Три предложения второго эпиграфа к этой главе кратко формулируют три аспекта того, что может быть названо «проблемой масонства в Британии». В первом представлено общественное мнение и отражена позиция газеты Индепендент, которые предполагают, что до сих пор масонам грозило «отрезание языка и перерезание горла… в случае нарушения ими своих клятв». Здесь (несмотря на полуироничный тон) отражено представление о возможности жестоких физических наказаний Братьев другими масонами, находящимися на той же или более высоких степенях. Во втором предложении представлена официальная позиция Великой Ложи относительно изъятия каких-либо упоминаний о такой жестокости — но отнюдь не относительно самой этой жестокости. Третье предложение кажется более сложным по своему содержанию. В нем отражена как внутренняя позиция Великого Мастера как масона и его позиция не в отношении некоторых пассажей в самих масонских текстах, а относительно общественной реакции на них. Общественной реакции, которая может способствовать отождествлению масонства с идеей секретности и, что еще хуже, с идолопоклонством. Первое и третье предложения в этом новостном сообщении являются, по сути дела, двумя различными комментариями ко второму предложению, которое можно рассматривать как первичный текст. В каждом из трех предложений представлена особая позиция: в первом — внешняя немасонская позиция; во втором — внутренняя масонская; в третьем сочетаются обе, поскольку герцог Кентский в одно и то же время является важнейшей фигурой масонского общества и современного английского общества.

Какова же тогда моя позиция как автора данной книги? Не будучи христианином, практикующим иудеем или мусульманином, я не могу быть представителем той религиозной части публики, которая обвиняет масонство в идолопоклонстве. Так как я не масон, меня не беспокоит (в отличие от герцога Кентского) репутация Цеха в глазах общественного мнения, обвиняющего масонство как в идолопоклонстве, так и в секретности. И, наконец, не будучи по происхождению членом британского общества (я иностранец), я не обвиняю масонство в том, что оно носит тайный характер — потому что обожаю секреты; в отношении идолопоклонства я еще не определился.

После всего вышесказанного, становится ясно, что единственная позиция, которая остается для меня, — это позиция третьего комментатора: я прокомментирую решение Великой Ложи после тех комментариев, которые были сделаны газетой Индепенденш и герцогом Кентским. Преимущество быть третьим состоит в том, что у меня есть право прокомментировать не только первичный текст, но также и комментарий к нему. Однако, как любой комментатор, я должен ограничиться исключительно тем, что говорит данный текст о масонстве — будь то речь, статья или книга, написанная кем-либо, неважно, «за» или «против» него. Только исходя из этого условия, я могу добавить к тексту свою собственную интерпретацию.

Итак, эти три предложения заключают в себе суть проблемы масонства.

Давайте начнем с проблемы секретности, поскольку наказанию должно быть подвергнуто нарушение клятвы о неразглашении тайны. Странность масонов состоит в том, что они никогда не делали тайны из факта наличия у них тайн. Больше того, с момента основания Великой Ложи Англии они предали широкой огласке этот факт в десятках памфлетов, стихотворений, песен, даже прологах и эпилогах театральных представлений, и, как жаловался один из самых ранних оппонентов, «всегда нескромно гордились своими дурацкими секретами». Масонские секреты были разоблачены перед теми, кто находится вне масонства, в сотнях книг, написанных в основном бывшими масонами, лжемасонами, квазимасонами, лицами, выдававшими себя за масонов, изменниками масонства и иногда «честными оппонентами» Общества.

Но даже после разоблачения тайна остается тайной, если ее понимание является тайным по определению, или, как сформулировал преподобный Джордж Оливер, enfant terrible масонской историографии: «Никому невозможно раскрыть тайны природы, кроме тех, кто способен понять их, иными словами, тем, кто находится внутри Науки о Природе, — например, физикам и знатокам естественных наук. Это относится и к тайнам масонства». Из этого следует, что масонские тайны, в этом смысле, теряют всякий смысл вне Ложи, в то время как внутри нее их смысл исключительно символический.

Этим также объясняется, почему описание масонских ритуалов в этой книге (собственно говоря, и в любой другой книге) не является раскрытием их тайн. Тайна не содержится в обладании фактической информацией о словах, действиях, жестах и т. д., ни даже в объяснении их смысла в таких понятиях, как их происхождение от Легенды о Хираме-строителе, которая совсем не является тайной (или даже их соответствие этой легенде). Тайна содержится в понимании значения символов в уникальном контексте их ритуального воспроизведения в Ложе. Каждая деталь обряда католической евхаристии может быть предана публичной огласке, более того, должна бытъ предана огласке, по причине своей экзотерической природы, однако полное понимание ее значения доступно только посвященным. Так же и полное понимание смысла масонских ритуалов — и более того, смысла их секретности — открыто только для масонов.

Отсюда следует, что значение термина «секретность», как он употребляется масонами, почти всегда и всеми понимается неправильно. Ключевым здесь является понимание принципиального различия между значением терминов «символический» и «тайный» на языке масонов. Если масонские тайны носят символический характер, значит, клятва также является символической — как и любое наказание за нарушение этих клятв, сколь бы зловещим оно ни звучало.

