета с А. Леоновым они занимали равное положение в отряде космонавтов. Бывает, что командиром назначают молодого летчика-космонавта, идущего в полет впервые, а бортинженером — старшего по возрасту. Например, при подготовке экспедиции на орбитальную станцию «Салют-4» командиром был назначен П. И. Климук, а бортинженером — В. И. Севастьянов, который был старше своего командира и участвовал не только в разработке первых космических кораблей, но и подготовке первых космонавтов «гагаринского» набора, а также совершил полет на космическом корабле «Союз-9». «Недавно, прослушивая запись наших переговоров с Землей, — вспоминает В. И. Севастьянов, — я поразился большой слаженностью наших действий, как будто работали не два человека, а один сложный организм. Подобная совместимость экипажа — более сложное и не менее важное качество, чем совместимость в бытовом отношении» (158, с. 35).

Обычно сработанность, слетанность, сыгранность достигается в результате длительной совместной деятельности. Как показывают наблюдения, каждый из космонавтов, получив назначение на должность в составе экипажа, сразу начинает «проигрывать» в воображении свою роль командира, бортинженера, исследователя и начинает формировать свой стиль во взаимоотношениях с другими членами. В начале тренировок нередко возникают конфликты из-за неадекватного вхождения кого-либо в ролевую функцию или вследствие недостаточного понимания сложного процесса управления «машиной» в составе группы операторов. В последнем случае речь идет о том, что человек еще не научился «прочитывать» через показания приборов на своем пульте управления действия своих партнеров по обеспечению хода всего процесса в целом. Такой оператор не может внести своевременный вклад в общее дело. Об этом этапе В. А. Шаталов со свойственной ему наблюдательностью и самокритичностью рассказывает: «Я прекрасно чувствовал себя, пока отрабатывал ту часть программы, в которой действовал самостоятельно. Но когда подошла очередь включиться в тренировки группой, дело несколько осложнилось... Не скрою — были среди нас противоречия, споры, и довольно острые... Мне все время казалось, что товарищи по тренировке действуют не так четко, как надо. Хотелось сделать замечания то одному, то другому, поправить их, выполнить работу самому... Это, естественно не нравилось ни Елисееву, ни Хрунову, ни тем более Волынову, которые были подготовлены ничуть не хуже меня. Они обижались, пытались возражать, я горячился и еще больше обострял обстановку. Мы уходили с тренировок раздосадованными, недовольными друг другом. Но каждая стычка приносила нам не одни огорчения, но и немалый полезный опыт общения. Все чаще и чаще мы приходили к общему мнению...» (196, с. 129).

В процессе тренировок каждый член экипажа более четко определяют свою функцию (вживается в нее), находит общий язык с коллегами; люди начинают понимать друг друга в процессе взаимосвязанной деятельности. На этом этапе формальные отношения становятся товарищескими, а управление со стороны командира начинает напоминать руководство дирижера оркестром.

Первым космическим кораблем, в экипаж которого входило несколько специалистов, был «Восход». После полета этого корабля В. М. Комаров писал: «Программу исследований экипаж выполнил полностью. Задачи, которые нам предстояло решить в этом полете, требовали участия всех членов экипажа. Одному человеку решить их невозможно, как бы хорошо он ни был подготовлен. Это требовало, в свою очередь, не только одинакового понимания вопросов исследования всеми членами экипажа, но и отличной слаженности в работе, понимания друг друга с полуслова и даже взаимозаменяемости.

Наш экипаж в Космосе был хотя и небольшим, но действовал дружным коллективом, гордым от сознания, что мы выполняем свою работу во имя мирных целей, на благо всего человечества. Все члены экипажа творчески помогали друг другу в выполнении сложной и интересной работы, предусмотренной программой нашего полета.

Конечно, все это пришло не сразу. Прежде чем сесть в кабину космического корабля «Восход», его экипаж много и упорно работал, учился, тренировался» (78, с. 27—28).

Свою роль командира после полета В. М. Комаров разъяснил так: «Командир корабля — это не командир подразделения. Командовать никем не пришлось, вернее, не требовалось. Все мы знали свои обязанности и каждый со знанием дела их исполнял».

Особая сработанность потребовалась от экипажа космического корабля «Восход-2». Такую сложную задачу, как выход человека в космическое пространство из кабины корабля через шлюзовую камеру, можно было решить только при полном взаимопонимании, доверии и уверенности друг в друге. Следует сказать, что сам корабль был еще не вполне доработан, не имел ни одного технического пуска, вероятность возвращения на землю приближалась только к 10%.

При распределении обязанностей между членами экипажа не столько учитывалась их профессиональная подготовка (оба космонавта были высококвалифицированными специалистами), сколько индивидуально-психологические особенности. Для П. И. Беляева характерны воля и выдержка, спокойное поведение в опасных ситуациях, логическое мышление с глубоким самоанализом, большая настойчивость в преодолении трудностей.

Приведем небольшое извлечение из характеристики А. А. Леонова: «Сильный, порывистый, он обладает удивительной работоспособностью в экстремальных условиях. Бесстрашие, синтетический образ мышления, сочетающийся со способностью художника, позволяет ему охватывать и запоминать целые картины, а затем довольно точно воспроизводить их». При подготовке экипажа космического корабля «Восход-2» исходили из того, что по сравнению с экипажем «Восхода-1» космонавтам предстояло отработать новый процесс — шлюзование в условиях глубокого вакуума, работа в безопорном и безориентированном пространстве с экспериментальным фалом (как выяснилось в полете, фал невозможно было удержать при раздутых перчатках).

За сутки полета произошло несколько серьезных аварий (закислораживание кабины; недоработка скафандра, послужившая причиной тому, что А. А. Леонову пришлось войти в корабль по нештатной схеме в условиях кислородного голодания, вопреки инструкции открыть гермошлем, когда был закрыт только внешний люк шлюзовой камеры; отказ автоматики при спуске корабля с орбиты; приземление ночью в двадцатиградусный мороз в необжитый район тайги Пермской области и выживание там трое суток до прихода помощи).

Не менее важна сработанность экипажа и в условиях подводного плавания.

В зависимости от класса подводной лодки ее личный состав колеблется от 20 до 100 человек. На «малютках» командир и офицеры не имеют отдельных кают, и спят, и питаются вместе с матросами. Отношения между ними носят менее официальный характер, чем на надводных кораблях. Сплачивает экипаж и «прочный корпус», который один на всех, зависимость друг от друга не только при управлении кораблем, но и в аварийной ситуации, близкое знание друг друга.

Однако, как показывают наблюдения, согласованная деятельность даже при длительной совместной работе не всегда бывает высокой. В таких случаях, как правило, экипаж не справляется с поставленными перед ним задачами, а между его членами возникают конфликты. На первый взгляд может показаться, что в основе несогласованной деятельности лежит отсутствие дружеских связей (это тоже немаловажный фактор), недостаточное уважение друг к другу или даже неприязнь. Но при более глубоком анализе выясняется, что причина разобщенности и конфликтов заключается в другом — в неспособности в критических ситуациях понять друг друга, несинхронность психомоторных реакций, различия во внимании, мышлении и т. д. В общем — врожденные и приобретенные свойства личности, которые препятствуют совместной деятельности.

Так, в один из экипажей был назначен инженер-исследователь Я., который до включения в экипаж работал в конструкторском бюро и сам сформировал научную программу полета. А тут ему пришлось входить в роль подчиненного. Во время тренировок он стремился разговаривать с командиром с позиций руководителя программы; стал конфликтовать с методистами, которые готовили экипаж. В процессе тренировок выявились и другие особенности его характера, которые мешали совместной деятельности. Экипаж из-за психофизиологической несовместимости распался, и в космос полетел другой экипаж — в составе П. Климука и В. Лебедева.

Опытные методисты обычно своевременно выявляют индивидуально-психологические особенности отстающего экипажа и на основании эмпирического опыта, как правило, успешно решают задачу переукомплектования. Но не всегда такая перестановка дает ожидаемый результат. Это и понятно. Даже хорошо зная индивидуально-психологические особенности каждого оператора, нельзя предсказать, как проявит себя человек в группе, какие взаимоотношения сложатся между отдельными ее участниками, как действия этой личности будут согласовываться с деятельностью других. Ведь достаточно хорошо известно, что составленная из индивидуально сильных спортсменов, «звезд», команда подчас проигрывает более слабой по составу, но зато более сыгранной. Аналогичные примеры имеют место и в операторской деятельности.

В одном из авиационных полков в экипаж бомбардировщика перевели опытного штурмана первого класса. Экипаж был отличным и возглавлялся тоже опытным летчиком, имеющим первый класс. Но неожиданно для командования с введением в экипаж нового штурмана резко ухудшились результаты учебного бомбометания. Более того, были даже случаи холостых проходов. Во взаимоотношениях между командиром корабля и штурманом стали возникать трения. Увидеть причину срывов в летной работе экипажа помогло прослушивание магнитофонных пленок, на которые были записаны радио переговоры между штурманом и командиром во время полета. Записи показали, что с первых секунд в голосе командира сквозило раздражение, нервозность: «Штурман, курс!.. Курс... штурман!» и тут же следовало понукание: «Чего копаешься!?» Через каждую секунду ненужные уточнения, требования докладов о местонахождении самолета, хотя бы «на глазок». Со своей стороны штурман, выходя из себя, кричал: «Командир! Я сказал довернуть на полградуса, а тут доворот на целых три» и т. д. Слушая эту и другие записи, невольно представляешь их возбужденные лица, нервные движения. Командир, не доверяя штурману, постоянно без особой надобности торопил и запрашивал о параметрах полета. Штурман, в свою очередь, воспринимал это болезненно. Одним словом, стало ясно: перед нами психофизиологическая несовместимость двух диаметрально противоположных типов людей.

К сожалению, авиационная практика знает случаи, когда из-за конфликтности и несработанности членов экипажа происходят аварии. Примером может служить катастрофа Ан-124 («Руслан»), которая произошла в сложных условиях 8 октября 1976 г. в районе аэропорта Турина (Италия). По документам командиром значился опытный летчик Угрюмов, который во время аварии сидел в кресле второго пилота. В кресле командира сидел бывший космонавт, летчик с большим опытом Бородай. Причина катастрофы была неясна до того момента, пока не удалось прослушать запись их споров во время посадки. Правильные рекомендации в сложившейся обстановке давал Бородай, но Угрюмов, придерживаясь инструкций, самолет стал сажать по-своему. В результате самолет упал на жилые постройки. Погибли члены экипажа и итальянские крестьяне. И таких примеров можно привести еще много.

4 июля 2001 г. под Иркутском заходя на посадку при хорошей видимости, без каких-либо отклонений в работающей технике разбился самолет «ТУ-154». Погибло 154 человека. При разборе аварии выяснилось, что на втором круге («коробочке») командир передал управление второму пилоту, а сам продолжал давать ему команды. Из-за неадекватного поведения второго пилота лайнер неожиданно вошел в штопор, выйти из которого уже было нельзя. «Черный ящик» не сохранил последние команды командира. Можно только предположить, что именно они ввели второго пилота в стресс, который дезорганизовали его психическую деятельность.

Поскольку знание индивидуальных особенностей человека, входящего в группу, а также эмпирический опыт не обеспечивали полностью комплектование психологически совместимых экипажей, возникла настоятельная необходимость изучения психологических закономерностей, действующих в небольших группах при управлении транспортными средствами. Так, в частности, одно из соединений бомбардировочной авиации США в период военных действий в Корее несло серьезные потери. В этом соединении, по сравнению с другими, насчитывалось наибольшее количество легших происшествий, нередко заканчивавшихся катастрофами. Пентагон, обеспокоенный этими обстоятельствами, обратился за помощью к ряду ведущих авиационных психологов. Проведенные исследования зафиксировали определенную связь между эффективностью в решении групповых задач в эксперименте с боевыми потерями и летными происшествиями. Экипажи были переукомплектованы на основании рекомендаций, данных психологами; потери и аварии резко сократились.

Следует заметить, что исследования в области изучения закономерностей, действующих в малых группах, в нашей стране были начаты известным психоневрологом В. М. Бехтеревым. Результаты своих наблюдений и исследований он опубликовал в 1921 г. в книге «Коллективная рефлексология».

В целях моделирования взаимосвязанной деятельности в технических системах коллективом ученых под руководством Ф. Д. Горбова была разработана специальная методика, требования которой формулируются следующим образом.

1. Групповая деятельность должна быть проста, с тем чтобы не требовалось предварительной выработки специфических навыков; в ином случае у испытуемых не будет равных условий.

2. Деятельность должна быть взаимосвязанной, т. е. модель должна предусматривать перекрестные связи между операторами и осуществляться с обязательной последовательностью рабочих операций по заранее заданной программе.

3. Оценка оператором — членом группы результатов своей работы должна производиться опосредованно, через приборы.

4. Деятельность, ход работы и результаты должны быть объективированными (т. е. предусматривать регистрацию процесса решения экспериментальных задач).

Так была создана так называемая гомеостатическая методика. «Подсказкой» для ее разработки послужило наблюдение Ф. Д. Горбова за людьми, пользующимися душевой установкой в Центральном научном авиационном госпитале. В установке было четыре кабины, но диаметр труб не обеспечивал всех моющихся достаточным количеством горячей воды. Когда четверо летчиков входили в кабины одновременно, можно было наблюдать различные действия моющихся, предпринимаемые с целью создания режима, близкого к оптимальному (комфортному). Попытка добиться наилучших условий одним человеком приводила к тому, что остальные моющиеся начинали вращать краны, в результате чего на первого обрушивалась либо холодная, либо излишне горячая вода. Только ценой отказа от эгоцентрических тенденций удавалось отрегулировать приемлемый для всех режим. Это требовало «борьбы» различных планов действия в «игровой» обстановке. Если хотя бы один человек настоятельно хотел создать для себя преимущества, то вся система теряла устойчивость из-за встречных действий остальных моющихся, попавших в холодную воду. Уходил такой человек из душевой, и оставшиеся быстро восстанавливали приемлемый режим подачи воды.

Из этого жизнью поставленного эксперимента был сделан вывод: целенаправленная взаимосвязанная деятельность при управлении тем эффективнее, чем меньше амплитуда колебаний в деятельности всей системы (в данном случае по параметрам температуры воды). Следовательно, эффективность взаимосвязанной групповой деятельности можно определить исходя из того, устанавливается или не устанавливается определенный уровень равновесия в системе. Таким образом, деятельную и эффективную группу, быстро обеспечивающую равновесие в системе, можно охарактеризовать как стабильную, имеющую гомеостатические черты адаптации.

Экспериментальное воспроизведение ситуации, близкой к «душевой», было воспроизведено на специально сконструированном устройстве, которое было названо «гомеостат». Прибор состоял из трех пультов и более (по количеству обследуемых). В задачу каждого из членов обследуемой группы входило установление стрелки индикатора на своем пульте на отметку «0». При работе каждый испытуемый получал информацию от собственного индикатора, но, воздействуя на него, он одновременно воздействовал и на индикаторы партнеров по группе. Экспериментатор со своего пульта упражнения мог варьировать степень трудности решаемых задач. Задача считалась выполненной только в том случае, когда все испытуемые устанавливали стрелки на отметку «О». Благодаря записи движения ручек и всех стрелок на осциллографе, имелась возможность проследить не только характер действия всей группы в целом, но и тактику каждого из ее членов. Регистрация изменений физиологических функций при операторской деятельности позволяла судить об эмоциональном состоянии испытуемых.

Так была создана экспериментальная модель взаимосвязанной и взаимозависимой деятельности по управлению, в которой весь процесс регулирования системы целиком осуществлялся опосредованном образом. Еще раз подчеркнем, что единственным источником информации для каждого оператора являлся лишь индикатор собственного прибора, на котором сказывались не только собственные воздействия, но и действия остальных партнеров. Гомеостат был сконструирован так, что если при решении легких задач стратегия группы могла основываться на однозначной тактике испытуемых, то при усложнении задачи она не приводила к успеху. При решении трудных задач кто-либо из операторов должен был отклониться от «естественной» тактики. Такой оператор, условно названный лидером, уже не стремился немедленно установить свою стрелку на «0», что он делал ранее, а либо выжидал, что она сама передвинется в нужном направлении под влиянием действующих партнеров, либо, что было присуще наиболее активным и целеустремленным испытуемым, не взирая на временный ущерб, намеренно уводил свою стрелку от «0», если такова была тенденция ее спонтанного (но, разумеется, связанного с деятельностью партнеров) движения. Этот оператор, действуя как бы «против своих интересов», постепенно уменьшал амплитуду колебательных движений, приводя таким образом всю систему в состояние равновесия на заданном уровне (т. е. на «0» в данных экспериментах).

Эксперименты по моделированию групповой деятельности позволили более полно понять функции лидера в группе не только как более «сообразительного» ее члена, обладающего выдержкой, способностью быстро и адекватно оценивать ситуацию, умеющего действовать точно и целенаправленно в интересах всей группы, но и как лица, способного к весьма тонкому регулированию внутригрупповых процессов. Эти эксперименты показали также, что сложная групповая взаимозависимая деятельность не может быть эффективно выполнена группой, в которой не сформировалась необходимая для данной деятельности психологическая структура, регламентирующая строгое распределение функциональных обязанностей между членами: лидер — ведомые.

В тех случаях, когда при гомеостатических экспериментах возникала борьба между двумя операторами за взятие инициативы управления в свои руки, то чаще всего в этой «борьбе» побеждал тот испытуемый, который более тонко и адекватно анализировал поступающую информацию, быстрее обобщал и прогнозировал возможные действия партнеров и своими действиями оптимально по времени и величине воздействовал на них.

В некоторых случаях появлялось как бы два равных по своим психическим способностям лидера. Но, оценив обстановку, кто-то из них очень быстро переходил на роль ведомого, поступившись своими «эгоцентрическими» устремлениями во имя группового успеха.

Эти наблюдения с большой убедительностью показали ложность мнения о том, что лидер — это самый лучший член группы, а ведомые — второстепенные ее члены. И лидер, и ведомые — это как бы должности в оркестре, где есть дирижер и музыканты. Более того, не бывает хороших лидеров при плохих ведомых; группа — это сложная система и наличие лидера и ведомых просто необходимо при совместной деятельности.

Как в жизни, так и в эксперименте, конфликтные ситуации нередко возникают вследствие недостаточного понимания операторами сложного хода процесса управления через показания приборов или, иными словами, непонимания «нового языка». Человек еще не научился «прочитывать» на показаниях приборов своего пульта действия партнеров и «схватывать» ход всего процесса в целом. Такой оператор не может своевременно внести необходимый вклад в общее дело. Для предотвращения конфликтных ситуаций основное внимание необходимо сосредоточить на обучении этого оператора.

И в экспериментах, и на практике зачастую выявляются операторы, которые даже после длительных тренировок не способны по своим личностным качествам приобретать и закреплять навыки работы в группе, о чем свидетельствует, например, следующее наблюдение. В группе три человека. Задачи на гомеостате решаются с трудом. Д., претендующий на лидера, несмотря на запрещение инструкцией разговаривать с партнерами, все время ругает Ц.: «Тебе бы доски таскать, а не с потенциометром работать». Нервничает, досадливо качает головой, а иногда резко и злобно вращает рукоятку пульта управления вправо или влево, внося нелогичное возмущение индикаторов, сбивающее партнеров с толку. В конце работы Д. стал ругать Р.; Р. стал неодобрительно относиться к Ц. Многочисленные эксперименты к положительным сдвигам не привели. В процессе работы у всех операторов отмечались заметные отклонения в вегетативных функциях. В результате конфликтов у испытуемых возникли неприязненные отношениях друг к другу.

Аналогичные ситуации имеют место и в работе экипажей летных аппаратов. Так, О. П. Ерецинян (64) в своих исследованиях показал, что командиры большинства обследованных им «слетанных» экипажей обладали хорошо выраженными качествами лидеров. Их статус лидера в группе определяется не только официальным, но и неформальным положением. Однако было также выявлено несколько экипажей, в которых командир не занимал лидирующей позиции в неформальной структуре взаимоотношений. Слетанность таких экипажей была низкой; нередко здесь случались летные происшествия.

Невозможность достижения такими лицами достаточно высокого уровня обученности должна определяться в рамках профессионального отбора. Следует подчеркнуть, что отбор, выявляющий пригодность к деятельности в составе экипажа, должен включать в себя методические приемы, позволяющие прогнозировать способность личности к работе в составе группы.

В некоторых случаях оператор, освоив хорошо навыки работы в составе одного экипажа, при переходе в другой сразу не может приспособиться к «стилю», «языку» его деятельности. Это непонимание в некоторых случаях может закончиться катастрофически. Так, на одном из самолетов приказом бортмеханику «убрать шасси» служил жест командира правой рукой снизу вверх. Бортмеханика перевели в другой экипаж, и он во время взлета, ошибочно истолковав непроизвольное движение рукой нового командира и не оценив динамику обстановки, начал убирать шасси, когда самолет еще не оторвался от взлетно-посадочной полосы. О подобном случае, закончившемся катастрофой, рассказал в своей книге М. Л. Галлай.

Автор в течение года работал с одним из экипажей транспортного самолета. У командира Ч. был друг штурман, который летал в составе другого экипажа. Когда освободилось место штурмана в экипаже Ч., он предпринял ряд мер для перевода друга в свой экипаж. Однако при выполнении наиболее ответственных и трудных операций (десантирование парашютистов в ночное время, посадка самолета в сложных метеорологических условиях и др.) несогласованные действия штурмана и командира приводили к ошибкам при выбросе парашютистов, к неточному выходу самолета на посадочную траекторию и т. д. Экипаж работал в нервозной атмосфере, так как между командиром и штурманом возникали частые и бурные конфликты. Работу не улучшали ни разборы, ни административные воздействия. Каждый из членов экипажа глубоко переживал общую неудачу, но результаты не менялись. Вследствие длительной психотравматизации у штурмана развилась неврастения, а у командира была выявлена язва двенадцатиперстной кишки, повлекшая госпитализацию. После излечения штурмана перевели в другой экипаж, а в экипаж Ч. был назначен новый штурман. Оба успешно продолжили летную деятельность в составе новых экипажей.

С точки зрения психологической совместимости, летчик, летавший с разными штурманами, и штурман, работавший в составе разных экипажей, обладают большей способностью по техническим каналам передачи информации понимать не только состояние управляемого объекта, но и настроение, «замыслы» партнеров. Эта способность, а также умение приспосабливаться к различным индивидуальностям и руководить людьми, учитывая их личностные особенности, и обеспечивает возникновение необходимой слаженности при решении совместных задач.

Аналогичные явления удалось смоделировать и на гомеостате. Так, когда группа в течение многократных попыток не могла решить поставленную задачу, требующую изменения тактики работы, устранялся один из участников эксперимента, а на его место ставился более опытный, работавший успешно в составе нескольких экспериментальных групп. После такого перемещения задача обычно быстро решалась.

В целях изучения конфликтных ситуаций и развития экспериментальных невротических срывов при работе на гомеостате А. Ф. Быстрицкой и М. А. Новиковым (28) был применен специальный методический прием. На первом этапе эксперимента проводилось обучение группы, отрабатывались навыки работы. В эксперименте участвовало 27 групп испытуемых, по два-три человека и более в каждой. На втором этапе эксперимента при операторской деятельности, когда работа приближалась к цели, т. е. к равновесному состоянию, экспериментатор со своего пульта вводил рассогласовывающую «помеху». В основе этого приема лежит в сущности выявленное П. К. Анохиным (4) положение о том, что предпосылкой к возникновению конфликта может явиться несоответствие между ожидаемым результатом («акцептор действия») и его фактическим воплощением.

Полученные результаты убедительно показали, что введение рассогласовывающей «помехи» при приближении системы к устойчивому состоянию вызывает у испытуемых эмоциональное напряжение, которое выражается в нарушении выработанного ранее динамического стереотипа, вплоть до потери навыка и невозможности дальнейшего решения задачи. Кроме того, изменяется вегетативный фон, появляются невротические реакции. Невротические реакции выражались в эмоциональной, речевой и двигательной реакциях. Так, инженер В., не поняв существа рассогласовывающей «помехи», перенес свое раздражение на прибор, разбив его, и на партнеров по эксперименту. Он раздраженно кричал, что прибор сконструирован неправильно, что партнеры несообразительны, дебилы и т. п.

Испытуемый П. в тех случаях, когда стрелка прибора, медленно двигающаяся в нужном направлении, неожиданно и быстро уходила от нуля, шумно возмущался, прекращал работу, говоря: «Не знаю, что делать?», «Вообще не буду крутить, раз не устанавливается» и т. п.

Аналогичные данные, полученные в лабораторных экспериментах, были перенесены в реальные условия работы (экипажи самолетов, спортивные команды и другие виды групповой деятельности). Результаты экспериментов сопоставлялись с фактической работой; это позволило прийти к заключению, что гомеостатическая методика, моделирующая групповую деятельность, отражает истинное положение взаимоотношений в реальной практической работе.

Вполне естественно, что и «теория вопроса малых групп» была использована при комплектовании экипажей многоместных космических кораблей. Само собой разумеется, что дело не ограничивается экспериментально-психологическими исследованиями. Методистами, врачами-психологами, тренерами психологическая совместимость изучается при тренировках на учебном космическом корабле, в процессе спортивных занятий и отдыха.

Ни одна отрасль науки и техники не развивалась так стремительно, как космонавтика. От запуска первого искусственного спутника Земли, осуществленного 4 октября 1957 г. до наших дней решено такое количество сложных проблем, которое позволяет прогнозировать пилотируемый полет на Марс около 2020 г. И это вряд ли сейчас кого-либо удивляет. Но возвращаясь к 1962 г., когда стал готовиться первый пилотируемый полет в составе экипажа из трех человек, С. П. Королев раскрыл перед космонавтами и сотрудниками свои планы в освоении космоса на ближайшие десятилетия. Как провидец он предвидел станции, годами существующие на орбите, базу на Луне; мечтал дожить до времени, когда корабль с землянами уйдет на Марс.

Поскольку экипажи орбитальных станций и межпланетный корабль будут состоять из нескольких человек, он поставил перед учеными проблему совместной жизни людей в течение длительного времени в экологически замкнутых системах. Следует сказать, что тогда еще не было никакого опыта длительных космических полетов, не проводилось модельных экспериментов. Специалисты стали собирать материалы отчетов и мемуары полярников начиная с XIX в. Так в 1975 г. появилась монография «Психологические проблемы межпланетного полета» (10). Книга сразу вызвала интерес не только у космонавтов, но и у подводников, гидрометереологов, работающих в высокогорье в полярных условиях, у капитанов рыболовецких сейнеров, ведущих промысел в Мировом океане, у начальников пограничных застав и многих других специалистов. Материалы этой книги, переработанные и дополненные данными, полученными в результате длительных космических полетов и модельных экспериментов, положены в основу данной главы.

Групповая изоляция, как социально-психологическая проблема, возникла в то время, когда возрос период автономного плавания парусных судов и кораблей, на которых из-за тяжелых условий жизни матросов нередко возникали конфликты и бунты. Последние подавлялись со средневековой жестокостью. Еще более остро эта проблема встала в эпоху географических открытий (в частности, полярных зон).

Из истории научных экспедиций, зимовок в Арктике и Антарктике, длительных плаваний на кораблях, судах и плотах можно привести большое количество примеров, свидетельствующих о том, что перед лицом трудностей и опасностей небольшие группы сплачивались еще сильней. При этом люди сохраняли в своих взаимоотношениях чувство сердечной заботы друг о друге, нередко жертвовали собой во имя спасения товарищей. Ярким примером может служить вторая антарктическая экспедиция, возглавляемая Р. Скоттом.

Экспедиция, в состав которой, кроме Р. Скотта, входили Уилсон, Отс, Эванс и Баурс, 1 ноября 1911 г. выступила к Южному полюсу и 17 января 1912 г., преодолев большие трудности, достигла района Южного полюса. Там, к своему огорчению, они увидели развивающийся норвежский флаг, водруженный Р. Амундсеном. При возвращении все участники экспедиции погибли, но сохранившиеся дневниковые записи рассказали миру о мужестве и стойкости людей, оказавшихся в невероятно трудных условиях, выпавших на их долю. Приводим несколько извлечений из дневника Р. Скотта (155):

16.II «Положение тяжелое. Эванс, кажется, помрачился в уме. Он совсем на себя не похож. Куда девалась его обычная спокойная самоуверенность... Мы сократили рацион, но и при этом с натяжкой хватит до завтрашнего вечера. До склада никак не больше 10-12 миль, но погода против нас. После завтрака нас окутало густым снегом; землю еле видно» (155, с. 366).

17 февраля в записях помечено как «ужасный день». Отстал Эванс. В ожидании его разбили палатку и согрели чай. Обеспокоенные его отсутствием все четверо пошли к нему. «Я первый подошел к нему, — пишет Р. Скотт. — Вид бедняги меня немало испугал. Эванс стоял на коленях. Одежда была в беспорядке, руки обнажены и обморожены, глаза дикие... Мы подняли его на ноги. Через каждые два-три шага он снова падал. Все признаки полного изнеможения. Уилсон, Баурс и я побежали назад за санями. Отс остался при нем. Вернувшись, мы нашли Эванса почти без сознания. Когда же доставили его в палатку, он был в беспамятстве и в 12 ч 30 мин. тихо скончался. Обсуждая симптомы болезни Эванса, мы пришли к заключению, что он начал слабеть еще когда мы подходили к мысу. Его состояние быстро ухудшалось от страданий, которые причиняли ему обмороженные пальцы и частые падения на глетчере, пока он, наконец, не утратил всякую веру в себя.» (с. 367). Есть большие основания утверждать, что этот здоровый человек, как и вся экспедиция в дальнейшем погибла от авитаминоза в нескольких милях от оставленного запаса пищи.

2.III «Беда не приходит одна, — записал Р. Скотт. — Отс показал свои ноги. Пальцы его в плачевном состоянии, очевидно, отморожены во время последних ужасных холодов» (с. 374).

3.III «В течение часа хорошо продвигались, но потом поверхность стала отвратительной. Все было против нас... Себя ни в чем винить не можем — тащились изо всех сил... В своем кружке мы бесконечно бодры и веселы, но что каждый чувствует про себя, о том я только могу догадываться. Обувание по утрам отбирает все больше и больше времени, потому опасность с каждым днем увеличивается» (с. 374).

4.III «Положение ужасное, но никто из нас еще не падает духом; по крайней мере, мы притворяемся спокойными, хотя сердце замирает каждый раз, как сани застрянут на какой-нибудь заструге... Боюсь, что Отс очень плохо переносит такую напасть... Не знаю, что было бы со мной, если бы Баурс и Уилсон не проявляли такого стойкого оптимизма» (с. 375).

5.III «Никто из нас не ожидал таких страшных холодов... Мы мерзнем на ходу, когда дорога трудная и ветер пронизывает насквозь нашу теплую одежду. Товарищи бодрятся... Положили себе задачей довести игру до конца, не падая духом, но тяжело долгие часы надрываться и сознавать, что продвигаемся так медленно.., страдая от холода, чувствуя себя вообще отвратительно, хотя внешне сохраняем бодрость. В палатке мы болтаем о всякой всячине, избегая говорить о еде...» (с. 376).

7.III «Совсем плохо. У Отса одна нога в очень скверном состоянии. Он удивительно мужественный человек. Мы все еще говорим о том, что будем вместе делать дома».

10.III «У Отса с ногами хуже. Редкой силой духа обладает он; должен же знать, что ему не выжить. Сегодня утром он спросил Уилсона, есть ли у него какие-нибудь шансы. Уилсон, понятно, должен был сказать, что не знает. На самом деле их нет... Погода создает нам гибельные условия. Наши вещи все больше леденеют, ими все труднее и труднее пользоваться» (с. 377).

17.III «Жизнь наша чистая трагедия. Третьего дня за завтраком бедный Отс объяснил, что дальше идти не может, и предложил нам оставить его, уложив в спальный мешок. Этого мы сделать не могли и уговорили его пойти с нами после завтрака. Несмотря на невыносимую боль, он крепился, мы сделали еще несколько миль. К ночи ему стало хуже. Мы знали, что это — конец... Последние мысли Отса были об его матери, но перед этим он с гордостью выразил надежду, что его полк будет доволен мужеством, с каким он встретил смерть. Это мужество мы все можем засвидетельствовать. В течение многих недель он без жалоб переносил тяжелые страдания, до конца был способен разговаривать о посторонних предметах и это делал охотно. Он до самого конца не терял, не позволял себе терять надежду. Эта была бесстрашная душа. Конец же был такой: Отс проспал предыдущую ночь, надеясь не проснуться. Это было вчера. Однако утром проснулся. Это была пурга. Он сказал: «Пойду пройдусь, может быть, не скоро вернусь». Он вышел в метель и мы его больше не видели.

Пользуясь случаем хочу сказать, что до самого конца мы не покидали своих товарищей... Теперь мы знали, что бедный Отс идет на смерть и отговаривали его, но в то же время сознавали, что он поступает как благородный человек... Мы все надеемся так же встретить конец, а до конца, несомненно, недалеко» (с. 379).

Дневники и письма Р. Скотта, адресованные к родным, друзьям и английской общественности были найдены на груди замерзшего исследователя. Их нельзя читать без волнения, не испытывая глубокого уважения и преклонения перед мужеством членов экспедиции. В этих документах запечатлена не только трагедия, но и яркая повесть о том, как должны бороться с трудностями настоящие люди.

Адмирал Р. Бэрд возглавлял две экспедиции в Антарктиду в 1929/30 и 1934/35 гг. О психологическом климате во время второй экспедиции он писал: «Наша экспедиция представляла собой дружеский коллектив людей, знавших свое дело и те требования, которые к ним предъявлялись, причем каждый член коллектива работал в соответствии с индивидуальными склонностями ради единой общей цели. Быть может, только такая система свободных товарищеских взаимоотношений могла сплотить различные темпераменты и характеры» (30, с. 169). И в другом месте: «И когда вы чувствовали себя особенно утомленным и унылым, охваченным чувством тоски и одиночества, неожиданное проявление доброты и душевной ласки озаряло окружающий мрак лучами теплоты и света» (30, с. 170).

В 1937 г. в районе Северного полюса была организована полярная станция. Девять месяцев в тяжелых условиях работала и жила четверка папанинцев. В своей книге «Жизнь на льдине» И. Д. Папанин рассказывает: «Работая на льдине, я не раз выражал удовлетворение составом экспедиции. Все жили дружно, не капризничали, избегали ненужных трений, помогали друг другу... У каждого, конечно, есть и свои слабости, и свои индивидуальные человеческие качества, но ничто не мешало нам выполнять большую программу научных работ, которая нам были поручена советской наукой, нашим правительством» (140, с. 15).

Однако история научных экспедиций, плаваний знает немало печальных случаев разобщенности людей, попавших в условия групповой изоляции. В Первый Международный полярный год весной 1881 г. судно «Протей» высадило на Землю Элсмира (крайний север западного полушария) американскую полярную экспедицию, возглавляемую лейтенантом Грили. В заливе Леди Франклин были поставлены деревянные домики научной станции «Форт Конжер». О взаимоотношениях, сложившихся на этой станции, А. и Ч. Центкевич пишут следующее: «Видя, что люди все больше впадают в отчаяние, Грили ввел строгий распорядок и железную дисциплину. Но это был наихудший метод. Рассорившись в первые же месяцы зимовки со своим заместителем, он перестал с ним разговаривать, ограничившись отдачей письменных приказов. Он выделял одних, выказывал пренебрежение к другим, не пытался прекращать склоки и ссоры, возникавшие из-за пустяков. Ни в чем не провинившиеся солдаты не знали, ради чего они так мучаются, ради чего проводят все эти измерения и наблюдения. Грили не потрудился им объяснить, что их экспедиция выполняет работу по программе Международного полярного года. Вместо того, чтобы поддерживать сломленных духом, отнестись к ним по-дружески, занять какой-нибудь работой, создать атмосферу взаимопонимания и сообща преодолевать трудности, он прибег к системе все более и более суровых наказаний, даже расстреливая подчиненных. Любая мелочь разрасталась теперь в лагере «Форт Конжер» до невероятных размеров, выводила людей из равновесия, раздражала их. Каждое обращение полярников друг к другу звучало неприязненно, а молчание было необыкновенно тягостно» (194, с. 25—26). Лейтенант Грили не сумел справиться с высоким заданием, которое ему было неосмотрительно поручено.

В 1898 г. небольшое судно «Бельжика» под командованием начальника экспедиции Жерлаша де Гомери, затертое льдами, осталось на зимовку у берегов Антарктиды. Вот как Г. Вилле описал атмосферу взаимоотношений экипажа во время этой зимовки: «21 марта — день, когда в Европе начинается весна, в Антарктике солнце уходит за горизонт. Ночь, которая будет длиться 186 суток, погребла «Бельжику» в безмолвии, во мраке и забвении. Только звезды неутомимо кружат над полюсом. Они не всходят и не заходят. Прекратилась всякая связь с внешним миром, с цивилизацией. Восемнадцать человек, находящихся на борту судна, по мере сил стараются обеспечить терпимые условия для зимовки. Но ничего хорошего у них не получается. В прокопченных каютах, слабо освещенных мерцающим светом керосиновых ламп, поселились недовольство, подавленность, раздражительность — они лишают людей взаимного доверия, отравляют атмосферу. Иными словами, здесь нашло приют «экспедиционное бешенство» — болезнь, о которой ни слова не говорится в медицинских справочниках» (33, с. 107).

Два человека из экипажа этого судна сошли с ума. Один из них, молодой норвежец Толлефсен, перепрыгнул через борт и убежал в снежную пустыню. Второй психически больной матрос чуть не убил топором Р. Амундсена, который был штурманом на этом корабле.

В 1912 г. судно «Святая Анна» под командованием Г. Л. Брусилова было унесено в высокие широты Арктики. Одиннадцать человек покинули судно и, возглавляемые штурманом В. И. Альбановым, отправились к Большой земле. Судно с оставшимися людьми исчезло навсегда. Судя по дневнику В. И. Альбанова, он ушел, так как не сошелся характером с командиром. Да и между матросами, покинувшими судно, тоже часто возникали споры и раздоры. «Тяжело, очень тяжело, даже страшно очутиться с такими людьми в тяжелом положении» — записал В. И. Альбанов (145, с. 125). Конфликты, сопровождающиеся агрессией, были одной из основных причин гибели девяти человек из одиннадцати.

25 мая 1928 г. при возвращении с Северного полюса дирижабль «Италия» потерпел катастрофу. Девять человек из шестнадцати, оставшиеся в живых, разбили на дрейфующей льдине лагерь «Красная палатка». Руководитель экспедиции генерал У. Нобиле о сложившейся обстановке писал: «Беспрерывно возникали споры, упорство тех, кто предлагал идти, и возражения противников ухода, нетерпение одних и недовольство других — все это создавало в нашем маленьком лагере нервозную обстановку» (133, с. 175).