Таким образом, немасон не может сказать: «Нет никакого способа для меня узнать эти тайны», потому что на самом деле он может это сделать, если захочет, — хотя вне контекста он не будет способен понять их. Именно этот фактор не только «поддерживает репутацию общества как тайного», как сказал Великий Мастер, но, на мой взгляд, усиливает постоянное напряжение не только между масонством и общественным мнением, но и прежде всего внутри «коллективного сознания» самого масонского общества[1]. Напряжение возникает из конфликта между знанием о масонстве, которым обладает публика, с одной стороны, и непониманием ею того, что она знает, и невозможностью такого понимания — с другой. Это напряжение пассивно усиливается самим институтом франкмасонства, поскольку масонство не может не чувствовать, что такова цена, которую оно должно платить за свою весьма удобную автономию и отдельность от остальной части человеческого сообщества. Такая цена не может быть слишком высокой[2]. В то же самое время именно это напряжение постоянно генерирует осознание масонами самих себя как людей, обладающих знанием, которое не является доступным для всех, которым нельзя делиться с другими (или даже, в зависимости от степени, с другими масонами), но которое носит совершенно исключительный характер.

Другой аспект той же проблемы является более специфическим и касается только тех немасонов-монотеистов, которые озабочены чистотой христианства в Британии (и, еще более того, в Америке). Он может также беспокоить некоторых масонов-христиан, у кого присутствуют сомнения относительно нехристианского характера масонских ритуалов и символики. К сожалению, сам термин «идолопоклонство» употребляется исключительно как выражение христианской критики; он не может быть использован как термин, описывающий религиозное самосознание человека (попытайтесь представить себе члена африканского племени, который говорит: «Да, кстати, я не забыл сказать, что я анимист?»).

В современном климате христианской терпимости обвинение в идолопоклонстве не выглядит особенно дискредитирующим, даже если оно высказано богословом или священником. Для большей части христианского населения Британии и Америки, за исключением, конечно, крайних маргинальных религиозных групп, это слово не несет никакого серьезного религиозного или философского значения, в то время как для большинства атеистов и агностиков оно имеет разве что метафорический смысл. Несмотря на все это, однако, термин «идолопоклонство» сохраняет определенное значение даже для тех в нашем обществе, кто никогда не признался бы в этом, не в последнюю очередь для многих масонов, поскольку наше общество все еще остается, по крайней мере до некоторой степени, христианским[3]. В целом общественное мнение сейчас открыто не осознает себя отражающим христианские взгляды, оно рассматривает себя исключительно как общественное. В качестве такового оно сильно нагружено современной предрасположенностью к открытости. Масонство же, напротив, рассматривает себя прежде всего исторически, и большинство масонов не осознает: то, что в 1723 г. (году публикации первых официальных масонских Конституций) рассматривалось общественным мнением как «духовная эксцентричность» джентльменов, которым нечего делать, сегодня рассматривается как скандальное нарушение чрезвычайно важной социальной конвенции. Поэтому то, что в 18-м веке вызывало некоторые богословские сомнения, но оставалось социально приемлемым, сегодня рассматривается как социально неприемлемое. Ибо, действительно, «идолопоклонническая жестокость» вышеупомянутого наказания, задуманного в определенном смысле как аллегория, является абсолютно негуманной в глазах сегодняшней секуляризованной публики[4]. Общественное мнение, однако, совершенно не способно мыслить аллегорически[5].

Но есть еще один важный момент, столь очевидный, что можно только удивляться, что ему так редко уделялось внимание. Речь идет о частном характере масонства. Говоря о масонстве, нельзя забывать, что, несмотря на его абсолютную централизацию (я сейчас говорю об Англии и только о трех Степенях Цеха), вся масонская жизнь протекает в частных ложах. Ложа, однажды созданная и уполномоченная (Великой Ложей Англии или Провинциальной Великой Ложей), является абсолютно самодостаточной. Все происходящее в ней является результатом частного и добровольного соглашения. Все происходящее в ней является тайным, потому что носит частный характер, а не наоборот; это включает, в дополнение к тайным ритуалам и знакам, которые являются тайными символически[6], все официальные взаимоотношения, неофициальные речи, беседы и замечания, сделанные в ложе. На этот последний случай не распространяется масонская клятва сохранения тайны; масон обязан держать эти вещи в тайне в соответствии с неписаным законом о частном характере всех взаимоотношений[7]. Это делает масонство своего рода «субкультурой», более отделенной от остальной части общества, чем любой клуб в мире, каким бы эксклюзивным он ни был. Общественное мнение, это «забавное животное» Оруэлла, его «могущественный фантом», скорее потерпит открытое несогласие, чем безразличие или равнодушие, а ведь именно их масонство столь часто проявляло в отношении внешнего мира.

Ни в чем другом это масонское равнодушие не проявляется более ярко, как в тех случаях, когда враги нападают на масонство в целом по причине недостойного поведения кого-либо из Братьев. Так, например, когда я спросил Джона Хэмилла, на тот момент Мастера знаменитой Quatuor Coronati (ученой ложи английского масонства), какова была реакция ложи на антимасонскую кампанию, вдохновленную криминальной деятельностью некоторых членов печально известной итальянской ложи «Пропаганда-2», он ответил: «Мы никогда не судились с ними [нашими оппонентами] за клевету. Мы не опровергали их обвинения; мы только время от времени исправляли их фактические ошибки. Во время скандала с П-2 мы просто сообщили средствам массовой информации, которые обратились к нам, что П-2 не является регулярной масонской ложей и что даже в качестве нерегулярной она была вычеркнута из списка масонских лож в Италии по крайней мере за четыре года до скандала»[8].

«Есть еще один провокационный момент относительно масонства, — говорит Рабби Амуэль Д. К., масон и страховой брокер (чрезвычайно подозрительное сочетание в глазах антимасона). — Смотрите, еврей, даже если он необрезанный атеист или реформист, и как бы он ни был ни на что не годен как еврей, все-таки остается проклятым евреем, не так ли? Католический священник, даже дважды отлученный от Церкви, тоже остается священником. Не так обстоит дело с масоном. Не может быть универсального критерия для “распознания масона”… Наши враги не хотят знать этого. Они хотят относиться ко всем нам одинаково, как антисемиты, которые хотят относиться ко всему еврейству как к одному еврею. Но знаете, это чрезвычайно сложно в отношении масонов. Как масон я в большей степени сам по себе, чем как еврей». И это в действительности так. Более того, в последнем предложении Рабби указывает на очень чувствительное место относительно общественного мнения и масонства: можно быть криптокатоликом, даже крипто-евреем, но нельзя быть тайным масоном[9]. Это так, поскольку тайный характер масонства проявляется именно в его частном характере, и именно этот частный характер вносит свой вклад в создание атмосферы провокации, окружающей масонство[10].

Еще один момент относительно нашего восприятия масонства. Можно воспринимать масонство как нечто хорошее, плохое или безразличное; интересное или неинтересное. Можно его вообще игнорировать. Но если мы его воспринимаем, само это восприятие можно рассматривать как пробный камень нашего понятия о свободе — нашей собственной индивидуальной свободы и свободы вообще.

Театр, зрительный зал и кулисы не являются избыточными метафорами для нашего понимания масонства. Сама наша идея свободы всегда намного более негативна, чем мы когда-либо согласимся признать. Негативна не только в отношении к тому, что лежит вне поля нашего сознательного опыта и наблюдения, но также и в отношении того, что находится внутри него и что мы не вполне осознаем. Когда Джордж Д., известный англиканский клирик, говорит: «Мы обязаны освободить здоровое тело Церкви от всех масонских наростов на нем», — он так же несвободен внутри своей церкви, как Виталий К., русский журналист, недавно заявивший, что «русский народ должен освободиться от всех симптомов жидомасонской болезни». Ни клирик, ни журналист не знают о том, что Калибан просто не может «освободить» их, поскольку их место в зрительном зале, а зрительный зал — это сборище. Это «мы», а не «я», а свобода не может быть ни коллективной, ни чисто негативной. Но даже если сами масоны держатся за негативное и детерминистское понимание свободы («Свобода определяется как состояние изъятия из-под контроля или власти другого»)[11], что же тогда говорить о тех, кто ведет с ними борьбу? Именно с точки зрения позитивной индивидуальной свободы следует браться за масонство как за тему, проблему и феномен религиозного сознания[12]. Любая идеология может только выдавать себя за поборницу свободы. Это в особенности так в случае «идеологии свободы»; идеологии, центральная идея которой состоит в том, чтобы «кого-нибудь освободить». Масонство никогда не было, в таком смысле, идеологией, поскольку оно означало (и все еще означает) сообщество тех и только тех, кто уже освобожден, или стал свободным, прежде чем они вступили в сообщество друг с другом масонским образом. Вот почему масонство (или то, что кто-то является масоном) не может никого освободить и не нуждается в этом[13].

Тема данной работы является одновременно субъективной и объективной, каковой и должна быть любая настоящая тема. С одной стороны, тема — это все, что я сам привношу в избранный мной предмет, все то, что — после того как предмет выделен — формирует его и наделяет чертами моей мысли и чувства, придает ему особый вкус моих надежд и мечтаний. Позитивное знание играет здесь минимальную роль. Тема питается моей интенциональностью, пробуждая мое конкретное намерение не только объяснить другим и самому себе, как и что я думаю о масонстве и его врагах, но ответить на вопрос, почему я избрал это в качестве предмета моего сочинения. С другой стороны, мои собственные наклонности, предпочтения, предрассудки и суеверия могут быть рассмотрены как связанные с объективными обстоятельствами моего происхождения, воспитания и биографии, или укорененные в них — настолько, конечно, насколько я могу их осознавать. Одна вещь, однако, кажется мне абсолютно необходимым условием для формирования исследователем своей темы: нельзя относиться к ней негативно[14].

Масонство — феномен огромной важности, значения и жизненной силы. Это так не только потому, что оно представляет собой самую большую неденоминационную религиозную организацию в Соединенном Королевстве — один взрослый мужчина из двадцати является масоном, — но также (и это, вероятно, самое главное) потому, что, как целое, оно является наиболее представительным и типичным для самого характера британской цивилизации в ее прошлом и современном виде.