Из истории полярных исследований было известно, что если в трудных обстоятельствах участники экспедиции вместо объединения своих усилий разделяются на группы, то это обычно приводит к гибели по крайней мере одной из групп. Несмотря на это, У. Нобиле уступил настояниям двух итальянских офицеров Цаппи и Марианно и шведского ученого Мальмгрема покинуть «Красную палатку» и пешком добраться до ближайших островов. Во время похода этой группы произошел чрезвычайный случай в истории освоения труднодоступных районов нашей планеты. В пути Мальмгрем отморозил ноги, а Цаппи и Марианно не только бросили его, но и раздев ученого почти догола, разделили его одежду. Давая показания комиссии, расследовавшей этот позорный случай, Цаппи рассказывал, что они уложили его в яму, которую выкопали в снегу, и прикрыли сверху снегом. «Рядом положили кусочки льда, чтобы он мог утолять жажду... Мы перешли потом на более прочную льдину, которая была расположена в нескольких десятках метров дальше... Мы видели его еще раз. Он стоял, опираясь на глыбу льда, около вырытой для него ямы...» (133, с. 280).

Моряки с советского ледокола «Красин» обнаружили больного и тоже полураздетого Марианно, который не мог уже передвигаться. Цаппи надел па себя его верхнюю одежду. Из путаных, противоречивых показаний Цаппи следовало, что он готов был бросить и Марианно.

Адмирал У. Нобиле первым был снят с льдины шведским самолетом. Среди оставшихся в «Красной палатке» раздоры продолжались. Начальником группы был назначен Вильери. Участник экспедиции чешский ученый Ф. Бегоунек пишет, что у Вильери «был высокомерный тон, как всегда при разговоре со мной. Меня раздражал этот тон, который, по-видимому, и был причиной того, что мы с Вильери не находили общего языка» (10, с. 199). И в другом месте: «Самым неуравновешенным был Вильери, хотя именно он должен был как начальник группы быть наиболее выдержанным и служить примером для других. Его раздражительность проявлялась особенно резко при общении с обоими иностранцами. Я избегал попадаться ему на глаза и разговаривал с ним лишь в неизбежных случаях» (133, с. 212).

И таких примеров достаточно много.

Комплексное медико-психологическое исследование сотрудников гидрометеорологических станций (ГМС), проведенное И. К. Келейниковым, показало, что «на всех без исключения станциях имеются более или менее выраженные нарушения в сфере взаимоотношений. На каждой станции имеются 1-2 отверженных» (74, с. 177).

Вот характеристика отвергаемого члена группы: «В течение последних двадцати лет В. (ему 45 лет) работает в экспедиционных условиях. За эти годы сменил тринадцать мест работы. Был женат; с женой развелся десять лет назад. Имеет двоих детей, но связи с ними не поддерживает. Отмечает, что за последние годы стал обидчив, не находит общего языка с людьми, чувствует одиночество. Подозревает, что окружающие плохо к нему относятся. В беседе со слезами на глазах рассказывает о натянутых отношениях с сослуживцами. Постоянно пытается создать впечатление начитанного и воспитанного человека, хотя его литературные познания отрывочны. Внешне выглядит неряшливо; в его комнате также очень неряшливо, грязно».

По данным И. К. Келейникова, чаще всего среди характерологических отклонений, отвергаемых группой, обнаруживалась подавленность, малая активность, снижение настроения, переходящее в немотивированные вспышки гневливости и агрессивности, настороженность, тревожность, подозрительность, неумение делать правильные выводы из ситуации, замкнутость и эгоцентризм. Согласно И. К. Келейникову, у отвергаемых группой лиц так называемый профиль личности часто доходил до выраженной психопатии.

И. Ф. Рябинин и другие, проводившие исследования на полярных и высокогорных гидрометеорологических станциях, на которых живут по четыре — семь человек, отмечают, что больше всего огорчают зимовщиков конфликты. Полярники говорят в голос: «Избавьте нас от конфликтов, все остальное придет само» (157, с. 39). Авторы приводят случаи, когда из-за конфликтности в условиях полярной ночи приходилось снимать психопатических личностей со станции. В условиях групповой изоляции на гидрометеорологических станциях имели место случаи, когда конфликты разрешались убийством или самоубийством.

Согласно исследованиям В. Д. Ткаченко (182), большинство опрошенных моряков сейнеров, осуществлявших промысел рыбы в Южном полушарии, вступая в контакт с капитаном, чувствовали большую социальную дистанцию между ним и собой. 45% опрошенных отмечали сильное волнение, внутреннюю скованность при разговоре с капитаном, что мешало им нормально обсуждать производственные вопросы. Многие капитаны, будучи не знакомы с психологией личности и не зная правил общения с подчиненными (психологии управления), часто преднамеренно увеличивали дистанцию между собой и подчиненными, старались держать их в состоянии страха.

Около тысячи лет тому назад великий Ибн-Сина (Авиценна) провел следующий опыт. Двум баранам давали одинаковую пищу в одинаковом количестве, но один из них жил в обычных условиях, а рядом с другим на привязи держали волка. Несмотря на нормальное питание, второй баран стал худеть и вскоре погиб. Подобный эксперимент в наши дни провели с мышами и котами. А также с кошками и собаками. У тех мышей, которые жили рядом с котом в результате постоянного страха наступали значительные физиологические изменения, которые приводили их к гибели. При совместном содержании собак и кошек у последних развивалась гипертония. Эти опыты еще раз подтвердили, что в состоянии постоянного страха не могут нормально существовать ни животные, ни человек.

«Отверженные» встречаются и в составе антарктических экспедиций. Ю. Смуул в своей «Ледовой книге» (169) приводит описание лиц психопатического круга, создающих нервозную атмосферу на гидрометеорологических станциях.

На одной из американских баз, по свидетельству Г. С. Муллина, было четыре психопатических личности, отличавшиеся ленью, склонностью к спорам и возражениям, не желавшие подчиняться приказам, обладавшие излишней возбудимостью и резкостью в общении. Обладая специфическими характерологическими особенностями, они создавали нервозную обстановку во всем коллективе (с. 23).

Е. К. Федоров, побывав в экспедиции на мысе Челюскина, отмечал в своем дневнике, что этот коллектив отличался в худшую сторону от того, в котором работал во время зимовки на Земле Франца Иосифа, из-за нескольких «озорных ребят», среди которых были алкоголики и психопатические личности. Один из них напивался и устраивал драки или стрелял из винтовки вдоль коридора в доме, держал в напряжении остальных членов экспедиции. Начальник спрятал все спиртное под «два замка». Однажды повар проснулся от крика в соседней комнате, где жил кухонный рабочий. Вбежав в комнату и включив свет, повар обнаружил, что железная койка вместе с обитателем комнаты находится высоко под потолком на кровле русской печи, выходившей тыльной частью в эту комнату. Проснувшись и опустив ноги с койки, рабочий обнаружил в полной темноте, что под ним пропасть. «А затащили его во сне на печь вместе с койкой «веселые ребята», чтобы добраться до кадки с заквашенным тестом, которое они решили употребить вместо браги, — все-таки бродит и спиртом пахнет» (186, с. 132).

Не миновала «сия чаша» и космонавтов. Практика показала, что во время длительных космических полетов имели место конфликтные ситуации, доходившие до физической агрессии. Так, во время интернационального полета на орбитальной станции «Мир» В. Циблиевич ударил американского астронавта Дж. Линеджера.

Если вернуться к истории формирования экспедиций, в которых сложился неблагоприятный эмоциональный климат, то станет ясно, что при подготовке каждой из них отбор будущих участников проводился недостаточно продуманно. Так, начальником американской экспедиции Первого Международного полярного года был назначен лейтенант кавалерии Грили, не интересовавшийся исследовательской работой и имевший смутное представление об Арктике. В помощь ему выделили одного известного путешественника, много лет проведшего в странах тропического пояса. Вдобавок ко всему неопытный руководитель получил в свое подчинение не исследователей-полярников или моряков, а солдат-пехотинцев, которые также не имели ни малейшего представления об Арктике.

При подготовке к плаванию в Антарктиду корабля «Бельжика» начальник экспедиции Жерлаш де Гомери поручил сформировать экипаж вербовщику, который набрал разноплеменную толпу искателей приключений. При заполнении анкеты в графе «Опыт плавания во льдах» у всех значилось: «Новичок». Во время зимовки в Антарктике де Гомери утратил интерес ко всему, заперся в своей каюте, отдав на откуп командование штурману Р. Амундсену. Он все чаще впадал в продолжительное забытье и уже не мог, а может быть, и не хотел выйти из этого состояния: судьба обошлась с ним жестоко — вместо того чтобы в салонах Антверпена и Брюсселя пожинать славу полярника-первооткрывателя, он сидел в ловушке, среди полярной ночи, на самом краю света. Его раздражало собственное бессилие, а апатия команды выводила из себя.

По-видимому, недостаток организаторских способностей и у начальника экспедиции «Италия» адмирала У. Нобиле в критической ситуации не позволил предотвратить раскол в лагере «Красная палатка». Многие итальянцы только во время экспедиции впервые увидели снег. Оценивая экипаж дирижабля «Италия», У. Нобиле писал: «Укомплектовав экипаж, полного удовлетворения я, однако, не испытывал. Дело в том, что группа, которой предстояло помогать мне в рубке управления, была далеко не так однородна, как на дирижабле «Норге». Результаты такой неоднородности не замедлили сказаться» (133, с. 136).

Э. Бишоп набрал команду в таверне из малознакомых ему моряков. Упоминавшийся инцидент агрессии в космосе не стал неожиданностью. Врачи-психологи Центра подготовки космонавтов им. Ю. Гагарина возражали против включения в экипаж для работы на орбитальной станции «Мир» астронавта Дж. Линеджера, капризного, высокомерного, честолюбивого, малообщительного, вспыльчивого и эгоистичного. У американца не было друзей ни на Земле, ни в космосе. «Таких, как Дж. Линенджер не берут в космонавты», — сказала Елена Кондакова сразу после полета на корабле «Атлантис», в экипаж которого так же входил К. Линеджер. Американские медики настаивали, о чем вскоре пожалели.

Инцендент произошел в ситуации, когда вышли из строя воздушные фильтры и система охлаждения в модуле «Квант». Российские космонавты В. Циблиев с А. Лазуткинм в духоте и жаре, не считаясь со сном, искали трещины в трубах. На еду не оставалось времени, решено было до поры отменить тренировки на тренажерах, чтобы не повышать тем самым содержание углекислого газа в атмосфере станции.

Дж. Линеджер как ни в чем не бывал рано ложился спать, не пропускал обедов и ужинов и, несмотря на возражения русских, по-прежнему топал на бегущей дорожке. Он отказывался заниматься уборкой станции и сдавать кровь на анализы. А главное — вел себя так, словно на «Мире» нет никакой аварийной ситуации, и проводил все время за экспериментами, в которых был заинтересован. Американцы дают указание Дж. Линеджеру: «Отложить часть научной работы и помочь русским с разгрузкой «Прогресса». Приказ приводит астронавта в ярость. Во время выхода в открытый космос, Джерри охватил панический ужас. В какой-то момент В. Циблиев не выдержал его истерических реакций и пустил в ход кулак. От синяка под глазом Джерри спас шлем.

Пробыв на орбите три месяца, он отказался общаться по радио с представителями НАСА. Директор американский программы Ф. Кальбертсон попытался уговорить Джерри. Тот выдал длинную тираду, состоящую из сплошных жалоб. «Я никогда не слышал ничего подобного, сказал один из медиков НАСА. — Еще немного и я бы попросил забрать его оттуда». Срывающийся на крик голос Джерри в Центре управления вызвал подозрения о развивающейся паранойе.

На «Мире» Джерри окончательно понял, что космос не для него. После полета он уволился из НАСА и намерен баллотироваться в конгресс.

Отбор специалистов для работы на гидрометеорологических станциях в полярных и высокогорных районах еще не поставлен на достаточно научную основу. Основной мотив, определяющий решение завербоваться в полярные экспедиции, по данным И. Ф. Рябинина, романтико-познавательный (40%). «Конечно, — пишет И. Ф. Рябинин, — это люди высоконравственные, к тому же с хорошо развитым воображением. Но, к сожалению, на зимовки их часто приводят лишь литературные мотивы, не свои» (157, с. 17). 20% зимовщиков в качестве мотива называют желание в корне изменить свою жизнь: уйти от семейной драмы, покончить с дурными привычками, приобрести уверенность в себе. В общем люди с личностными комплексами или психопатической акцентуацией характера. Когда их надежды на изменение образа жизни не оправдываются, от них можно ожидать черствости, мнительности, замкнутости, эгоизма и других психопатических проявлений. Многие называют материальный и другие мотивы.

Как видим, при организации этих экспедиций отсутствует тщательный отбор, в результате в состав гидрометеорологических станций зачастую попадают психопаты. В тех случаях, где руководители придавали большое значение психологическому отбору, экспедиции проходили, как правило, успешно.

Так, Р. Скотт, будучи опытным моряком, подготовку к своей первой экспедиции в Антарктику начал с того, что в 1900 г. отправился в Норвегию, чтобы встретиться с известным всему миру исследователем Арктики Ф. Нансеном и посоветоваться с ним. Ядро первой экспедиции было решено создать из военных моряков, вокруг которого сплотился бы весь состав экспедиции. Помощником Р. Скотта стал лейтенант Ч. Ройдс. Затем к ним присоединился лейтенант А. Армитедж, который участвовал в качестве второго помощника начальника экспедиции, проведшей три зимовки на Земле Франца-Иосифа в 1894—1897 гг. Так же тщательно были подобраны Р. Скоттом и участники второй экспедиции.

Готовясь к своей первой экспедиции, Р. Бэрд посетил прославленного исследователя Антарктики Р. Амундсена. Р. Бэрд писал: «Он серьезно советовал мне проявить крайнюю осторожность в выборе людей» (29, с. 42). Небезынтересно, что страх перед «экспедиционным бешенством», якобы связанным с полярными зимовками, побудил Р. Бэрда включить в список имущества первой экспедиции двенадцать смирительных рубах.

Об отборе людей в состав второй экспедиции Р. Бэрд пишет «Лучше, чем я убийственная ежедневная работа выделила наиболее достойных. На остальные, немногочисленные места я попытался тщательно отобрать людей, принимая во внимание выносливость человека (в полярной экспедиции выносливость — одно из самых ценных качеств), его заслуги перед экспедицией, его характер и насколько тот или иной человек подходил под общий психологический тон экспедиции» (30, с. 100).

О том, как формировался личный состав станции «Северный полюс» И. Д. Папанина говорит так: «Гидробиолог Петр Ширшов и магнитолог-астроном Евгений Федоров были мне известны как люди трудолюбивые, талантливые, смелые, упорные, прекрасно знающие условия Арктики. Несмотря на свою молодость, эти двое ученых не были новичками в Арктике; они принимали участие в северных походах, в работах полярных станций, и потому включение их в состав дрейфующей экспедиции было всеми встречено одобрительно.

Не меньше знал я Э. Кренкеля — неутомимого радиста, прославившегося на весь мир во время походов в Центральном полярном бассейне и в работах на полярных научно-исследовательских станциях.

Больше всех из своих будущих товарищей я знал Е. К. Федорова, тогда еще совсем молодого человека, комсомольца. Мы проработали с ним вместе в 1932—1933 годах на Земле Франца-Иосифа в бухте Тихой, где я в то время был начальником полярной станции, а в 1934 году вместе с ним уехали на Мыс Челюскин, где работали до 1935 года» (140, с. 15).

Приведенные наблюдения позволяют сделать вывод о том, что для обеспечения нормальных взаимоотношений между членами экипажа или экспедиции в экстремальных условиях необходимо тщательнейшим образом подбирать людей. Такая точка зрения утвердилась в настоящее время у многих специалистов, работающих в космонавтике, на полярных научных и гидрометеорологических станциях, на подводном флоте и др. Однако до настоящего времени не всегда проводится психологический отбор лиц, для работы в групповой изоляции в экстремальных условиях. В результате в состав экспедиций зачастую попадает определенное количество психопатов, которые создают невыносимые условия жизни для других. В ряде случаев возникает необходимость эвакуации их со станции в условиях полярной ночи, что сопряжено с большими трудностями и риском.

В учебниках по психологии рассматриваются, как правило, характерологические особенности личности, укладывающиеся в рамки психического здоровья или нормы. Но в практике общения приходится сталкиваться с людьми, имеющими те или другие психические заболевания. Мы не будем касаться всех психиатрических проблем, остановимся лишь на психопатических и акцентуированных личностях.

Психопатические личности оцениваются как стоящие на границе, отделяющей нормальное поведение от патологического. На этот важный социальный аспект еще в начале XX в. указывал основоположник психиатрии пограничных состояний П. Б. Ганнушкин, который писал, что «участие в жизни людей психически не совсем здоровых в свою очередь является фактором, который должен быть учтен... Я имею в виду тех не совсем здоровых людей, находящихся на границе между психической болезнью и психическим здоровьем, а таких очень много (около 30% — В. Л.), которые остаются в жизни и принимают в ней посильное участие» (46, с. 45).

Психопатия — это аномалия характера. Она формируется при сочетании врожденной или приобретенной в раннем возрасте неполноценности нервной системы и неблагоприятного воздействия окружающей среды. Диагноз психопатии устанавливают на основе трех основных признаков, выделенных П. Б. Ганушкиным:

1. Тотальность патологических черт характера, которые проявляются везде и всегда, особенно в стрессовых ситуациях.

2. Стабильность патологических черт характера — они впервые проявляются в детском или подростковом возрасте, реже у взрослых, и затем сохраняются на протяжении жизни человека.

3. Нарушения адаптации и (приспособления) к социальной среде (происходит именно вследствие патологических черт характера).

Нередко выраженные отклонения характера, не достигающие уровня патологии, не приводящие в обычных условиях к нарушению адаптации, свидетельствуют об акцентуации характера. Особенность акцентуированных личностей — чрезмерное усиление, заострение отдельных черт характера. Это не болезнь, а один из вариантов нормы, который подразумевает индивидуальные различия характера каждого человека. Они нередко воспринимаются как люди «не от мира сего», «скандалисты», «оригиналы», «шуты гороховые», «правдоискатели», «странные» и т. д.

Будучи носителями крайне заостренных форм характера, акцентуированные личности неизменно привлекали к себе внимание талантливых писателей. Созданные ими яркие, объемные, запоминающиеся образы, — такие как Манилов, Обломов и многие другие вошли в обыденное сознание и стали нарицательными. Несмотря на редкость чистых и ярких форм акцентуации характера, среди этих лиц можно очертить определенные группы.

У каждого человека существует потребность в признании, уважении окружающих, в проявлении знаков внимания к себе. И в этом нет ничего зазорного. Тщеславие в целом ряде случаев служит мощным стимулом деятельности человека. Однако эта потребность подвержена значительным индивидуальным колебаниям. Большинство людей, даже известных, заслуженных, оказавшись в центре внимания, чувствуют себя неловко, начинают стесняться. Другие, особенно истеричной психопатии, наоборот, требуют повышенного и постоянного признания, им нужны внимательные слушатели и зрители, нужны удивление и восторг окружающих. В такой ситуации они чувствуют себя великолепно, испытывают удовольствие, воодушевляются и стремятся испить чашу восторгов до конца.

Но, чтобы добиться признания, повышенного интереса, внимания, человеку нужно иметь талант (например, артиста) или большие заслуги перед обществом, нередко сопряженные с риском для жизни: летчик-космонавт, военный, проявивший героизм и т. д. А когда нет ни таланта, ни заслуг, то потребность находиться в центре внимания реализуется в демонстративном поведении.

При первом знакомстве представители этой группы кажутся обворожительными. Свойственная им капризность и изменчивость настроения и мыслей производят впечатление подкупающей детской непосредственности. Способность говорить блестящие, зажигательные речи может увлечь за собой слушателей. При свойственной им эгоистичности они бывают способны к актам самопожертвования, если только убеждены, что за ними наблюдают и ими восторгаются. Любовь и ненависть, которые редко у них бывают глубокими, быстро сменяются на гнев и нежность. Будучи ревнивыми и завистливыми, они не пропустят самого ничтожного повода, чтобы унизить соперника, показать ему свое превосходство.

Несмотря на бурное и театральное проявление своих эмоций, чувства истеричных психопатов неглубоки и непостоянны. В рассказах о своих чувствах они нередко употребляют фразы из дешевых мелодрам, в конце которых можно ставить восклицательный знак: «Я вся в любви!», «Я так безумно любила!» Психиатры об аффективной сфере истериков говорят как о «соломенном огне чувств», т. е. чувства быстро вспыхивают, но так же быстро и сгорают.

Достаточно проследить поведение госпожи Хохлаковой в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», чтобы получить полное впечатление о личностях с демонстративной акцентуацией. Ее преклонение перед старцем Зосимой сменяется увлеченностью Ракитиным. Ракитин уступает место Перхотину. Легкомысленная активность этой дамы связана только с одним желанием — быть в центре внимания. Ее фантазии и представления о том, как она будет выглядеть в центре внимания, не покидают ее даже перед трагическим судебным процессом над Митей Карамазовым. Захлебываясь в обычном для себя восторге, она говорит Алеше: «Ах!.. Этот ужасный процесс... я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и притом я могу сидеть, со мной будут люди, и вы знаете ведь, я в свидетелях. Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так?..»

Далее в романе Д. Ф. Достоевский описывает следующую чрезвычайно аффективную сцену:

«Дмитрий Федорович! — завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор Павлович, — если бы вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! Через платок! — кричал он, топая обеими ногами...»

Комментируя этот эпизод Ф. М. Достоевский пишет: «Есть у старых лгунов, всю жизнь свою практиковавших, минуты, когда они до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря на то, что даже в это мгновение (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себе: «Ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и теперь, несмотря на весь твой «святой» гнев и «святую» минуту гнева». Федор Павлович Карамазов представляет собой тяжелого истерического психопата, разыгрывающего роли, которые показали бы его с выгодной стороны или, во всяком случае, привлекли бы к нему внимание окружающих.

Будучи до самозабвения поглощены играемой ролью, истерики ни на минуту не забывают о происходящем вокруг и оценивают, какой эффект они производят на окружающих. Федор Павлович «до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было сам себе не поверил; даже заплакал было от умиления: но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад...».

Горе истеричных заключается в том, что у них обычно не хватает глубины и содержания для того, чтобы в течение продолжительного времени удерживать около себя поклонников. Окружающие начинают раскрывать отрицательные черты их характера — неестественность и фальшивость в поступках, рассчитанных на эффект, непрочность, поверхностность чувств и мыслей, эгоцентризм.

Будучи неспособными удерживать внимание на положительных сторонах, они нередко начинают хвататься за любые средства, чтобы произвести впечатление, — готовы противоречить общественным воззрениям, хвалить или любить то, что никому не нравится, с крайним упорством защищают при этом свои необыкновенные взгляды, мысли и вкусы. Чтобы заинтересовать окружающих, эти люди не останавливаются и перед вымыслом: рассказывают необыкновенные истории, в которых они были главными действующими лицами.

Одна женщина этого круга позвонила на станцию скорой помощи и сообщила, что ее попытался изнасиловать мужчина. Она стала сопротивляться и тогда тот ударил ее ножом в живот. Женщина была доставлена в больницу и ей была сделана операция. Будучи в палате, она красочно рассказывала о своем «подвиге».

Следователь выяснил, что никакого насильника не было. Убедившись, что вызов «скорой» принят, она сама ударила себя ножом. На вопрос психиатра: «Зачем она это сделала?» Ответила — «Скучно жить».

Даже в зрелые годы многие женщины с истерической психопатией не могут избавиться от кокетства с молодыми мужчинами, а последние, будучи в престарелом возрасте, в беседах с юными особами «распускают павлиний хвост», пытаясь заинтересовать своими необычными приключениями или любовными похождениями. Все это выглядит весьма непривлекательно, а порой производит отталкивающее впечатление.

Увлекаясь своими выдумками, образно представляя все благодаря очень живой фантазии, они увлекают слушателей и заставляют верить тому, чего никогда не было в действительности. Тем более, что проверить правдивость рассказа не всегда представляется возможным. Порой они и сами начинают верить в то, что все так и было. Многие аферисты обладают чертами истерического характера.

Патологические лжецы и аферисты — прирожденные актеры. Только играют они свои роли не для того, чтобы доставить людям радость, а для того, чтобы их обмануть. Казалось бы, что с такими способностями, они могли бы играть и на сцене. Однако, наблюдения показывают, что истеричные актеры уходят со сцены вследствие того, что они не могут повседневно и много работать, чтобы добиться успеха у зрителей.

Подавляющее большинство артистов относится не к истерическим психопатам, а к акцентуированным личностям с демонстративными чертами характера, т. е. у них присутствует не истеричность, а истероидность. Без этих качеств невозможна их профессиональная деятельность, поскольку лицедействовать, постоянно играть других людей, перевоплощаться, переживать различные глубокие эмоциональные состояния на сцене человек без истерического радикала в характере не сможет. В той или иной степени истерическая акцентуация характера свойственна всем представителям творческих профессий. Ф. Ницше заметил: «Актеры гибнут от недохваленности, обычные люди от недолюбленности».

Французской психолог Т. А. Рибо в конце XIX в. выделил и описал как распространенный вариант аморфный тип характера. Эти лица казались лишенными индивидуальных черт; они как бы плывут по течению. В дальнейшем П. Б. Ганнушкин более четко обрисовал черты характера у этого «бесхарактерного» типа: отсутствие инициативы, постоянная готовность подчиняться чужому мнению, голосу большинства («Ах! Боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексеевна!»), подверженность моде, боязнь нового и др.

Есть люди, которые способны противостоять мнению группы, отстаивать и защищать свои позиции. Но есть и другие, те, кто под давлением авторитетного лица или группы легко изменяют собственное мнение и принимают точку зрения, высказанную большинством. Личностная особенность человека изменять свое поведение под влиянием других людей таким образом, чтобы оно соответствовало мнению окружающих, стремление приспособить его к их требованиям получила название «конформизм» (латин. konformis — подобный). Эту особенность характера очень ярко показал А. П. Чехов в повести «Душечка». Будучи замужем за антрепренером, Ольга Семеновна говорила своим знакомым, что «самое замечательное, самое важное и нужное на свете — это театр и что получить истинное наслаждение и стать образованным и гуманным можно только в театре».

Выйдя замуж за управляющего лесным складом, она стала считать, что самое важное — лес. «Какие мысли были у мужа, такие и у нее. Если он думал, что в комнате жарко или что дела теперь стали тихие, то так думала и она. Муж ее не любил никаких развлечений и в праздники сидел дома, и она тоже.

— И все вы дома или в конторе, говорили знакомые. — Вы бы сходили в театр, душечка, или в цирк.

— Нам с Васечкой некогда по театрам ходить, — отвечала она степенно. — Мы люди труда, нам не до пустяков. В театрах этих что хорошего?» Став любовницей ветеринара, Ольга Семеновна утверждала: «У нас в городе нет правильного ветеринарного надзора, и от этого много болезней...».

Постоянная и чрезмерная приспособляемость к своему непосредственному окружению — самая устойчивая черта характера лиц, выявленных первоначально Т. Р. Рибо и П. Б. Ганнушкиным. На основании этой черты данный тип людей получил название конформных. Представители конформного типа — люди своей среды; главное жизненное правило для них — «жить как все». В отличие от демонстративного типа, они не стремятся выделяться, но и не хотят в чем-либо отставать от «всех», под которыми имеется в виду привычное непосредственное окружение.

Раскрывая образ душечки, А. П. Чехов писал, что у нее не было никаких мнений. Она видела кругом себя предметы и понимала все, что происходит кругом, но ни о чем не могла составить мнения и не знала, о чем говорить. «А как это ужасно не иметь никакого мнения!»

Обычно лица с конформным характером ведут салонные разговоры, не проявляя при этом никакой оригинальности, а в трудных ситуациях ищут утешение в расхожих сентенциях («Плетью обуха не перерубишь» и т. д.). Неспособность продуцировать собственное мнение при оценке событий компенсируется у таких людей заимствованием его у других, являющихся для них авторитетом. Однотипность в одежде, увлечениях, мыслях, разговорах послужила поводом психиатру Д. Ферри сравнить их с форменной одеждой, серийно выпускаемой на фабриках.

Многие из этой группы хорошо учатся (у них сплошь и рядом хорошая память); затруднения возникают, когда приобретенные знания надо применять на практике. С рутинной работой справляются, как правило, хорошо. Исполнительность, способность без критики воспринимать мнение вышестоящих начальников, нередко позволяет им успешно взбираться по иерархическим ступенькам в бюрократических учреждениях и достигать высоких постов. При этом у некоторых из них появляется большое самомнение. Высокопарно, с торжественным видом они начинают изрекать прописные истины («Река Волга впадает в Каспийское море», «Лошади едят овес») или произносить витиеватые речи, представляющие набор слов без содержания. В бюрократической структуре общества они оказываются порой даже более приспособленными, чем люди творческие, с оригинальным мышлением, но отстаивающие собственное мнение.

Вот как писал Л. Н. Толстой («Воскресение») об обвинителе на процессе Катерины Масловой: «Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс гимназии с золотой медалью и в университете получить награду за свое сочинение о серветутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам) и вследствие этого был глуп чрезвычайно».

В отличие от малоприметных лиц конформного склада, возбудимые личности яркостью эмоциональных проявлений, страстностью, импульсивностью привлекают внимание окружающих. Одна из особенностей этих личностей состоит в том, что они воспринимаются как вполне здоровые люди. Э. Крепелин описывает их как блестящих, но, большею частью, неравномерно одаренных субъектов, которые изумляют окружающих гибкостью и многосторонностью своих способностей, богатством мыслей, часто художественной одаренностью, душевной добротой и отзывчивостью, а главное, всегда веселым настроением. С такими людьми очень приятно встречаться в обществе, где они очаровывают своим остроумием, привлекательностью и открытым характером. Однако при более близком знакомстве выясняется, что за внешним блеском лежит поверхностность суждений, общительность переходит в чрезмерную болтливость и постоянную потребность в увеселениях. Их предприимчивость ведет к построению воздушных замков и грандиозных планов, которые не доводятся до конца. Интересы этих людей неустойчивы; они не способны длительно и целенаправленно работать. В своей практической деятельности они далеко не всегда отличаются моральной щепетильностью: по свойственному легкомыслию, они просто проглядывают границу между дозволенным и запретным, а самое главное, их бурный темперамент просто не позволяет им все время удерживаться в узких границах законности и морали. Нередко представителей этого типа можно видеть запутавшимися в крупных мошенничествах, куда их увлекает не находящая в обычных условиях достаточного применения кипучая энергия, неутолимая жажда приключений и страсть к рискованным предприятиям. Их жизненный путь напоминает зигзаги из взлетов и падений. Некоторые из них становятся удачливыми политиками, ловкими аферистами. Они иногда шутя взбираются на самую вершину общественной лестницы, но редко на ней удерживаются; для этого у них нет ни серьезности, ни постоянства.

Моральные устои в жизни возбудимых личностей не играют сколько-нибудь заметной роли. Обычно лица подобного рода нетерпеливы, требуют покорности и подчинения себе, но сами совершенно не выносят предъявляемой к ним требовательности, крайне нетерпимы к замечаниям окружающих. Когда им что-либо не нравится, они не ищут возможности примириться, им чужда терпимость. Напротив, в их мимике, пантомимике и словах сквозит недовольство, раздражительность; они открыто заявляют о своих требованиях, со злостью удаляются; вступают в ссоры с руководством по самому пустяковому поводу и подают заявления об уходе. Если к этому прибавить большое себялюбие и эгоизм, чрезвычайные претензии к другим и не желание считаться с чьими бы то ни было интересами, то станет понятно, что поводов для столкновений с окружающими у них бывает предостаточно.

У этих натур обоих полов в юности нередки импульсивные побеги из дому. Подростков нередко что-либо не устраивает, и простейший выход они видят в том, чтобы сбежать, порвать связь с домом. Иногда — это способ уйти от необходимости посещать школу, а что будет дальше — для них не имеет значения. Девочки во время таких побегов, попадая в бедственное положение, часто завязывают сексуальные отношения с мужчинами. Мальчики совершают взломы для того, чтобы чем-нибудь поживится, либо просто в поисках ночлега.

Импульсивны их проявления и в сексуальной сфере, однако у мужчин это не очень бросается в глаза, так как будучи неумеренными в половых потребностях, они могут длительное время не менять партнершу, если она удовлетворяет их гиперсексуальные потребности. Впрочем, это не имеет никакого отношения к верности. Если таких людей охватывает влечение к другой женщине, то они следуют ему не раздумывая. Когда им хочется выпить, они не думают об опасности глубокого опьянения и пагубных последствиях для служебного престижа, для семейной жизни, здоровья. Среди хронических алкоголиков можно найти немало представителей этого типа людей.

Незначительные конфликты у них могут вызывать гнев, который нередко находит разрешение в рукоприкладстве. Бывает, что их импульсивные действия опережают слова, так как такие люди вообще не очень склонны обмениваться мнениями, если не считать отборных ругательств. У них даже не возникает потребность в обмене мнениями — причина гнева им и так ясна. Раздражительность, которая свойственна также холерическим натурам, у последних не отличается подобными выраженными аффектами с негативными последствиями. Когда сердится холерик, у него сразу проявляется возмущение, аффект, который достаточно быстро проходит и оценивается окружающими как вспыльчивость.

Ф. М. Достоевский чертами возбудимого типа в романе «Братья Карамазовы» наделяет Дмитрия. Это молодой человек среднего роста, приятного лица с развитой мускулатурой, в котором «угадывалась значительная физическая сила». В глазах отца Митя «легкомыслен, буен, со страстями, нетерпелив, кутила». Далее читаем: «...все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и «кутящей» жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах... Правда, что он от природы был раздражителен, «ума отрывистого и неправильного», так характерно выразился о нем у нас наш мировой судья...»

При вспышках гнева Дмитрий пускает в ход грубую силу. Так, подвернувшегося в трактире отставного штабс-капитана Снегирева, который был доверенным его отца, он схватил за бороду, вывел в таком унизительном виде на площадь и там при народе избил. Поступки Мити обусловливаются не разумом, а эмоциями, влечениями и носят импульсивный характер. Вот до него дошли слухи, что Федор Павлович совместно с Грушенькой «обделывает разные нечистые денежные делишки», и он тут же отправляется к ней. «Пошел я бить ее, да у ней и остался. Грянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и знаю, что уже все кончено, что ничего другого и никогда не будет».

Будучи охваченным страстным чувством к Грушеньке, он ревновал ее к отцу. Однажды, будучи убежденным, что Грушенька находится у отца, он вбежал в дом и впал в ярость, когда слуга Григорий преградил ему дорогу в одну из комнат. Увидав это, Дмитрий не вскрикнул, «а даже как бы взвизгнул и бросился на Григория.

— Значит она там! Ее спрятали там! Прочь, подлец! — Он рванул было Григория, но тот оттолкнул его. Вне себя от ярости, Дмитрий размахнулся и изо всей силы ударил Григория. Старик рухнул как подкошенный, а Дмитрий, перескочив через него, вломился в дверь...» Оббежав комнаты, и не найдя Грушеньки, Митя ринулся на отца, схватив «старика за обе последние космы волос его, уцелевшие на висках, дернул его и с грохотом ударил об пол. Он успел еще два или три раза ударить лежачего каблуком по лицу. Старик пронзительно застонал...

— Сумасшедший, ведь ты убил его! — крикнул Иван.

— Так ему и надо! — задыхаясь, воскликнул Дмитрий...»

На приеме пациентка С., страдающая неврозом, о своем муже рассказала: «Это очень педантичный человек, соблюдающий диету, занимающийся спортом. Он сам себе гладит одежду, ходит в магазин за покупками и выдает продукты мне на каждый день. Не пьет, не курит. От меня и детей требует чтобы «каждая вещь знала свое место». Ослушание вызывает гневную реакцию. Как-то я невольно наблюдала сцену в автобусе, когда он закатил скандал кондуктору, которая не сдала сдачи 10 копеек. Как он потом сказал, что отреагировал из принципа. Страшно ревнив. На работе его как главного бухгалтера очень ценят. Его портрет на доске почета. Но я нахожусь в постоянном нервном напряжении и хочу развестись. Подруги же удивляются, как можно уйти от такого «идеального мужа». Ряд уточнений о поведении мужа С. позволил прийти к выводу, что муж ее — человек с эпилептоидной акцентуацией характера.

В характере выраженных эпилептоидных психопатов и лиц, страдающих генетически обусловленной эпилепсией, сопровождающейся судорожными припадками, имеется много общих черт. В школьные годы у эпилептоидов проявляется приверженность правилам, повышенная аккуратность, мелочная скрупулезность во всем. Стремление к аккуратности, педантичности становится самоцелью и порой мешает усвоению знаний. У них рано проявляются садистические наклонности, проявляющиеся в причинении различных мучений бездомным животным («чтобы посмотреть»), ужасая взрослых своей жестокостью. В подростковом возрасте они получают удовольствие издеваясь над более слабыми сверстниками или исподтишка избивая малышей или собственных младших братьев или сестер.

Став взрослым, эпилептоид-садист получает наслаждение, причиняя боль своей сексуальной партнерше. Причем в отличие от многих садистов, пользующихся утонченными способами причинения боли, эпилептоид более примитивен и груб, а слезы жертвы и мольбы прекратить избиение еще больше «заводят» его, давая ощущение свой безграничной власти над другим человеком.

В подростковом возрасте они претендуют на роль «вожака», добиваясь среди сверстников безоговорочного подчинения себе с помощью угроз физической расправой. Если эпилептоид приходит в группу, где уже есть лидер, он вступает с ним в борьбу. В драке он не щадит ни себя, ни соперника. Вот почему их боятся даже в колониях для заключенных. В этом же возрасте проявляется еще одна особенность характера — льстивость, заискивание и угодливость перед «начальством» (педагогом, завучем, тренером и др.) и неукоснительное выполнение их требований. Этим они добиваются своего назначения старостой класса, капитаном спортивной команды. Если он получает в свое подчинение сверстников, то от его диктаторских замашек, деспотизма они начинают «стонать». Эпилептоиды не только испытывают состояние «упоения властью», но и используют ее в своих корыстных целях, в частности «выколачивая» деньги у своих «подданных».

Они реалисты, не заглядывают далеко в будущее, не любят мечтаний и пустых фантазий, живут сегодняшним днем, предпочитая материальные блага высоким нравственным идеалам и устремлениям. Любят деньги и то, что на них можно приобрести.