Три черты британского масонства, начиная с момента основания Великой Ложи в 1717 г. и вплоть до сего дня, делают его уникальным. Первая: масонство концентрирует в себе все, что было (и все еще есть) типичного и особого британского. Однако в то же самое время оно старается смягчить свою британ-скость — до такой степени, что, парадоксальным образом, эта британскость зачастую сводится на нет внутри ложи. Будучи самым британским из всех британских институтов, воплощая, подчас даже в карикатурном виде, наиболее выдающиеся черты британского поведения и психологии, масонство с самого начала было космополитичным как в религиозной философии, так и в практике. И если, как считает традиция, одной из наиболее типичных характеристик британцев является социальный снобизм, масонство действительно зачастую было его примером. Однако разве оно в то же самое время не является эксклюзивным клубом, в который как теоретически, так и практически может быть принят человек любого социального статуса? Знаменитый британский индивидуализм оказался в масонстве совмещен с особого рода эгалитарным коллективизмом, труднопредставимым в каком бы то ни было эксклюзивном клубе. Проще говоря, будучи британским до мозга костей, оно сознательно создало множество исключений и аномалий в отношении этой своей британскости — с целью включения как можно более удобным образом всех возможных кандидатов. Это особенно удивительно, если учесть, что, когда институт был основан, в нем не было ни одного члена или кандидата небританского происхождения (первый еврей был принят где-то 25 годами позже), и, в особенности, потому что отцы-основатели Великой Ложи в Лондоне не предвидели невероятной скорости, с какой масонство распространилось по всему миру менее чем за полвека от начала своего существования.

Вторая черта состоит в том, что та среда, в которой происходило формирование и развитие британского масонства, была не только максимально протестантской и англиканской, но также в весьма значительной степени богословской. Не будет преувеличением сказать, что просто невозможно представить себе Братство периода его зарождения, его встречи, обеды и традиционные дискуссии без присутствия ученых теологов, спорящих, выносящих суждения и ораторствующих от имени масонства с точки зрения строжайшей христианской ортодоксии. Однако то, что мы видим сегодня в качестве окончательного продукта их масонской деятельности — параграфы конституций, правила и инструкции, апологетические памфлеты и т. д., — по видимости, находится в вопиющем противоречии с догматами, канонами и обрядами практически любой христианской деноминации или секты, существовавшей в те времена или существующей сегодня. Фундаментальная масонская идея «религии вообще» (я сейчас не говорю о масонской религии или масонстве как религии), если посмотреть на нее извне глазами наблюдателя, в равной мере не связанного ни с масонством, ни с христианством, кажется изобретением, хотя и несомненно конгениальным свободомыслящему духу времени, но оставшимся абсолютно чуждым духу и букве англиканской церкви. Впрочем, по своему религиозному универсализму она не знает себе равных и по сей день. Если среди масонов во всем мире количество нехристиан не превосходит в настоящее время пятнадцати процентов, в конце восемнадцатого века в Англии оно могло быть не более одного или двух процентов. Поэтому у нас нет причин предполагать, что масонский религиозный универсализм был изобретен с целью придать популярности Братству. Напротив, уже тогда существовала внутренне присущая опасность, что он приведет к конфликту с официальной Церковью. Таким образом, мы имеем дело с религиозной аномалией, но, как точно заметил Джеймс Дьюар: «Британцы любят аномалии и знают, как заставить их работать»[15].

Третья черта может быть условно названа «социологической» или, точнее, «психосоциологической», и она характеризует не столько сам институт, сколько его членов, взятых индивидуально. Из долгих бесед с масонами я узнал, что большинство из них вполне сознательно рассматривают масонство как нечто отдельное. Отдельное не только от их работы и семейной жизни, но также от их социальной и политической позиции, хобби и даже религии. Осознание человеком себя в качестве члена ложи является отличным от его самосознания в качестве почтальона, брокера, полицейского, прихожанина, члена профсоюза, корпорации или политической партии. Он просто ощущает это как иное; все это, конечно же, с его точки зрения — не с моей[16]. Я вижу в этой «отдельности» британского масона разновидность философской позиции, хотя немногие масоны согласились бы с таким положением. Эта позиция связывает масона, с одной стороны, с образом жизни и мысли его отцов и дедов — либо в буквальном смысле, если несколько поколений его предков были масонами, либо путем усвоения масонского наследства в качестве собственного. Таким образом, это ограничивает его социальное мышление рамками британского исторического стандарта и типа и укрепляет его врожденный или приобретенный традиционализм. С другой стороны, это делает его мышление и самосознание менее зависимыми от изменчивых обстоятельств настоящего, обеспечивая дополнительным измерением личной свободы. Как сформулировал один из моих знакомых масонов: «Когда я нахожусь на собрании ложи, у меня есть сильное чувство, что то, что я говорю и как я мыслю там, это не вполне то же самое, что я думаю, когда я один. Но на работе с коллегами и боссом, или на встрече с членами моего профсоюза, у меня есть еще более сильное чувство, что, независимо от обстоятельств, я могу действовать и говорить так, как если бы я действовал и говорил в моей ложе. Мое пребывание в ложе оказывает мне огромную поддержку в том, чтобы оставаться собой и верным себе в любом другом месте».