Наиболее рельефная особенность эпилептоида — частые, внешне ничем не спровоцированные периоды мрачного, угрюмого, злобно-тоскливого или злобно-раздражительного настроения, называемые дисфориями (греч. «dysphoria» — раздражение, досада).

В состоянии дисфории неуклонно накапливается раздражение, эмоциональная напряженность, обусловливаемая деятельностью подкорки с ее врожденными инстинктами, которая разрешается аффектом. В какой-то степени человека из этой группы характеров можно сравнить с паровым котлом без предохранительного клапана. При постепенном нарастании давления, в конечном счете происходит взрыв. Поводом для аффекта гнева или ярости у них может послужить любой пустяк, который по сути является последней каплей, переполняющей чашу. По окончании гневной вспышки многие из них осознают неправильность своего поведения и не прочь загладить вину перед оскорбленными, несправедливо обиженными. Опьянение сильно повышает их возбудимость и нередко приводит к актам агрессивности и даже убийствам. Ничем не мотивированные и дикие по своей жестокости убийства совершают чаще всего эпилепетоиды.

Лица этого типа склонны к азартным играм, играют запоем, порою теряя контроль над собой. Отличаясь повышенной сексуальностью, ревнивы, неверность не прощают, но сами склонны к изменам. Среди них много лиц, страдающих сексуальными извращениями. Однако склонность к половым аномалиям присуща многим психопатам, а не одной какой-либо определенной группе.

Все психические процессы лиц этого круга характеризуются замедленностью, тугоподвижностью, (инертность), вязкостью (прилипчивостью), трудностью переключения (ригидность). В определенной степени с этими особенностями психики связаны повышенная возбудимость в сочетании со взрывчатостью, злобностью, злопамятностью, мстительностью, агрессивностью в сочетании со слащавостью. Они не в состоянии забыть ни малейшей причиненной им обиды или того, что они считают для себя обидным. Те мелкие стычки и ссоры, которые бывают у людей и которые любой нормальный человек способен простить и забыть, никогда не прощает человек этого круга акцентуации. Если у него нет возможности немедленно отреагировать и отплатить «обидчику», он будет долго вынашивать и лелеять в душе планы мести и при первой же возможности безжалостно отомстит, причем сила его злобы и жестокости не идет ни в какое сравнение с незначительностью причиненной ему обиды. Эпилептоидная психопатия в чистом виде встречается не так уж часто. Эго — одна из наиболее трудных форм акцентуации личности для ее социальной адаптации.

Грубым, импульсивно-возбудимым и эпилептоидным лицам, руководствующимся в своем поведении влечениями и инстинктами, противостоят сенсетивные (лат. sensus — чувство, ощущение) личности. Главная черта характера лиц данной группы — повышенная чувствительность. Но не грубые чувства волнуют этих людей, а те, что мы обычно связываем с отзывчивостью и гуманностью. Это особо застенчивые, необыкновенно нежные, тонко чувствующие натуры с глубокими, а не показными эмоциональными реакциями. Они более жалостливы, чем другие, больше поддаются растроганности. В беседе с ними сразу видно, как глубоко захватывают их чувства, которые отчетливо отражает их мимика.

Сенситивным людям свойственна робость, застенчивость, тревожность, склонность к продолжительным переживаниям. При повышенной моральной требовательности к себе у них нередко занижен уровень притязаний. В ряде случаев развивается комплекс неполноценности. Будучи крайне ранимыми мимозоподобными натурами они страдают от всякого грубого соприкосновения с действительностью, от любой несправедливости. Причем не только по отношению к ним, но и к другим людям. Особая чувствительность при душевных потрясениях может вызвать у них депрессию.

Характерологические особенности сенсетивной личности Ф. М. Достоевский ярко показал в образе Сони Мармеладовой («Преступление и наказание»). Перед читателем Соня предстает как альтруистическая, глубоко сопереживающая, душевная и в то же время застенчивая, скромная, ранимая личность. Из сострадания к отцу, больной мачехе и ее детям, она жертвует своей девичьей честью, чтобы спасти их от голодной смерти. В то же время для нее самой это сопряжено с глубокими душевными страданиями, которые порой ей кажутся невыносимыми. О ее душевных муках можно составить представление по диалогу между ней и Раскольниковым:

«С Полечкой, наверное, то же самое будет, — сказал он вдруг.

— Нет! Нет! Не может быть, нет! — как отчаянная, громко вскрикнула Соня, как будто ее вдруг ножом ранили. — Бог, бог такого ужаса не допустит!..

— Да скажи мне наконец, — проговорил он, почти в исступлении, — как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещается? Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы просто головой в воду и разом.

— А с ними-то что будет? — слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него... Он все прочел в одном ее взгляде. Стало быть, действительно у ней самой была уже эта мысль. Может быть, много раз и серьезно обдумывала она в отчаянии, как бы разом покончить, и до серьезного, что теперь и не удивилась предложению его... И тут только понял он вполне, что значили для нее эти бедные, маленькие дети-сироты и эта жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, со своей чахоткой...»

Нравственным идеалом для Сони был Иисус Христос, она глубоко верит в Бога и в вере находит опору в жизни. Когда Раскольников со злорадством и со смехом высказывает мысль, что Бога может быть и нет, она болезненно реагирует на его выпад: «Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нему пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на него, хотела что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо». Она совершенно беззащитна, когда ее обвиняют в краже денег. Она приходит в ужас, теряет самообладание: «Нет, это не я! Я не брала! Я не знаю! - закричала она, разрывающим сердце воплем и бросилась к Катерине Ивановне...»

Исполненная сострадания, чувства любви, она способствует повороту души Раскольникова к добру, который происходит в конце романа. Сонечка следует за Раскольниковым на каторгу. Мотивация поведения ее обусловливается не только чувством самоотверженной любви к молодому человеку, но и характерологическими особенностями сенсетивной личности, которые не позволяют оставить в беде и горе другого человека.

Сенсетивной личностью, как, впрочем, и многие писатели, был и сам Ф. М. Достоевский. К нему в полной мере можно отнести слова Г. Мопассана о людях, у которых «содрана кожа и нервы обнажены».

Наиболее явно нарушения волевой деятельности проявляются у неустойчивых психопатов в подростковом возрасте. Они легко подчиняются своим сверстникам или более старшим школьникам, которые легко вовлекают их в любые проделки. При этом они трусливы и боятся наказания. С детских лет стремятся к новым впечатлениям, но быстро теряют интерес ко всему, когда утрачивается эффект новизны. Например, на короткое время могут увлечься музыкой, освоив несколько аккордов на гитаре, если в их группе это принято. Но дальше бренчания на лавочке во дворе «блатных песен» дело не идет. Их не увлекает спорт, поскольку он требует постоянных тренировок и ряда ограничений. Такие понятия, как ответственность, чувство долга, необходимость, им абсолютно чужды. С самого начала поступления в школу отсутствует желание учиться, хотя многие из них обладают живым воображением и неплохим интеллектом. Только при постоянном контроле со стороны родителей, которые заставляют их готовить домашние задания «из-под палки», они переходят из класса в класс. Реализация побуждений, желаний и стремлений определяется не их внутренней целевой установкой, а случайными внешними обстоятельствами. Вот почему, будучи пассивными, они без колебаний включаются в любые проделки и шалости, когда их организуют одноклассники. Игнорируют школьные порядки и родительские запреты, сбегают с уроков в кино или просто шататься по улицам.

Проявляется также стремление к развлечениям и сиюминутным удовольствиям. Нередко, чтобы удовлетворить эти потребности и вызвать повышенное настроение в 12-14 лет начинают выпивать, а курить — еще раньше. Поскольку денег на сигареты, выпивку и другие развлечения легче всего получить без труда совершая кражи, то, как правило, они очень скоро попадают на учет в детские комнаты милиции. При этом следует отметить, что у них нет явных асоциальных или криминальных наклонностей. Безволие и подверженность дурному влиянию, желание поразвлечься толкают их на необдуманные нарушения закона. Например, они могут угнать автомобиль не для того чтобы оставить себе или продать его, а чтобы просто покататься.

И чем старше они становятся, тем четче проявляется неустойчивость интересов, намерений и поступков. Обладая богатым воображением, они могут строить грандиозные, несбыточные планы. На деле все оборачивается пустым прожектерством; они не способны ни одного дела довести до конца. Что бы им ни поручили на работе, они могут провалить любое дело, даже если от это пострадает весь коллектив. Поэтому выполнение ими профессиональных обязанностей всегда должно кем-то контролироваться. Как в школе, так и на работе эти люди слывут лентяями, которые стремятся отлынивать не только от общественной работы, но и своих прямых обязанностей.

Помимо дефекта волевой деятельности, людям этого круга психопатии свойственны и эмоциональные нарушения. Они не испытывают любви к родителям, равнодушны к заботам и проблемам семьи и своих детей. Это плохие мужья и жены, плохие родители. Выпрашивая деньги у родственников или воруя их в семье для развлечений или картежной игры, у них не возникает каких-либо угрызений совести. При неблагоприятных стечениях обстоятельств неустойчивые психопаты пополняют ряды алкоголиков, наркоманов и преступников.

Для того чтобы лучше понять дефект в характере данной психопатической группы, рассмотрим несколько подробнее отдельные этапы волевого действия.

Первый этап — осознание мотива — не требует, как правило, особой активности человека. Человек просто имеет тот или иной мотив, т. е. ту или иную потребность, тот или иной интерес к чему-либо.

Второй этап — принятие решения (постановка цели) — более сложный, ибо в ряде случаев без тщательного обдумывания человеку трудно сформулировать собственное задание с достаточной полнотой и точностью (здесь речь не идет о случаях, когда человек получает уже кем-то подготовленное задание). Обдумывание особенно значимых для личности решений во всех деталях требует достаточно высокого эмоционального напряжения.

Человек держит в руках папиросу. Ему страшно хочется закурить (хотя он дал себе слово бросить эту вредную привычку), и он волей-неволей оказывается перед дилеммой: закурить — не закурить. Он хорошо знает при этом, что если он закурит, то уже скоро в его душу заползет горькая обида на самого себя: не выдержал, спасовал! Если же он не закурит, то тоже сравнительно скоро переживет особое чувство победы над собой, уважение к самому себе: захотел — и сделал!

Правда, это позже, а сейчас так хочется закурить. Так близкое, заманчивое удовольствие, но приносящее вред здоровью, конкурирует с более далеким, но несомненно полезным. Настоящее и будущее вступают в роли конкурирующих мотивов. И не так уж редко побеждает именно настоящее у людей, казалось бы не имеющих отклонений в характере. У безвольных психопатов близкое и настоящее удовольствие всегда берет верх над здравым смыслом.

Особенно выраженный характер борьба приобретает в тех случаях, когда сталкиваются два равнозначных мотива. Например, если молодой человек имеет склонности к двум предметам, предположим, к литературе и географии, к тому же если он имеет по своей подготовке равные шансы для поступления на любой из факультетов, то он может испытывать затруднения в принятии решений. В утрированной форме эта борьба мотивов проявляется в характерологических особенностях при психастенической психопатии.

Основные черты характера психастеников — крайняя нерешительность, боязливость и постоянная склонности к сомнениям.

Философ XIV в. И. Буридан опубликовал работу, посвященную состоянию «борьбы мотивов» на примере голодного осла, оказавшегося между двумя равнозначными охапками сена, находящимися на равном расстоянии. «Что же произойдет с ослом?» — задал вопрос Буридан и ответил: осел неминуемо погибнет, ибо силы притяжения охапок совершенно одинаковы, и нет никаких причин к тому, чтобы осел избрал одну из них в качестве своей жизненной цели. Но наш абитуриент, находясь казалось бы в состоянии, напоминающем «Буриданова осла», все же поступит на первый курс одного из факультетов. Он, видимо, при принятии решения взвесит все за и против (расстояние до места учебы, перспектива устроится на работу по окончании факультета и т. д.) и сделает выбор.

Психастеники, у которых преобладает абстрактное мышление и слабый эмотивный фонд, испытывают состояния подобные «Буриданову ослу» при решении казалось бы пустякового вопроса. Например, какой галстук надеть в день праздника, отправиться в театр или в кино. И чем больше дефект в эмоционально-волевой сфере, тем труднее выбор одной из двух или нескольких альтернатив.

О душевном состоянии человека с психастенической акцентуацией характера можно составить представление вспомнив хотя бы последний монолог перед самой решительной минутой венчания Подколесина из комедии Н. В. Гоголя «Женитьба»: «Только теперь видишь, как глупы все, которые не женятся... Если бы я был где-нибудь государь, я бы дал повеление жениться всем, решительно всем, чтобы у меня в государстве не было ни одного холостого человека!.. Право, как подумаешь: через несколько минут — и уже будешь женат. Вдруг вкусишь блаженство, какое, точно, бывает только разве в сказках... (После некоторого молчания.) Однако ж что ни говори, а как-то даже делается страшно... На всю жизнь, на весь век... Уж вот даже и теперь назад никак нельзя попятиться... А будто в самом деле нельзя уйти?.. Нельзя, нет. А вот окно открыто; что если бы в окно?.. попробовать, что ли?»

Быстрая смена мотивов, диаметрально противоположно направленных, оканчивается бегством Подколесина буквально из-под венца. Но окончательно ли его последнее решение? Вопрос остается открытым. Однако доподлинно известно, чем закончились болезненные сомнения у психопатической личности С., которая приходила в столовую и полчаса не могла выбрать себе какое-либо блюдо из нескольких предложенных, задерживая очередь. Не сумев ничего выбрать, она начинала плакать и уходила. В конце концов раздатчица решала за нее эту проблему: она стала ставить на поднос блюдо на свой вкус, за что С. была ей очень признательна.

Люди этого круга акцентуации чрезвычайно впечатлительны и при том не только к тому, что кругом в данную минуту происходит, но еще более к тому, что по их мнению может случиться, ко всем тем неприятностям, которые, как они полагают, ожидают их в ближайшем будущем. Таким образом, эмоциональная окраска из-за дефекта сопровождает мир представлений о будущем еще в большей степени, чем мир непосредственных переживаний. Только еще возможная опасность или неприятность не менее, а может быть и более страшна психастенику, чем непосредственно существующая. «Всякая мелочь, всякий пустяк, — пишет П. Б. Ганушкин, — который психастеник замечает в окружающей жизни, заставляют его думать; целый ряд обыкновенно неприятных ассоциаций возникает в его уме по таким ничтожным поводам, на которые другой человек не обратил бы внимания. Психастеник очень боязлив и робок, он боится всего, он отступает не только перед действительной опасностью, но и существующей в его воображении; он боится не только того, чего следует опасаться, нет, он боится, даже и того, что он просто не знает; всякое новое, незнакомое дело, всякая инициатива являются для него источником мучений; если нет крайности или давления извне, психастеник никогда не решится начать что-нибудь такое, чего он боится или просто не знает. Вот почему они чрезмерно предусмотрительны в отношении возможного для них хода событий, из-за постоянных сомнений в правильности своих действий у них возникает потребность повторно перепроверять сделанное» (46, с. 140).

Мы уже говорили, что такие люди долго, а порой без посторонней помощи, не могут решиться на что-либо. Но если психастеник на что-либо решился, то больше не может быть спокоен до тех пор, пока это не будет сделано. Беспокоясь сам, он не дает покоя и тем из окружающих, от кого зависит приведение в исполнение задуманного им решения. Психастеник ни на минуту не забывает, что на пути к выполнению его цели может встретиться какая-нибудь помеха. Он с трудом переносит мысль о назначенном сроке выполнения. В таких случаях психастеник начинает бояться, что не успеет к назначенному времени. В этот период отмечается плохой сон и тревожность.

По наблюдениям Д. Д. Еникеевой, дети-психастеники крайне болезненно переживают скандалы родителей. Они представляют последствия этих конфликтов, фиксируются на них. Их тревожная боязливость, впервые проявившись в ответ на психотравмирующую ситуацию, в последующем обнаруживается в любых сложных обстоятельствах. Когда такого ребенка оставляют ненадолго в общественном месте, он страшно пугается, что с родителями что-то случится или что его бросили навсегда. Они склонны к фантазированию и мечтам, но в них обычно отсутствует счастливый конец, наоборот, завершение может иметь мрачный и даже трагический характер. Мечты и фантазии отражают их неуверенность в себе.

Вместе с тем большинство психастеников, относясь к мыслительному типу, обладают высоким интеллектом. Дети-психастеники рано, задолго до школьного возраста, обучаются считать и писать, много читают и предпочитают проводить время в уединении с интересной книжкой, а не в шумных играх со сверстниками. У них пытливый ум и стремление дотошно докопаться до сути вещей. Вызов к доске и необходимость отвечать урок перед классом для них мучительны; они краснеют и запинаются, хотя прекрасно знают материал и неоднократно повторяли его дома. В подростковом возрасте такие дети часто страдают комплексом неполноценности. Особенно это проявляется в общении с людьми противоположного пола. Психастеники не только не способны познакомиться с незнакомой девушкой, но не решаются подойти к девочке из своего класса, сокурснице в институте или сослуживице на работе. Но если кто-либо, независимо от пола, сам предложит им дружбу, они с благодарностью принимают предложение и в последующем проявляют верность и преданность и в дружбе, и в любви.

Как считает П. Б. Ганушкин, психастеник не человек дела, а мечтатель и фантазер. Большею частью он не любит физического труда, очень неловок и с большим трудом осваивает навыки ручной работы. Он не пригоден для борьбы за существование, ему нужна упрощенная жизнь, тепличная обстановка. Чрезвычайно характерная черта психастеника — склонность к самоанализу. Собственный субъективный мир является для него как бы театром, в котором разыгрываются сцены какой-то идеологической комедии, на представлении которой он сам присутствует в качестве далеко не безразличного зрителя. Непосредственные чувства, как представителю заостренного мыслительного типа, мало доступны ему, и беззаботное веселье редко является его уделом. Он часто предается всевозможным размышлениям чисто абстрактного характера, не имеющим к нему прямого отношения, и непременно старается найти в них ответы. В выраженных случаях психастеник занят бесплодной умственной работой, так называемой умственной жвачкой.

В воображении лица этого круга акцентуации характера могут пережить многое, но от участия в реальной жизни они всячески стараются уклониться. Психастеники уязвимы и легкоранимы, но в общении, как правило, деликатны и тактичны. Это как раз тот вариант, как и сензитивной личности, когда в наибольшей степени страдает сам человек, а не общество.

В 1835 г. английский психиатр Р. Причарт описал как отдельную клиническую форму, особую болезнь, которую он назвал - «нравственное помешательство». Вначале это понятие объединяло различные душевные расстройства, при которых выявлялась нравственная тупость. По определению К. Шнейдера, это бездушные психопаты, которые лишены чувства сострадания, стыда, чести, раскаяния и совести. Считается, что эта патология обусловливается задержкой развития эмоциональной сферы или недоразвитием нравственных чувств. В международных классификациях эта форма психопатии выступает под терминами: аморальная, антисоциальная личность, социопатическая личность. Уже из перечисленных терминов явствует, что эти люди противопоставляют себя обществу и находятся в конфликте с ним. И не случайно выдающийся психиатр Э. Крепелин в 1915 г. назвал их врагами общества. Он писал: «Радость и горе окружающих трогают их также мало, как и свидетельство любви и дружбы, как угрозы и увещевания, как знаки презрения. Они невозмутимы и глухи, лишены чувства чести и стыда, равнодушны к хуле и похвале». На протяжении всей жизни эти психопаты отличаются отсутствием духовных интересов, распущенностью, эгоизмом, импульсивностью, необузданностью поступков и неспособностью к нормальной системе отношений в общении.

Такие психопаты конфликтны уже с детства. Они ссорятся с родителями, со сверстниками, с любым взрослым человеком и иногда враждебны ко всем окружающим. У них нет не только друзей, но даже приятелей. Они вообще не способны к нормальным человеческим чувствам — сопереживанию, жалости, сочувствию, доброте, благодарности. Оставаясь безразличными к горю даже близких людей, они не способны и к чувству радости. Их считают холодными как лед и нередко называют «нравственно мертвыми и изуродованными» людьми. Возбудимость их доходит до приступов ярости, проявляющейся в агрессии и насилии.

Уже в подростковом возрасте люди с такой психикой без раздумий совершают противоправные действия, начинают попрошайничать, а затем и воровать, убегают из дома и бродяжничают. У них рано обнаруживается тяга к алкоголю и наркотикам. В состоянии опьянения они становятся злобными, гневливыми и агрессивным. Вся жизнь — непрерывная череда краж, ограблений и убийств. Жизнь человека для них ничего не стоит.

Эмоциональная холодность, жестокость и отсутствие привязанности свойственна многим типам психопатий, но ни при одной из форм эмоциональный дефект не достигает такой выраженности, как у эмоционально тупых личностей.

В заключение следует сказать, что как и темпераменты, так и психопатии очень редко представлены «чистыми» типами, когда можно выделить доминирующие, стержневые расстройства. Например «чистая истерическая», «чистая психастеническая психопатия» и др. Поэтому в картине психопатии наблюдается сочетание многих черт, свойственных нескольким типам; психопатическая структура личности — сложная, как бы собранная из различных элементов мозаики. Современные классификации выделяют около двадцати типов психопатий и акцентуированных характеров.

Анализ фактов свидетельствует о том, что отбор специалистов для работы в экстремальных условиях еще не везде поставлен на достаточно научную основу, поскольку для этого необходимы социально-метрические и психологические исследования. Несмотря на то, что в настоящее время имеется целый ряд методик такого отбора, последнее слово при формировании состава экспедиции (экипажа) остается за ее руководителем. А какими качествами должен обладать руководитель (о некоторых мы уже говорили), способный подбирать совместно с психологами специалистов и руководить ими? Ответ на этот вопрос мы и попытаемся дать в этой главе.

Управление людьми — один из наиболее сложных и трудных видов деятельности. Особое место оно занимает в организации групповой деятельности и в динамике межличностных отношений небольшого коллектива, вынужденного длительное время оставаться в экологически замкнутом пространстве. От деятельности командира (начальника) во многом зависит не только слаженная совместная работа в экстремальных условиях, эмоциональный климат в коллективе, но и самое главное — выполнение поставленной задачи.

В космонавтике сложилась традиция командиром экипажа назначать профессионального летчика-космонавта, имеющего не только летное, всестороннее инженерное образование, но и совершившего несколько успешных полетов в космос в качестве инженера-испытателя и т. д., что расширяет его знания и навыки не только в управлении техническими средствами, но и людьми, создает ему авторитет.

«Авторитет» в первом значении с греческого языка переводится как «власть»; во втором — как лицо, пользующееся влиянием, общим признанием, доверием и уважением. Подчинение при групповой деятельности — необходимое условие оптимального выполнения задачи в интересах всего коллектива или общества. Тем не менее чувство подчинения воспринимается иногда как вынужденное и внешне навязанное. Поэтому в условиях совместной деятельности важно не только понимание членами экипажа необходимости подчинения, но и соблюдение второго смыслового значения слова «авторитет»: командир действительно должен быть человеком, пользующимся общим признанием, уважением.

Говоря о качествах руководителей антарктических экспедиций, В. В. Борискин и С. Б. Слевич отмечают: «Каждый трудовой коллектив, особенно полярный, должен основываться на строгой дисциплине. Формы и методы ее установления могут быть разные, но наибольший эффект, как показала практика, дает дисциплина, основанная на сознании, на взаимном уважении, на доверии и уважении к руководителю» (23, с. 37). Условия жизни в экстремальных условиях предъявляют особые требования к подбору руководителя. Члены экипажа должны быть уверены, что командир не допустит ни малейшей ошибки, не растеряется в сложных обстоятельствах. Он должен хорошо знать людей, уметь завоевывать их доверие.

Психологическое значение авторитета командира огромно. Уверенность в правильности его действий избавляет людей в критических ситуациях от мучительного размышления: «А правильно ли принято решение?», «Не допущена ли ошибка, которая повлечет за собой роковые последствия?» При твердой уверенности в правильности действий командира все усилия человека направлены на творческое выполнение отданного ему распоряжения, а не на преодоление сомнений подобного рода.

Примером такого авторитета может служить Р. Амундсен. Однажды после покорения Южного полюса на одном из приемов его спросили: «Какие вы, капитан, предусматривали наказания за невыполнение приказа во время похода к полюсу?» Р. Амундсен ответил: «Я не знаю этих слов, не представляю, что они значат. Я подбирал себе таких людей, что мне никогда не приходилось об этом задумываться... Нас объединяло общее дело, каждое мое пожелание было для них приказом». Тогда ему задали второй вопрос: «А если бы вы кому-нибудь из них приказали прыгнуть в пропасть?» «Он наверняка бы рассмеялся, приняв это за глупую шутку», — ответил Р. Амундсен. А через некоторое время добавил: «А впрочем, может быть, и прыгнул бы. Он посчитал бы, что так нужно. Эти люди безгранично доверяли мне» (194, с. 184).

Авторитетный руководитель обладает суггестивным, внушающем воздействием. Эта сторона авторитета имеет огромное значение в воспитательном процессе, когда необходимо повлиять на установки, ценностные ориентации и другие глубинные психические образования человека. «Совершенно понятно, — писал А. С. Макаренко, — что воспитатель, не имеющий авторитета, не может быть воспитателем». И в другом месте: «Авторитет нужно создавать самим, пользуясь для этого всякими случаями жизни. В хорошем коллективе авторитет нельзя подорвать. Сам коллектив поддерживает его» (117, с. 135).

Влияние авторитетных руководителей на окружающих проявляется также в желании на уровне подсознания подражать им. Это стремление особенно хорошо заметно у подростков. Молодые люди порой выбирают себе идеал для подражания. Очень важно, чтобы этот идеал соответствовал общечеловеческим понятиям и морали. Один вид великого и добродетельного человека даже на фотографии вдохновляет молодых людей, которые невольно переключаются и чувствуют влечение ко всему, что мужественно, человечно, правдиво, великодушно и благородно.

Большая доля педагогического успеха А. С. Макаренко, несомненно, определялась тем, что для окружающих он был образцом, идеалом сильного человека. «Красота личности поведения Макаренко, — пишет учитель В. Терский, — очаровывала, нравилась, заражала. Все стремились ему подражать. Поэтому люди отказывались от дурного тона, отрешались от претензий на выражение благодарности им лично и учились радоваться успехам других» (179, с. 8).

Непререкаемым авторитетом, как мы уже говорили, обладал Р. Амундсен. Доктор Свердруп, который провел вместе с ним на судне «Мод» три года в условиях Арктики, писал: «Находясь на «Мод», я имел возможность прекрасно узнать Амундсена — не такого, каким его видели на торжественных приемах, а такого, каким он был в действительности... Его интересовало решительно все, во всем ему хотелось разобраться, всему научиться. Например, он часами расспрашивал меня о проблемах биологии. Вечера он охотно проводил в нашем обществе. Слушать его было очень интересно, а рассказывать он мог без конца. Каждого из участников нашей экспедиции он умел чем-то заинтересовать, зажечь. К этому у него были замечательные способности, я бы просто сказал, талант. Он мог бы быть великолепным педагогом, студенты носили бы его на руках. Если кто-либо добивался успеха в работе, он не скупился на похвалу, совершенно справедливо считая, что ничто так не побуждает к продолжению начатого, как поощрение. Мы всем сердцем любили своего руководителя, охотно ему подчинялись и прилагали все усилия, чтобы никогда и ничем не огорчить нашего капитана.

Эти таланты Р. Амундсена были тем более ценны, что находясь в безлюдных местах и по-прежнему не имея радио, мы были полностью отрезаны от мира. Он заботился о чистоте не только в буквальном смысле: на «Мод» никогда не прозвучало слово или выражение, которого нельзя было бы повторить воскресным утром, выходя из церкви. И что бы ни случилось, на судне всегда царило дружелюбие и веселое настроение. За время нескольких зимовок на «Мод» я имел возможность ближе познакомиться и с товарищами Раула Амундсена по его предыдущим экспедициям. Все как один подчеркивали, что с ним они чувствуют себя в безопасности. У него была какая-то свойственная только ему способность предвидеть трудности и препятствия, которые для всех были неожиданностью, а затем отважно преодолевать их. Он никогда не испытывал судьбу и не брался за решение незнакомых ему проблем без основательной подготовки. Поэтому товарищи по экспедиции любили его и были готовы идти за ним хоть в самый ад. Они знали, что он испытывает к ним глубокие братские чувства, и платили ему тем же. Они никогда его не критиковали, ничего от него не требовали» (194, с. 220—221).

Бодрое, мажорное настроение — один из главных показателей нравственно-психологического климата коллектива. Влияние настроения руководителя на общее психологическое состояние подчиненных огромно. Конечно, руководитель — живой человек. У него могут быть личные неприятности, осложнения на работе. Но руководитель обязан уметь сдерживать свои эмоциональные проявления. «Я никогда не позволял себе иметь печальную физиономию, грустное лицо, — рассказывал А. С. Макаренко. — Даже если у меня неприятности, если я болен, я не должен выкладывать всего этого перед коллективом... Я безжалостно увольнял прекрасных педагогических работников только потому, что постоянно такую грусть они разводили. Взрослый человек в коллективе должен уметь тормозить, скрывать свои неприятности» (117, с. 213)

Это положение, пожалуй, в наибольшей мере относится к руководителям экспедиций, работающих в экстремальных условиях. Д. И. Папанин в дневнике записал: «Везде воды по колено. Даже в жилой палатке чувствуется противная сырость. А настроение плохое из-за дождливой и ветреной погоды... Интересно, что каждый из нас не подает виду и старается шутками показать свое якобы хорошее настроение. У нас установился такой обычай: если у кого-либо на душе кисло, то переживать втихомолку и не портить настроение другим» (140, с. 80). Так что слова веселой песенки из кинофильма «Дети капитана Гранта»: «Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка это флаг корабля...» — не совсем уж и шуточные.

При отсутствии авторитета во взаимоотношениях между командиром и подчиненными возникает эмоциональная напряженность, которая в некоторых случаях может перерасти в конфликт. Руководство небольшими экспедициями протекает в специфических условиях. Здесь командир во взаимоотношениях со своими подчиненными находится не только в деловом, служебном (формальном) контакте, но и в эмоциональном, человеческом общении на близкой «дистанции». Последнее обстоятельство нередко приводит к тому, что руководитель начинает терять требовательность к своим подчиненным, утрачивает функции руководителя и скатывается до панибратства.

Для сохранения этой «дистанции» с давних времен были эмпирически выработаны определенные формы взаимоотношений начальников и подчиненных. Они сводятся, во-первых, к соблюдению формальных (уставных) форм обращений друг к другу и, во-вторых, к отделению командного состава от совместного проживания со своими подчиненными (различные палатки, каюты, помещения для приема пищи, туалеты). Однако выполнить эти требования взаимоотношений в экспедиционных условиях не всегда представляется возможным. «Там же, — пишут В. В. Борискин и С. Б. Слевич, — где без особого изменения форм и методов перенесена дисциплина, установленная в военно-морском флоте, в американские антарктические экспедиции, часто наблюдается антагонизм между начальником станции и остальным коллективом» (23, с. 37). Опыт показывает, что наиболее благоприятный эмоциональный климат устанавливается в тех экспедициях, где начальник, обладая большим тактом, пользуется демократичным стилем управления, не скатываясь при этом до панибратства.

Успех Тура Хейердала как командира Ю. А. Сенкевич видит в следующем: «Авторитет его не дутый, и, что не менее важно, он этим авторитетом не кичится. Его можно (не пробовал, правда) хлопнуть по плечу, вахты он стоит наравне со всеми, за тяжеленное бревно берется без приглашения. В сущности, большую часть времени он никакой не капитан, а матрос, корабельный чернорабочий, как любой из нас, — этого требуют обстоятельства, экипаж малочислен, без совмещения обязанностей не обойтись — но я знавал людей, которые в сходных ситуациях быстро превратились бы в этаких рубах-парней, утративших право и желание распоряжаться.

Тур, повторяю, иной. Демократизм его не бесхребетен. Переход от Хейердала-матроса к Хейердалу-капитану совершается естественно, обоснованно и всегда кстати» (160, с. 98).

Отсутствие тех или иных способностей, а также характерологические особенности личности могут неблагоприятно сказаться на взаимоотношениях в экспедиционных условиях. Об этом красноречиво говорят работы И. К. Келейникова (73, 74), который провел медико-психологические обследования тринадцати коллективов гидрометеорологических станций, работающих на Крайнем Севере. Им были выявлены несколько коллективов, где начальники находились в резко выраженном конфликте с сотрудниками, доходящем в ряде случаев до рукоприкладства по отношению к подчиненным.

Академик В. В. Парин пишет о том, что на одной научной полярной станции «коллектив вышел из повиновения «штатного» начальника. Он подменял разумную волю криком, не понимал людей, не умел выслушивать, а значит, с пользой для дела использовать их сильные стороны и их коллективный разум. Всеми этими качествами истинного лидера обладал другой зимовщик — они проявились. Произошел «бунт на корабле». Ответственные решения начал принимать тот человек, который был на это способен. Несколько тяжелых месяцев, и работа, бывшая обязательной, в результате все-таки была выполнена» (142, с. 396).

Не лучшая обстановка царит и на рыболовецких сейнерах. Вот почему мне хотелось бы закончить этот раздел одним примером.

В США большинство населения знают легендарную личность — Ли Якокка. Чем же обусловлена его популярность? Будучи вторым человеком в концерне «ФОРД» после Второй мировой войны, он вывел его из кризиса в один из ведущих. Но популярность, как национального героя, пришла к нему после того, когда он спас в начале 80-х годов от неминуемого краха «Крайслер» — одну из корпораций «большой тройки», действующих в автоиндустрии. В книге «Карьера менеджера» он пишет: «Помимо инженерных и экономических дисциплин, я в течение четырех лет в Лихайском университете изучал психологию и психопатологию. Мне приходилось пользоваться уроками этих дисциплин в обращении с ловкачами в мире корпораций, значительно больше чем уроками инженерных дисциплин. На одном курсе мы три раза в неделю вторую половину дня проводили в психиатрическом отделении госпиталя, где видели всяких больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом, шизофренией и даже буйно помешанных. Преподавал нам психопатологию профессор Россман, и наблюдать, как он обращается с этими душевнобольными, значило наблюдать в деле блестящего специалиста. Главным содержанием этой дисциплины явились ни мало ни много как сами основы поведения человека... На экзамене нам продемонстрировали группу новых пациентов. От нас требовалось за несколько минут поставить каждому диагноз. В результате такого обучения я научился довольно быстро распознавать характер людей. До сего дня я могу, как правило, сказать довольно много о человеке после первой же беседы с ним. Обладать таким навыком очень важно, так как самое значительное, что может сделать менеджер, это нанимать пригодных для дела новых работников» (112, с. 48).

Во всех высокоразвитых странах существуют курсы подготовка по управленческой психологии руководителей всех рангов, работающих с людьми. Представляется, что такую подготовку в обязательном порядке по специальной программе должны проходить все руководители, работающие в экстремальных условиях.

Так назвали А. и Ч. Циткевичи биографическую книгу о Рауле Амундсене, отдавшему жизнь изучению полярных зон Земного шара и погибшего при поиске экспедиции «Италия». Много книг написано о летчиках, археологах, артистах, врачах и многих других людях, для которых вся жизнь была «миссией» в той или иной области деятельности.

Одним из важнейших мотивов, движущих людьми к познанию еще неизвестного — жажда знаний, всегда связанная с определенными эмоциями и чувствами, которые перерастают в страсть. Идея, породившая страсть, начинает доминировать в сознании личности, захватывает всего человека и подчиняет себе основную направленность его мыслей, действий и стиля жизни. Все способности человека, одержимого страстью, его воля, знания и помыслы направлены на достижение цели. Трудно себе представить бесстрастным итальянца Джордано Бруно, во имя истины взошедшего на костер инквизиции, или Н. И. Кибальчича, приговоренного к смертной казни, и несмотря на это продолжавшего работать над проектом реактивного летательного аппарата; или К. Э. Циолковского, который, не имея специального образования, средств для исследовательской работы, подвергаясь насмешкам окружающих, закладывал основы ракетостроения.

Перед моими глазами пример Ю. А. Гагарина. Вся его удивительная и короткая жизнь (он погиб в возрасте 34-х лет) является свидетельством самоотверженного служения науке и выбранному делу. После своего полета Ю. А. Гагарин писал: «Иногда нас спрашивают: зачем нужна такая напряженная работа? Зачем мы работаем так, зная, что в общем-то работаем на износ? Но разве люди, перед которыми поставлена важная задача, большая цель, будут думать о себе, о том, насколько подорвется их здоровье, сколько именно можно вложить сил, энергии, старания чтобы их здоровье не подорвалось! Настоящий человек, увлеченный возможностью научных открытий, ранее не известных человечеству, никогда об этом не подумает» (44, с. 3).

Он не искал для себя легкой жизни, старался быть там, где наиболее трудно и где он может принести больше пользы. После окончания училища Ю. А. Гагарин попросил командование направить его служить на Север, где условия работы наиболее суровы и требуют от летчика особого мастерства в пилотировании самолета, собранности и мужества. И в космонавтику его привела жажда первооткрывателя. Юрий Гагарин был целеустремленным и страстным человеком, большим оптимистом, мечтавшим побывать на Луне и на Марсе.

Несомненно, при комплектовании экипажа межпланетного корабля необходимо будет учитывать целеустремленность человека, его страстность, способность к преодолению трудностей, возникающих на пути к достижению поставленной цели. Примером такого человека может служить космонавт В. М. Комаров. Мечтая с юных лет о полетах, он стал пилотом. Затем, едва представилась возможность, В. М. Комаров подал рапорт о зачислении его в космонавты. Однако судьба была не слишком благосклонна к нему: вскоре он попал в госпиталь, где подвергся операции, последствия которой поставили под сомнение возможность дальнейшей подготовки к космическому полету. Требовалась необыкновенная настойчивость не только для того, чтобы через шесть месяцев после операции приступить к тренировкам и догнать товарищей, нужно было еще убедить врачей, что он способен вернуться в строй.

Руководитель центра подготовки космонавтов Е. А. Карпов писал о В .М. Комарове: «Он побывал у видных армейских специалистов-врачей. Его приняли старшие начальники. Везде он доказывал свое. Мне звонили. Чувствовалось, что и начальников, и врачей-специалистов Владимир сломил своей страстной устремленностью к цели. За него хлопотали товарищи. Они просили, доказывали, убеждали: Владимира надо оставить в группе... Было решено: наблюдать, как он покажет себя на тренировках» (43, с. 125—126).

Через пять месяцев В. М. Комаров стал полноценным летчиком-космонавтом, полностью нагнав группу. Его назначили дублером, когда готовился запуск космических кораблей «Восток-3». Но и здесь В. М. Комарову не повезло — во время тренировок на центрифуге у него обнаружили нарушение сердечной деятельности и отстранили от тренировок; вновь встал вопрос о пригодности к полетам. Однако в конце концов пришли к выводу, что эти нарушения носили временный характер. Его мечта, к которой он шел с таким упорством и настойчивостью, наконец, сбылась — он был назначен командиром корабля «Восход», впервые в мире поднявшего на орбиту экипаж из трех человек.

Как высокопрофессиональному специалисту В. М. Комарову было поручено испытать в космосе новый корабль «Союз». На этом корабле было много технических недоработок. Единственный технологический пуск закончился аварией. Володя знал о ненадежности корабля, о достаточно большой вероятности возникновения аварийных ситуаций. Но когда я его спросил, почему он не отказался от полета, В. М. Комаров ответил вопросом на вопрос: «Если не я, то кто другой?»

Вспоминая о В. М. Комарове, Г. С. Титов писал: «Володя относился к тем людям, которые не знают усталости на жизненном пути, никогда не теряют веры в себя. Упругий ветер сопротивления, ударяющий в грудь, постоянно рождает в ней второе дыхание, помогающее преодолевать трудности. Когда такие люди, как Володя, достигают успеха, он никогда не бывает случайным и кратковременным. В первой группе космонавтов Володя был постарше нас и благодаря своим знаниям, серьезности и авторитету стал совестью коллектива. Мы помним его любимую фразу: «Никто нас в жизни не может вышибить из седла!» и скорбим о гибели нашего друга и товарища Владимира Михайловича Комарова. Утешает лишь то, что он отдал жизнь не зря. Мы хорошо понимаем, что своими новыми успешными рейсами к звездам мы все будем обязаны его знаниям, его опыту, его беспредельному мужеству» (181, с. 230—231).

О взаимоотношениях между членами второй антарктической экспедиции адмирал Р. Бэрд писал: «Наша экспедиция представляла собой дружеский коллектив людей, знавших свое дело и те требования, которые к ним предъявлялись, причем каждый член коллектива работал в соответствии с индивидуальными склонностями ради единой, общей цели. Быть может, только такая система свободных товарищеских взаимоотношений могла сплотить и сблизить различные темпераменты и характеры» (30, с. 169).

В книге «Жизнь на льдине» И. Д. Папанин пишет, что работая на льдине всех нас объединяла единая цель «выполнить большую программу научных работ, которая была нам поручена советской наукой, правительством... я не раз выражал удовлетворение составом экспедиции. Все жили дружно, не капризничали, избегали ненужных трений, помогали друг другу... У каждого, конечно, есть и свои слабости, и свои индивидуальные человеческие качества, но ничто не мешало нам выполнять возможную задачу» (140, с. 15—16). То же можно сказать и об экспедиции Р. Скотта и других.

В настоящее время все более активно развертывается международное сотрудничество в освоении космического пространства. Директор НАСА Дж. Флетчер, посетивший Советский Союз в 1974 г., назвал международное сотрудничество «единственным реальным средством реализации таких грандиозных замыслов, как создание крупной станции на околоземной орбите, научной базы на Луне и экспедиции на Марс».

Сотрудничество в области освоения космического пространства привело к тому, что экипажи орбитальных станций теперь комплектуются из людей не только различных национальностей, различного мировоззрения и вероисповедания, но и профессий. Вот почему для космической психологии большой интерес представляют наблюдения за работой интернациональных экипажей.

Советский ученый П. Д. Астапенко провел зимовку в 1958—1959 гг. на американской станции «Литл Америка-5», на которой также было несколько ученых из других (помимо США) стран. «Следует сказать, — пишет он, — что хотя в научном отношении коллектив сотрудников МГГ (Международного Геофизического Года) не представлял единого целого, тесное повседневное общение, совместная борьба с трудностями, с суровой природой Антарктики объединили людей, сдружили их. У меня сохранились самые лучшие воспоминания о взаимоотношениях между американскими учеными-полярниками, зимовавшими в Литл Америке» (6, с. 81—82).

Заслуживает внимания и опыт плавания парусного судна «Ра», в состав экипажа которого Т. Хейердалом были включены люди различных национальностей и взглядов. Вот что пишет о значении обшей цели для объединения экипажа Ю. А. Сенкевич: «Но даже когда кое-кому из нас казалось, что с «дружбой и кооперацией» на «Ра-1» дела из рук вон плохи, центростремительные силы в нашем коллективе все равно были гораздо мощнее центробежных. Что объединяло нас? Конечно, прежде всего — единство цели. Цель поначалу была элементарной: доплыть, доказать себе и другим, что ты настоящий мужчина, немного прославиться. Некоторую роль играл и материальный стимул. Абдулла, например, делился радужными мечтами: покупает после путешествия такси, нанимает шофера...

Мир, из которого мы вроде бы удрали, не желал нас отпускать. Он регулярно напоминал о себе — не только хвастливыми байками Жоржа, но и тревогой Карло насчет вероятных фотоконкурентов, и раздумьями Тура над тем, не повлияют ли мои репортажи для «Комсомольской правды» и «Известий» на его контракт с агентством ЮПИ». И еще: «Мы очень разные! Очень! И на то, что происходит с нами, откликаемся по-разному. И кто знает, что с нами сталось бы, если бы давление извне в нашей группе не уравновешивалось таким же мощным давлением изнутри! Ни для кого из нас не тайна, что доплывем мы или не доплывем — зависит только от нас. От каждого и более того, — от всех в целом. Вместе, всегда вместе, вопреки фрустрациям, стрессу, нелимитированной активности и прочим жупелам, — только вместе, в этом спасение и победа и торжество концепции, которую мы взялись доказать» (160, с. 102, 139—140).

Подводя итог всем рассуждениям о психологическом статусе экипажа «Ра», Сенкевич заключает: «Последнее и главное. Для того, чтобы эффективность группы была наивысшей, каждый ее участник должен четко осознавать общественную значимость как своих действий, так и действий товарищей, действий всей группы в целом... Преодолевая неминуемые трудности и принося неминуемые жертвы, человек должен знать, во имя чего он это делает; чем престижней задача, тем здоровей — при прочих равных — психологический климат. Причем престижность подразумевается не только логически расчисленная — этого мало, — но и «пропущенная сквозь сердце». Экспедиционная группа должна представлять собою союз единомышленников, спаянных и вдохновленных сознанием важности выполняемой цели» (160, с. 146).

В обзорной статье, посвященной проблеме сплоченности малых групп, Р. Л. Кричевский пишет: «Стремление объяснить феномен групповой сплоченности тем, насколько симпатичны члены данной группы (тенденция, характерная для многих исследователей малых групп), вызывает справедливые возражения» (93, с. 176). Мы согласны с мнением о том, что при комплектовании экипажа нельзя ориентироваться только на взаимную симпатию. Однако хотим подчеркнуть, что производить подбор только на основании общности цели, профессиональной подготовленности, способности работать в экстремальных условиях без учета взаимной симпатии, сходства во взглядах, возрасте, интересах и т. д. также будет неправильно. Если не учитывать перечисленные компоненты, то во взаимоотношениях членов экипажа может появиться психологическая напряженность, нередко заканчивающаяся конфликтом и даже расколом группы.

О возникновении напряженности во взаимоотношениях людей в условиях гермокамеры, объединенных очень важной для науки общей целью, но значительно отличающихся по возрасту и характеру, можно составить представление из отрывков дневниковых записей двух испытуемых, врачей по специальности — С. П. Кукишева (44 года) и Е. И. Гаврикова (25 лет).

Кукишев, 19-е сутки: «...Мало у нас пока общих интересов; работа, чтение, дневник и молчание».

Гавриков:

20-е сутки: «У нас в камере все хорошо, тишь и гладь — божья благодать. Общаемся мало, даже меньше, чем нужно, и, по-моему, не в обиде за это друг на друга...»

21-е сутки: «Я поражаюсь выдержке С. П. Он ни разу «не сорвался», а я, видимо, не совсем удобоваримый тип».

24-е сутки: «Интересные у нас отношения. Я до сих пор не пойму. Порой он мне неприятен...».

25-е сутки: «С. П. говорит, что он себя бодро и прекрасно чувствует, а сам тоже зевает и тянется не меньше меня. Пижонит что ли? Все-таки не пойму его. Общаемся мы немного. Мы, видимо, не ужились, а сработались. При такой совместной жизни дома я бы давно поругался! Раньше я этого не замечал за собой, но С. П. считает, что это так. Я не хочу ссор на борту нашего ковчега. Я уж как-то сжился с камерой, с ее тусклыми, безликими салатными стенами, герметическими дверями, банками, электродами... Вдруг захотелось покурить. Сказал С.П., говорит: «Баловство»... Психику он травмирует в пределах нормы...»

Кукишев:

29-е сутки: «Меняется все: настроение, восприятие, отношение, ощущения».

30-е сутки: «...Ну вот и прошел месяц нашего пребывания в камере. Что я могу сказать по этому поводу? Это вполне приемлемый срок, и дался он мне довольно легко. Наиболее трудными, пожалуй, были 3-4 первых дня и с 12-х по 18-е сутки. Сейчас жизнь вошла в свой обычный ритм… Вообще мне до сих пор непонятны наши отношения. Сегодня я подумал, что они чем-то напоминают отношения двух робинзонов после примирения. Мы, как правило, не спорим. Лишних разговоров не ведем. Вообще мало разговариваем. Может быть, у нас разный круг интересов, потом сказывается разница в возрасте...» (3, с. 107—108).

Из приведенных записей нетрудно проследить, как у испытуемых, объединенных общей целью — провести сложный научный эксперимент — при взаимном общении возникает психическая напряженность, а точнее психологическая несовместимость. Во избежание этой напряженности они сокращают общение до минимума, ограничиваясь обменом «деловой информацией». Этот эксперимент длился всего месяц. Но если бы он продолжился до года, не исключено, что у испытателей произошли бы невротические срывы.

В 1930—1931 гг. была организована экспедиция в Гренландию для изучения мест, пригодных для авиационных баз. Возглавлял экспедицию Дж. Уоткинсон. На «Ледниковом щите» была основана небольшая база, в которой остались на зимовку Квинтин Рили и Мартин Линдсей — люди разного характера и темперамента, но испытывающие взаимную симпатию. Для нас представляет интерес их взаимная оценка друг друга в дневниковых записях. В начале зимовки в своем дневнике Квинтин Рили записал: «Чувствую, что жить с Мартином будет чудесно. Ничто не выводит его из равновесия, и он самый добродушный человек из всех, с кем мне приходилось встречаться. Поистине великолепный партнер для такой игры». Мартин Линдсей, оценивая результаты работы, делает следующую запись: «Мы всегда вели себя вполне непринужденно, и нам не стоило никаких усилий ладить между собой. Это тем более удивительно, что и по темпераменту, и по вкусам мы в сущности не имели ничего общего» (170, с. 17). Вспоминая об этой зимовке в последующем, М. Линдсей писал: «И хотя дни, проведенные вместе на Ледниковом щите, уничтожили всякие преграды между нами, как это ни странно, подобная близость никогда больше не восстанавливалась» (170, с. 17). Комментируя эту запись, Скотт, начальник экспедиции, писал: «Когда оглядываешься на прошлое, это вовсе не кажется странным. Как ни отличались в других отношениях их темпераменты, оба они принадлежали к типу людей, готовых на добровольные жертвы (это снова проявилось во время войны). Они питали одинаковую склонность к тому, что им приходилось делать. В тех примитивных условиях они смотрели на вещи совершенно одинаково, чего никогда не наблюдается у двух человек, как бы много общего между ними ни было, в полнокровной разнообразной жизни на родине. Если бы только они вернулись на Ледниковой щит, они снова без всякого насилия над собой зажили бы одними и теми же интересами, развлекая друг друга воспоминаниями о своей жизни на родине и рассказывая о себе, как о посторонних людях из иного мира» (170, с. 18).

Все сказанное позволяет сделать вывод о том, что все люди в экспедиции вряд ли будут испытывать друг к другу симпатии; и это естественно. Но, при формировании экспедиций важно, чтобы среди ее членов не было людей, к которым остальные испытывают антипатию.

С вопросом, вынесенным в заголовок параграфа, нередко обращаются журналисты к космонавтам, полярникам или к испытателям, длительное время пробывшим в космосе, Арктике, или в гермокамерах. Видимо, есть смысл прислушаться к ответам на этот вопрос.

В. Коваленкок (космонавт): «Я подбирал бы людей, знающих свое дело, умеющих ценить дружбу, отзывчивых, в любых ситуациях умеющих сохранять чувство доброты, человечности. Не брал бы людей односторонних».

А. Иванченков (космонавт): «В состав экипажа межпланетного корабля должны входить не только хорошие специалисты, но прежде всего глубоко порядочные люди, умеющие ценить дружбу, отзывчивые, чуткие по отношению к другим и, конечно, обладающие чувством юмора».

А. Божко (годичный эксперимент в гермокамере): «Пусть очень серьезно отнесутся к подбору экипажа. Методы такого подбора имеются, но есть немало и нерешенных вопросов. Не исключено, что откажут не агрегаты, а люди, коллектив, если он будет подобран не совсем удачно. Неплохо, если они смогут сначала пожить некоторое время вместе, чтобы «притереться» друг к другу. Мы эту практику прошли и знаем, что это не всегда легко».

Г. Мановцев (годичный эксперимент в гермокамере): «Космонавтам также надо запастись большим терпением, деликатностью, уступчивостью. Думается, что надо отказаться от всяких игр, даже шахмат. Это может стать источником обострения ситуации» (171, с. 141).

Ф. Лоу (исследователь Антарктики): «В первую очередь избегать людей эгоистических, лишенных чувства коллектива. Высокомерный эгоизм всегда опасен... — это не просто отсутствие эгоизма, но внимательное отношение к окружающим, умение считаться с мнением других людей» (14, с. 30). Об этом, но применительно к космическому полету в дневнике, написанном на станции «Салют», у В. Волкова находим: «Будущие космические корабли, и особенно орбитальные станции, будут комплектоваться целым коллективом людей. Будут в этом коллективе астрономы и метеорологи, географы и картографы, врачи и связисты и многие другие специалисты. И очень важно, чтобы эти люди отлично понимали друг друга, могли прощать один другому мелкие ошибки и слабости, уважали в каждом чувство собственного достоинства и жили единым дыханием, единым порывом. То, что иногда допустимо в отношении людей на Земле, совершенно недопустимо в Космосе. Я вспоминаю полет нашего экипажа в составе трех человек. В течение всего полета, если не считать самых незначительных мелочей, мы работали как один человек, доверяя и помогая друг другу. И это, безусловно, помогало нам в процессе выполнения полета вдали от родных, близких и друзей» (37, с. 169)

При нормальном процессе общения взаимопонимание, уступчивость обеспечиваются наличием у человека эмпатии (греч. empathea — сопереживание), т. е. способности постижения эмоциональных состояний другого человека на интуитивном уровне в форме сопереживания. Выраженность этой способности колеблется в широких пределах. Это качество у претендента для работы в экстремальных условиях может и не достигать высокого уровня, но оно не должно переходить в свою противоположность — полное отсутствие.

При наличии этих качеств, как показывают наблюдения во многих случаях, различие в характерах и темпераменте не препятствует психологической совместимости членов экипажа, а иногда даже способствует ей. Вспомним полет А. Г. Николаева и В. И. Севастьянова на космическом корабле «Союз-9». Командир корабля А. Г. Николаев, отнесенный к флегматическому темпераменту, а В. И. Севастьянов — к сангвиническому, — разные не только по темпераменту, но и по характеру люди. Выражение древних: «Мы ищем в друге то, чего сами лишены» пожалуй, больше всего подходит к этой космической паре. Неторопливость, аккуратность, большая сосредоточенность и эмоциональная сдержанность А. Г. Николаева удачно сочеталась и дополнялась страстностью, стремительностью, тонкой наблюдательностью и быстрыми реакциями В. И. Севастьянова. Чуткость, уступчивость, трогательная внимательность и забота друг о друге были присущи этим людям как во время тренировок, так и во время полета.

По окончании полета А. Г. Николаеву задали вопрос: «Восемнадцать суток вы и В. И. Севастьянов находились с глазу на глаз в замкнутом пространстве, вдали от Земли. Каковы результаты полета с точки зрения психологической совместимости, не сказалась ли на ваших взаимоотношениях разность характеров?» А. Г. Николаев ответил: «У нас психологическая совместимость была хорошая. Мы в наземных условиях очень долгое время готовились вместе. Мы старые друзья. Все вопросы решали вместе, помогали друг другу в работе советами, помогали вести эксперименты. Если один выполнял эксперимент, то второй не сидел сложа руки. Разность характеров, мне кажется, наоборот, помогала. Если бы он был молчаливым, как я, мы могли бы промолчать весь полет. А он более разговорчив» (160, с. 244).

В отношении психологической совместимости очень удачно был подобран и экипаж орбитальной станции «Салют-3». Темперамент, энергичность, жизнерадостность П. Р. Поповича хорошо сочетались во время полета со спокойствием и рассудительностью Ю. П. Артюхина. «Лед и пламень» — охарактеризовали психологи эту космическую пару. Их полету предшествовала многолетняя дружба.

Не только наблюдательные писатели, но и талантливые руководители, работавшие в экстремальных ситуациях, утверждают, что люди с различными характерами по-разному влияют на настроение окружающих, изменяют его в определенном направлении. Есть люди оптимистические, не унывающие в любых трудных обстоятельствах, вселяющие веру в успех, поднимающие настроение окружающим, их активность. Литературным примером такого человека может служить комиссар из произведения Б. Полевого «Повесть о настоящем человеке». «С появлением комиссара в палате произошло подобное тому, что было по утрам, когда сиделка открывала форточку и в нудную больничную тишину вместе с веселым шумом улицы врывался свежий и влажный воздух ранней московской весны».

Есть люди, которые благотворно действуют на окружающих своей моральной чистотой, чуткостью и отзывчивостью; каждому, кто соприкасается с ними, хочется быть лучше. В. Г. Белинский о А. И. Герцене писал: «Этот человек мне все больше и больше нравился.» Какая восприимчивая, движимая, полная интересов и благородства натура!.. Мне с ним легко и свободно. Это живая натура вызывает наружу все мои убеждения» (11, с. 190).

Некоторых людей называют «легкими» потому, что с ними легко; они действуют на настроение других людей успокаивающе, нередко вносят в окружающую атмосферу веселье и радость. Такой человек легко настраивается на вашу волну или вы на его. Трудно понять, от чего это зависит, но в присутствии «легкого», психиатры говорят «синтонного», человека вы чувствуется себя легко и естественно, точно так же, как и он в вашем. Вы только что познакомились, но создается впечатление, что он вас давно знает, а вы его, у вас понимание с полуслова и без всякой фамильярности. К такого рода «легким» относится добродушный доктор А. П. Самойленко, описанный А. П. Чеховым в повести «Дуэль». Он был не только «легким», но очень добрым и внимательным к людям человеком. Этим и объяснялось его благотворное влияние на других.

Вспомним Ю. А. Гагарина. Он сразу обращал на себя внимание своей внешностью: открытое лицо, голубые глаза, из которых как бы струилась доброта, обаятельная улыбка. В «гагаринской улыбке» с полной определенностью отражались такие черты характера, как склонность к юмору, приветливость, жизнерадостность, открытость для общения. Обладая врожденным даром мгновенно оценить эмоциональное состояние собеседника, он сразу выбирал нужную тональность для разговора. В беседе с ним возникало ощущение, что ему очень хорошо и интересно с вами. Он не говорил это словами, а просто смотрел на собеседника очень дружелюбно и внимательно выслушивал его. Он был одарен особой «магнитной» притягательностью, способностью привлекать к себе людей. «Легких» людей нельзя отождествлять с легкомысленными, таким был, например, Стива Облонский в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина».

Есть люди плохо влияющие на настроение. Они принадлежат к разным категориям. Прежде всего надо назвать людей скучных, занудных, присутствие которых людям тягостно, так как бессодержательность, «серость», безжизненность этих людей создают вокруг уныние и скуку. Здесь речь не идет о психопатических личностях; эти люди явно не подходят к работе и жизни в экстремальных условиях.

Чувство юмора обычно проявляется в умении отыскать смешную черточку в ситуации, где казалось бы, нет ничего смешного. Умение отыскать смешное в несмешном, комическое в серьезном дано не каждому, хотя в жизни смешное и трагическое не только соседствуют, но иногда просто поразительно слиты и неотделимы. Чувство юмора — это эмоциональная реакция, превращающая потенциально отрицательную эмоцию в ее противоположность, в источник положительной эмоции, в источник смеха. Народная пословица об этом слиянии («реверсировании») говорит: «И смех и горе».

Юмор нередко выступает как защитная реакция в тяжелые моменты жизни человека. К. Маркс однажды посетил Генриха Гейне, — вспоминает Ф. Кугельман, — в то время уже прикованного к постели. «Он был так болен, что к нему едва можно было прикасаться, сиделки поэтому носили его в кровать на простыне. Гейне совсем слабым голосом приветствовал Маркса: «Видите, дорогой Маркс, дамы все еще носят меня на руках».

Существует обширная литература о чувстве юмора и остроумии Б. Шоу. Рассказывают, что однажды престарелый драматург был сбит с ног на дороге лихим велосипедистом, но к счастью, отделался легкой травмой. Когда смущенный виновник столкновения стал сконфуженно извиняться, Б. Шоу прервал его словами: «Да, действительно вам не повезло. Прояви вы чуть больше энергии — и вы бы заработали себе бессмертие, став моим убийцей».

Немногие люди — даже и более молодые — нашли бы в себе достаточно душевной силы, чтобы в подобной ситуации ни прибегнуть к брани, к бесполезным упрекам, а ограничиться шуткой.

С одной стороны, чтобы подняться над трагической ситуацией, суметь взглянуть на себя как бы чужими глазами и отыскать смешное в трагическом, — для этого нужно обладать не только чувством юмора, свидетельствующего об остроте ума, но и обладать большой силой духа. С другой стороны — это чувство само становится источником душевной стойкости, помогает переносить удары судьбы, смягчает падения и неудачи. Ведь чтобы отыскать смешное перед лицом опасности, требуется большой оптимизм и мужество. Иллюстрацией тому может служить эпизод из последнего дня жизни французского поэта XV в. Франсуа Вийона, приобретшего известность как нежного лирика и блестящего стилиста. Но он был бродягой и разбойником, грабившим аристократов. За это и был приговорен королевским судом к повешенью. В ночь накануне казни, буквально «под виселицей», он сочинил четверостишие:

Чтобы подняться над ситуацией в ожидании казни, уловить в ней комизм, пусть грубоватый, и еще написать стихи — нужно иметь больше самообладание.

Слово «юмор» ассоциируется у многих людей со словом «сатира» благодаря названиям соответствующих разделов в журналах. Значительно реже «юмор» ассоциируется со словом «остроумие», которое многогранно.

Оно может быть ответом на недоброжелательный, обидный выпад человека, особенно со стороны вышестоящего на иерархи» ческой лестнице. З. Фрейд рассказывает о случае, когда молодой граф после смерти отца, вступая во владения обширными поместьями, объезжал свои деревни. В одной из них он увидел парня, как две капли воды похожего на себя. И свита обратила внимание на это поразительное сходство. Подозвав крестьянина, граф спросил со смехом: «Что, не служила ли мать у нас в замке?» — «Нет, мать не служила, а отец — служил» (115, с. 145).

Особенность ответа состоит в том, что крестьянин обыграл элементы фразы, имеющиеся в оскорбительном нападении. В этом диалоге ему удалось поразить обидчика его собственным оружием, обратить против врага острие его же шпаги.

И совсем никогда не встречаются рядом слова «чувство юмора» и «чувство сострадания». Между тем, как считает А. Н. Лук (15), здесь есть нечто общее. Чтобы уловить это общее, нужно проследить за развитием самосознания у ребенка. На определенной ступени развития ребенок оказывается в состоянии представить себя на месте другого, силой воображения «перенести» чужую боль на себя. Именно в этот период у детей формируются такие чувства как жалость и сострадание. Но этого мало. Ребенок оказывается способен выполнить и более трудную операцию — представить себя со стороны, чужими глазами увидеть себя и свои поступки. Эта способность и есть база для формирования чувства юмора в высшем его проявлении, позволяющего критически отнестись к себе самому или отыскать смешное, т. е. проявить стойкость в неприятных ситуациях. К сожалению, эта способность не всегда реализуется в процессе воспитания. Разумеется, одной только способности увидеть себя со стороны недостаточно. Чувство юмора сочетается с самокритичным умом, раскованностью мышления и с уверенностью в своих силах.

Воспитание чувства юмора у детей — не простое дело. Если родители позволяют себе с хохотом вручить ребенку пустую конфетную обертку, или готовы смеяться над человеком, упавшем в лужу, то вряд ли стоит рассчитывать, что у таких родителей вырастут дети, обладающие чувством юмора. Еще Гете писал, что «ни в чем так не обнаруживается характер человека, как в том, что он находит смешным». Можно перефразировать великого так: «Скажи над чем ты смеешься, и я скажу, кто ты».

Поэт Михаил Светлов был глубоко убежден, что первый и главный помощник воспитателя — юмор. Недостатки первым делом надо не осуждать, не вызывать в ребенке страх наказания, а высмеивать; надо заставить его улыбнуться. Свойство всех детей — нарушать установленное. А если это нарушение показать в смешном и нелепом виде? Если показать ребенку, что он в своем нарушении не столько грешен, сколько смешен? Он приводит два примера из практики воспитания юмора у собственного сына: «Однажды я вернулся домой и застал своих родных в полной панике. Судорожные звонки в «неотложку». Шурик выпил чернила.

— Ты действительно выпил чернила? — спросил я.

Шурик торжественно показал мне свой фиолетовый язык.

— Глупо, — сказал я, — если пьешь чернила, надо закусывать промокашкой.

С тех пор прошло много лет — и Шурик ни разу не пил чернила.

В другой раз я за какую-то провинность ударил сына газетой. Естественно, боль была весьма незначительной, но Шурик страшно обиделся:

— Ты меня ударил «Учительской газетой», а ведь рядом лежали «Известия».

Тут я и понял, что он больше не нуждается в моем воспитании» (16, с. 52).

«Арктика не любит хмурых, неулыбчивых людей, — свидетельствует П. Астапенко. — Таким трудно во льдах, а еще труднее жить во льдах с такими людьми другим» (6, с. 88). Американцы, совместно работающие на станции «Восток», рассказывает П. Астапенко, «были поражены, какое хорошее, веселое настроение у советских людей: они все время смеются, поют, шутят, подбадривают друг друга». П. Астапенко отмечает, что шутка в большом ходу была и в Литл-Америке (Антарктида), где жизнь была наполнена напряженным и опасным трудом. Так, только за четыре года, с 1956 по 1959 г., 17 американцев погибли при различного рода несчастных случаях в Антарктике. На станции «Молодежная» есть кладбище, на котором похоронено 20 полярников из России. Эти факты говорят о том, что на антарктических станциях, как и на космических кораблях и подводных лодках постоянно, порой не осознаваемо, присутствует психогенный фактор угрозы для жизни.

Продолжим прерванную цитату: «Все это были молодые ребята, моряки, водители тракторов, летчики — такие же улыбающиеся американцы, какими я привык видеть моих товарищей по зимовке в Литл-Америке». Он рассказывает, как возвратились на станцию два тракториста, провалившиеся в трещину во льду со своей машиной и прицепленными к ней санями. Их извлекли с глубины 35 метров и доставили в наш лазарет. Через несколько дней они уже стали посещать столовую, где товарищи оказывали им всяческое внимание, но не выражением соболезнования, а ободряющей улыбкой, легким похлопыванием по плечу, шуткой — всем, что может поднять настроение, что способно облегчить физическое страдание.

Можно было слышать как к пострадавшему обращались с вопросом: «Что, Филл, тебе так и не удалось просверлить трактором сквозную дыру в шельфе?»

Ответ давался в таком же шутливом тоне: «Сани помешали, а то бы мы с Джимом теперь знали точно, где кончается лед и начинается вода».

Спрашивающий и отвечающий, оба смеются, довольные друг другом: улыбаются и остальные, присутствующие при этом разговоре... Так смеялись зимовщики Литл-Америки среди льдов, и смех этот звучал вполне естественно, помогал коротать время, облегчал жизнь» (6, с. 89).

Когда на станцию «Салют-6» прибыл экипаж, в который входил космонавт О. Макаров, то «абориген» станции Г. Гречко в иллюминатор показал ему «по секрету» эскадру инопланетных кораблей. Мы уже говорили, что в космосе по орбите движутся контейнеры с мусором, которые периодически отстреливаются со станций. О. Макаров поверил: «Святая правда. Я у него был в качестве подопытного теленка. Все люди ждут чего-нибудь необычного и покупаются на это. И я купился». Этот «прикол» вызвал веселье среди обитателей станции.

Конечно, совсем не обязательно, чтобы все члены экипажа обладали способностью шутить в любой ситуации. «Я не представляю себе коллектива, — писал А. Макаренко, — составленного из угрюмых людей. Должен быть хоть один весельчак, хоть один остроумец... У меня был педагог Терский. Я дрожал, как бы его у меня не сманили. Он был удивительно веселый человек. Он меня заражал и воспитанников заражал своим буйным весельем... Он без веселья и минуты не мог ничего делать, причем он оказался удивительным мастером на всякие выдумки и т. д.» (117, с. 132). Известно, что Терский дружил с поэтом А. Т. Твардовским. Не сомневаюсь, что многими чертами характера Терского поэт «наградил» солдата-балагура Васю Теркина в знаменитой поэме, показав, что в тяготах боевой жизни шутка иной раз нужнее хлеба и глотка воды.

За несколько лет до А. Т. Твардовского А. И. Куприн нарисовал образ балагура и забавника, солдата Замошникова: «На походе... его хлесткие, забористые слова часто заставляют приотставших солдат сочувственно гоготать и нравственно встряхиваться». Командир роты уверен, что «такой затейщик в военное время, да при трудных обстоятельствах, — чистая драгоценность. Замошников вовсе не плоский шут... Просто жизнь в нем кипит неудержимым ключом...»

Генератором жизнерадостного настроения в первом отряде космонавтов был Ю. А. Гагарин, которого, как мы уже говорили, отличала улыбчивость, жизнерадостность. Его шутки и «подначки» сыпались как из «рога изобилия». Причем он отличался тонким юмором, а «подначки» по отношению к товарищам не были грубыми и жестокими.

Художественная литература в лице А. И. Куприна, А. Т. Твардовского и других писателей отразила и убедительно показала важность иметь в команде, экипаже и вообще в любой группе, выполняющей опасную для жизни работу в экстремальных условиях, людей жизнерадостных, с чувством юмора.

Обращаясь в Академию наук СССР с просьбой подобрать для экипажа судна «Ра» врача, Тур Хейердал выдвинул два условия: «Он должен владеть иностранным языком и обладать чувством юмора!» Впоследствии об этой, казалось бы, удивительной просьбе с точки зрения «серьезных» людей Т. Хейердал писал: «О медицинской квалификации я ничего не писал, так как без того не сомневался, что Академия наук подберет первоклассного специалиста. Вот почему я ограничился просьбой подобрать человека, обладающего чувством юмора и говорящего на иностранном языке. Не все отдают себе отчет в том, что добрая шутка и смех — лучшее лекарство для души, лучший предохранительный клапан для людей, которым предстоит неделями вариться в одном котле, работая в трудных, подчас даже опасных условиях» (193, с. 3).

Мы уже рассматривали некоторые методические приемы формирования экипажей орбитальных станций, членов арктических экспедиций и других групп, которым приходится работать в условиях групповой изоляции. Но можно с уверенностью сказать, что отбор — это лишь начальный период формирования монолитного экипажа.

Изолированная группа, как и любой коллектив — это живой организм, а не простая арифметическая сумма индивидов. Как качественно новая категория, она подчиняется социально-психологическим закономерностям, без знания которых невозможно управлять людьми в экологически замкнутых системах.

Впервые динамику развития обычного коллектива описал А. С. Макаренко, выделив несколько стадий. Конечно, полностью накладывать социально-психологические закономерности в коллективе, работающем в обычных условиях, на изолированные группы нельзя, но с некоторыми коррекциями учитывать их следует.

Если учесть, что крупные орбитальные станции, антарктические экспедиции состоят из людей различных специальностей, различного возраста, а также и из разных стран с различным общественным укладом, предположить, что у них будет полная общность взглядов, интересов и т. д. очень трудно.

Нам представляется, что если практически невозможно в экипажи и экспедиции из десяти и более человек отобрать людей с общими взглядами, интересами, взаимопривязанностью и т. д., то, по крайней мере, необходимо, сделать так, чтобы в состав коллектива входили неформальные группы, связанные близкими товарищескими отношениями. Из опыта известно, что если этого не учитывать при формировании экспедиций, то в их составе могут оказаться «отверженные».

Формальная структура группы отражает взаимоотношения людей по деловому или функциональному принципу. Здесь взаимоотношения регулируются заданными нормами, зафиксированными в уставах, наставлениях, инструкциях. Одновременно с развитием формальной структуры коллектива развивается и неформальная (неофициальная). В неформальной структуре коллектива взаимоотношения строятся на принципах личностных отношений — симпатии или антипатии, доверия или недоверия, признательности или негативизма и т. д. У человека как существа общественного существует своеобразная ориентировка в психике других людей. Начало такой ориентировки можно, собственно, увидеть в синтонии и интеллектуальном созвучии, представляющем собой своеобразный эмоциональный контакт с другим человеком. В соответствии с этим потребность ориентировки в эмоциональном настроении других людей следует назвать потребностью в «эмоциональном контакте». «Эмоциональный контакт» предполагает существование двухстороннего контакта, в котором человек чувствует, что является предметом заинтересованности, что чувства других людей «созвучны» с его собственными чувствами. Без соответствующего настроя людей, окружающих человека, не может возникнуть эмоционального контакта. Эмоциональный контакт, таким образом, представляет собой состояние, когда человек не только спокоен, будучи уверенным, что ему ничто не угрожает, но также чувствует, что является объектом интереса окружающих.

В своем воображении человек постоянно строит планы на будущее, анализирует какие-либо факты, делает выводы и т. д. Одной из причин потребности в общении является то, что человек в беседе с другими, рассказывая о своих мыслях, сомнениях, переживаниях, мечтах, как бы соотносит их с мнениями (нормами) людей той группы, с которой он себя идентифицирует. При этом доверительное лицо, т. е. свидетель его внутреннего мира, необязательно должен быть в этом общении красноречивым; с него бывает достаточно кивка головы или короткой реплики: «возможно» или «да-да» — уже этими короткими фразами собеседник вносит необходимые коррекции, в которых нуждается человек.

Неформальная структура группы, как система эмоционально окрашенных связей между ее членами, обращена внутрь группы, на самих ее членов и их личностные качества, в то время как официальная структура обращена во внешнюю среду, т. е. на задачу деятельности. Внутренняя основа личных взаимоотношений между людьми в неформальной структуре — потребность в общении. При этом в выборе партнера по общению важную роль играют такие качества, как физическая сила, интеллект, нравственность, энергичность, красота и т. д. Находясь в неформальных отношениях, люди имеют возможность проявлять свою индивидуальность сравнением своих сил, способностей и достоинств с аналогичными атрибутами других участников группы. В результате этого одни люди приобретают большее влияние, другие меньшее — в зависимости от своих индивидуальных качеств.

Если говорить о космонавтике, то как только определяется экипаж, космонавты стремятся как можно ближе узнать друг друга. «Все мы знали друг друга достаточно долго, — замечает В. А. Шаталов. — Однако одно дело — общее знакомство, привычное человеческое общение, а другое — общение в составе экипажа космического корабля» (196, c. 87) В. И. Севастьянов пишет: «Создание сплоченного экипажа начинается задолго до полета. И главное в этом процессе — узнать друг друга в труде и в быту, узнать и поверить, что твой товарищ ведет себя достойным образом в напряженных критических ситуациях» (159, с. 35).

В процессе занятий и тренировок, совместного досуга у космонавтов складывалось представление друг о друге. В. А. Шаталов рассказывает, что «поначалу А. С. Елисеев показался мне нелюдимым, угрюмым, но уже после первых космических тренировок я понял, что ошибался, — Алексей был и общительным и веселым, он хорошо чувствовал и понимал юмор. Порой он был резок с товарищами, но быстро отходил и тогда становился даже излишне стеснительным, тихим, скромным. Как бортинженер, он был незаменимым — прекрасно знал конструкцию корабля, охотно делился своими знаниями с нами, всегда мог ответить на любой технический вопрос, да не только на технический — с ним можно было говорить о чем угодно. Увлекался он литературой, музыкой и театром».

Чем шире «палитра» характеров в коллективе, не переходящих границы патологии, тем шире выбор для каждого члена группы. Это положение, как нам представляется, находит свое подтверждение в интересном наблюдении Ю. А. Сенкевича. «Иногда я думаю, — пишет он, — в случае если бы в состав экспедиции мог быть включен или Жорж, или Карло, кого бы я, будь моя воля, взял с собой? Карло — великолепный парень, и Жорж — великолепный парень. Карло трудолюбив необычайно, работает без сомнения больше всех на «Ра» — Жорж особенно хорош там, где можно показать себя и совершить чудеса героизма, но от будничных обязанностей не прочь отвертеться. Карло всегда гордо отклоняет помощь, — Жорж радостно ее принимает. Карло ревнует к чужой занятости, он словно боится, что сосед наработает на мизинец больше, — Жорж счастлив, если ему покажется, что он соседа перехитрил. Карло — серьезный труженик, Жорж — развеселый балагур. Но кого из двоих я все же взял бы на «Ра»? Не знаю. Трудный выбор, и хорошо, что мне не придется его делать. Я люблю Карло Маури за то, что он такой крепкий человек, и люблю Жоржа Сориала за то, что он такой беспечный и неорганизованный человек. Для экспедиции, мне кажется, равно нужен и Карло с его непримиримостью, с его цельным и надежным характером, и Жорж, который может развлечь в любой момент, поможет шуткой и сгладит острые углы, а желающему всегда предоставит богатую почву для нравоучений и критики — есть на ком отвести душу» (160, с. 87).

Формальная и неформальная структуры группы находятся в диалектическом единстве и противоборстве. Сбалансированность этого единства и определяет сплоченность группы, ее коллективно-психологические способности к эффективному решению стоящих задач. В хорошо организованных коллективах формальная структура является гегемоном в регулировании неформальных отношений. И, наоборот, там, где начинают преобладать неформальные отношения, принцип деловых контактов начинает отступать на второй план и заслоняться принципом личной заинтересованности.