Масонство — это, на самом деле, отличная парадигма кристаллизации и материализации европейского (и, в частности, британского) исторического сознания, под которым я понимаю не философскую категорию или особое психологическое качество. В контексте этой книги историческое сознание означает указание на степень зависимости нашего настоящего мышления и языка от моделей и способов мышления и языка прошлого и степень нашего осознания этой зависимости. Даже масонский индивидуализм и элитарность являются менее важными характеристиками, чем эта. И когда я слышу, как оппоненты масонов заявляют, что «их история — это по большей части их выдумка»[17], в этом обвинении я вижу сильнейшее доказательство своей мысли; да, конечно выдумали! Ибо в этом состояла их сознательная творческая историческая работа. Это творческое начало внезапно прорвалось в начале 18-го века, когда они проводили вместе часы досуга, сидя в своих любимых местах в Ковент-Гардене и на Друри Лэйн и пребывая в поиске, помимо прочего, смысла того, почему они сидят там.

С самого своего начала британское масонство было склонно к тому, чтобы стать инструментом для разрешения (или, по крайней мере, облегчения) свойственного британцам напряжения между индивидуальным желанием и общественной ответственностью. В то время как ранняя история лож, например, во Франции и России, не содержит следов такого напряжения, поскольку в обеих этих странах (абсолютной монархии в первой и полувосточной деспотии в другой) любое личное желание радикальных изменений политического режима и социальной структуры почти полностью совпадало с обязанностью масона в отношении общества (как они понимали эту обязанность). В отличие от своих британских аналогов, французские и российские ложи восемнадцатого и девятнадцатого веков понимали эту обязанность в терминах центробежных принципов общественного изменения. Эта обращенная вовне тенденция, получившая развитие в теории и практике Просвещения, воплотилась в определенной открытой культурной деятельности, которая рассматривалась как необходимая для прогресса и благосостояния общества в целом. Большинство французских энциклопедистов были масонами и рассматривали свое членство как исполнение общественного долга, проистекавшего из взятой на себя миссии просвещения народа по вопросам политики, философии, религии и науки. Когда в конце правления Екатерины Великой был арестован лидер масонского просвещения Новиков и закрыто его издательство, там обнаружили десятки «подрывных» книг в тысячах экземпляров, из которых лишь очень немногие были посвящены собственно теме масонства. В Британии, с другой стороны, вся интеллектуальная (и почти вся благотворительная) активность масонства была центростремительной — направленной на сохранение и развитие самого Братства.

Английские масоны восемнадцатого века рассматривали Цех как место, где они могут продолжать жить так, как привыкли, но где их частный образ жизни приобретал дополнительное религиозное и этическое качество и новую форму социального бытия, отличную от государства, церкви, семьи и т. д. Фокус деятельности был направлен внутрь самого масонства. Что же до шотландцев, то в 17-м и 18-м веках они оказались зажаты в тисках между распространенным тогда необузданным гедонизмом и строжайшим пресвитерианским учением о предопределении. Эта странная комбинация, которой отмечено сознание этого периода, получила свое блестящее выражение в писателе Джеймсе Хогге[18], также масоне (как и его близкие современники Роберт Бёрнс и Дэвид Юм). Масонство служило скорее успокаивающим средством, чем противоядием. Как бы странно это ни казалось, оно предлагало шотландцам среднюю позицию. Ведь вместо того чтобы пытаться радикально разрешить это противоречие, Цех предлагал либеральную и исполненную терпимости обстановку, в которой личность могла оставаться сама собой, в то же время постепенно улучшая свое социальное положение и совершенствуя свой интеллект.

Каким же было положение масонов в ту эпоху? Многие были, вероятно, по уши в долгах. Долги вообще одолевали членов Братства, как в Англии, так и в Шотландии, в течение еще по крайней мере столетия после его основания в 1717 г. Упомянем всего лишь трех светил Братства — его первого законодателя и историографа доктора Джеймса Андерсона; первого борца за его распространение, Томаса Данкерли; и самого блестящего проповедника и богослова, доктора Додда. Не будет лишним упомянуть о том, что первый провел некоторое время в долговой тюрьме[19], второй умер в глубокой нужде, а последний пошел на виселицу за подделку, которую сделал для облегчения своего долга. Это, впрочем, нисколько не уменьшило почтения, с которым говорят о нем масонские историки[20]. Я упоминаю об этом, чтобы подчеркнуть то положение, которое сформулировано выше: независимо от утверждений самих масонов в Британии, их религиозные и этические концепции подразумевали и подразумевают — так же как и идея благотворительности — использование и применение практически исключительно внутри масонства. Большая часть собранных благотворительных средств шла на (не всегда удававшиеся) попытки спасения масонов и их семей от финансовых затруднений.

Поскольку я избрал определенный методологический подход к моему предмету, стоит немного остановиться на его объяснении. Обычно думают, что методология должна служить для того, чтобы помочь объяснить материал как можно более просто и ясно. Однако в случае масонства я считаю это требование ограничивающим и даже неприемлемым, поскольку, как мне представляется, только простой феномен может получить простое объяснение; если же феномен сложен, таким должно быть и его объяснение. К примеру, объяснение религии — а я рассматриваю масонство как нечто «достаточно религиозное», чтобы называться религией (о причинах такого суждения подробно будет идти речь ниже), — должно не только по содержанию, но и по форме следовать характеру и структуре самой религии. Это особенно существенно в том случае, когда мы вовлечены в наблюдение или описание религиозных текстов или действий (ритуал и т. п.), которые уже задуманы как сложные сами по себе[21].