В плане динамики системы отношений представляет интерес работа В. Д. Ткаченко, который исследовал взаимоотношения членов экипажей сейнеров, ведущих промысел рыбы за Южным полярным кругом. Следует отметить, что 95% экипажей до плавания не знали друг друга. Основная особенность исследования заключалась в том, что морякам представлялась возможность беспрепятственно выбирать партнера как для совместной работы, так и для проживания в каюте. Было установлено, что после стадии формирования представлений друг о друге наступает стадия разногласий. Для нее характерна смена партнеров по проживанию из-за отсутствия общих интересов, характерологических особенностей и т. д. В этот период наблюдались и частые переходы членов экипажа из одной бригады (вахты) в другую с целью смены руководителя. Отмечаются и переходы с одного судна на другое «из-за не симпатичности» капитана. Затем, через 30—40 дней, наступает стабилизация, характеризующаяся исчезновением напряженности во взаимоотношениях. Аналогичные результаты получила и Н. Ю. Хрящева, анализируя материалы исследований, проведенных врачами на антарктических станциях «Беллинсгаузен», «Восток» и «Новолазаревская».

На основе отечественного и зарубежного опыта и проведенных исследований можно утверждать, что система отношений людей на научных полярных и гидрометеорологических станциях, сейнерах и в других изолированных группах, как правило, проходит три этапа:

Первый этап — существование группы с разобщенной и неорганизованной структурой, без подгрупп. Члены группы мало знают друг друга. Процесс взаимоотношений строится главным образом за счет взаимодействия по деловому принципу. Неофициальные связи слабы и неустойчивы, часто возникают кризисные ситуации и тенденции к недопониманию, конфликтности. При условии достаточной заинтересованности группы в результатах своего труда в рамках групповой структуры идет интенсивный процесс общения. Он направлен на выявление каждым членом группы наиболее оптимальных и привычных для него форм и стилей взаимоотношений, взаимовлияния, восприятия и взаимопонимания.

Второй этап — возникновение группы с централизованной неформальной структурой, без подгрупп. В результате уже достаточно развитых взаимоотношений определяются личные позиции и вес каждого члена группы. Дифференцируется взаимооценочная и самооценочная сеть группы. В структуре группы возникает ядро (один-два человека), которое начинает пользоваться наибольшим авторитетом и неофициальным влиянием, происходит централизация отношений и предпочтения к этому ядру со стороны других членов группы. Намечаются определенные тенденции движения одних членов к ядру структуры, других на периферию. Объем взаимодействия членов группы и его интенсивность возрастают и систематизируются под регулирующим влиянием групповых норм и регламентирующих документов. Эффективность решения групповых задач во многом определяется тем, насколько положение официального лидера группы совпадает с его неофициальным статусом.

Третий этап — возникновение группы с централизованной структурой и подгруппами (группировками). Развитие взаимоотношений приводит к сближению людей. Возникают группы или психологические коалиции из двух-трех или более членов. Каждая такая коалиция отличается высокой однородностью поведенческих образцов и положительно окрашенными эмоционально-тяготенческими связями. В своем поведении группировки ориентируются на ядро структуры. Выявляются неформальные лидеры, в числе которых может оказаться и фигура формального руководителя.

Говоря о зимовках в Антарктиде, Р. Бэрд писал: «У нас, как и повсюду, людям было свойственно объединяться в группы, возникающие стихийно в результате общности вкусов, взглядов, привычек и характера. При этом не замечалось никакой отчужденности или враждебности по отношению к остальным товарищам, да это вовсе и не имелось в виду» (30, с. 246). Одно из ярких описаний структуры таких неформальных групп в экспедиционных условиях мы находим у Ю. А. Сенкевича.

На судне «Ра» во время плавания выделились три неформальные группы. В первую вошли Карло Маури, Абдулла Джибрин и Тур Хейердал. Характеризуя эту группу, Ю. А. Сенкевич пишет: «Чем бы Тур ни занимался, за ним всегда бредет тенью его верный Санчо Панса, Карло. Если Тур столярничает, Карло подает инструменты, если Тур собирается снимать, Карло кропотливо чистит его камеру... Тут нет льстивой услужливости, Карло не зарабатывает себе никаких выгод, напротив — Тур теребит его чаще, чем других. Просто Карло глубоко и преданно любит Тура и Тур платит ему тем же, и взаимоотношения их — образец дружбы, в которой один ненавязчиво главенствует, а другой готов подчиняться... Во время плавания Тур шефствовал над Абдуллой Джибрином. Для африканца, который не знал английского языка, Тур был не только командиром, но и покровителем. В общем, Тур был вообще для него чуть ли не единственным светом в окошке, и такое положение обоих устраивает, оно помогает Туру руководить Абдуллой, а плотнику с озера Чад скрашивает превратности походного житья-бытья» (160, с. 96).

Вторую устойчивую группу образовали Норман Бейкер и Тур Хейердал. Норман в этой экспедиции выполнял обязанности штурмана и радиста. Просиживая за радиоаппаратурой в полутемной хижине, Норман имел возможность иногда разговаривать с женой, с детьми и друзьями, что ставило его в несколько привилегированное положение.

В третью группу вошли Сантьяго Хеновес, Юрий Сенкевич, Жорж Сориал и Тур Хейердал. Рассказывая о своей подгруппе, Ю. Сенкевич пишет: «Кто знает, с чего мы потянулись друг к другу? Возможно, не последнюю скрипку сыграл возраст: молодость — бесспорная у Жоржа, относительная — у меня, а что касается Сантьяго, так он, несмотря на свои сорок пять лет, славный парень, именно парень, иначе его не назовешь, экспансивный и деятельный...

Мы сдружились за время совместных перетасовок-перегрузок и в свободную минуту стараемся быть вместе: разляжемся на крыше хижины или на носу и беседуем, и шутим наперебой. Забредет привлеченный нашими жизнерадостными возгласами Норман:

— А что это вы здесь делаете?

— Дуем в парус! Давай с нами!..

Вот вам третье сообщество: Сантьяго, я, Жорж и, разумеется, конечно же, Тур.

Обратите внимание: на «Ра» — три подгруппы, более или менее обособленные, и в каждую из них входит Тур. Повезло нам с лидером» (160, с. 97, 98).

Т. Хейердал следил за тем, чтобы никто из участников многонационального экипажа не остался в социальной изоляции. Особое внимание он уделял африканцу Абдулле, который знал только арабский язык и болезненно относился к дискриминации его как чернокожего. «Тур, — пишет Сенкевич, — тактичнейший среди нас, великолепно понимал сложность положения Абдуллы на борту «Ра». Он относился к африканцу очень внимательно, всегда был настороже, готовый смягчить ситуацию и сгладить углы. Тур просил Жоржа — единственного, кто вполне имел такую возможность, — чаще разговаривать с Абдуллой по-арабски, чтобы тому не было одиноко и тоскливо. Жорж принялся учить Абдуллу читать; ученик брал уроки с наслаждением, это развлекало и его и Жоржа, что тоже было немаловажно» (160, с. 95).

Адмирал Р. Бэрд о взаимоотношениях между офицерами и рядовыми в его экспедиции пишет: «Различные человеческие свойства сказываются даже в группе, находящейся на «Ларсене». Из четырнадцати человек, плывущих со мной, только один Рэссел Оуэн зовет меня по имени. Пришлось уже осадить одного офицера за высокомерное обращение с одним из участников экспедиции, оказавшимся простым солдатом. Этого офицера нельзя винить: у него еще не было времени освоиться с мыслью, что в нашей экспедиции привилегий не существует. В предприятии такого рода нет места социальным различиям» (30, с. 34).

У П. Д. Астапенко по данной проблеме находим: «Литл-Америка по составу преобладающего большинства зимовщиков, по укладу жизни, принципам организации труда, отдыха являлась станцией ВМС США с неизбежным господством единоначалия и военной дисциплины. Однако здесь в силу специфических условий антарктической зимовки вольно или невольно многое делалось, чтобы создать некое подобие братских отношений между зимовщиками, равными между собой вне службы. В столовой, в клубе поддерживалась атмосфера всеобщего равенства, невзирая на возрастные, служебные или другие различия между отдельными группами полярников» (6, с. 93).

В. Н. Мясищев (128) выделил три компонента в системе отношений: интеллектуальный, эмоциональный и волевой. Исходя из его концепции, под стабилизацией взаимоотношений в экстремальных условиях мы понимаем интеллектуальное, эмоциональное и волевое единство всех членов, входящих в изолированную группу. Представляется, что если такая практика в какой-то степени допустима при формировании антарктических и других видов экспедиций, где есть возможность замены участников, то она ни в коем случае неприемлема для длительных космических полетов. Экипаж должен быть полностью гомфотерным, т. е. «сколоченным» еще до полета.

Опыт экспедиций свидетельствует о том, что в процессе динамического развития группы может наступить децентрализация формальной и неформальной структуры, с выделением группировок, раскалывающих коллектив как единое целое. Из книги Ф. Бегоунека «Трагедия в ледовом океане» видно, что расколу экспедиции предшествует выделение подгруппы с неформальным лидером. Автор пишет: «Инициатива покинуть место, где потерпевших катастрофу рано или поздно ждет верная гибель, несомненно, принадлежит Цаппи. С самого начала пребывания на льдине он нервничал, постоянно раздражался и вздорил со всеми; его возбуждение еще более усилилось с той минуты, когда впервые был замечен остров на горизонте и когда изменения координат лагеря показали, что льдину все время относит на юго-восток — в открытое море. Марианно с беспокойством следил за душевным состоянием своего друга. Он во всем шел ему навстречу, забывая обязанности, которые взял по отношению к коллективу, заняв место командира, не способного двигаться, официальным заместителем которого Марианно был с самого начала экспедиции» (12, с. 82—83).

Во время второго, трагически закончившегося для Э. Бишопа, плавания, когда плот «Таити-Нуи II» постепенно стал терять плавучесть, в его экипаже произошел раскол на две группы. Трое членов экипажа потребовали разделить продовольствие и воду. «Вечером, — рассказывает помощник начальника экспедиции Алэн Брэн, — когда все успокоились, я еще раз попытался втолковать им, что нам, возможно, придется находиться в плавании еще месяц с лишним и поэтому строгое распределение припасов крайне необходимо. Я постарался убедить их, что нам не миновать катастрофы, если каждый возьмет сейчас свою долю...

Эрик, который был болен, порекомендовал мне простой и весьма соблазнительный способ поддержания дисциплины на плоту. Задать всем строптивым членам экипажа хорошую взбучку, а если это не поможет, просто выбросить их за борт. Но я боялся, что в первую очередь за бортом окажемся мы с Эриком, только это удержало меня от применения старых, испытанных методов. Я пытался найти другой способ решения возникшего вопроса, но мне надо было спокойно все продумать на вечерней вахте у руля. Очень скоро я пришел к выводу, что мое положение безвыходное. Против меня сговорились трое товарищей» (59, с. 167—168). Как мы уже сказали, экспедиция закончилась трагически.

Все приведенные примеры подтверждают мысль о том, что экипаж корабля, члены экспедиции должны быть не только укомплектованы на основании тщательного отбора, но еще задолго до полета, экспедиции и т. д. пройти все стадии своего развития, в процессе которого и произойдет максимальное слияние формальной и неформальной структуры в одно целое. Такое слияние внешне будет выражаться в успешном выполнении заданной программы, а внутренне — в удовлетворенности общением участников друг с другом, в удовлетворенности своей работой. Эффект такого слияния будет проявляться в выполнении людьми всех норм и требований без внутреннего психического напряжения.

Завершая параграф, зададим вопрос: есть ли гарантия, что между членами экипажа, укомплектованного на основании тщательного психологического отбора, а также прошедшего все стадии своего развития до монолитного коллектива, в экстремальных условиях не возникнет психологическая напряженность, переходящая в конфликты? Ответ остается открытым.

Одно из условий успешного взаимоотношения, как полагают некоторые зарубежные психологии, — взаимопонимание партнеров, которое достигается способностью принятия роли партнера. «Принятие роли, — пишет Т. Шибутани, — сложный процесс, включающий в себя восприятие жестов, замещающую идентификацию с другим человеком и проекцию на него своих собственных тенденций поведения. Идентификация неразрывно связана с коммуникацией, ибо, только вообразив себя на месте другого, человек может догадаться о его внутреннем состоянии. Вспоминая свои собственные унижения, триумфы и утраты он может сочувствовать ближним в аналогичных обстоятельствах. Итак, выводы о чужих внутренних переживаниях — это проекции своих собственных, не выраженных вовне актов. Слушая речь собеседника, каждый может участвовать в потоке его мыслей. Люди в состоянии понимать действия друг друга путем соучастия». Взаимодействие при общении требует активного и адекватного функционирования не только воображения, но и всех уровней чувственного и логического отражения, начиная от ощущений и кончая мышлением.

Способность человека постигать поведение другого ограничена его культурой и личным опытом; чем они шире и многообразнее, тем легче человеку понять другого. Хотя процесс вхождения в роль партнера не всегда нами осознается, но по сути дела он имеется практически в любом общении. Например, когда мы ведем беседу, то прежде чем ответить, при помощи воображения стараемся вникнуть в мир переживаний партнера и представить, какой эффект на него произведет готовящаяся фраза. О реакции партнера мы судим по интонации голоса, мимике, пантомимике, а также по ряду вегетативных реакций (реакции зрачков, характеру дыхания, скорости произнесенных слов и т. д.). На основании анализа этой информации, которая осуществляется подсознательно, мы не только судим об эмоциональном состоянии партнера, но и в соответствии с механизмом подражания начинаем сопереживать. В свою очередь партнер, принимая роль другого, предвидит, какую реакцию от него ждут. По мнению психолога Дж. Мида, когда это «упреждающее проникновение» друг в друга идет успешно, у партнеров появляется нарастающая приязнь друг к другу — чувство «эмпатии». В тех же случаях, когда этого не происходит, процесс общения нарушается.

Многочисленные исследования и клинические наблюдения свидетельствуют, что астенизация существенно сказывается на процессах мышления и как на разновидности его, — воображении, лежащих в основе идентификации. Это приводит к взаимному непониманию и как следствие — разобщению, это подтверждается клиническими наблюдениями.

В нормальном процессе общения требуется не только взаимопонимание, но и умение приспосабливаться друг к другу, т. е. проявлять уступчивость. Австралийский исследователь Антарктики Ф. Лоу в обязательные требования к личности полярников включает это качество. «Второе обязательное условие, — пишет он, — это не просто отсутствие эгоизма, но и внимательное отношение к окружающим, умение считаться с мнением других людей, с их симпатиями и антипатиями, недостатками» (114, с. 30).

В социально-психологических исследованиях как отечественных, так и зарубежных психологов и врачей было выявлено, что с увеличением времени пребывания полярников на антарктических станциях в системе отношений членов группы вначале появляется напряженность во взаимоотношениях, а затем и конфликты, вторые за шесть-семь месяцев зимовки перерастают в открытую враждебность, доходящую до слепой ненависти между отдельными членами экспедиции. К концу зимовки количество «изолированных» и «отвергаемых» значительно увеличивается.

Как уже говорилось, на человека в экстремальных условиях действует целый ряд психогенных факторов, а также различные физические воздействия, которые при отсутствии мер профилактики вызывают астенизацию нервной системы и вместе с ней нарушения в общении.

Истощение приводит, в первую очередь, к ослаблению процессов возбуждения и торможения, к их подвижности и уравновешенности, что, в свою очередь, приводит к нарушениям восприятия, эмоциональной лабильности, способности приспособления к другому человеку, раздражительности, невыдержанности, неадекватной оценке событий, быстрой утомляемости и др. Таким образом, стабильность системы отношений в изолированной группе находится в прямой зависимости от астенизации нервной системы.

Замечательный полярный исследователь Ф. Нансен в Эдинбурге на лекции под названием: «То, о чем мы не пишем в книгах» рассказал следующий эпизод.

Продрейфовав на судне «Фрам» до 84-й параллели, он вместе со своим большим другом Иогансеном отправился на лыжах к Северному полюсу. Достигнув 86°4’ с. ш. и поняв бесполезность дальнейших усилий, они повернули на юг. Почти полтора года добирались они до Большой Земли. Через нагромождения торосов и полыньи шли они в обледенелой одежде, которую негде было высушить. Ф. Нансен затвердевшим от мороза рукавом натер на руке большую рану. Ели они сырое мясо моржей и медведей. Теплом своего тела согревали фляги со снегом, чтобы напиться. Но самое тяжелое, что им пришлось пережить во время зимовки на островах Земли Франца-Иосифа в 1895—1896 гг., — это общение между собой. Бывшие друзья стали так раздражать друг друга, что почти перестали разговаривать. Обращались они друг к другу чрезвычайно редко, иногда раз в неделю. Да и сами эти обращения носили сугубо официальный характер: «Господин начальник экспедиции» и «Господин главный штурман».

На седьмом месяце жизни на льдине И. Д. Папанин записал: «Но, правду говоря, мы устали. Это стало чувствоваться во всем: и в отношении друг к другу, и в работе» (140, с. 247).

Э. Бишоп на пятом месяце плавания заметил о себе: «Я становлюсь все более и более мелочным и начинаю просто недолюбливать беднягу Мишеля... Конечно, он раздражает меня... и всех остальных. Однако мне все же следует сдерживаться» (18, с. 187).

Исследованиями В. Д. Ткаченко (182) установлено, что примерно с 80-х суток на сейнерах напряженность во взаимоотношениях начинает нарастать, все чаще и чаще выливаясь в конфликты. А уже к 100-м суткам ведения промысла рыбы за Южным полярным кругом 90% моряков были вовлечены в конфликты. На 150-е сутки плавания вариант ответа «Иногда на работе поступаю так, чтобы навредить недоброжелателю» выбрали 20,5% моряков, тогда как в начале рейса не отметил никто. В то же время 21% моряков указывали на желание ударить того или другого человека. К концу рейса у 12% моряков эти желания начали реализовываться в драках. Порой бывало, что промысловая обстановка благоприятствовала хорошей добыче рыбы, а моряки ее не ловили, поскольку были заняты выяснением «системы отношений».

Достаточно быстрой астенизации моряков способствовало то, что в сутки они несли две вахты. Первую, например, в моторном отделении, вторую — на трале.

В ряде случаев в условиях групповой изоляции развиваются реактивные психозы. Иллюстрацией может служить случай, имевший место во время трансатлантического плавания на плоту «Таити-Нуи II», экипаж которого состоял из четырех человек. Один из них — Хуанито оказался в социальной изоляции. В кульминационный момент нарастания психического напряжения он поднялся с места и схватил топор. Ни говоря ни слова, он стал рубить крепления бушприта, который был привязан вдоль борта. Когда его спросили, что он собирается делать с бревном, хлынул поток бессвязных слов: «Я буду строить себе плот, хотите вы это или нет... Я больше не могу... заткнитесь... вы не понимаете этого... во всем виноват ты, ты виноват...» (59, с. 129). Трясущимся пальцем он указал на Э. Бишопа. При попытке объяснить ему, что он не имеет права действовать по своему усмотрению и без учета безопасности остальных членов экипажа, Хуанито начинал размахивать топором и угрожающе кричать, что он не позволит, чтобы ему мешали построить плот. Его больному воображению представлялось, что легче погибнуть от жажды в просторах соленой воды, чем переносить муки одиночества среди людей.

Как искажает эмоциональное состояние личности восприятие других людей убедительно говорит и следующий эксперимент. Двум группам испытуемых показывали одни и те же фотографии с просьбой описать, какое впечатление производят на них лица, запечатленные на снимках. До этого у испытуемых первой группы специальными методическими приемами вызывалось состояние тревожности, беспокойства. Исследования показали, что находящиеся в таком состоянии люди воспринимали лица, изображенные на фотографиях, как некрасивые, озлобленные, жестокие и т.п., тогда как вторая группа ничего подобного в этих лицах не замечала. Испытуемые первой группы, проецируя свои переживания на фотопортрет, уподобляя эмоциональный мир других своему собственному, исказили облик этих людей.

Как уже отмечалось, в условиях групповой изоляции важна сдержанность и уступчивость людей по отношению друг к другу. В исследованиях было доказано, что указанные два качества обеспечиваются внутренним торможением, которое является довольно хрупким процессом. В первую очередь процесс внутреннего торможения начинает страдать при астенизации. Примечательны в этом плане записи Ю. Сенкевича: «Чем дальше, тем неуклоннее «горячие точки» перемещались из производственной сферы в бытовую, житейскую: спутник не устраивал не только тем, как работает, сколько тем, что он не таков, каким ты желал бы его возле себя иметь. Характерный пример с Абдуллой. В его адрес у меня в дневнике немало высказываний, суть которых в одном: Абдулла моется пресной водой, и это безобразие. Почему, собственно, безобразие? Воды на борту (первое плавание) вдоволь, контроля за ее потреблением нет. А вот как это так, я обхожусь соленой, Абдулла же привередничает — чем он лучше других? Тем, что мусульманин? Коран ему не велит? Подумаешь, как говорил в «Золотом теленке» камергер Никита Пряхин: «У всех коран!» Когда с водой стадо немножко поджимать и Абдулле были запрещены пресные омовения, я отметил это в дневнике с удовольствием: «Отошла коту масленица» (160, с. 137).

К тем же дням относится другая запись: «Норма из тех, кто чистит зубы не утром, а вечером, и это меня настораживает». Ну, кто бы из нас в нормальных условиях ставил свое отношение к соседу в зависимость от того, чистит он зубы вечером или утром? В другом месте: «А столкновения по-прежнему возникали, бессмысленные и беспричинные — как правило, они гасились в зародыше и разрешались смехом, но и смех был лихорадочный и преувеличенный. Нечто неуловимое и бесформенное висело над нами, зудело в уши, заставляло злиться по мелочам, лишало сил, обволакивало полем вялости и апатии... Вдруг ловишь себя на том, что ужасно хочется обругать соседа: чего он опять запиликал на гармошке? И понимаешь ведь, что он тоже только что трудился как вол и музыка сейчас для него — утешение, и мотивчик такой симпатичный — все понимаешь и ничего не можешь с собой поделать» (160, с. 139).

«Нервы натянуты у всех, — записывает он несколько недель спустя, — это проявляется поминутно. Стою на вахте, и вдруг ко мне поднимаются Кей и Сантьяго. Кей плачет, Сантьяго его успокаивает. Оказывается, Сантьяго толкнул Кея ногой, в шутку, а это для японца крайне оскорбительно. Ну, Кей, Кей, кто же знал? Прости, пожалуйста, не обижайся! А Кей всхлипывает, и сам извиняется, и улыбается сквозь слезы: «Прекрасно понимаю, что глупость, а ничего не могу с собой сделать...» Славный Кей, воспитанный, сдержанный, деликатный! Ни разу за все плавание он не повысил ни на кого голоса, всем помогал, ко всем ровно относился, всегда был занят, стремился служить экспедиции максимально. И беспощадно, оберегая товарищей, загонял внутрь себя собственные отрицательные эмоции — копились они, копились и отомстили» (160, с. 171).

«Трудно передать словами состояние психики, — пишет исследователь Антарктики П. Д. Астапенко, — возникающее полярной ночью. Зимовщики в эти месяцы несут невидимое бремя, чувствуют какое-то напряжение, так или иначе сказывающееся на поведении людей, их работоспособности, развлечениях, отношении друг к другу» (6, с. 64).

Врачи антарктических станций установили, что с увеличением времени пребывания в экстремальных условиях учащаются обращения к врачам с невротическими жалобами. Среди сотрудников учащались конфликты. При этом нарушения коммуникаций, сопровождающиеся неадекватными эмоциональными и поведенческими реакциями, приходились на третий квартал зимовки. Об этом свидетельствовали наблюдения и самонаблюдения полярников. «Незаметно день за днем у людей понемногу взвинчивались, — продолжает прерванную цитату Астапенко, — а у иных стали сдавать нервы; в поведении некоторых чувствовалось больше нервное напряжение, какая-то духовная усталость... так или иначе сказывающаяся на поведении людей, их работоспособности, развлечениях, отношениях друг к другу» (6, с. 64, 73).

В «Арктическом дневнике» П. С. Кутузова читаем: «Половина мирного сосет валидол, у многих шалят нервы... У нас часто стали вспыхивать ссоры. Ссорятся из-за мелочей, по пустякам, но все проходит бурно, чуть ли не до драк... Сейчас не разговариваю с И., стараюсь не иметь с ним ничего общего. Но это трудно, ведь он начальник нашего отряда, и дел общих до черта. Началось по мелочи, из-за паршивой двери в тамбур, открытой ветром. А кончилось тем, что он отрезал электропроводку в мою лабораторию и оставил все приборы без питания» (97, с. 108, 115).

Во избежание конфликтов рад сотрудников полярных и гидрометеорологических станций, согласно исследованиям психиатра П. П. Волкова, «стремятся уйти внутрь себя, сократить контакты, «инкапсулироваться» (39, с. 142). Нарастание интравертированности, замкнутости, аутичности, переключение на ориентации, связанные с внутренним миром, и понижение общительности А. П. Бизюк (16) относит к числу закономерных перестроек личности в условиях групповой изоляции, вызываемых астенизацией нервной системы.

В условиях групповой изоляции нередко развиваются неврозы и психотические состояния. Развившиеся в этих условиях депрессии, приводили в ряде случаев к самоубийствам (16, 74, 157). По данным И. А. Рябинина, с антарктических станций с 1950 до 1980 г. с реактивными психозами было эвакуировано 44 человека.

При астенизации появляются неадекватные реакции. Так на гидрометеорологической станции, расположенной на острове «Святой Генриетты» зимовало три гидрометеоролога. Два из них поддерживали систему отношений, а третий — П. оказался асоциальной изоляции. Став изгоем, он приучил к себе муху, которую поил сиропом и кормил. С ней он вел «разговоры». Однажды муха села на лоб одному из его «врагов». Тот машинально прихлопнул ее. Тогда «друг мухи» снял со стены ружье и в упор убил человека. Судебно-психиатрическая экспертиза признала П. вменяемым. Конечно, здесь можно подумать, что П. был возбудимым психопатом, который из-за мухи убил человека. Но приведенный ниже случай явно противоречит такому мнению.

Во время длительного полета на орбитальной станции П. И. Климук и В. И. Севастьянов проводили биологические исследования на мухах-дрозофилах. В полете мухи стали быстро дохнуть; осталась только одна, которую космонавты «окрестили» Нюркой и привязались к ней. К концу полета она тоже «откинула лапки». В. И. Севастьянов, увидев переставшую двигаться Нюрку, прослезился по поводу ее кончины, а П. И. Климук — разрыдался. Это были явно неадекватные реакции, вызванные астенизацией нервной системы.

Марио Маре об астенизации нервной системы и ухудшении во взаимоотношениях людей, размещенных во время зимовки в одном бараке, пишет: «Хотелось спать, движения были вялые. Я объясняю это отсутствием комфорта и переменой ритма деятельности, к которому мы привыкли... Я все больше убеждаюсь в том, насколько важен уют в полярных экспедициях... Настроение Боба Доверса ухудшалось. Он нередко впадал в состояние депрессии, бывал раздражителен, брюзглив... Боб изо всех сил старался побороть хандру, и все же время от времени она давала себя знать. Когда он находился в особенно плохом расположении духа... он становился невыносимым... Он придирался к малейшему пустяку... В такие минуты вспыльчивость его становилась трудно переносимой. В иной обстановке товарищи, возможно, одернули бы его. Но мы знали, чем бы это кончилось: это вызвало бы раздражение одних, унижение других и создало невозможную атмосферу. Таковы неизбежные последствия совместной жизни, особенно в непривычной обстановке, где людей подстерегают неожиданности, где от каждого требуется нечеловеческая духовная и физическая выдержка» (120, с. 69, 84-85).

Конфликтность, агрессивность, возникающую, казалось бы, без видимых причин, Р. Амундсен назвал «экспедиционным бешенством» («Болезнь, о которой ни слова не говорится в медицинских справочниках»), а Т. Хейердал — «острым экспедиционитом»: «Это психологическое состояние, когда самый покладистый человек брюзжит, сердится, злится, наконец, приходит в ярость, потому что его поле зрения постоянно сужается настолько, что он видит лишь недостатки своих товарищей, а их достоинства уже не воспринимаются».

Участники длительных гермокамерных испытаний, проходивших психологический отбор на совместимость, испытывали эмоциональную напряженность во взаимоотношениях, обусловленную, как правило, астенизацией. Подтверждением тому служат данные, опубликованные в 1964 г. А. В. Лебединским с соавторами (110), проводившим 120-ти суточный эксперимент в условиях гермокамеры. В ходе эксперимента, в котором участвовало три человека, были отмечены отклонения в нервно-психическом состоянии всех испытуемых, которые сводились к нарушениям сна, повышенной раздражимости, в результате которой чаще, чем в обычной обстановке, возникали конфликты.

Аналогичные явления наблюдались в 70-ти суточном эксперименте в гермокамере объемом 10 кубических метров, который был проведен в 1966 г. В эксперименте участвовали врач (руководитель группы), инженер и радиожурналист. В ходе эксперимента между врачом и инженером возникла напряженность во взаимоотношениях. Они периодически стали вступать в конфликты. Программа, правда, была выполнена полностью, но участники опыта отметили, что эти конфликты отрицательно отразились на настроении всех членов группы. Вот только одна запись из дневника радиожурналиста Е. Терещенко, по которой можно составить представление об эмоциональном климате в группе: «Вахта, обед, медицинское обследование, сон. Наша жизнь забилась в каком-то лихорадочном, но монотонном ритме. Свободного времени почти не осталось. Мы говорили себе, что это хорошо, что занятость прогоняет скуку, но... Стас заметно похудел, оброс щетиной, под глазами появились круги, покраснели глаза. Мне же все чаще начинало казаться, будто в крохотную камеру ползет какой-то едкий туман и, медленно отравляя нас, делает нетерпимыми друг к другу. Какие-то мелочи в поведении, в манере держаться начали приобретать неоправданно преувеличенное значение... Пропала обычная доброжелательность тона, все чаще вспыхивали недоразумения и ссоры. И все по пустякам» (178, с. 12).

Не обошла эмоциональная напряженность и испытуемых, участвовавших в годичном эксперименте в наземном комплексе, который испытатель А. Н. Божко окрестил «Звездолетом». «Ссоры, — пишет он, — очень неприятное и серьезное явление в нашей жизни. Мы все стараемся избегать их, и все же бывает очень трудно удержаться» (21, с. 91). В отчете врачей и психологов, проводивших эксперимент, говорится: «Между испытателями бывали периоды сложных отношений, иногда мелкие конфликты. Причем они возникали по самому ничтожному поводу. Таким поводом, например, могли быть бытовые мелочи. Бывало, что периоды неприязни друг к другу доходили порой до «слепой ненависти» и «физического отвращения». В такие моменты тесное общение, невозможность физически изолироваться от других было особенно тяжелым испытанием» (21, с. 39—40).

Таким образом, в условиях групповой изоляции даже среди тщательно психологически отобранных испытателей, появлялась психологическая напряженность, возникали конфликты, доходящие до «слепой ненависти».

В социальной психологии принято считать, что конфликт — это столкновение, вызванное противоречиями установок, целей и способов действия по отношению к конкретному предмету или ситуации. Следовательно, для возникновения конфликта достаточно расхождения точек зрения по тем или иным вопросам, невозможность удовлетворения различных потребностей, возникающих одновременно у нескольких лиц и т. д. Сам конфликт всегда имеет причину, но его мотивы для субъекта не всегда бывают ясны. Если говорить о конфликтах в группах, то они далеко не обязательно должны носить антагонистический характер, когда партнеры придерживаются различных точек зрения на одну и ту же проблему, т. е. становятся противниками в дискуссии. В дискуссии разрешается противоречивость взглядов и устанавливается единство мнений; конфликты (дискуссии) в силу выражения всеобщего закона диалектического единства и борьбы противоположностей есть закономерное явление в развитии как общества в целом, так и группы в отдельности. Дискуссии могут происходить в рамках сотрудничества, соперничества участников группы, объединенных общими целями, интересами.

Как показывают наблюдения, в экспедиционных условиях нередко возникают ситуации широкого диапазона — от аварийной до обычной, например распределения бытовых обязанностей. Случается, что спорные точки зрения требуют своего разрешения при коллективном обсуждении. Дискуссии, вообще говоря, — постоянный спутник общения человека с человеком. В обычных условиях у воспитанных людей борьба мнений протекает без грубых выпадов по отношению друг к другу, выслушивание мнения и обоснований оппонента не выходит за рамки обсуждаемых вопросов. У невоспитанных и невыдержанных людей обсуждение какого-либо вопроса или проблемы нередко соскальзывает с деловой основы на пустяковые расхождения, которые затем начинают возводиться в принцип. Обсуждение перерастает в конфликт, когда люди не слушают друг друга, несмотря на аргументированные обоснования, упрямо придерживаются своей точки зрения с неправомерными обобщениями, нередко с грубыми, оскорбительными выпадами в адрес оппонента («Ты всегда не понимаешь смысла любого вопроса», «Ты вообще недалекий человек» и т.п.).

В состоянии астенизации даже у сдержанных и воспитанных людей решение того или другого вопроса нередко может соскальзывать с существенного на несущественное, а сама дискуссия проходить на повышенных тонах. Примером может служить инцидент, случившийся на втором месяце годичного эксперимента в наземном комплексе. В указанном эксперименте большое место занимали медицинские исследования, за которые отвечал врач М. однажды он не уложился в отведенное распорядком время для медицинских исследований и решил использовать час, который по собственной инициативе испытатели использовали для отдыха. «Вот где-то что-то надломилось, — пишет О. Сирицин об этом инциденте, — и, пожалуйста, — психологический криз, первый взрыв, трещина, которая может разрастись в пропасть... Когда микрофон, обеспечивающий связь с экспериментаторами, был выключен, двое сказали третьему далеко не ангельскими голосами: «Устали от медицинских исследований! Да черт возьми! Ты делаешь это для себя, для своей работы, и будь ты хоть трижды лидером, мы не желаем терять свой час отдыха... В конце концов, будь любезен укладываться в сроки по графику и не мешай другим жить. Мы не хотим страдать из-за твоих интересов, нам на них в высшей степени наплевать! Ты должен считаться с нами! Ты не прав!

— Почему вы отдыхаете в неположенное время? Почему?

— Почему ты используешь свое «служебное положение» в ущерб нашим интересам? Ты знаешь, что мы устаем, и ничего страшного, если отдохнем лишний час...» (110, с. 84). Разговор проходил на повышенных тонах. Правыми считали себя обе стороны. Претензии были высказаны определенно, но обоюдоострый разговор ни к чему не привел. Отношения стали сугубо официальными, и разговоры ограничивались только кругом рабочих вопросов. Затем наступило перемирие, которое через некоторое время вновь было нарушено.

Небезынтересно, что в подведении итогов по годичному эксперименту в наземном комплексе говорится, что после каждого конфликта нервно-психическое состояние испытуемых улучшалось, что подтверждалось экспериментально-психологическими пробами.

Факт, что после высказанных взаимных претензий наступает эмоциональная разрядка, отмечает и ряд полярных исследователей. В частности, у К. Борхгревинка находим: «Не знаю, как могли бы мы перенести долгую полярную ночь, если бы у нас не возникали эти маленькие стычки...» (23, с. 94).

При плавании судна «Ра» в результате воздействия комплекса психогенных факторов у членов экипажа накапливалось эмоциональное напряжение, которое на уровне подсознания объяснялось неравномерным распределением трудовой нагрузки. О «критической точке» накопившегося напряжения у Ю. А. Сенкевича находим следующее: «Сходились и рассаживались, готовые поддержать традицию, вежливо порадовавшись, но должного тонуса не было, что-то словно висело над всеми, то ли огорчения с водой, то ли усталость, то ли вообще стали мы, черт возьми, старее и равнодушнее и на смену прошлогоднему энтузиазму пришла привычка: в самом деле, мы уже ощущали себя не первопроходцами, а чуть-чуть рейсовиками, не поэтами, а ремесленниками океана...

А тут еще Сантьяго окликнул Жоржа писклявым, якобы женским голосом, он и раньше так шутил, поддразнивал, но сегодня Жорж взорвался, окружающие мгновенно детонировали — и разразился скандал.

Не буду его описывать, не стану воспроизводить нашу более чем часовую дискуссию — она касалась распорядка вахт, помощи в мытье посуды, отлынивания и, наоборот, выскакивания «поперед батьки», опаздывания к трапезам и любви к чужим полотенцам, — это был отличный интернациональный хай, в котором итальянская экспансивность удачно сочеталась с мексиканским ядом, американскую же прямолинейность выгодно оттенял, простите, русский фольклор. Деликатный Кей только глазами хлопал, Медани, отчаявшись хоть что-то понять, сжался в комочек, а бедный Тур кусал губы. Я на его месте давно бы стукнул по столу, но он не вмешивался, давая нам выкричаться.

Впервые мы так «беседовали» друг с другом. И казалось, когда накал полемики достиг наивысшего значения, когда на палубе «Ра» вот-вот должны были замелькать кулаки, вдруг все умолкли. Вдруг открылась, всем сразу и каждому в отдельности, какая нас волнует чепуха, на какую дрянную мелочь — на окурки, на грязные тарелки — мы размениваем нашу экспедицию, наш славный корабль, нашу мужскую общность, рожденную в суровой работе, под свист ветра и рев океанских валов. Каждый взглянул на соседа и усмехнулся не смело и смущенно, и грянул хохот, целительный, очищающий, как майская гроза.

Сантьяго привалился к плечу Карло, Норман шутливо ткнул меня под микитки, Жорж кошкой вскарабкался на мачту за шампанским, и на «Ра-2» начался пир!

Мы разошлись только в два часа ночи, случай вообще неслыханный в обоих плаваньях — пили, ели, опять пили и говорили, говорили, никак не могли наговориться, будто встретились после долгой разлуки.

Да так, в общем, оно и было. Рухнули перегородки, неизвестно во имя чего построенные, перегородки, разделявшие нас, встали точки над «и», определились отношения, и праздник, нелепо и неприятно начавшийся преподнес нам действительно драгоценный сюрприз» (160, с. 128—129).

По поводу аналогичных ситуаций в годичном эксперименте А. Н. Божко пишет: «Такие «Диспуты» хоть и неприятны, зато неплохо разряжают обстановку, ибо они, являясь причиной разногласий, становятся поводом для разговора... отношения после них всегда разряжаются, невысказанное перестает тяготить, нравственная атмосфера сразу смягчается...» (21, с. 109)

Еще в прошлом столетии полярные исследователи во время зимовок для снятия эмоциональной напряженности во взаимоотношениях людей нередко употребляли спиртные напитки. Вот что пишет Н. Борхгревинк: «Бывали у нас приятные вечера, когда на стол подавался грог. Это сразу разряжало атмосферу, и я пришел к выводу, что применение по временам грога или вина оказывает на участников экспедиции замечательное действие. Доктор также настоятельно советовал пропускать по стаканчику. Само собой разумеется, что это проделывалось с большой осторожностью. Вино было разрешено только во время пребывания в основном лагере; пользовались вином не для согревания, а для того, чтобы в условиях нашей изоляции от мира поддерживать взаимные дружеские чувства... вино влияло на настроение как благотворительное лекарство» (24, с. 95—96).

На подводных лодках личному составу каждый день выдается небольшое количество вина. Иногда в вино даже добавляют немного спирта.

Многие спорные вопросы в длительных полетах находим свое разрешение и в дискуссиях экипажей космических кораблей. В. Н. Волков свидетельствует: «Сказать, что все у нас шло гладко без срывов, без споров — будет неправдой. Всякое случалось. Были обиды, споры до хрипоты...» (38, с. 108).

После полета на орбитальной станции «Салют-4» А. А. Губарев рассказывал, что между ним и Г. М. Гречко по мере увеличения длительности полета «стали проявляться нервозность, иногда даже различие в оценке одного и того же события. Скоро заметил, что Георгий стал еще более резок, взвинчен, чего никогда не было. Ситуация складывалась не лучшим образом. Но оба мы старались как-то побороть свое настроение. Приходилось как-то сглаживать острые углы, прощать, мириться с отклонениями в поведении» (56, с. 17). «Совместное существование, — пишет В. И. Севастьянов, — не может быть безмятежным. Были у нас с П. И. Климуком размолвки в полете» (159, с. 36). По возвращении на Землю после двухмесячного пребывания на орбитальной станции «Салют-4» П. И. Климук рекомендовал и предупреждал: «Необходимо очень серьезно отнестись к проблеме совместимости. Если она не будет решена наукой, если психологическая совместимость будет игнорироваться как при подборе экипажей космических кораблей, так и во время полета, то нет гарантии в том, что во время длительного полета откажут не технические системы, а люди из-за нервозности и конфликтов».

В. Лебедев во время своего 211-ти суточного полета с А. Березовым записал в своем дневнике: «Самое трудное в полете — это не сорваться в общении с Землей и в экипаже, потому что на фоне накапливающейся усталости бывают серьезные промахи и возникают острые моменты, в которых нельзя допускать взрыва. Иначе трещина. Если она появится, нам никто не поможет». И это действительно так. Выводить космонавтов из конфликтов труднее всего. Безусловно, командиру экипажа даются определенные рекомендации, как действовать, если отношения между теми или иными его членами обострятся до крайности. Однако он не всегда имеет возможность ими воспользоваться, а порой и сам становится провокатором конфликта. В таких случаях у «земли» почти нет реальных возможностей влиять на ситуацию; иногда прямое вмешательство в действия экипажа с «земли» приводило не к улучшению, а к ухудшению психологической обстановки.

Так, в экипаже В. Титова и М. Манарова, слаженно проработавшего год в космосе, произошла блокада общения, которая длилась три дня. Потребовались нестандартные действия со стороны службы психологической поддержки, чтобы довести полет до конца. Пришлось на телевизионную встречу пригласить жен, которые по инструкции психологов вопросами к мужьям создали между ними ситуацию вынужденного взаимодействия. Причем эмоционально беседа была построена так, чтобы растопить лед.

Небезынтересно, что В. Лебедев перед очередным полетом дал себе клятву, из которой приведем несколько строк: «Валя, помни:

Если Толя будет не прав, найди в себе силы первым протянуть ему руку; если же сам будешь не прав, найди в себе силы признать это первым.

Помни, твой товарищ своим трудом, жизнью заслужил уважение. У него есть хорошая семья, друзья, люди, которые в него верят.

В любых ситуациях сдерживай себя, не допускай резких слов, поступков.

Успех полета зависит от нас обоих, и только по работе двух будут оценивать нас как космонавтов и как людей».

Астенизация накладывает отпечаток на общение с наземными службами и у американских астронавтов. Например, к концу полета корабля «Аполлон-7» у астронавтов появился астенический синдром. Они начали вступать в конфликты не только между собой, но и с операторами наземных станций управления полетом. Все члены экипажа вопреки инструкциям сняли с себя датчики для записи физиологических функций и даже отказались обсуждать этот инцидент с руководителем полета. Астронавт Р. Эйзел мотивировал этот поступок тем, что на Земле «нам наговорили красивые слова о снаряжении, хотя оно никуда не годится» (141, с. 162).

В приведенных материалах отчетливо видно, что исподволь развивающаяся астенизация впоследствии начинает отрицательно влиять на процесс общения. Таким образом, в условиях длительной групповой изоляции во взаимоотношениях между членами экспедиции нередко возникает психологическая напряженность. Последняя обусловливается астенизацией и другими изменениями в высшей нервной деятельности в результате воздействия целого комплекса экстремальных факторов на человека. Профилактике психологической напряженности в длительной групповой изоляции способствует отбор людей с высокой нервно-психической устойчивостью, а также разработка системы мер профилактики развития астенизации нервной системы.

У ряда людей, долго живущих вместе, вырабатывается наклонность крайне легко подчиняться более сильной личности в ее желаниях, мыслях и т. д. В ряде случаев эта наклонность жить чужим душевным миром доходит до того, что при психическом заболевании «лидера», зависимая личность начинает воспринимать бредовые идеи (воздействия, преследования и другие нелепицы) и вести себя соответственно. Развивается индуцированное помешательство или folie a deux (бред вдвоем); оно проявляется в том, что два, три или несколько человек, живущих вместе с душевно больным человеком (мужем, братом и т. д.) высказывают одни и те же бредовые идеи, жалобы, например, что сосед через стенку специальной аппаратурой воздействует на их мозг, здоровье и т. д. или испытывают однотипные галлюцинации. При помещении больного в больницу индуцированный бред у остальных быстро исчезает. С. С. Корсаков приводит случай, когда одновременно покончили жизнь пять сестер под влиянием индуцированного бреда одной из них, страдавшей душевным заболеванием.

В. И. Яковенко (203) наблюдал 254 пациентов (80 мужчин и 174 женщины) с индуцированным психозом. При этом, по его данным, чаще встречаются диады. Бред индуцируют как правило старшие по возрасту или более авторитетные люди.

В настоящее время достаточно хорошо изучены такие социально-психологические явления в условиях группы, как выраженная психическая и эмоциональная заражаемость, а также внушаемость. Каждый клиницист хорошо знает, в условиях палаты один больной может «заразить» (индуцировать) других симптоматикой своего заболевания, не относящегося к инфекционным. В условиях пребывания в замкнутых системах обитания при астенизации нервной системы взаимное индуцирование иногда может принимать катастрофический характер.

В 1969 г. проводился эксперимент, в котором три испытуемых в течение года находились в условиях гермокамеры. Время от времени в гермокамере имитировались аварийные ситуации, когда резко повышалась температура, влажность и увеличивалось содержание окиси углерода в воздухе в течение пяти-семи дней. По окончании «аварии» параметры атмосферы в гермокамере восстанавливались.

Две «аварийные ситуации» испытуемые перенесли весьма тяжело, а после третьей, когда для ускорения восстановления гигиенических параметров в камеру через патрубок стали подавать чистый кислород, один из обследуемых высказал мысль, что в камеру подается в больших дозах окись углерода. У всех троих возникла картина «отравления окисью углерода» со всеми характеристиками физиологических реакций: головная боль, повышение артериального давления до 200 мм рт. столба, учащение пульса до 120—150 удар./мин. и др. При этом в крови карбооксигемоглобина обнаружено не было. Убежденность обследуемых в том, что они «отравлены», была настолько велика, что они категорически отказались от дальнейшего участия в запланированных аварийных ситуациях.

С. С. Сирота в своей работе, посвященной особенностям психической деятельности акванавтов в условиях пребывания в азотно-кислородной среде, описывает ряд случаев, когда один из акванавтов стал высказывать патологически бредовые идеи, индуцировав, тем самым, у других членов экипажа развитие патологических отклонений с переходом в реактивный психоз с аментивной спутанностью сознания. Другой акванавт у других членов экипажа индуцировал раздражительность, тревожность, мнительность и появление бредовых идей; убежденность в том, что действия руководства направлены против их здоровья и интересов. Такие состояния, как считает С. С. Сирота, «укладывались в картину паранойяльного синдрома с наличием идей преследования, которые никак нельзя было связать с воздействием азотно-кислородной смеси. Однородность же проявлений у всех акванавтов указывала на взаимное индуцирование симптоматики» (163-а, с. 210). Здесь следует подчеркнуть, что такие формы реагирования встречаются не всегда, однако их необходимо иметь в виду при пребывании малой группы в особых условиях обитания и правильно интерпретировать возникающие психические отклонения.

Аналогичные феномены имели место не только в экспериментах, но и в реальных космических полетах. Так, при полете на орбитальной станции «Алмаз» у одного из космонавтов развился бред отравления газами, проникшими на станцию из топливной системы. Второй космонавт «синдуцировал», ему тоже стало казаться, что он отравляется. Хотя в пробах воздуха не было обнаружено ядовитых веществ, космонавтов переубедить не удалось; у них появилась одышка, учащенное сердцебиение, тошнота и другие признаки отравления. Руководство полетом приняло решение экипаж досрочно снять с орбиты.

Во время длительных полетов у космонавтов стали появляться и другие необычные психические феномены, которые еще не обособились в четко очерченные формы нервно-психических заболеваний; нередко возникала тревожность, мнительность, неадекватная оценка возникающих необычных психических состояний, например, эйдетических образов, которые воспринимались как галлюцинации, и т. д.

Так возникла проблема создания психологической поддержки космонавтов. Руководители медико-психологической подготовкой пришли к мысли о том, что во время длительных полетов необходимо как-то неофициально разговаривать с космонавтами, а хорошо уяснив ситуацию и поняв их току зрения по поводу каких-то трудностей, помогать ребятам ненавязчивыми, деликатными советами.

Беседы с высокоавторитетными для космонавтов людьми позволяли снимать у них напряженность, разрешать многие сомнения. Вот что пишет об этой форме социальных коррекций В. Севастьянов: «Одним из способов положительного воздействия на экипаж в полете явились наши неоднократные совершенно неформальные беседы с врачом-психологом и академиком О. Н. Газенко, в процессе которых, как потом мы поняли, они проводили психологические коррекции. У нас установились с ними дружеские, деловые отношения. Получив четкие, ясные ответы и разъяснения по всем мучившим нас вопросам относительно психических, физиологических и других реакций, возможных в полете, мы намного увереннее чувствовали себя. Возникшее доверие к психологу превращало сеансы связи с ним во время полета в дружеские беседы, краткие, но вселяющие в нас бодрость и уверенность в своих силах» (159, с. 34). По своей сути так была создана система космической психотерапии.

В 1880 г. в журнале «Медицинское обозрение» была опубликована статья молодого психиатра В. Х. Кандинского «К вопросу о галлюцинациях», в которой, основываясь на собственном опыте, описал новый класс галлюцинаторных расстройств, названных им «псевдогаллюцинациями». Отличительная черта псевдогаллюцинаций — то, что они не отождествляются с реальными образами и не проецируются во вне. Больные «слышат» голоса, звучащие в голове, воспринимают звучание мыслей, видят «внутренним глазом» (Гамлет на вопрос Горацио, где он видит приведение, отвечает: «в глазе моего ума»). Причем больной воспринимает свои мысли, переживания, как насильственные, навязанные извне или что они «открыты» и доступны всем.

Начнем с клинического наблюдения. Больная П. (психическая травма), 39 лет, медсестра. Вскоре после ареста мужа начала слышать какие-то голоса, идущие извне; была крайне удивлена и испугана этим явлением. Голоса ее проверяли на работе, искали у нее творческие дарования, рекомендовали ей писать. Больная начала писать стихи, голоса проверяли и делали указания. Вскоре голос ей заявил, что его зовут Кузнецов, он инженер. Он вместе с женой взял ее на «мыслитель», особый аппарат, состоящий из горного солнца, гигантского магнита и магнитной палочки, с помощью которых они «руководят движениями и мыслями людей». У них в лаборатории имеется скелет, обмотанный проволокой. Если дотрагиваются магнитом до шеи скелета, то больная в это время чувствует, что ее душат за шею. Временами больная чувствует себя совсем пустой, как оболочка. В это время ей говорят, что просвечивают скелет горным солнцем. Постоянно читают ее мысли, следят за поведением, ее окружением. Они заставляют ее двигаться, брать в руки вещи... Больная «буквально превратилась в автомат», так как ни одна мысль и ни одно движение она не совершает без их «манипуляций» (наблюдение А. А. Меграбяна). Больной кажется, что она превратилась в «автомат» и ни одна мысль и ни одно ее движение не совершается без манипуляций двух лиц, действующих на большом расстоянии.

Моделью психических состояний с открытостью мыслей могут служить (94) эксперименты в условиях сурдокамеры, в которой за испытуемыми велось постоянное наблюдение с помощью телекамер, инфракрасной аппаратуры и других систем обслуживающим персоналом. Это состояние было названо «публичностью одиночества». Взяв этот термин у К. С. Станиславского, авторы использовали его в несколько ином смысле. Особенностью одиночества в сурдокамере состоит в том, что хотя испытуемый один, лишен контакта с окружающими и информации о внешнем мире, он вместе с тем все время находится под наблюдением и знает об этом. Знание о наблюдаемости и было названо «публичностью». Следует сказать, что никто из испытуемых не знал, кто из экспериментаторов в каждый конкретный момент наблюдает за ними. Приводим самонаблюдения испытуемых.

Космонавт Г. Береговой: «День и ночь телемониторы сурдокамеры пристально следили за каждым моим жестом, за каждым движением. Для успешного хода эксперимента это было и необходимо и важно. Но нельзя сказать, чтобы это было приятно. Скорее наоборот. И чем дальше, тем больше...» (14, с. 54). «Самое неприятное в тренировках в сурдокамере заключается в том, — вторит ему космонавт В. Шаталов, — что ты постоянно ощущаешь на себе внимательное око медиков, которые непрерывно наблюдают за тобой» (196, с. 73).

Характерна запись, сделанная в дневнике врачом-испытателем. «Чрезвычайный контроль с той стороны просто переходит границы приличия — ведь они включили магнитофон, сидят и пишут все, что увидят и услышат. И все это как-то неприятно действует и щекочет нервы». Даже в тех случаях, когда нет непосредственного наблюдения, а только ведется регистрация физиологических функций по телеметрии, люди испытывают дискомфорт. Космонавт А. Филипченко свидетельствует: «Неприятное ощущение вызвали и специальные датчики, укрепленные под матрасом в комнате, где космонавты отдыхают в период подготовки к старту. Чуть шевельнулся — по проводам к дежурному врачу тут же летит сигнал: человек нервничает».

Особенно чувствительны к фактору «публичности» оказались женщины. Испытуемая Н. в отчетном докладе говорила: «Больше всего меня угнетало не одиночество, а то, что за мной непрерывно наблюдали». Поведение женщин в сурдокамере значительно менялось по сравнению с повседневными условиями.

Испытуемая А. в обычных условиях бала оживлена, всегда свободно держалась с врачами при проведении различных психологических исследований. В условиях же сурдокамеры у нее наблюдалась постоянная заторможенность, движения были экономичны и ограничивались только тем, что было строго необходимо для выполнения программы. Испытуемая «как бы сжалась в комочек», желая скрыть от назойливого взгляда экспериментатора свой внутренний мир.

У испытуемой Б. наблюдалась постоянная любезная, однообразная, несколько обезличенная, эмоционально маловыразительная улыбка. Ее движения и позы были как бы продуманы и нарочито изящны, чего не наблюдалось в повседневной жизни. Испытуемая «как бы подавала себя экспериментаторам».

Повышенная чувствительность женщин к «внешней оценке наблюдателей», по-видимому, во многом зависит от сравнительно более высокой значимости для них внешнего впечатления по сравнению с мужчинами.

Об аналогичных психических состояниях свидетельствуют и люди, находящиеся в тюрьме под постоянным наблюдением надзирателей через «глазки», «окошечки». О. Уайльд, испытавший тюремное заключение, так описывает свое ощущение в «Балладе Рэдингской тюрьмы»: «В тюрьме крепки в дверях замки и стены высоки. За жизнью узника следят холодные зрачки... Глядит в глазок чужой зрачок, безжалостный как плеть, там позабытые людьми должны мы околеть». Публицист-демократ Н. В. Шелгунов, просидевший в Александрийском равелине с 1862 по 1864 гг., рассказывает: «Вы слышите шорох у своих дверей и затем видите неизвестно кому принадлежащий глаз, устремленный из-за чуть приподнятой занавески. Этот внезапно устремленный глаз коробит вас до бешенства и не дает вам покою целый день. Можно относиться, наконец, равнодушно ко всей таинственности и молчанию стражи, можно привыкнуть ко всему, пожалуй, даже к одиночеству, но глаз, выглядывающий одиноко из-за занавески, такая мучительная вещь, к которой привыкнуть решительно нельзя». А. М. Горький в своем рассказе «Тюрьма» несколько раз упоминает о впечатлениях заключенных при наблюдении за ними через «глазки»: «В окошке появился мертвый глаз надзирателя... несколько секунд глаз тускло поблестел, потом медленно всплыл вверх...». «Миша вздрогнул, обернулся, — из квадрата, прорезанного в двери, на него смотрел холодный неподвижный глаз».

Почему же постоянная публичность вызывает столь тягостные переживания?

Согласно теории «социальных ролевых функций личности», в поведении людей всегда есть нечто заданное обществом, его нормами, запретами, традициями. При выполнении той или иной социальной роли человек в какой-то мере становится «актером» на великой сцене жизни. Так, руководитель на глазах подчиненных, будучи цельной личностью, все же ведет себя иначе, чем, например, в домашней обстановке. «У себя наедине мы часто позволяем себе то, чего не делаем на людях», — говорил И. П. Павлов. А. Горький в небольшом очерке «Люди наедине с самими с собой» приводит ряд наблюдений над тем, как человек ведет себя, будучи убежденным, что за ним никто не наблюдет. О том, что люди по-разному ведут себя на глазах у других и находясь в одиночестве, свидетельствуют и многочисленные документы, отснятые скрытой камерой.

Когда человек знает, что за ним наблюдают, он все время старается удержаться в какой-то ролевой функции, что требует от него определенного напряжения. В. А. Шаталов записал: «Нельзя ни на минуту расслабиться, забыться, все время думаешь о том, что медики фиксируют каждое твое движение, каждый твой жест и делают соответствующие выводы» (196, с. 73).

Об условиях групповой изоляции в Антарктиде Р. Бэрд рассказывает: «Люди могут в полном согласии работать вместе при свете солнца, когда труд поглощает их энергию, а условия жизни позволяют отстраниться друг от друга, если какая-нибудь случайная причина вызовет их нервное напряжение. Совсем иначе обстоит дело в полярную ночь. Уйти некуда. Вся жизнь ограничена стенами... товарищи постоянно наблюдают за тобой — кто открыто, кто тайком — ведь досуга так много» (29, с. 233).

На это же указывают и другие исследователи Арктики и Антарктики. И. В. Рябинин свидетельствует: «Человек просматривается со всех сторон, как рыба в аквариуме и надо быть в постоянном напряжении, и надо все время контролировать себя даже в самых мелочах. А это не может не действовать на психику» (157, с. 38). У В. В. Борискина и С. Б. Слевича сложилось такое же мнение: «Человек, постоянно находясь в обществе одних и тех же людей вынужден строго контролировать свои эмоции. И чем меньше людей на станции, тем больше психическая напряженность» (23, с. 31). Пустяковая причина, предположим, манера разговаривать или смеяться одного, способна иной раз вызвать нарастающее раздражение другого и привести к раздору и ссоре.

У М. К. Магилянцева находим: «В замкнутом коллективе оттачивается способность людей понимать эмоциональное состояние друг друга. Казалось бы, хорошо, но это очень опасно — узнавать друг друга до дна в условиях плохой совместимости, ведь на дне можно отыскать слишком многое, чтобы уязвить человека и сильней и больней. Даже если вы не ищете ссоры, то все равно угадываются те варианты поведения коллеги, от которых вы уже устали» (125, с. 38).

Проведя исследование на высокогорных гидрометеорологических станциях профессор П. П. Волков также отмечает, что необходимость совместного проживания в непосредственной близости друг от друга, постоянная необходимость подавлять свои истинные чувства и желания обуславливает эмоциональную напряженность сотрудников высокогорных гидрометеорологических станций, которая «в конце концов выливается в открытый конфликт» (39, с. 142).

Об этом свидетельствуют и испытуемые, находившиеся год в условиях групповой изоляции. «Как трудно бывает временами спокойно смотреть в глаза другому, — пишет А. Н. Божко. — А ведь сидеть за одним столом, дышать одним воздухом и находиться в весьма ограниченном помещении нам придется еще много месяцев. Никуда нельзя уйти!» (21, с. 37).

По сути, мы здесь сталкиваемся не с иллюзорной открытостью мыслей, имеющих место у душевнобольных, а с реальной ситуацией «чтения мыслей» участников длительной групповой изоляции.

Неполная или полная открытость духовного мира человека сопоставима, в какой-то мере, с прикрытостью определенных участков тела. И та и другая социально детерминированы и в своей основе имеют чувства стыда. В. Х. Кандинский образно сравнивает состояние одного больного, чьи мысли стали «открытыми и звучащими для окружающих», с положением «стыдливой девицы, с которой на балу спадает платье и которая при ярком свете люстр и на глазах гостей остается совершенно нагой».

Это чувство в условиях «публичности» явно сопротивляется полному обнажению человеком как своего духовного мира, так и своего тела в присутствии особенно посторонних людей. Если в обычных условиях человек может скрывать от других мысли и чувства, обуревающие его в данный момент, то в условиях групповой изоляции это представляет большие затруднения, что и вызывает эмоциональную напряженность. В подтверждение сказанного приведем несколько наблюдений и самонаблюдений.

Р. Бэрд: «Когда сорок различных индивидуальностей ведут скученное существование в течение долгих месяцев, то все, что делаешь, говоришь, даже думаешь, становится достоянием всех. Тут уж никого не обманешь. Рано или поздно должна вскрыться сущность человека. Этот неизбежный процесс может превратить полярную ночь для некоторой категории людей в кромешный ад» (29, с. 233). Это положение особенно ярко проявляется у некоторых молодых людей, которые начитавшись популярной литературы или насмотревшись видеофильмов, начинают копировать понравившиеся им черты какого-нибудь «героя». Такие люди стараются быть общительными, веселыми, добрыми — обычно намного лучше, чем они есть на самом деле. Но продержаться на уровне своего идеала, который не вошел, что называется в их «плоть», можно не так уж долго. Через полтора-два месяца чужая маска «слетает» и обнажается истинное лицо.

«Исследователи единодушны во мнении, — отмечают В. В. Борискин и С. Б. Слевич, — что основной фактор, определяющий эмоциональные реакции отдельных лиц и коллектива в целом — это ограниченность жизни пределами станции. Именно этот фактор, а не холодный климат, не опасности работы и трудности быта определяют психическую напряженность членов зимовки. Человек, постоянно находясь в обществе одних и тех же людей, вынужден строго контролировать свои эмоции. И чем меньше людей на станции, тем больше психическое напряжение... При изоляции в тяжелых природных условиях ярко проявляются как хорошие, так и плохие черты характера. Недовольство, зародившееся у одного, может быстро заразить всю экспедицию» (21, с. 31, 34).

О доступности проникновения в духовный мир других людей в этих условиях свидетельствует и Е. Терещенко: «Мне представилась возможность увидеть человека, его душу, как бы под увеличительным стеклом» (178, с. 19). Психическое состояние, когда трудно скрывать свои переживания от других, один из испытуемых образно сравнил с «психологическим стриптизом», а другой с «эксгибиционизмом».

В ряде случаев фактор публичности может вызывать у лиц, наиболее болезненно переносящих состояние «наблюдаемости», своеобразный комплекс переживаний физической обнаженности и психической открытости. Так, когда Г. Г. Береговому стало тягостно переносить наблюдение за ним, он повесил на объективы телекамер салфетки. По требованию экспериментаторов ему пришлось их снять. Через некоторое время ему стало казаться, что окуляры мониторов начали за ним слежку. «Внезапно я почувствовал себя чуть ли не голым, — пишет он. — Ощущение было настолько неожиданным и острым, что захотелось ощупать себя, чтобы убедиться в том, что и без того было ясно: я одет» (14, с. 13).

Как уже говорилось, испытуемая Н. также тягостно переживала то, что за ней непрерывно наблюдали. Эта мысль не покидала ее не только в свободное время, но и в период выполнения работы, предусмотренной программой. Она рассказывала, что постоянно следила за собой, боясь «выглядеть неприлично». В конце опыта ей стало казаться, что экспериментаторы, находящиеся в аппаратной, читают ее мысли по лицу, глазам, мимике, по ЭЭГ (кстати, она не знала о возможностях этой аппаратуры), что она «полностью раскрыта». Она безуспешно пыталась бороться с состоянием «раскрытости». Появилась эмоциональная напряженность, тревожность, плохой сон. После выхода из сурдокамеры некоторое время чувствовала себя неловко с сотрудниками, проводившими эксперимент. Мысль о том, что о ней известно больше, чем бы она хотела, не покидала ее. Эта реакция была расценена не как заболевание, а как переходная фаза от здоровья к болезни.

Этот «ад», по выражению Р. Бэрда, для некоторой категории людей заканчивается развитием реактивных психозов. Он пишет: «Во время свой первой зимовки в Антарктиде, — я много часов провел с человеком, который находился на грани убийства или самоубийства из-за воображаемого преследования, что его мысли полностью открыты и «читаются» другим человеком, бывшего ранее его верным другом» (173, с. 240). По данным Ф. Лоу (114), в 1959 г. с американских антарктических станций было эвакуировано шесть человек душевнобольных. Психические заболевания возникали на австралийских и других станциях. Конечно, в развитии психозов в экстремальных условиях повинна не одна какая-либо причина, а их комплекс, среди которых большой удельный вес, по мнению Ф. Лоу, занимает постоянная «публичность».

Необычные психические состояния, эмоциональная напряженность, открытость мыслей при постоянной публичности в изоляции обусловливается, как мы уже говорили, необходимостью постоянно удерживать себя в определенной ролевой функции, а также стремлением скрыть от окружающих свои мысли и переживания.

Итак, одной из причин эмоциональной напряженности в условиях групповой изоляции является то, что люди постоянно находятся на глазах друг у друга. В условиях постоянной публичности актуализируется потребность в уединении. По данным В. Д. Ткаченко, 50% членов рядового состава сейнеров, вынужденные жить в кубриках, испытывают потребность побыть наедине с собой. В. И. Севастьянов пишет, что в космическом полете «наряду с общением человеку необходимо уединение, удовлетворение потребности побыть наедине с собой» (159, с. 36). Д. Линдсли с соавторами считают обеспечение каждого космонавта индивидуальным отсеком для сна и проведения свободного времени существенным условием успешного выполнения длительных полетов. Ссылаясь на опыт антарктических групп и другие аналогичные ситуации, они утверждают, что длительное совместное использование одного жилого отсека двумя индивидами чревато опасностью перерастания мелких межличностных столкновений в серьезные конфликты, трудно поддающиеся контролю. По их мнению, «потребность в уединении и одиночестве проявляется даже при кратковременном пребывании в ограниченном пространстве и имеет тенденцию усиливаться со временем» (112, с. 272).

О потребности членов экспедиции в уединении у Р. Бэрда находим: «Было у нас несколько человек, которые, невзирая на холод, ежедневно выходили на прогулки. Иногда мы шли группами, но чаще гуляли поодиночке... потому что каждому хотелось побыть наедине с собой» (29, с. 263).

Чтобы сделать более сносной жизнь семи-десяти человек, живущих в условиях групповой изоляции, М. Маре считает, что при строительстве помещений для полярных зимовок необходимо предусматривать, «чтобы у каждого члена экспедиции была отдельная, хотя бы маленькая комната. Это условие необходимо для морального здоровья обитателей» (120, с. 59).

Представляет интерес наблюдение К. Борхгревинка, участника экспедиции из десяти человек, впервые в мире проведших зимовку в Антарктиде в 1889—1890 гг.: «Деревянные койки располагались вдоль стен одна над другой. По совету врача койки были забраны переборками, так что нам приходилось влезать в них и вылезать через отверстие, занавешенное куском материи. Доктор считал, что многим полезно и даже необходимо по временам оставаться в одиночестве; правильность этого вскоре подтвердилась... На протяжении антарктической ночи мы так надоели друг другу, что иногда можно было наблюдать следующую картину: кто-нибудь, собираясь вылезти, осторожно поднимает свою занавеску, чтобы убедиться, что в комнате нет чуждого, ненавистного лица. Увидев товарища, который уже выбрался из своей койки... он снова задергивает свою занавеску, как если бы увидел отрубленную голову медузы» (24, с. 70).

Когда нет возможности для прогулок, люди всеми средствами стараются изыскать какие-либо способы уединения. Так, в годичном эксперименте в условиях гермокамеры испытуемые каждые десять дней менялись спальными полками, расположенными ярусом. Каждый испытуемый ждал с нетерпением своей очереди попасть на верхнюю полку так как она позволяла максимально изолироваться. При плавании на плоту «Таит-Нуи», рассказывает А. Бэрн, члены экипажа радовались наступлению ночи, «ибо, когда наступала ночь, мы не видели друг друга».

Специфическим психогенным фактором, действующим в условиях групповой изоляции, является информационная истощаемость партнеров по общению.

Ограничение притока личностно значимой информации вызывает «информационный голод», неудовлетворение которого может привести к развитию неврозов. В условиях групповой изоляции, когда потребность в информации не может быть удовлетворена по каналам связи и другим источникам, сам человек начинает выступать в роли источника информации. Как источник информации человек проявляет себя только в общении. «При общении, — писал К. С. Станиславский, — вы прежде всего ищите в человеке душу, его внутренний мир... Для того, чтобы общаться, надо иметь то, чем можно общаться, т. е. прежде всего свои собственные переживания, чувства и мысли» (172, с. 271, 277).

Как показывают социологические исследования, для удовлетворения потребности в информации человек, порой неосознанно, выбирает для общения того, кто может быть ее источником. Психолог Я. Л. Коломинский дошкольников и младших школьников спрашивал: «Почему ты хочешь играть (сидеть за одной партой) с тем-то?» В большинстве случаев дети отвечали: «Он хорошо сказки рассказывает», «много знает всяких историй», «она сказки рассказывает». Выяснилось, что малыши выбирают тех, кто хорошо рассказывает, с кем интересно, а интересно, судя по их ответам, когда есть о чем поговорить. У пятиклассников общение — это прежде всего разговоры.

Студентам педагогического вуза было предложено написать короткое сочинение на тему: «Что такое интересный человек? И вот выписки из трех сочинений. 1. «Это человек, с которым интересно побеседовать о разных вопросах, не только тех, которыми он занимается непосредственно. Вовсе неинтересен человек, который постоянно говорит о проблемах своей работы... Это человек должен быть хорошим слушателем. Плохо, когда люди не умеют слушать других». 2. «Интересным человеком я считаю того, с которым можно о многом поговорить. Необязательно, чтобы он был красивым, он может быть простым и ничем не отличаться от окружающих. Но как только ты с ним заговоришь, сразу этот человек изменится. Встреча с интересным человеком приносит духовное удовлетворение». 3. «Этот человек обладает такими качествами, которые во многом отличают его от меня. Его знания в каких-то определенных областях гораздо шире и глубже, чем мои, а быть может, он знает то, чего не знаю я. Но быть совершенной противоположностью он не должен» (80, с. 36).

Во всех приведенных примерах отчетливо прослеживается интерес одного человека к внутреннему миру другого, поиску в нем интеллектуальных и нравственных начал — его душевному богатству. У людей, которые встречаются впервые, появляется желание поближе узнать друг друга, т. е. возникает взаимный интерес — одна из самых положительных эмоций.

Ограниченный приток личностно-значимой информации, как уже было сказано, может привести к развитию неврозов.

Получение информации и обсуждение ее при общении связано не только с интеллектуальной деятельностью, но и с эмоциональными переживаниями.

Когда, например, формируется экипаж подводной лодки, у моряков появляется желание поближе узнать друг друга. Вначале обмен информацией носит поверхностный характер и касается, как правило, биографических данных. В дальнейшем он приобретает более широкий диапазон. Совместно обсуждаются события на корабле и в мире, увольнения на берег, просмотренные кинофильмы и телепередачи, прочитанные книги, спортивные новости т. д. Как показали наблюдения, во время длительных походов моряки реже начинают обмениваться информацией друг с другом. У людей снижается интерес к тесному общению.

Исследования, проведенные И. К. Келейниковым на гидрометеорологических станциях в условиях Крайнего Севера, показали, что новые члены коллектива обычно привлекают к себе особое внимание, но с течением времени по мере информационного истощения интерес к ним пропадает.

В первой экспедиции Р. Бэрда, проведшей зимовку в Антарктиде в 1929—1930 гг., было много интересных людей, которые для бесед собирались у койки Бенни Рота, помещавшейся по соседству с радиокомнатой в здании столовой. «По вечерам, — пишет он, — тут неизменно собиралось большое общество и царило такое оживление, что уголок был назван «клубом Бенни». Стоило только побывать некоторое время в клубе, чтобы обогатиться разнообразнейшими сведениями обо всех событиях, когда-либо происходивших в мире. Здесь можно было услышать «Гипса» Гулда, рассуждавшего о морских законах и торговом флоте; Белкана, с увлечением вспоминавшем о спортивных состязаниях; Дина Смита, рассказывавшего всевозможные истории о полетах, более занимательные, чем самый увлекательный роман... Изредка тут бывал и доктор Кома, прекрасный ученый и блестящий собеседник, ярко и живо рассказывающий о своих многочисленных путешествиях. Наш доктор обладал незаурядной эрудицией и вместе с Расселом Оуэном считался авторитетом в вопросах литературы, политики и т. д.» (6, с. 247).

Р. Бэрд отчетливо представлял, что наступит день, «когда ни у кого не остается ничего, что можно было бы рассказать другим». И действительно, через несколько месяцев у людей наступает «информационная истощаемость». И тогда во взаимоотношениях появляется раздражительность, принимающая затяжной характер. «Один был слишком болтлив, — продолжает Р. Бэрд, — и этим вызывал неудовольствие своих товарищей, другой... поглощенный своею собственной персоной, с большим интересом, которого не разделяли товарищи, рассказывал бесконечные, всем уже наскучившие истории из своей жизни» (26, с. 275).

Участник зимовки Д. Родаль об информационном истощении повествует: «Вначале нам нравилось наше вынужденное заключение. Но вскоре... даже самые интересные истории выслушивались без интереса, так как их повторяли много раз. Мы старались избегать дискуссий, ибо знали, что они приведут к ссорам и катастрофе... Не было больше необходимости или даже желания выражать свои мысли словами, мы могли их читать на лицах каждого из нас...» (23, с. 107).

Вот что вспоминает Ю. А. Сенкевич: «Какие же у нас на «Ра» подобрались интересные люди... И как удачно, что у нас есть скамейка-завалинка, словно специально созданная для вечерних бесед... Сейчас на «Ра-2» в нашем распоряжении не кустарщина из канистр и бурдюков, а комфортабельное сиденье... Сумерничаем мы теперь далеко не так часто, как в прошлом году. Выяснилось, что мы меньше, чем в прошлом году, стремимся к общению. Зачем оно нам? Разве без того каждый о каждом не знает уже все-все?» (160, с. 109, 134).

Небезынтересно по записям в дневнике А. Н. Божко проследить, как меняются отношения испытуемых в годичном эксперименте при их информационном истощении:

«Как трудно бывает временами спокойно смотреть в глаза другому. А ведь сидеть за одним столом, дышать одним воздухом и находится в весьма ограниченном помещении нам придется еще много месяцев. Никуда нельзя уйти!» (21, с. 37).

«Сейчас у нас выработалась особая этика поведения и взаимного общения. Крючок для одежды, которым пользуется один, другой уже не занимает. Это не просто деликатность, это стремление сохранить достигнутое равновесие в отношениях, поддерживать его всеми силами» (с. 39).

«Слово в наших условиях слишком сильный раздражитель. Оно может не полностью донести смысл или исказить его. Поэтому стараемся быть в разговоре чрезвычайно осторожными. На вопросы друг друга отвечаем кратко... Стараемся не давать друг другу «советов». Так как никому не хочется оказаться в изоляции среди трех, т. е. в абсолютном одиночестве... Как мало требуется, особенно в наших условиях, чтобы вывести человека из душеного равновесия...» (с. 59).

«В наших отношениях появился руководящий и единственно приемлемый для всех принцип — не вмешиваться в дела другого ни словом, ни действием, и уж если появилась крайняя необходимость вмешаться, то лучше осторожным действием (сделать что-нибудь за товарища), чем словом. На вопросы друг другу отвечаем кратко. Воспитываем в себе способность не реагировать на неприятные реплики или реагировать не сразу, подчиняя чувства и эмоции рассудку. Пытаемся обдумывать фразы прежде, чем их произносить, вообще стараемся меньше разговаривать. Говорим только на деловые или нейтральные темы... Важно также щадить достоинство другого, не затрагивать его самолюбия, выбирать форму общения. А как велика роль вежливости — иногда только она одна помогает успешно решить спорные вопросы» (с. 89).

«Повседневное общение привело к тому, что мы научились понимать друг друга без слов; за сутки каждый скажет три-четыре десятка слов, и все... О себе каждый из нас уже рассказал все, что мог и хотел, в первые дни. О чем же говорить? Но человек не может не говорить. Ведь слово — атрибут цивилизации и сейчас оно жизненно необходимо для общения. Но почему так нелегко сдержаться, не сказать чего-нибудь «не по делу». Однако слово, не несущее определенной информации, раздражает, и тот, кто просто решил поупражняться в речи, рискует испортить отношения со слушателями. Видимо, необходим постоянный обмен свежей информацией. А как быть, если ее нет, как в наших условиях? Наверное нужно быть еще более осторожным со словами» (с. 136).

Если внимательно рассмотреть систему взаимоотношений в групповой изоляции, то она очень напоминает собой модель общения людей при их тесном общении, предложенную философом Артуром Шопенгауэром: «Холодной зимой общество дикобразов теснится близко друг к другу, чтобы защитить себя от замерзания взаимной теплотой. Однако вскоре они чувствуют взаимные уколы, заставляющие их отделиться друг от друга. Когда же потребность в тепле опять приближает их друг к другу, тогда повторяется та же беда, так что они мечутся между двумя этими невзгодами, пока не найдут умеренного равновесия, которое они смогут перенести наилучшим образом».

Во всех выше приведенных случаях группы людей состояли из трех и более человек, которые, имели возможность получать, хотя бы в ограниченном количестве, информацию из книг, журналов и по радио. Особенно быстро и остро дает чувствовать себя информационная истощаемость, когда группа состоит из двух человек, полностью лишенных источников информации.