Даже простейшая формальная схема феномена религии должна отражать сложность самой религии и, следовательно, должна проявлять заметную степень методологической сложности. Практически ни одна из известных религий мира не может быть описана как состоящая из менее чем трех компонентов: ритуал, миф и учение. Если мы обратимся от изучаемой нами религии к нашему же религиозному самосознанию, то несомненно обнаружим, насколько сложен и запутан характер наших мотивов, представлений и рассуждений.

То же можно сказать и о ясности объяснения. Очень часто (хотя, конечно, не всегда) наблюдатель религии старается объяснить трудность или непонятность того или иного религиозного текста, представления или ритуала объективной трудностью их понимания, то есть трудностью понимания технической терминологии религии или символического языка ее ритуала. Но нередко мы имеем дело с текстами, сама интенция которых направлена на то, чтобы сохранить и продлить архаический характер символического языка прошлого. Именно так обстоит дело, по крайней мере, с некоторыми из масонских Конституций[22]. Такое намерение — если не сделать вещи труднее для понимания, то по крайней мере не сделать их легче — происходит от особой природы и характера данной религии в момент создания рассматриваемого текста. В результате в самой религии предполагается, что прояснение возможно только до определенной степени. Некоторые вещи просто не предназначены для того, чтобы быть совершенно прозрачными.

Так что я не могу говорить ни о какой религии как о чем-то просто и ясно объяснимом по той простейшей и яснейшей причине, что религия не является для меня только внешним объектом исследования. Оппозиция того, что в религии доступно наблюдению, и того, что недоступно ему (например, оппозиция «храма» и «веры в Бога»), может быть применена здесь только в весьма ограниченной степени. И дело обстоит так не по причине субъективного и психологического характера такого рода оппозиции, но прежде всего благодаря тому факту, что, когда я говорю: «это здание — храм» («храм» = «доступное наблюдению»), это подразумевает работу моей мысли, по сути своей отличающуюся от мыслительного процесса, подразумеваемого предложением «это — здание».

Это типовое отличие работы мысли в религиозном и нерелигиозном контекстах является наиболее важным пунктом моей методологии: мое осознание этого отличия в моем мышлении о предметах религии предполагает, что оно может быть внутренне присуще самой религии[23]. Этим также подразумевается, что одна и та же ситуация, одна и та же вещь (в данном случае здание) может иметь по крайней мере два мыслимых существования: религиозное и нерелигиозное. Однако, хотя это различие существует как в уме наблюдателя, так и в религии, которую он наблюдает, первый обычно не осознает его существования во второй. Все это, конечно, не означает, что сама религия имеет дело прежде всего с мышлением. Я надеюсь показать, что если я, как исследователь, думаю о религии, то я должен осознавать эту религию тоже как «мыслящий субъект», а не просто как один из объектов моей мысли.

Также важно, чтобы изучение религии включало осознание исследователем самого себя как мыслящего субъекта с точки зрения любой религии. Он должен признать перед религией, которую исследует, что он сам, вместе со своей методологией исследования, является частью структуры религиозного сознания, которое отличается от той религии, которую он исследует, и от его собственной религии (или не-религии). Как я уже подчеркивал, ни одна религия не может быть понята целиком извне, а историчность любого религиозного феномена не может быть понята, если наблюдатель пытается поместить себя вне истории (если мы выбираем находиться вне истории, то у нас вообще нет никакого права практиковать исторический подход)[24]. Исследователь религии должен принять во внимание не только факт собственной религиозности, понимаемой позитивно или негативно (последнее относится к «научному», «позитивистскому» и даже «атеистическому» подходу), но также и тот факт, что исследуемый религиозный феномен может быть открыт для влияния со стороны самого исследования. Говоря исторически, можно заметить, что описание и анализ религии начинаются задолго до того, как были изобретены «научные» концепции исследования, в то время, когда роль исследователей все еще играли богословы и религиозные философы — те, кто сознательно и намеренно включал себя в данную религию. Заметим, именно понятие теории внутри религии позднее уступило место теории религии.

Из этого следует, что сама религия может пользоваться языком тех, кто описывает или критикует ее — так же как и правилами их общения с религией и на темы религии. Можно привести пример из одной речи архиепископа Кентерберийского, который, пытаясь убедить некоторых «прогрессивных» епископов, что сущностный стержень христианского богословия все еще существует, на самом деле стремился убедить находящихся вне Церкви, что они (епископы) все еще верят в этот стержень. Именно поэтому он использовал язык внешней критики, а не своего собственного богословия. Более или менее то же самое можно сказать и о вышеприведенных замечаниях герцога Кентского. Все это ведет к мысли о том, что язык конкретной религии или религии вообще очень часто не совпадает с языком ее общения с внешним миром, в результате чего мы имеем дело с чрезвычайно странным феноменом «смешанного языка» внутри конкретной религии.