В первой главе («Робинзонада») мы рассказывали о матросе Педро Серрано, очутившимся после кораблекрушения на необитаемом песчаном острове. Три года спустя на острове появился еще один матрос так же после кораблекрушения. Один ловил рыбу или черепах, другой стряпал или собирал на берегу выброшенные морем обломки деревьев и следил за костром. Вечером «робинзоны» без конца рассказывали друг другу о своей жизни, вспоминали приключения на море и суше, строили планы по возвращению домой.

Через некоторое время разговоры иссякли. Они едва обменивались несколькими словами. Начались упреки по пустякам, а затем злоба. Тяжелое, нестерпимое молчание. Потом оскорбления. Ничтожные обиды перерастали в драки, в одной из которых они подняли друг на друга ножи. Драться! Драться, уничтожить друг друга, — этого хотели двое голых людей на груде песка. Нет, это было бы слишком глупо. Лучше расстаться. Вести две охоты на черепах, поддерживать два костра, каждый на своем конце острова. Потом примирение, но оба подавлены, угрюмы, не спорят и почти не разговаривают, но поддерживают «совместное хозяйство». Наконец, через семь лет после кораблекрушения, к острову подошел корабль и взял потерпевших на борт. Спутник П. Серрано не вынес волнений и умер на борту корабля, так и не вернувшись на Родину.

Н. Миклуха-Маклай и Эрнст Геккель, будучи товарищами, вдвоем организовали научную экспедицию на Канарские острова. После научного диспута между друзьями установились сугубо официальные отношения. Они больше не фоторграфировались, дружески обнявшись, не говорили о законах мироздания, о перспективах дальнейших совместных исследований и других проблемах. Оба поскучнели и сделались раздражительными. Лопнуло терпение у Э. Геккеля. «Хватит, — сказал он, — в конце февраля будем сворачиваться — и в Морроко» (101, с. 38). Так за два месяца до намеченного срока экспедиция покинула острова.

Два друга Ф. Нансен и Иогансен в небольшой хижине на Земле Франца-Иосифа в 1895—1996 гг. провели зимовку. Записи в дневнике того времени у Ф. Нансена крайне скупы: «Иногда проходили целые недели, а в дневнике не записывалось ничего... Жизнь была так однообразна, что о ней почти нечего было писать. Изо дня в день приходили и уходили одни и те же мысли. В них было не больше разнообразия, чем в наших разговорах. Все темы для бесед были нами давным-давно исчерпаны; не оставалось почти никаких, имеющих сколько-нибудь общий интерес, мыслей, которыми бы мы уже не обменялись... Как хотелось нам иметь хоть одну книгу!» (29, с. 247).

Джек Лондон описал в одном из своих Северных рассказов историю, имевшую место в реальной жизни. «...В маленькой хижине, размером десять на двадцать, вмещавшей две койки и стол, им было вдвоем чересчур тесно. Для каждого из них само присутствие другого было уже личным оскорблением, которое становилось все более длительным и глубоким по мере того как шли дни. Во время этих периодов молчания они старались совершенно не замечать друг друга, но иногда не выдерживали и позволяли себе искоса брошенный взгляд или презрительную гримасу. И каждый в глубине души искренне удивлялся тому, что господь бог создал другого». Дело кончилось тем, что они буквально уничтожили друг друга. Так что, казалось бы, шуточный эпиграф О. Генри, имеет под собой реальную основу.

В условиях изоляции в некоторых группах стихийно вырабатываются формы общения, позволяющие сохранить стабильность во взаимоотношениях. Одной из них, судя по отчетам полярников, является организация популярных лекций, читаемых специалистами экспедиции. Так К. Борхгревинк отмечает, что во время зимовки «проводились доклады на темы полярные, литературные, религиозные и политические... При этом достигалось главное: дремавшая мысль пробуждалась к новой деятельности» (24, с. 107). Р. Бэрд свидетельствует, что во время зимовки инициативно возник «Антарктический университет», в котором профессора экспедиции читали лекции на различные темы. По данным П. Астапенко (6), на станции «Литл-Америка-5» часто читались лекции на самые разнообразные темы, причем они сопровождались демонстрацией диапозитивов. Для желающих было создано более десяти кружков: языковых, технических, образовательных. «Чтобы внести какое-то разнообразие в нашу жизнь и ближе познакомиться с профессиями друг друга, — пишет Маро Маре, — по вечерам мы устраивали своего рода научные конференции» (120, с. 88). Е. Федоров вспоминает, что во время зимовки в Арктике в 30-х годах «каждую неделю проводились беседы на научные темы — выступали поочередно все научные сотрудники и рассказывали о существе и целях исследований, которые они проводят» (186, с. 133). Судя по отчетам полярников, проведение лекций, дискуссий служило действенным средством борьбы с разобщенностью людей, вызываемой падением интереса друг к другу.

Второй формой, способствующей притоку информации, является стихийная замена партнеров по общению, которая начинает происходить обычно после трех месяцев зимовки. Как отмечают исследователи, это вызывается потребностью компенсировать отсутствие новизны в общении.

Таким образом, можно утверждать, что наряду с другими специфическими психогенными факторами в условиях групповой изоляции отрицательную роль играют постоянная публичность и информационная истощаемость партнеров по общению.

В этой главе речь пойдет о возвращении в обычные условия специалистов, длительное время находившихся в экстремальных условиях и модельных экспериментах.

Во время длительных походов подводных лодок мы обратили внимание на то, что за двое-трое суток до окончания плавания моряки становились суетливыми, эмоционально напряженными. Всем казалось, что течение времени замедлялось. Появлялось нетерпеливое желание как можно быстрее попасть на берег. Аналогичное состояние отмечалось и у космонавтов. «За несколько суток до возвращения на землю, — пишет В. И. Севастьянов, — возникла неотвязная мысль: все, скорее бы конец полета, скорее бы на Землю. При ожидании конца полета время тянулось очень медленно. Настроение ухудшилось» (159, с. 33).

Субъективное замедление течения времени, эмоциональную напряженность отмечают полярники в последние дни пребывания на станциях.

И. Д. Папанин: «Последние сутки на станции «Северный полюс»... Мы даже не ужинали, волновались настолько, что кусок не шел в горло... Решил привести себя в порядок. Начал бриться. От волнения руки дрожали... порезался, потекла кровь...» (140, с. 315, 317).

Е. К. Федоров: «Идет 274-я ночь на льдине. Неподвижно стоят, светясь многочисленными огоньками, ледоколы «Таймыр» и «Мурман»... Молчаливые, мы немного нервничаем, стараясь скрыть это друг от друга, и занимаемся многочисленными мелкими делами... Никому не хочется спать» (186, с. 275).

И. А. Рябинин о своих переживаниях на этом этапе рассказывает так: «В первый раз ехал в Антарктику на полтора года и всю зиму пережил хорошо. Но перед самым отъездом начала одолевать тоска — хотелось увидеть жену, дочь, мать, друзей, вообще хоть что-то не антарктическое — лес, речку... Во второй раз я ехал всего на четыре месяца и три из них чувствовал себя отлично. Но на четвертый накатило то же самое» (157, с. 37).

Как показали исследования, аналогичная картина наблюдалась в последние дни эксперимента в условиях одиночной изоляции. В ожидании возвращения в обычную жизнь испытуемые выполняли только регламентированные задания, а в остальное время подводили итоги работы, собирали вещи, а иногда беспорядочно переходили от одного занятия к другому.

Г. Т. Береговой о тягостных переживаниях этого периода рассказывает: «Последние, десятые сутки начались, как всегда... И вдруг мне захотелось полезь на стенку, молотить в нее ногами и кулаками, биться об нее головой, рвать зубами... Пробить окаянную, продырявить, продрать!.. Сломать ее к чертовой матери, разнести на куски, превратить в щепки!» (14, с. 170).

Эмоциональная напряженность испытуемых, вызываемая ожиданием конца эксперимента, отчетливо объективизировалась в вегетативных реакциях, биохимических сдвигах, двигательной активности, нарушениях сна и ряде психологических показателей (временные пробы, работа на тренажере и др.).

Когда М. Сифру, находящемуся в пещере, сообщили по телефону, что он завтра выходит на поверхность, у него возникла эмоциональная напряженность, и течение времени в восприятии замедлилось: «Никогда я не думал, что время может тянуться так медленно — словно вот-вот вообще остановится» (163, с. 222).

Перед окончанием опытов по гиподинамии (за пять-десять часов) у большинства испытуемых наблюдалось состояние эйфории. Они постепенно теряли контроль над речевой активностью: становились несдержанными, говорливыми; в ряде случаев выполнение экспериментальных заданий производилось несколько быстрее, но с большим количеством ошибок. У некоторых испытуемых это состояние продолжалось в течение нескольких часов после окончания опыта.

Эмоциональная напряженность при подходе к рубежу, отделяющему необычные условия жизни от обычных, отмечается не только в рассмотренных, но и во многих других ситуациях. Так, К. Левин (170) обратил внимание на то, что с приближением срока освобождения заключенных увеличивается количество побегов из исправительных домов и подобных учреждений.

В происхождении психического напряжения завершающего этапа четко прослеживается предвосхищение возврата к семье, обычной работе и т. д. По нашим наблюдениям, на этом этапе разговоры моряков сводятся к предстоящим встречам с близкими и товарищами, женами и девушками, оставшимся на берегу, к предстоящим делам и развлечениям. Об этом свидетельствуют и дневниковые записи полярников. Так, Е. К. Федоров пишет: «Ведь завтра вся наша месяцами налаженная жизнь сразу изменится! Мы снимем ставшую привычной меховую одежду, хорошо вымоемся, увидим газеты, увидим людей — сразу много людей...» (186, с. 275).

Психическая напряженность завершающего этапа во время космических полетов в отличие от сурдокамерных экспериментов, плавания и т. д. вызвана не только предвосхищением возвращения к обычной жизни, но и тревожным ожиданием: как пройдет спуск на Землю; 15% аварий и катастроф приходится именно на этап возвращения.

Приведем самонаблюдение А. А. Леонова: «Во время схода с орбиты корабля «Восход-2» по распорядку включили систему ориентации, однако автоматика не включилась. Это вызвало естественный вопрос: что случилась? С Павлом Ивановичем поняли, что произошла аварийная ситуация и надо сажать корабль по ручному циклу. Получив разрешение из Центра управления полетом, командир сориентировал корабль и включил тормозную двигательную установку. Тормозной двигатель отработал положенное время и замолк. Снова наступила тишина. Снова вернуть невесомость. Первое впечатление — ничего не изменилось. Никаких новых ощущений. Тишина. Стараемся понять — все ли у нас в порядке? Ждем разделения корабля и приборного отсека. Прошло 10 секунд, но его не происходит. Злой рок преследует нас, это уже третья аварийная ситуация в нашем не столь продолжительном полете. В голове разные мысли: произойдет разделение или нет? От этого зависит наша жизнь. Каждая минута кажется вечностью. Беспокойство сменяется каким-то томительным безразличием. Все, что от нас зависело, мы сделали. Будь что будет. Вошли в плотные слои атмосферы. В иллюминаторах бушует яркое пламя, напоминающее пламя паяльной лампы. Слышно как трещит сгорающая обмазка корабля. Чувствуем толчок, сопровождающийся специфическим хлопком. Произошло разделение на 10-й минуте. Наступает эмоциональное облегчение».

После схода с орбиты и полета в плотных слоях атмосферы тягостно переживаются космонавтами и минуты ожидания раскрытия парашюта. «Все шло по программе, — рассказывает Л. Попов. — И все-таки секунды до раскрытия парашюта тянулись, как минуты. Облака рядом, а хлопка от парашюта все нет. Но вот он раздался над головой — и мы в земных условиях».

Таким образом, эмоциональная напряженность на завершающем этапе похода корабля в океан, выполнения программы исследований и т. д. обуславливается предвосхищением встречи с близкими родственниками, товарищами и включения в привычную жизнь. Что касается завершающего этапа космического полета, то здесь эмоциональная напряженность возникает не только в результате предвосхищения возврата к обычной жизни, но и «проигрывания» возможных аварийных ситуаций во время возвращения на Землю.

Этап острых психических реакций выхода начинается сразу после выхода человека из измененных условий существования и по времени длится от нескольких часов до двух-трех суток.

Первое, что отмечают спелеологи при выходе из-под земли, снижение порога чувствительности зрительного и слухового анализаторов. «Когда мы выходили из «Снежной» на поверхность, была безлунная земная ночь, — пишет А. Медведев. — Однако зрение наше стало настолько приспособлено к условиям пещерного мрака, а слух к безмолвию, что все мы видели вокруг себя так, как если бы над горами Кавказа стоял ясный день. И вокруг мы услышали не ночную тишину, а сотни и тысячи самых разнообразных звуков: криков, шуршаний, шелестов, шепотов... Необычайно обострившиеся зрение и слух на поверхности продолжали функционировать по законам подземной адаптации еще долгие сутки». Но особенно отчетливо выявляются в этот период сдвиги в эмоциональном состоянии.

В опытах по строгой сенсорной депривации зарубежные исследователи сразу после окончания экспериментов у испытуемых наблюдали появление эйфории, сопровождавшейся выраженным психомоторным возбуждением. Это подтверждалось и нашими исследованиями. Так, один из испытуемых после выхода из камеры в одном из пятен теста Роршаха увидел двух добряков за маленьким столом, которые только что подняли свои стаканы с вином.

После прекращения длительных сурдокамерных экспериментов у испытуемых наблюдалась двигательная гиперактивность, сопровождавшаяся оживленной мимикой и пантомимикой. Многие из них навязчиво стремились вступить в разговор с окружающими. Много шутили и сами смеялись над своими остротами, причем в обстановке, не совсем подходящей для проявления такой веселости. В этот период наблюдалась повышенная впечатлительность. Даже через два-четыре дня испытуемые отмечали ряд фактов и мелких деталей, относящихся к этому времени, которые запомнились им до мельчайших подробностей и расценивались как особо приятные, эмоционально ярко окрашенные. Каждое новое впечатление как бы вызывало забывание предшествующего и переключало внимание на новый объект («перескакивающее» внимание). Большинство испытуемых были довольны собой и высоко оценивали проведенный эксперимент, хотя в ряде случаев это была некритическая оценка проделанной работы. Своих ошибок при экспериментальном исследовании в послеизоляционном периоде испытуемые не замечали, при указании на них экспериментатора, реагировали крайне благодушно, хотя и старались, иногда весьма убежденно, представить свою работу в лучшем свете. Состояние повышенного настроения, оживленности продолжалось от нескольких часов до двух-трех суток. Как правило, даже в тех случаях, когда испытуемые, в связи с измененным суточным режимом, не спали в течение ночи перед выходом из сурдокамеры, они не чувствовали усталости в течение всего дня и относительно долго не могли уснуть ночью.

Так, испытуемый Т. после изоляции находился в возбужденном состоянии; он много говорил на темы, не относящиеся к эксперименту, шутил с обслуживающим персоналом, не сообразуясь с обстановкой и настроением окружающих. Не закончив разговор на одну тему, переключался на другую, увлекаясь поверхностными ассоциациями. Через три часа после выхода из сурдокамеры он выбежал в прилегающий к экспериментальному корпусу парк и стал бегать от одной клумбы с цветами к другой, от дерева к дереву, вслух восхищаясь всем увиденным, не обращая внимания на удивление встречающихся людей. Связано рассказать о проведенном эксперименте он смог только на третий день.

Описанные состояния испытуемых после сурдокамерных экспериментов были расценены нами как гипоманиакальный синдром. Относительная редкость описания этого синдрома в литературе по сенсорной депривации объясняется, очевидно, тем, что он трудно диагностируется ввиду отсутствия жалоб и кажущейся «адекватности» данного состояния настроению, связанному с окончанием эксперимента. Четкое выделение этого симптомокомплекса оказалось возможным только потому, что удалось получить материалы длительного наблюдения за поведением испытуемых (в основном космонавтов) в обычных условиях, а также данные о реакциях в других стрессовых ситуациях.

Психологические наблюдения, свидетельствующие о гипоманиакальном состоянии, подтверждались также данными экспериментально-психологических и ЭЭГ исследований. После окончания эксперимента наблюдался сдвиг спектра частот в сторону возбуждения, тогда как для периода изоляции было характерно преобладание медленных волн. Характерно, что отчетливый сдвиг на ЭЭГ в сторону возбуждения был обнаружен и у тех испытуемых, у которых по внешним признакам гипоманиакальное состояние отмечено не было.

При окончании космических полетов относительно небольшой продолжительности принципиальных различий в состоянии космонавтов с описанными выше эмоциональными состояниями не отмечалось. По возвращении на землю у них также наблюдались двигательное возбуждение, гипоманиакальность.

В возникновении эмоциональных нарушений при выходе человека из экстремальных условий участвует ряд факторов. Один из них — реакция ретикулярной и гипоталамической систем к условиям воздействия обычной афферентации после длительного периода снижения реактивности. Это подтверждается исследованиями П. Ризена, наблюдавшего у животных (кошки, собаки и обезьяны) по окончании длительных экспериментов со строгой сенсорной депривацией резко выраженное эмоциональное возбуждение, доходящее до судорог. По его мнению, эмоциональные расстройства у животных в период реадаптации являются следствием внезапного интенсивного сенсорного притока раздражителей.

Как уже говорилось, выходу из сурдокамеры предшествует завершающий период эмоционального напряжения со специфической картиной поведения. Конечно, завершающий этап психической напряженности в экспериментах, в которых участвовали в основном лица с сильным типом высшей нервной деятельности, не может рассматриваться как депрессивный период. Но общий фон настроения у испытуемых по отношению ко всему периоду длительной изоляции был явно снижен. Что же касается испытуемого Т., представителя слабого типа, то у него заключительный период напряженности протекал на фоне меланхолии. Такая цикличность в определенной степени моделирует соотношение эмоциональных фаз, свойственных как маниакально-депрессивному психозу, так и вообще циркулярным, периодическим колебаниям настроения. По нашим наблюдениям, более яркие формы послеизоляционного гипоманиакального синдрома давали лица возбудимого, безудержного типа, у которых, согласно И. П. Павлову, нет соответствующего умеряющего процесса торможения.

Так, у испытуемого Е. с сильным неуравновешенным типом высшей нервной деятельности после эксперимента наблюдались повышенная двигательная и речевая активность, перескакивание в разговоре с одной мысли на другую. При исследовании внимания методом корректурной пробы он работал вдвое быстрее, чем перед началом опыта, но количество ошибок увеличилось с 6 до 38. Окружающие предметы производили на него повышенное эмоциональное впечатление. В отчетном докладе он неоднократно возвращался к ощущениям, полученным от тюльпанов, подаренных ему при выходе из сурдокамеры. Он восторженно восклицал: «Какие прекрасные тюльпаны!», «я, кажется, никогда так не радовался и никогда не видел таких ярких тюльпанов!» Отчетное сообщение его было эмоциональным, образным, но недостаточно логичным и систематизированным. Период сурдокамерного испытания в его рассказе выглядел веселым и занимательным, хотя на самом деле у него отмечались длительные периоды пониженного настроения.

Экспериментами по длительной гиподинамии установлено, что по мере увеличения пребывания в условиях строгого постельного режима у испытуемых наблюдается снижение настроения и развивается эмоционально-волевое истощение, проявляющиеся в слезливости и других эмоциональных реакциях. В возникновении эйфории и гипоманиакального состояния в период после окончания экспериментов отчетливо просматривается психофизиологический механизм «разрешения». По окончании изоляции вследствие снятия внутренних тормозов благодаря механизму генерализации и последовательного индуцированного возбуждения подкорки возникает гипоманиакальное состояние. В проведенных экспериментах эмоция разрешения, кроме того, совпадала с торжественной обстановкой окончания опыта, которая усиливала эмоциональный подъем. А. Н. Божко так передает свои переживания в этот период после годичного пребывания в гермокамере: «Радостные лица. Аплодисменты. Все сливается в одно сплошное радостное пятно. Запах цветов пьянит, и кажется, что я покачиваюсь от воздуха, от свободного пространства, цветов и теплоты встречи» (21, с. 143).

Исследования показывают, что при адаптации к невесомости в центральной нервной системе возникают стереотипы регулирования двигательной активности, перестраиваются тонические и динамические соотношения мышечных функций, кинематика двигательных актов, а нижние конечности выключаются из таких процессов, как поддержание тела в вертикальном положении и ходьба. Последнее относится и к гиподинамии (ограниченность двигательной деятельности) при нахождении в камерах малого объема и при постельном режиме.

Нарушение психомоторики отмечается в первые часы и дни у всех космонавтов по возвращении на Землю.

Усилия космонавтов при пользовании предметами также были неадекватными. В. И. Севастьянов рассказывает: «Привычным для невесомости минимальным мышечным усилием я снял с головы шлемофон — он выпал у меня из рук. Когда я поднял его, с удивлением обнаружил, что он имеет колоссальный вес. И последующие первые дни пребывания на Земле я часто ронял предметы, когда брал их с меньшими усилиями, чем это требовал вес предмета» (158, с. 14).

Аналогичные затруднения отмечали в первые дни и другие космонавты. Таким образом, при длительном пребывании в измененных условиях ряд автоматизмов, выработанных в обычной обстановке, забывается. Этап выхода характеризуется ломкой стереотипов, выработанных в измененных условиях, и восстановлением прежних.

По нашим наблюдениям, переход к обычному ритму работы и жизни после десяти-двенадцати суток пребывания в сурдокамере у испытуемых занимает около двух-трех дней. По данным А. Г. Панова и других, после двух-четырех месяцев экспериментальной гиподинамии в постели испытуемые на двенадцатый-четырнадцатый день еще жалуются на боли в голеностопных суставах и голенях.

В течение нескольких суток после завершения длительных полетов космонавты отмечают, что обычная тяжесть воспринимается ими как перегрузка величиной в две — две с половиной единицы. «Особенно отчетливо это чувствуешь после возвращения, — рассказывает В. Соловьев. — Даже минуту постоять трудно, хочется лечь. А врачи требуют: «Работай! В работе жизнь!» Прислонишься к стенке, минута кажется долгой. А на следующий день уже пять минут, потом полчаса... организм «вспоминает» свое земное происхождение, забывает о космосе». В полете космонавты привыкают спать без ощущения давления тела на ложе. В первое время после возвращения на Землю кровать кажется им необыкновенно жесткой, подушка лишней.

В условиях невесомости, пользуясь земными понятиями, любой уровень высоты легко достижим. Незначительной толчок — и космонавт может оказаться на «потолке». Этот стереотип сохраняется некоторое время и на Земле. «Забывая, — рассказывает В. И. Севастьянов, — что ты прикован земным притяжением, вдруг непроизвольно делаешь движение, чтобы легко оттолкнуться и подплыть к потолку, увидев там что-то. С удивлением обнаруживаешь, что это для тебя уже невозможно».

После длительных (до трех месяцев) походов подводники семь-двенадцать дней реадаптируются в санаторных условиях. Исследования И. А. Жильцовой показали, что процесс реадаптации моряков торгового флота к обычным береговым условиям проходит через фазы напряжения, восстановления и привыкания. Психологическая совместимость мужа и жены восстанавливается через 25-35 дней отдыха. Для полной реадаптации к береговым условиям требуется 55-65 дней.

По данным Ц. П. Короленко (84), а также И. К. Келейникова, И. А. Рябинина и А. П. Бизюка, чем длительнее срок жизни и работы людей на гидрометеорологических станциях, тем труднее они реадаптируются к обычным условиям жизни. Ряд лиц, проработавших в экспедиционных условиях на Крайнем Севере 10-15 лет, а затем переехавших на постоянное жительство в Волгоград, Новосибирск и другие города, возвращаются на гидрометеостанции, не сумев реадаптироваться к обычным условиям жизни. С подобными затруднениями сталкиваются при возвращении на родину эмигранты, прожившие длительное время на чужбине.

Неспособность к такой реадаптации объясняется, по нашему мнению, следующими обстоятельствами. С увеличением времени работы в экспедиционных условиях профиль личности сотрудников гидрометеостанций претерпевает определенные изменения. Через три-шесть лет пребывания в условиях групповой изоляции в личностном профиле начинают преобладать психопатические и шизоидные проявления. Отмечаются так же эмоциональная неустойчивость, неадекватность этической ориентации принятым нормам, импульсивность, склонность к конфликтам, непредсказуемость в поведении др. После 12 лет жизни в Арктике и на высокогорье в структуре личности начинают доминировать ипохондрические тенденции со склонностью к пониженному настроению в сочетании с ростом социальной интроверсии (уход во внутренний мир). П. П. Волков и А. П. Бизюк отмечают у сотрудников станций, длительное время живущих в условиях групповой изоляции, высокую конформность (тенденция человека изменять свое поведение под влиянием других людей таким образом, чтобы оно соответствовало мнению окружающих) по сравнению с контрольными группами (студенты, экипажи самолетов).

Имеется достаточное количество наблюдений за людьми, находившимися в условиях одиночной географической изоляции (робинзонада); при возвращении в обычные условия у них отмечались исчезновение цивилизованных манер и вкусов, ослабление памяти и затруднения в абстрактном мышлении. Они не могли быстро разговаривать; интересы и перспективы их деятельности были сужены и в основном направлены на физическое самосохранение. В литературных источниках не говорится о конкретных сроках их реадаптации; есть лишь указания на то, что этот процесс занимал длительное время.

Еще более глубокие изменения отмечаются у людей, просидевших длительное время в камерах одиночного заключения. М. Н. Гернет (50) отмечает, что история одиночного заключения в царской тюрьме знает много случаев, когда вышедшие на свободу люди настолько чувствовали себя отвыкшими от самостоятельного существования и политической борьбы, что кончали жизнь самоубийством.

С совершенно новым феноменом столкнулось человечество в условиях космических полетов, длящихся более года. Космонавты заявляют, что им не хочется возвращаться на Землю. Таким образом, психическая реадаптация, как и переадаптация, сопровождается кризисными состояниями.

Проблема психической реадаптации, несомненно, имеет большое практическое значение и требует более широкого и глубокого исследования в психологическом плане.

Мы уже частично касались мер профилактики от воздействия психогенных факторов в экстремальных условиях. Основной материал по мерам профилактики психического здоровья при воздействии всех выделенных нами психогенных факторов, как уже говорилось, сосредоточен нами в монографии «Экстремальная психология» (104). Здесь же мы затронем в основном проблемы, которые более всего относятся к одиночеству и групповой изоляции.

Но прежде хотелось бы привести результаты экспериментального исследования путей «повышения творческих возможностей», проведенного в университете штата Нью-Йорка (Буфелло). Исследователей интересовало, что произойдет, если группа людей будет подвержена раздражению рецепторов всех имеющихся у них сенсорных каналов. Испытуемые, 460 студентов, находились в аудитории, подвергались зрительному раздражению (на стенах висели осветительные приборы, которые давали вспышки всех цветов радуги), слуховому (музыка на струнных и ударных инструментах), Менялось положение откидывающихся кресел, они вибрировали и подогревались (проприоцептивные и тактильные раздражения). Студентам были выданы конфеты (вкусовое раздражение). С помощью пахучих масел раздражались рецепторы обоняния.

Часть испытуемых, 207 человек, перед «сеансом раздражения» и после него должна была сделать рисунки. Исследователи оценивали такие характеристики этих рисунков, как: «открытость», «свобода экспрессии», «глубина перспективы», «эмоциональность» и «оригинальность».

Выяснилось, что после сеанса у 78% испытуемых возросла «открытость» рисунка, у 58 — свобода экспрессии, у 51 — глубина перспективы, у 66 — сила эмоционального воздействия, у 31 — оригинальность. У 13% испытуемых отмечалось увеличение всех пяти характеристик, у 36 — четырех, у 61 — трех, у 81 — двух и у 95% — одной.

Организаторы эксперимента пришли к выводу, что «сенсорная стимуляция может способствовать повышению творческого потенциала» и что в реальной жизни необходимо создавать условия, эквивалентные лабораторной сенсорной стимуляции.

Большую часть времени современный человек проводит в помещениях, имеющих различные функции (для работы, отдыха, сна физических занятий и др.) Техническая эстетика, разрабатывающая рекомендации по улучшению условий труда и быта, учитывает, что на эмоциональный фон человека, на его настроение могут влиять такие факторы, как организация рабочего места, планировка производственных помещений и комнат для отдыха.

Если говорить о будущих длительно существующих орбитальных станциях, межпланетных кораблях и лунных базах, то там, конечно, должны быть бытовые блоки для сна и активного отдыха, а также для физических занятий. Однако при их проектировании необходимо опасаться как излишнего простора, создания «залов», пребывание в которых порождает чувство заброшенности, одиночества (как это было, например, на американской орбитальной станции «Скайлэб», включавшей опустошенную от горючего последнюю ступень ракеты), так и стесненности, порождающей чувство замкнутости, скованности.

Еще в начале XIX в. И. Гете утверждал, что различные цвета «действуют на душу: они могут вызывать чувства, пробуждать эмоции и мысли, которые нас успокаивают или волнуют, печалят или радуют». Столетия, по меткому выражению французского колориста Ф. Леже, «чтобы грязь не была видна, производственные помещения красили в цвет грязи». Известен случай, когда один английский фабрикант окрасил свои цеха «немарким» черным цветом, и это породило эпидемию нервных заболеваний среди работниц. На другом предприятии, после того, как стены были выкрашены светло-зеленой краской и покрыты черными полосами рабочие стали жаловаться на головную боль, вялость, повышенную утомляемость.

В. И. Терещенко рассказывает, как на одном американском заводе, где изготавливались мелкие детали электронных приборов, стены и станки были поначалу окрашены в красно-оранжевые тона. В производстве был большой процент брака. Причину его самостоятельными силами инженеров предприятия вскрыть не могли. Решили пригласить психологов-консультантов, которые на первый взгляд дали странную рекомендацию — перекрасить стены цеха и оборудование в голубовато-зеленые тона. Совет был выполнен, и процент бракованной продукции сразу резко снизился. Дело оказалось в том, что красно-оранжевые тона раздражают рабочих, нервируют их, и у них нарушается координация движений, падает острота зрения. В то же время светлые тона зеленого, синего, голубого и желтого цвета, в сочетаниях их с белым цветом, делают настроение ровным, бодрят, способствуют формированию у рабочих стойкого положительного эмоционального фона, в результате труд становится боле производительным в течение всего рабочего дня.

На протяжении многих лет белый цвет был символом медицины. Белые халаты, белые операционные, белые палаты... Исследования показали, что монотонная белизна стен, мебели, белья утомляет, раздражает, требует чрезмерного напряжения внимания. За последние десятилетия цветовая гамма в больничных учреждениях чрезвычайно расширилась. Например, вопреки имеющей большую давность традиции, сейчас врачи работают не в белых, а зеленых или голубых халатах.

Французский исследователь М. Дереньер разработал квалификацию действия цвета на настроение человека: оранжевый — бодрит, стимулирует к активной деятельности; синий — освежает, уменьшает физическое напряжение, может регулировать ритм дыхания, успокаивает работу сердца; красный — возбуждает; желтый — располагает к хорошему настроению; зеленый — цвет покоя и свежести, успокаивающе действует на нервную систему; фиолетовый — способствует утомляемости и беспокойной взволнованности; серый — вызывает апатию, скуку.

В Институте медико-биологических проблем для космонавтов был создан специальный набор очков с различными стеклами. В рекомендации говорится, что очки с оранжевыми стеклами рекомендуется надевать во время апатии, хандры или просто грустного настроения и нежелания работать. Сине-зеленые, наоборот, могут потребоваться для того, чтобы немного сбавить пыл и снять раздражение. В настоящее время выявлены не только психофизиологические реакции на определенные цвета, но и эмоциональное воздействие цветовых контрастов. Цвет, наряду с объемом помещения, освещенностью, формой, звуковыми раздражителями, рассматривается как важнейший компонент психофизиологического климата. Влияние цвета и цветовых сочетаний на человека находится в зависимости от площади окрашенных поверхностей, расстояния до них, относительного расположения рассматриваемых предметов, их конфигурации, фактуры, количества и т. д.

При дефиците объема конструкций художники-конструкторы могут широко использовать способность цвета «выступать» или «отступать» на определенном фоне. Так, темные цвета на сером фоне всегда кажутся отступающими, так же «холодные» (голубовато-зеленые) — на теплом (красно-желтом). Светлые же цвета на темном фоне, как и теплые — на холодном, как бы приближаются к человеку и выступают вперед. Многочисленные исследования отечественных и зарубежных ученых показывают, что применяя в интерьере различные цвета, можно поднять работоспособность людей, нейтрализовать ощущение жары или холода, снять напряженность и т. д. Однако не следует переоценивать влияние этого фактора на органы чувств и на тонус нервной системы. Со временем у человека происходит адаптация к цветовой обстановке и она теряет новизну.

Мощный поток афферентных импульсов, идущих извне, при обычном образе жизни возникает вследствие воздействия суточной и годичной периодичности явлений, существующих на нашей планете. Установлено, что освещенность поверхности Земли в течение суток изменяется, увеличиваясь или уменьшаясь, в 300 млн раз. Когда мы находимся в помещении, световой климат для нас реально существует как световой поток, поступающий через окно. Поэтому возможным вариантом решения светоцветоклимата, как считают В. В. Зефельд и Л. Н. Мельников (65), является воспроизведение в интерьере замкнутого пространства светового климата помещения (например, отсека для проведения досуга) с помощью особого экрана, выполняющего функции искусственного окна (источник света и источник изображений). Если осуществить на таком экране запрограммированную смену различных изображений и одновременно через него освещать интерьер светом соответствующей интенсивности и длины волны, то можно создать для человека достаточно разнообразное светоцветовое окружение, которое благоприятно скажется на его нервно-психическом состоянии и поможет сохранять представление о времени в рамках суточной периодики.

Программа изображения для проекции на «окно» при современных технических средствах не представляет большой сложности. Как показывают эксперименты, плавно изменяя яркость источника света, освещающего такое окно с одновременным проецированием отснятых пейзажей, создает у испытуемых иллюзию суточного изменения освещенности, перемены погоды (дождь, снегопад, туман и т. д.) и смены времен года. В 1968 г. учеными и специалистами было предложено озвучивать стереоэффектные пейзажи голосами птиц, стрекотанием кузнечиков, прибоем моря и т. д. Как показали исследования, звуковой природный фон порождает много различных ассоциаций, вызывая положительные эмоции.

Влияние световых и звуковых эффектов на эмоциональные состояния, чувства и ассоциации в сценическом искусстве впервые описал К. С. Станиславский: «Сначала дали яркий свет, и на душе сделалось весело. В то же время за сценой началась симфония звуков: автомобили, звонки трамвая, фабричные гудки, отдаленные свистки паровозов свидетельствовали о разгаре дневной работы. Потом постепенно установили полусвет. Мы сумерничали. Было приятно, тихо и немного грустно. Располагало к мечтанию, тяжелели веки. Потом поднялся сильный ветер, почти буря. Стекла в оконных рамах дребезжали, ветер гудел и свистел. Не то дождь, не то снег бил в окна. Вместе с угасающим светом все стихло... Уличные звуки прекратились. Били часы в соседней комнате. Потом кто-то заиграл на рояле, сначала громко, а потом тихо и грустно. Выло в трубе, и становилось тоскливо на душе. А в комнате уже наступил вечер, зажгли лампы, звуки рояля затихли. Потом вдали, за окнами, башенные часы пробили двенадцать. Полночь. Водворилась тишина. Скребла мышь в подполье. Изредка гудели гудки автомобилей да перекликались короткие свистки паровозов. Наконец все замерло, наступили могильная тишина и темнота... Больше всех восхищался Вьюнцов. — Лучше чем в жизни! — уверял он нас.

«В жизни на протяжении целых суток не замечаешь воздействия света, — объяснял свои впечатления Шустов, — но когда на протяжении нескольких минут, как сейчас, промелькнули все дневные и ночные переливы тонов, чувствуешь силу, которую они имеют над нами. Вместе со светом и звуком меняются и чувствования: то грусть, то тревога, то ожидание... — передавал я свои впечатления» (172, с. 230).

Как уже отмечалось, в экстремальных условиях должны быть отдельные помещения для каждого члена экипажа или экспедиции. Наличие таких помещений не только даст возможность каждому побыть наедине с собой, но и позволит оформить интерьер в соответствии со своим вкусом, а возможность удовлетворить свои эстетические потребности положительно скажется на эмоциональном состоянии человека.

Еще в XIX в. психолог С. Смайльс писал: «Висящий в комнате портрет благородного и доброго человека составляет для нас в некотором роде общество... И хотя мы будем далеко от достижения нравственного уровня нашего героя, тем не менее постоянное присутствие его перед вашими глазами, хотя бы только в виде портрета, до известной степени поддерживает и оживляет нас» (165, с. 65).

Сказанное подтверждается наблюдениями людей, находящихся в экстремальных условиях. Так, Р. Бэрд рассказывает, что каждый зимовщик бережно вешал над своей койкой одну-две фотографии, а кое-кто календарь с картинками. В частности, о Кларке он сообщает, что тот «очень дорожил своим уголком и приложил все усилия, чтобы сделать его комфортабельным» (29, с. 249). Другой исследователь Антарктиды — М. Маре пишет: «Боб Девис первым начал благоустраивать свое тесное «жизненное пространство». Над головой он приколотил полку... прикрепил у своего изголовья портрет жены» (120, с. 66). Космонавты также берут с собой фотографии своих близких, различные картинки и портреты. Довольно часто С. Королева и Ю. Гагарина.

Красоты природы успокаивают, дают повод для размышления, настраивают на оптимистическую волну не только в обычных условиях. Как показывают наблюдения, в экстремальных условиях благотворное влияние на психику оказывают уголки живой природы. Сам уход за растениями доставляет немало приятных минут в часы досуга. Участник годичного эксперимента А. Н. Божко рассказывает: «Не могли нарадоваться на наши растения оранжереи. Для нас эти тонкие стебельки были воплощением живой природы, оставшиеся за пределами нашего нынешнего существования. Теперь я убежденный соратник тех ученых, которые считают, что плантация зеленых растений будет доставлять огромную радость обитателям космических объектов, а ветка сирени в космосе будет значить больше, чем на Земле» (21, с. 68).

На вопрос из Центра управления полетом станции «Салют»: «Как растения? Как снабжаете их влагой?» — В. Волков ответил: «Растения — это наша любовь. Растут, растут» (37, с. 79). «Но больше всего радости доставлял «космический огород», — делится своими переживаниями А. А. Губарев, — расположенный «на потолке» переходного отсека. Смотрим — горох стал оживать. Листочки позеленели. Стебель прямо на глазах набирал силу... Мне кажется, что он даже понимал наши разговоры, наши слова, с которыми мы к нему обращались... Человеческой душе необходимо общение с живым уголком природы» (57, с. 79).