Поэтому, если мы рассматриваем какой-либо религиозный феномен, мы не только должны поместить его в правильный (то есть более или менее поддающийся исторической проверке) контекст, но и само наше исследование должно быть подвергнуто той же самой процедуре. Изучение религии должно быть намеренно контекстуализировано исторически — настолько же сознательно, насколько сознательна попытка контекстуализировать саму религию. А для того, чтобы понять масонство внутри его собственной концептуальной рамки, мы должны принять во внимание весьма глубокий разрыв между религиозными восприятиями нашего времени и теми представлениями, которые превалировали на момент формирования Великой Ложи Англии, в 1717 г.

Наше сегодняшнее «культурное» восприятие религии — культурное, поскольку мы осознаем ее внутри нашей культуры, а не наоборот, осознаем культуру внутри религии, — отмечено тремя доминирующими тенденциями. Первая состоит в том, чтобы воспринимать религию как рефлексивную концепцию. Это значит, что мы почти наверняка рассматриваем нашу собственную религию и религию других людей прежде всего как определенный тип мышления. Это рефлексивное отношение тесно связано с нашим современным использованием термина «религия»; использованием, создающим свой собственный контекст, внутри которого все, что высказывается кем бы то ни было на тему религии, становится утверждением о концептуализации этим человеком религии как феномена. Такие вопросы, как «Является ли масонство религией?», или утверждения типа «Масонство — это религия» показывают, как наше восприятие религии приобретает своего рода религиозное значение само по себе. Кажется, что некоторые авторы (а также читатели) на самом деле воображают, будто масонство или буддизм (или, по крайней мере, то, что они считают «буддизмом») зависят целиком и полностью от того, что или как они думают о них. Вместо того чтобы быть чем-то, что человек сознательно привносит в религию (и одновременно уважая тот факт, что она имеет объективное существование сама по себе), мышление о религии приобретает почти онтологический статус самой религии. Это происходит потому, что такое размышление не осознает само себя в качестве «чистого мышления» — чего-то не большего, чем «психологическая субъективность», одна сторона монеты, — и, следовательно, не может думать о религии как «объективности». Блестящий пример такого «бессознательного» мышления был недавно продемонстрирован епископом Бирмингемским, который настаивал на необходимости пересмотреть и очистить Библию от фрагментов, которые могут быть интерпретированы как антисемитские и, следовательно, несовместимы с христианством — как он его понимает. Очевидно, что для него не может быть никакой объективности в факте Откровения, так же как для епископа Даремского не может быть объективности в Воскресении или для Дона Капитта — в Воплощении и т. д.

Таким образом, мир религии, которому отказано в праве на самостоятельную жизнь, становится полностью сведенным к ментальному миру тех, кто думает о нем.

Вторая и прямо противоположная тенденция современного восприятия религии — это тенденция думать о любом религиозном феномене как об абсолютно внешнем объекте, о чем-то, что имеет отношение к другому человеку, другому этосу, другой культуре или другому типу ментальности и т. д. Мышление о религии противопоставлено ей точно так же, как мышление противопоставлено объектам, поскольку предполагается, что религия вообще не должна мыслить. Как сказал о современных китайцах один из модных сейчас писателей, пишущих о религии: «Их религия состоит в поиске новых культов и новых объектов культа. Они не всегда осознают это, но я осознаю». В соответствии с таким взглядом религия рассуждающего о религии будет выглядеть как «мышление», а религия другого, о ком он рассуждает, как «не-мышление» — как «действие», «поведение» и т. д. и как доступное наблюдению par excellence. В таком подходе проявляется просто высокомерное нежелание допустить право на существование какой-либо иной, чем собственная, формы сознания. Мы можем обнаружить его у обычного человека в неменьшей степени, чем у обычного антрополога или социолога религии.

Третья тенденция — это тенденция думать о своей собственной религии как о результате выбора между религиями. Здесь речь идет не столько о том, что информация о религии сегодня широко доступна, сколько о представлении, что в конечном счете человек имеет дело не с какой-либо определенной религией, ни, тем более, с Религией (как в случае с «единственной истинной религией»), но с религией вообще — которая имеет различные конкретные исторические проявления. Человек пытается найти религию, которая может быть приспособлена в его собственной личной философии без слишком большого конфликта интересов. С этой целью пытаются даже совмещать две или более религии. «Практически я наполовину христианин и наполовину буддист», — говорил покойный Р. Д. Лэнг, один из крупнейших британских психиатров. Один из моих бывших учеников, в настоящее время читающий лекции по религиоведению, сформулировал это настроение достаточно откровенно: «Мой отец, шотландский пресвитерианин, был очень религиозным человеком, но мне его религия показалась слишком бесчеловечной и ограничивающей, и я обратился в католицизм, в котором тоже много ограничений, но намного больше человечности. Теперь я думаю о том, чтобы стать священником, но мне не нравится идея жить без моей жены. Так что в принципе я решил стать католиком восточного обряда, где целибат не является обязательным».