В экстремальных условиях внимание людей, тоскующих по краскам и звукам земли, привлекают к себе птицы. В 1976 г. на антарктическую станцию «Молодежная» геофизик В. Силкин привез щегла и чижа. Все зимовщики непременно хотели видеть, слышать и кормить их. «Свидание с щеглом и чижом, — свидетельствует он, — действует на людей как лекарство. Придет приятель, послушает щебет, покормит птиц... и, смотришь, повеселел человек».

На современных атомных подводных лодках в одном из отсеков есть специальное помещение, в котором живые растения, цветы, трава сочетаются с панорамой рощ и лесных речушек, уходящих вдаль. Тихо журчит фонтан, в аквариуме плавают рыбы, над головой перелетают с ветки на ветку чижи, скворцы и синицы. Нередко за время длительных походов они успевают вывести птенцов. Как отмечают врачи подводных лодок, с увеличением продолжительности плавания в этот отсек все чаще заходят моряки — посидеть на лавочке, послушать птичий щебет, пообщаться с живыми растениями.

В романе Ж. Верна «Плавучий остров» рассказывается о фантастическом городе-острове, на котором музыка используется как основное средство сохранения и укрепления здоровья. С этой целью ее определенными дозами транслируют по телефону в жилые дома. Объясняя секрет оздоровляющего действия музыки, автор пишет, что она стимулирует нервные центры; от тональности и силы звуков зависят сердечный ритм и работа органов дыхания, а также питание тканей организма.

Отнести мысли Ж. Верна к фантастике нельзя, так как музыка своими корнями очень глубоко уходит в историю человечества. В литературном наследии сохранилось много свидетельств использования музыки, в основном, для лечебных целей. В древней медицине многих народов лечение больного обставлялось сложными религиозно-мистическими обрядами, в которых важное место занимала музыка. Так, например, в Древнем Вавилоне жрецы при траурных церемониях исполняли плачевные песни, дабы возникшую скорбь превратить в нечто «чуждое» для страдающих родственников. В литературных и религиозных источниках, в частности, «Атарваведе», есть указания на то, что в странах Древнего востока и в Индии применялась музыка для лечения больных. Арабские врачи знали, что для успешного лечения важно хорошее настроение больного. В «каноне врачебной науки» Авиценна (980—1037 гг.) рекомендовал страдающим меланхолией развлекаться музыкой и пением певиц. Моисей Маймонид (1136—1204), восприняв дух арабской медицины, обогатил ее многими открытиями. При каждом заболевании с помощью музыки он стремился повысить «живительную силу» (как мы бы сейчас сказали, «тонус») больного.

В Древней Греции музыке придавали универсальное значение, приписывая ей не только лечебные, но и воспитательные функции. Согласно теориям Платона, Аристотеля, Плутарха, всякое общественное воспитание — интеллектуальное и эстетическое — основывается на музыкальном воспитании. Античная музыкальная эстетика разработала четкую классификацию эстетических свойств музыкальных ладов, ритмов, инструментов, выделяя те из них, которые необходимы для воспитания мужественной героической личности. Пифагор утверждал: «Музыка многому способствует в смысле здоровья, если кто пользуется ею надлежащим образом... Существуют мелодии, созданные против страстей души, против уныния и внутренних язв... Другие, в свою очередь, — против раздражения, против гнева, против всякой душевной перемены» (5, с. 129).

Гиппократ рекомендовал различные виды музыки для избавления от гнева, зависти, тоски и дурных сновидений. Действуя с помощью длительных музыкальных раздражителей, врачи древности доводили аффект до крайности и вызывали состояние, которое можно уподобить состоянию отреагирования — «катарсиса».

Средневековье значительно обогатило музыкальное искусство в плане воздействия на эмоциональную и духовную сферу человека. В конце XIX в. на смену эмпирическому периоду пришел этап экспериментальных исследований лечебного воздействия музыки. Если обобщить все работы, то результат выглядит так: сердечно-сосудистая система заметно реагирует на музыку. Если музыка доставляет удовольствие и создает приподнятое настроение, то замедляется пульс, усиливаются сокращения сердца, снижается артериальное давление крови, расширяются сосуды. При раздражающем характере музыки — сердцебиение учащается и становится слабее. Так, в экспериментах Могендовича и Полякова было установлено что Девятая симфония Брунера действует на сердечно-сосудистую систему здоровых людей подобно шуму, уменьшая минутный объем кровообращения. А адажио и аллегро из Третьего Бранденбургского концерта Баха повышает минутный объем и снижает частоту пульса. Под влиянием музыки изменяется тонус мышц, частота дыхания, темп двигательных реакций, характер ЭЭГ и т. д. Видимо, не найдется ни одного здорового человека, кто бы не испытал на себе бодрящего действия марша и не переживал бы тоскливого настроения при прослушивании траурной музыки.

И нет ничего удивительного в том, что музыка стала использоваться в экстремальных условиях. Амундсен в книге «Экспедиция на «Мод» писал: «В 8 часов 10 минут вечера подается грог и сигареты, и мы наслаждаемся под звуки нашего любимца — патефона».

Исследованиями, имевшими целью выяснить влияние музыки на эмоциональное состояние в условиях сенсорной депривации (94), было выявлено повышение эмоционально-эстетического отклика на воздействие музыкальных произведений. Испытуемые рассказывали, что музыка вызывала у них наслаждение, освежала, давала возможность эмоционально разрядиться. Так, испытуемый Г., узнав, что проводятся подобные эксперименты, попросил исполнить для него куплеты Мефистофеля, арии Фигаро, князя Игоря и песню в исполнении Эдиты Пьехи. Когда он слушал эти произведения, у него менялись поза и мимика; по лицу текли слезы, свидетельствуя о взволнованности и глубоких переживаниях.

У некоторых испытуемых наблюдался эффект эмоционального «взрыва». Приведем наблюдение. В завершающем периоде сурдокамерного испытания неожиданно был передан концерт С. Рахманинова для фортепиано с оркестром. С первых музыкальных тактов испытуемая П. как бы замерла, взор ее был устремлен в бесконечность, вскоре на глазах появились слезы, дыхание стало глубоким и прерывистым, пульс участился. Картина эмоционального переживания была настолько яркой и необычной, что опытная лаборантка испуганно обратилась к врачу со словами: «Что же вы смотрите? Прекращайте опыт! Ей плохо!».

По окончании эксперимента испытуемая рассказала: «Состояние было совершенно необычным. Я чувствовала как комок слез душит меня, еще минута — и я не сдержусь и зарыдаю. Чтобы не расплакаться, стала глубоко дышать. Передо мною будто пронеслись семья, друзья, вся предыдущая жизнь, мечты. Собственно пронеслись не сами образы, а пробудилась вся та сложная гамма чувств, которая отображает мое отношение к жизни. Потом эти острые чувства стали как бы ослабевать, музыка стала приятной, красота и законченность ее сами по себе успокоили меня».

Такой эффект музыка может вызывать не только в условиях депривации, но и в обычных условиях у музыкально образованных и тонко чувствующих людей. И. Тургенев вспоминает: «Фемольная соната (Бетховена)... поразила несказанно: я не ожидал такой силы, такого огня, такого смелого размаха. С самых первых тактов стремительно страстного allegro начала сонаты я почувствовал то оцепенение, тот холод и сладкий ужас восторга, которые мгновенно охватили душу, когда в нее неожиданным налетом вторгается красота... Я все хотел и не смел вздохнуть».

Изучение влияния музыки в условиях сенсорной депривации проводились также Г. М. Зараковским и С. Л. Рыскаковой (66). Ими были подобраны две группы музыкальных произведений: одна — по заявкам членов экипажа, а другая — незапланированные произведения, неожиданные как по форме, так и по содержанию. В эту группу вошли произведения, которые наверняка не были известны испытуемым (Анри и Феффер: «Симфония для одного человека»; Усачевский — «Электронная музыка» и др.). Записи первой группы можно было прослушать в любое время, а из произведений второй группы были составлены небольшие концертные программы, в которые для контроля были включены и отдельные произведения первой группы. Эти программы транслировались в середине и в конце «полета» во время отдыха. Предварительной информации о программе концертов и времени их исполнения испытуемые не получали. Реакция на то или иное музыкальное произведение регистрировалась как в виде записи обмена мнения между испытуемыми, так и посредством опроса.

Одному испытуемому такой неожиданный концерт чрезвычайно понравился. Он заявил, что не может и не хочет больше слушать элегии, пасторали, зато именно такая музыка, в «которой звучит сильное напряжение, кажется наиболее приятной. Это сопоставимо с желанием видеть яркие, кричащие краски и отвращением к серо-бело-зеленым тонам нашей камеры. Наверное хочется хорошей встряски». Другому испытуемому та же музыка показалась совершенно невыносимой и вызвала «побуждение закрыть уши». Зато он получил огромное удовольствие, когда услышал соло на скрипке. Наконец, третьего очень раздражала тревожная, беспокойная мелодия первой части концерта. Он старался отвлечься от нее, отдавая предпочтение мажорному призывному соло трубы.

Е. Терещенко о своих переживаниях рассказал: «Как-то утром я попытался выйти на связь с дежурной бригадой — наушники были мертвы. Я понял, что теперь мы отключены полностью. Полная изоляция. Мы тоскливо переглянулись, и опять каждый застыл в своем углу. И вдруг из динамика полилась музыка. Да какая! Визг, свист, вой, какие-то пленки, пущенные наоборот, хихиканье сумасшедших, бормотание, завывание. Ни выключить динамик, ни сделать звук тише мы не могли. Он обрушивался на нас волна за волной. Но самое поразительное, мне не хотелось затыкать уши, выключить динамик, закрыть его подушкой, разбить, наконец! Я почувствовал вдруг облегчение. А что же ребята? Как это ни странно, как это ни непонятно, музыка вдруг подняла наше настроение. Она нас развлекла» (178, с. 13).

На основании этих экспериментов был сделан вывод, что в целом, несмотря на значительные индивидуальные различия восприятия, незнакомая эксцентричная музыка никого не оставляла равнодушным. Каждый раз она «будоражила» испытуемых и оставалась в их памяти ярким красочным пятном, разрядившим длительную монотонность. В условиях крайней ограниченности внешних впечатлений и усталости музыка может производить эффект эмоционального взрыва, быть своеобразной разрядкой чувств, стимулируя активность.

Особый интерес представляет исследование цветомузыкальных произведений как на общее состояние, так и на эмоциональную сферу человека. Под цветомузыкой понимают синтез цветовых импульсов, определенным образом сочетающихся с музыкой. Первые практические попытки осуществить сочетание цвета и музыки связаны с именем русского композитора А. Н. Скрябина. Возможность реализовать эту идею появилась с развитием электроники. В настоящее время выделилось два направления, одно из которых предполагает автоматический «перевод» музыки на цвет посредством специальных преобразователей, а другое — творческое переложение композитором музыкальной партии на цвет. При создании музыкального «интерьера» замкнутых помещений могут быть использованы цветомузыкальные композиции обоих направлений.

Начиная с полета Г. Титова музыка постоянно сопровождает космонавтов. Все они дают высокую оценку ее воздействия на настроение в полете. Ограничимся дневниковыми записями В. Лебедева: «Тяжело еще то, что нет музыки; как только есть возможность, просим наши корабли «Академик Сергей Королев», «Космонавт Владимир Комаров», когда проходим над нами, дать песни. А магнитофон пришлют с первым «грузовиком»... Вышли на связь, послушали радиоконцерт, в составлении программы которого принимали участие наши семьи. Начался концерт моей любимой песней в исполнении Бориса Штоколова. И разнеслась над миром разудалая могучая песнь русская «Из-за острова на стрежень». Мы с Толей подхватили, ребята на связи поддержали нас и вместе с центром управления пели. Хорошо. Потом спели «Журавли». Я тоже ее люблю, приятно на душе, когда тебя чувствуют и понимают».

Музыкальные программы звучат не только на космических кораблях, подводных лодках, на полярных станциях, но и в цехах многих предприятий при сборке часов и других монотонных операциях.

Исходя из взглядов М. Рома, возможности кино не входят ни в одно сравнение с другими искусствами. Его воздействие во всех отношениях чрезвычайно широко и глубинно. Оно представляет широчайший выбор для различных сфер деятельности (воспитание, обучение, развлечение и т. д.) человека.

По нашим наблюдениям, во время длительных походов на подводных лодках кино служит высокоэффективным средством в борьбе с сенсорным, эмоциональным и информационным голодом. Особой популярностью у подводников пользовались кинокомедии и приключенческие фильмы. Даже в тех случаях, когда запас кинолент исчерпывается, люди в экстремальных условиях с удовольствием смотрят по нескольку раз полюбившиеся им картины. В одном из длительных походов автор вместе с моряками 17 раз посмотрел фильм «Карнавальная ночь». Наши наблюдения полностью совпадают с данными В. Пескова, который пишет: «Фильмы с драматическим содержанием, где много переживаний, много трудностей, не пользуются большим успехом у полярников. А фильмы вроде «Укротительницы тигров» смотрят с великим удовольствием. Большим успехом пользовались «мультипликационные фильмы».

В настоящее время космонавты и астронавты имеют возможность просматривать видеозаписи фильмов во время полета. Так же как подводники и полярники они отдают предпочтение кинокомедиям и приключенческим фильмам. И совсем не случайно просмотр фильма «Белое солнце пустыни» перед каждым полетом вошел в традицию космонавтов.

Остается открытым вопрос, какое эмоциональное воздействие в межпланетном полете окажут на членов экипажа фильмы, где будут сняты их родные и знакомые. Во время проведения годичного эксперимента в условиях изоляции дней за пятнадцать до нового года испытуемых осторожно спросили, скучают ли они по своим близким и не хотели бы они увидеть их в кино.

Двое ответили утвердительно, а третий, подумав, отказался. Этот испытуемый до годичного эксперимента участвовал в гермокамерных испытаниях разной продолжительности, и у него утвердилось мнение, что эмоциональные взрывы, вызываемые просмотром таких фильмов, переносятся не менее трудно, чем однообразный ритм в изолированных объектах.

О переживаниях при просмотре такого фильма можно составить представление по записи А. Божко: «Когда выключили в отеке свет, а на экране появились дорогие мне лица, мы сидели затаив дыхания. Борис увидел мать, жену и дочку. И я встретился со своими родными. Мои родные сидели за праздничным столом и поднимали бокалы за мое здоровье. Мы были растроганы до глубины души... Пленку просмотрели еще и еще раз; смотреть ее хотелось бесконечно» (21, с. 47).

Впоследствии Б. Улыбышев и А. Божко признались, что возбуждение, испытанное ими во время просмотра кинопленки, радость при виде улыбающихся, разговаривающих, двигающихся близких незаметно сменилась состоянием некоторой подавленности, опять вспыхнувшей тоски, невеселого раздумья о трехстах оставшихся днях до конца эксперимента.

Представляет интерес эксперимент с демонстрацией фильмов ужаса. Е. Терещенко: «На следующий день через люк луч киноаппарата проецировал на стенку камеры фильм ужасов. Две женщины утопили в ванне человека, отвезли в корзине к реке и бросили в воду. Но ночью мертвец опять оказался в ванне, он поднялся из воды перед потрясенными женщинами и вынул глаза».

Если обычно эти фильмы вызывают у зрителей страх или омерзение, то в условиях длительной изоляции они вызывали смех. Столь парадоксальную реакцию можно объяснить тем, что действительные трудности эксперимента были для испытуемых несравненно более значимы, чем события, показанные на экране. Это лишний раз говорит о том, как тщательно и разносторонне следует оценивать характер и силу воздействия кино в экстремальных условиях.

Потребность в эмоциональной разрядке находит разрешение в концертах самодеятельности, которые нередко организуются людьми, находящимся в экстремальных условиях. Вот что пишет Ю. Сенкевич: «Да, становится скучновато, и мы развлекаем друг друга, как можем. Позавчера, например, Жорж и Сантьяго устроили для нас концерт самодеятельности, они пели и плясали канкан, оба в тельняшках, как Пат и Паташон, и подбадривали друг друга: «Ну, девочки!» — а мы корчились от смеха. Вообще музыка на борту «Ра» звучит почти постоянно. Тур, колдуя над своими чурбачками и колобашечками, мурлычит песенку о летучих рыбках, и взгляд его при этом отрешен и задумчив. Смолкает Тур — запевает Норман, у него губная гармошка и не весьма обильный репертуар, всего две-три ковбойские песенки, мы уже выучили их до последнего такта, но эти рулады все же гораздо приятней, чем прошлогодний приемник Абдулы, — он совершенно извел нас тягучими восточными мелодиями» (160, с. 58).

К разряду самодеятельности можно отнести и игру понарошке в азартные шры. П. Астапенко приводит сцену из жизни американских полярников: «На один вечер наша «Литл-Америка» была превращена в «Монте-Карло» — все свободное от работы население играло в рулетку, кости, карты и тому подобные игры в подготовленном для этой цели клубном помещении, где был учрежден «банк», «стол благотворительности» и, конечно, торговал буфет. «Столом благотворительности» ведал капеллан. Он выдавал безвозмездные ссуды проигравшимся в прах игрокам. Для этого были отпечатаны на ротаторе специальные деньги. Подобного рода развлечения служили отдыхом для большинства зимовщиков, испытывавших потребность отвлечься от монотонной жизни в долгие месяцы полярной ночи» (6, с. 70).

Самодеятельные концерты не раз звучали и в космосе. А астронавты Ширра и Стаффорд, которые во время полета наигрывали на губных гармошках, даже стали почетными членами Американской федерации музыкантов. В принятом федерацией решении отмечается, что «они вознесли музыку на невиданную до сих пор высоту». Во время полета космонавтов С. Иванченко и В. Коваленко на борт станции была доставлена гитара. Концерты самодеятельности космонавтов могли посмотреть и послушать миллионы телезрителей.

Космонавты развлекали друг друга порой различными экстравагантными выходками. «Веду кинокамерой съемку, — рассказывал П. Попович, — смотрю, вдруг в объективе что-то несусветное. Опускаю камеру, во все глаза рассматриваю Артюхина: он из соседнего отсека плывет по воздуху верхом на... пылесосе! Бортинженер во время уборки помещения оседлал пылесос и катается на нем, как лихой наездник». Эта «езда» у обоих космонавтов на несколько минут вызвала смех и внесла своеобразную разрядку.

Влияние хорошего настроения на физическое состояние людей было отмечено давно. Врачи древности знали, что раны победителей заживают значительно быстрее, чем раны побежденных. Адреналин — всего лишь одно из химических веществ, связанных с эмоциями человека. Есть много подобных веществ (нейропептиды, гамма-глобулины) и так называемые «внутренние наркотики» — эндорфины, которые по своей структуре чрезвычайно напоминают морфин — синтетического или растительного происхождения. Они имеют громадное значение для повышения иммунитета и всего тонуса организма в целом.

Несколько десятилетий назад большое внимание читателей привлекла небольшая книжечка Нормана Казинса «Анатомия болезни». Автор книги заболел тяжелым, мучительным анкилозным спондилитом, нередко заканчивающимся смертью больного. Будучи в больнице Н. Казинс невольно подслушал слова одного из врачей: «Кажется, мы потеряем Нормана». И тогда он, с согласия и с помощью врачей, взял на себя более активную роль в своем лечении. Выписавшись из больницы, он начал уделять исключительное внимание своему душевному и эмоциональному состоянию, позаботившись, чтобы все, что его окружает, способствовало смеху и хорошему настроению; он приобрел киноустановку, чтобы смотреть комедии.

Через некоторое время Н. Казинс стал поправляться. Больше того, под влиянием положительных эмоций у него утихала боль. «Я сделал радостное открытие, — писал он. — Десять минут хохота давали болеутоляющий эффект и позволяли мне проспать два часа без боли». Это объясняется тем, что вырабатывающиеся эндорфины при смехе, как и морфий, обладают обезболивающим эффектом. Он перестал принимать лекарства и совершенно исцелился.

Выздоровев, Н. Казинс сменил профессию журналиста и поступил на работу в медицинский колледж. В сотрудничестве с врачами и биохимиками он стал заниматься изучением проблемы влияния положительных эмоций на химизм организма. Именно он стал одним из основоположников «смехопсихотерапии». Порой журналисты пишут, что Н. Казинс вылечился смехом. Сам он об этом никогда не писал, а лишь утверждал, что смех и другие положительные эмоции помогли ему выздороветь.

В книге Н. Казинса убедительно показано, какое огромное влияние на физическое состояние человека оказывают положительные эмоции. То, что благоприятный психологический климат в коллективе увеличивает работоспособность, снижает заболеваемость работающих и продлевает жизнь в настоящее время доказано многочисленными экспериментальными исследованиями. Вот почему одной из задач руководителя является создание мажорного настроения в коллективе, особенно работающем в экстремальных условиях.

Отечественный врач И. Е. Дядьковский в 1836 г. утверждал, что художественная литература по-разному влияет на мысли и чувства людей. По его мнению при чтении серьезной литературы возбуждается умственная деятельность и угнетаются эмоции, страсти, оказывающие влияние на функционирование внутренних органов. При чтении развлекательной литературы имеет место противоположный эффект. Он рекомендовал врачам учитывать это и при лечении книгами целенаправленно вызывать «эмоции-страсти» в соответствии с имеющим место заболеванием.

Библиотерапия, как один из методов психотерапии, прочно заняла свое место в медицине. В библиотерапии условно выделяют два вида: целенаправленная, служащая для того, чтобы поднять настроение и отвлечь больного от мыслей о болезни, и целенаправленная — способствующая воспитанию определенных черт, таких как сила воли, оптимизм, вера в себя. При подборе художественных произведений для лечебных целей учитывается не только характер заболевания, но также интеллектуальный уровень, степень начитанности и интересы личности.

Хорошая книга есть не что иное, как беседа с человеком, который не может разговаривать с вами иным путем. Настоящего писателя отличает не только умение глубже других людей проникать в суть явлений и острее чувствовать все, на что направлено его внимание, но и способность в словах передать свои впечатления другим с такой ясностью, чтобы читатель переживал их как свои собственные. Высокохудожественное произведение заставляет читателя размышлять об основных вопросах жизни, ее смысле, оценивать поступки людей и т. д. В книгах, в которых живет дух великих людей, мы находим ответы на многие вопросы, черпаем радость и утешение. Читая книги, человек, не сознавая этого, перевоплощаясь в различные персонажи, проживает не одну свою жизнь, а множество жизней, обогащая тем самым свои переживания. Проникая в духовный мир героев, читатель сравнивает, сверяет, ищет сочувствия, подтверждения и оправдания своим мыслям, чувствам и поступкам. При чтении высокохудожественной книги человек забывает об авторе, видит и слышит людей, которых писатель показывает ему. Чтение хорошей книги — по сути беседа с умным и заботливым другом или наставником, стремящимся предупредить от ошибок, пробудить все лучшее, что заложено в человеке, и делающим это неназойливо, незаметно, исподволь.

Уже на борту первой орбитальной станции «Салют» была библиотека из специально подобранных компактных книг. Г. Добровольский в дневнике 22 июня 1971 г. записал: «Вадим в свободное время носится с томиком то Пушкина, то Лермонтова». В дневнике у В. Волкова от 26 июня читаем: «Вчера даже решил перед сном почитать «Евгения Онегина» и так увлекся, что протянул после отбоя целый час» (37, с. 117, 139).

Экспериментальные работы, проводившиеся за рубежом с целью изучения воздействия литературно-художественных произведений на психическое состояние людей в условиях изоляции показали, что на них благотворно действуют юмористические и сатирические произведения, а также романтические и приключенческие истории.

Г. М. Зараковский и Л. С. Рысакова (66) считают, что художественная литература для «космической библиотеки» должна содержать: остросюжетный, целиком захватывающий внимание читателя детектив; фантастическую повесть, привлекающую оригинальностью научных и технических идей и новизной ситуации, историко-биографический роман, удовлетворяющий стремление человека к познанию и вместе с тем дающий пример для подражания; психологический роман или повесть, затрагивающие современные проблемы; и, наконец, собрание юмористических рассказов. Естественно, что при отборе конкретных произведений в первую очередь должны быть учтены пожелания будущих членов экипажа или экспедиции, готовящихся к работе в экстремальных условиях. Однако предлагаемую литературу для экстремальных условий нельзя отнести к «серьезной», а только к «развлекательной» (оговорюсь, что эти понятия весьма условны). В чем здесь дело?

«Искусство Пикассо, — считает Н. А. Дмитриева, — демонстрирует ту истину, что человек вообще, а человек современного мира в частности, не только homo sapiens (разумный человек) и не только homo faber (производящий человек), но так же homo ludens — человек играющий, и в этом не слабость, а сила его духа, залог его свободы... На игру подчас смотрят свысока, видя в ней бегство в фиктивный мир от настоящего. Это едва ли справедливо, потому что переживания игры — подлинные, не фиктивные, несмотря на условность игровой ситуации. Способность воображения такая же реальная сила человеческого духа, как способность рассуждать и производить».

Что такое развлечение? Если игра является специфической формой поведения ребенка в процессе его развития, то свободная игра сил в жизни взрослого человека проявляется не в виде игры, а в качестве развлечения, которому люди отдаются в свободное время от повседневных забот. Но в какой-то мере развлечение подобно игре, поскольку это свободная и добровольная активность, вызванная импульсом не ежедневных потребностей. Человек может развлекаться, например, также чтением, театром, концертом или кино, пением или танцем, беседой, игрой в шахматы и т. д. Опираясь на игровой аспект, развлекательное значение искусства имеет свой психологический смысл. Любое развлечение всегда переживается человеком как отдых.

На первый взгляд может показаться, что развлекательная функция искусства есть нечто второстепенное. Но без этой функции художественной деятельности нельзя объяснить тяготения людей к искусству. «С давних времен задача театрального искусства, — писал Б. Брехт, — как и всех других искусств, заключается в том, чтобы развлекать людей. Это всегда придает ему особое достоинство; ему не требуется никаких удостоверений, кроме доставленного удовольствия, но зато оно обязательно». Искусство диалектично. Развлечение — не самоцель его, но цель искусства не осуществима без развлечения. Об этом диалектическом противоречии К. С. Станиславский говорил: «Люди идут в театр для развлечения, но незаметно для себя выходят из него с разбуженными чувствами и мыслями, обогащенные познанием красивой жизни духа».

Диалектически взвешивая, какую роль в конкретном произведении искусства занимает «чистый отдых» — как простая радость жизни, или смысловая и воспитательная нагрузка — можно причислить то или другое произведение к «развлекательному» или «серьезному» жанру.

В первый год службы на подводной лодке автор брал в походы как научную, так и классическую, довольно «элитную» литературу (романы Ф. Кафки — «Процесс», «Замок»; философские произведения и драмы Ж-П. Сартра — «Бытие и небытие», «Мухи», «Дьявол и бог» и др.). Ни одного произведения дочитать до конца в этих условиях не удалось. Видимо, вследствие астенизации и различных помех невозможно было на длительное время сосредоточить внимание при чтении, а также следить за развитием сюжета и философскими мыслями авторов. Аналогичные состояния переживали и другие офицеры при чтении подобной литературы. В то же время, чтение «Золотого теленка», детективов, поэм подобных затруднений не вызывало.

Технические возможности в настоящее время позволяют иметь на борту орбитальных станций большой объем литературы, записанной на лазерных дисках.

Обоняние в жизни животных (и первобытного человека) имеет не меньшее значение, чем зрение и слух. Животные не только по запахам ориентируются в пространстве, но и общаются друг с другом. Иначе как бы удавалось собакам находить по следу нужного человека? Однако при поражении слуха и зрения и у человека обоняние как дистанционный анализатор приобретает важное значение. Слепоглухонемая О. И. Скороходова пользовалась обонянием, как зрячие пользуются зрением. По запахам она определяла знакомые места и людей.

Несмотря на то, что с помощью таких дистанционных рецепторов, какими являются глаз и ухо, мы получаем 99% информации, обоняние продолжает играть в жизни людей громадное значение. Создана целая отрасль индустрии — парфюмерия. В частности выяснилось, что мы ощущаем запах искусственного мускуса, когда его концентрация равна 0,000000005 г в одном кубическом метре воздуха. Техника пасует перед понятием «аромат».

Что касается воздействия запахов и их комбинаций на состояние человека в герметических помещениях, то этот вопрос заслуживает особого внимания. Запахи, несомненно, вызывают очень стойкие ассоциации. Дом — это запах хлеба, борща, книг; зима — елей, сосен, лыжной мази; лето — запах разнотравья и т. д. Запахи оживляют и эмоциональные переживания.

В замечательной поэме «Емшан» Ф. Майкова рассказывается о двух братьях из кочевых степных районов, разлученных войной. Для того чтобы вернуть брата Отрока на родину (а на чужбине он «богат и царь над всем Кавказом»), хан Сырчан шлет певца с наказом, что если он откажется,

Руководящий состав годичного эксперимента принял решение 31 декабря отправить в гермокамеру через шлюз маленькую елочку, с набором игрушек. Вот что об этом рассказывали О. Сирицин: «Этот неожиданный подарок приняли с восторгом. Как дети обрадовались. Сразу запахло хвоей, лесом, мы словно ощутили морозное дыхание зимнего утра. Не могли надышаться. Настроение здорово изменилось. Спать после обеда не ложились — стали наряжать елочку. Впервые почувствовали приближение праздника. Игрушки вешали тщательно, советовались, как лучше, потом сфотографировались, и все никак не могли надышаться...»

В конце XIX в. русский врач В. А. Манассеин предложил «воздухолечение», т. е. лечение некоторых болезней различными запахами. В 1983 г. в лаборатории санитарно-гигиенических исследований НИИ гражданской авиации под руководством А. К. Сгибнева была завершена работа по использованию запахов. Эксперименты показали, что запахи таких растений, как лаванда, мята, шалфей и др., способствуют снижению утомляемости и повышению работоспособности людей, улучшению их зрения и оперативной памяти. Был создан специальный дозатор запахов «Фитон-1», который прошел апробацию в диспетчерской аэропорта «Борисполь». Рабочий день диспетчеры заканчивали бодрыми, сохранившими запас сил. О сохранении работоспособности свидетельствовал и ряд объективных показателей. Было также показано, что комбинируя эфирные масла, можно составлять «коктейли» запахов с выраженным успокаивающим или стимулирующим действием. Думаются, что эти разработки найдут свое применение в экологически замкнутых системах.

Нельзя не упомянуть и А. Л. Чижевского. В 30-е гг. XX в. он проводил поразительные эксперименты на животных, в которых последние дышали чистейшим профильтрованным воздухом. Именно из-за этого в течение трех-четырех недель животные неизбежно умирали. В 1938 г. А. П. Чижевский окончательно доказал, что в воздухе есть великое «нечто» — аэроионы, названные им «витаминами воздуха», без которых самый чистейший воздух становится смертельным. Эти эксперименты были повторены в Японии перед Второй мировой войной. А в 1974 г. такие опыты ставились в американском аэрокосмическом агентстве. Вот извлечение из работы Джеймса Била (1974), выполненной в лаборатории НАСА: «Мыши, помещенные в деионизированную окружающую среду, психически деградируют. Заболевают и умирают в агонии в среднем на 24-й день».

По ГОСТУ (СНИП № 2152-80) в 1 см³ воздуха в помещениях должно быть от 3000 до 5000 аэроионов (в крайних случаях минимум 600 ионов). В городских квартирах их катастрофически мало — от 50 до 100. На городских улицах их не намного больше (200—300).

А. Л. Чижевским была создана ионизирующая аппаратура, которая только в настоящее время начала выпускаться в массовых масштабах под названием «Люстра Чижевского». Несомненно, что на подводных лодках, космических кораблях, в бункерах для ракет и в других замкнутых помещениях должен осуществляться контроль и поддерживаться ионный состав воздуха в соответствии с нормами ГОСТА.

О пользе физкультуры, массажа, свежего воздуха, рационального питания написаны сотни книг. Двигательный режим необходим и здоровым и пораженным недугами людям. Невозможно надежно лечить хронические заболевания и обеспечить долгую жизнь, если постоянно не поддерживать в тонусе мышечную систему. А. В. Суворов и в старости не ходил, а бегал, не обходил стоящий перед ним стул, а перепрыгивал через него, много читал, писал и производил впечатление на современников как человека снедаемого жаждой делать много дел. А ведь родился он хилым, слабым ребенком. Если б это произошло в Древней Греции, спартанцы бросили бы его со скалы Тайгет. Таков был суровый закон Древней Спарты.

Чего же добился Суворов благодаря постоянным физическим упражнениям и закалке? Он смог во главе армии перейти Альпы. До Суворова Альпы переходил Ганнибал и Наполеон. Но те были совсем молодые, а генералиссимус совершил этот подвиг в семьдесят лет, да еще зимой, в снежную пургу. В славную историю российского мужества вошли переход через Сен-Готарский перевал, победа над Лекурбом у Чертова моста, победа у Нови над прославленным генералом Жубером. Разгромив армии генералов Моро и Макдональда, А. В. Суворов вступил в Милан и Турин. В Швейцарии он попал в окружение, ввязался в неравный бой, оторвался от грозного Андре Аассены, совершил новый опасный переход через вершину Панникс и тем самым спас армию от гибели.

«То, что не упражняется, умирает», — говорил Лесгафт. «Le movement c’est la vie» (движение — это жизнь) — гласит латинское изречение. Где нет движения, нет и здоровой полноценной жизни.

В первой части нашей книги мы показали, что малоподвижность людей является болезнью века. Значение мышечной нагрузки особенно ярко проявилось в 18-ти суточном полете на транспортном корабле, а также в экспериментах по гиподинамии (у участников полета и эксперимента уменьшилась масса мышц, объем сердца, из костей произошло вымывание кальция, произошла астенизация нервной системы и другие грубые изменения в организме и психике). Поэтому на орбитальных станциях большое внимание уделяется поддержанию тонуса антигравитационной мускулатуры, сердечно-сосудистой системы и других функций. Помимо различных физкультурных снарядов, изготовленных из резины и пружин, на борту «Салюта» была установлена «бегущая дорожка», которая представляет собой замкнутую на роликах ленту. Притянувшись резиновыми амортизаторами к полу кабины, космонавты могли ходить по ней и бегать. Натяжные амортизаторы в какой-то мере имитировали земную тяжесть. Затем на станциях появились велоэргометр и другие спортивные снаряды, космонавты занимались физическими упражнениями два часа в сутки.

Несмотря на то, что занятия спортом носили плановый характер, они все же были эпизодом в жизни людей на орбите, тогда как сила гравитации в условиях Земли действует ежесекундно, обуславливая постоянную работу антигравитационных мышц человека. Вот почему для постоянной загрузки костно-мышечного аппарата на станциях был применен специальный костюм, который благодаря сложной системе амортизаторов постоянно создает нагрузку на все группы мышц, а соответственно на суставы и кости. На вопрос, заданный членам первого экипажа станции «Салют» с Земли «постоянно ли вы пользуетесь системой натяга на нагрузочных костюмах», Г. Добровольский ответил: «Да, пользуемся постоянно нагрузочным костюмом, даже стремимся спать в них, по возможности».

По возвращении на Землю Ю. Артюхин так охарактеризовал тренировку на комплексных тренажерах: «Первые дни в космосе, как вы знаете, проходит период адаптации, кровь приливает к голове, она тяжелеет, состояние не из лучших. И вот когда на второй день пребывания на станции я позанимался на тренажерах, появилось такое чувство, что по крайней мере вдвое снизились эти неприятные ощущения. А суток через пять-шесть при занятиях на тренажере вообще забываешь, где ты находишься, чувствуешь себя как в обычных земных условиях. Невесомость абсолютно не ощущаешь, только когда отстегнешься от тренажера, невольно подлетаешь к потолку, потому что по инерции отталкиваешься еще сильно. Результаты занятий на тренажере сказываются хотя бы в том, что сила кистей рук, которую мы регулярно проверяли с помощью динамометра, к концу полета увеличилась. Это было полнейшей неожиданностью для меня».

При отсутствии гравитационных сил, как было показано в главе «Гиподинамия», наблюдается достаточно быстрая перестройка кровообращения, проявляющаяся, с одной стороны, в перераспределении крови (повышения притока в область верхней половины тела) и с другой — в ухудшении переносимости воздействия сил гравитации по возвращении на Землю.

У большинства людей, ведущих обычный образ жизни, физиологические механизмы регуляции кровообращения оказываются достаточно дееспособными. Вместе с тем для поддержания надлежащей мобильности этих механизмов необходима их постоянная тренировка. Если они не включаются на протяжении определенного времени, например, при строгом постельном режиме, наступает их растренированность. И если человека резко перевести из горизонтального положения в вертикальное, то обычно наблюдаются обморочные состояния.

Для тренировки сердечно-сосудистой системы и перераспределения крови на орбитальной станции «Салют-3» установили «вакуумную емкость». По внешнему виду она напоминала «бочку», внутри которой создавалось разрежение. Космонавты погружались до пояса в этот аппарат и создавали в нем при помощи компрессоров дозированное разряжение.

При понижении давления кровь устремлялась в сосудистое русло ног и таза, что по своему характеру очень напоминало отток, возникающий в условиях силы тяжести при вертикальном положении тела. Данные, полученные в процессе широкого комплекса медицинских исследований, свидетельствовали о том, что космонавты на протяжении всего полета сохраняли хорошую «земную» форму.

Дальнейшая эволюция комплекса физического тренинга на станции «Мир» позволила за три полета С. Авдееву прожить в космосе 737 суток, а В. Полякову пробыть непрерывно в невесомости 14,5 месяцев и выйти из спускаемого аппарата, что называется, на собственных ногах.

Широкий комплекс спортивного тренинга проводился также на орбитальной станции «Скайлэб» («небесная лаборатория»). При возвращении на Землю у астронавтов также происходила довольно быстрая реадаптация к воздействию гравитационных сил.

Большой комплекс спортивного снаряжения запланировано установить и на международной орбитальной станции, которая собирается из отдельных модулей.

Спортивные мероприятия с применением специального снаряжения в настоящее время внедрены на атомных подводных лодках. Все это призвано сохранить здоровье людей в экстремальных условиях.

А в обычных условиях кто из нас не давал зарока заниматься физзарядкой, бегом, принимать душ, посещать какую-либо спортивную секцию и т. д. Но как говорят: «Благими намерениями дорога в ад вымощена». Под предлогом «нет времени», «хочется поспать», «на улице дождь» и т. д. все эти начинания заканчивались ничем. В армии такого быть не может, поскольку каждое утро в любую погоду и время года старшина дает команду: «Выходи строиться на физзарядку». Одной молодой женщине, нуждающейся в спортивных мероприятиях, но которой не хватало силы воли, врач посоветовал завести «старшину». На следующем врачебном приеме она доложила, что старшину завела. «Старшиной» оказалась овчарка, которая теперь ее два раза в день выводит гулять и заниматься физкультурой. Возможно кто-нибудь и воспользуется ее опытом.