Я уже неоднократно употреблял понятие «феномен» и буду время от времени пользоваться понятием «феноменологии», так что было бы верным дать краткое определение и объяснение этих понятий — как они используются в этой книге. Понятие религиозного «феномена» в контексте моей методологии указывает на факт моего осознания чего-либо в качестве религии, осознание, принимающее во внимание, что эта религия осознает сама себя, а также, возможно, осознает и меня как своего исследователя. Следовательно, факт моего осознания религии сливается с фактом ее собственного самоосознания, а также с фактом моего самосознания, как бы тяжеловесно все это ни звучало. Исследуя масонство, я осознаю, что моя точка зрения относительно религии может быть тем или иным образом понята и принята самими масонами, или соотнесена ими с масонской религией; и даже будучи отвергнута, она все же останется в пределах их собственного религиозного сознания.

Феноменологический метод в изучении религии зависит от применения к религиозным феноменам принципа различения между двумя основными, и равно необходимыми, подходами — эмическим и этическим. Это различение, введенное в современные социальные науки в конце 1950-х выдающимся американским лингвистом и священником Кеннетом Пайком, имеет фундаментальное значение для наших попыток понять какой бы то ни было религиозный феномен, так же как и для нашего собственного понимания таких попыток. Это разделение является относительным, а не абсолютным; внутри данной конкретной религии некоторые утверждения отражают эмическую позицию, а некоторые этическую. Первая представляет внутреннюю перспективу, когда какой-либо вещи позволяется говорить за саму себя, а последняя — внешнюю точку зрения, описательную, аналитическую или критическую. Это разделение очень приблизительно соответствует субъективной и объективной позициям в отношении объекта исследования. Так, если какая-либо религия через свои священные тексты и экзегезу, устную или письменную, свою авторитетную литературу, если таковая имеется, людей, высказывающихся от имени ее самой и ее же апологетов, представляет свое собственное самоописа-ние и точку зрения (и им уделяется основное значение), то мы имеем дело с эмическим подходом. Когда отдельный человек или группа людей представляют свои мнения или критику какой-либо религии с внешней точки зрения — это означает применять этический подход[25]. Человек, находящийся внутри данной религии, может (сознательно или несознательно) занять любую из этих позиций, так же как и внешний наблюдатель. Любой сбалансированный анализ будет предполагать сочетание обеих, но поскольку в этой книге я пытаюсь применить феноменологическую, а не позитивистскую методологию, то первоначальный фокус будет на эмической стороне — то есть отправным пунктом будет то, как само масонство говорит о себе, — а мои собственные этические интерпретации и выводы будут находиться на втором плане. Чтобы понять это довольно сложное различение, приведем такой пример: когда кто-либо наблюдает сложный феномен, он может видеть в сложности его разнообразных элементов то, что именно делает их разными, а также общий принцип, организующий или объединяющий эти элементы в единую структуру или систему. Так, для примера, когда мой американский знакомый, д-р Спенс Морган, говорит «масонство — это конгломерат христианских, гностических и языческих верований и ритуалов», он проводит различие между этими конкретными верованиями и ритуалами, а также между «верованием и ритуалом» вообще, в соответствии со своими взглядами. Это может совпадать, а может и не совпадать с теми различиями, которые формально принимаются масонством. Формулируя собственную критику, он говорит этически. Но когда мы читаем в знаменитом масонском руководстве девятнадцатого века, что «масонство — это особая система морали, завуалированная аллегорией и проиллюстрированная символами» и «ни в коем случае не является религией» (как Джон Хэмилл добавил в своей недавней книге), то это официальное, институциональное определение масонства, установленное самим этим феноменом и внутри него, и как таковое оно представляет эмический уровень. Наблюдатель, применяющий различение между «эмическим» и «этическим», не будет считать индивидуальное мнение о масонстве как о «синкретической религии» и его собственное самоопределение в качестве «системы морали и отнюдь не религии» взаимно противоречащими друг другу. В своих описаниях одного и того же феномена — масонства — он будет рассматривать эти два определения как принадлежащие к различным уровням.

Для меня эта книга является своего рода «эссе о самосознании» в большей степени, чем объективным исследованием фактов. Вот почему так важно здесь подчеркнуть методологическое различие между простым описанием фактов и пониманием этих самых фактов. И именно в связи с пониманием я чувствую необходимость ввести понятие герменевтики, или науки о понимании. Так, например, чтобы узнать, что обозначает слово «масонство», достаточно заглянуть в «Оксфордский словарь английского языка». Однако понять его более полно (а не на обычном лингвистическом уровне) означает, помимо всего прочего, узнать, почему они — юристы, водопроводчики, врачи, полицейские, общественные деятели, владельцы баров — называют себя «масонами». Если мы применяем герменевтический подход, нам необходимо, по крайней мере на время, отложить в сторону фактический материал и попытаться понять, почему, например, один из масонских (или немасонских) историографов предпочитает думать, что оригинальным значением термина «вольный каменщик» было «свободный [т. е. независимый и «рожденный свободным»] каменщик», в то время как для другого это «каменщик, не принадлежащий к какой-либо гильдии», а для третьего — «каменщик, работающий с камнем особого рода, который называется “свободным камнем”». В этом случае становится понятно, что «историческая правда» (или возможность существования нескольких исторических правд, находящихся в конфликте друг с другом) не будет значить так уж много. Герменевтика позволяет нам понять, как люди используют факты, будь то в культуре, истории или религии, и как случаи такого использования сами становятся фактами.

Понимание религии является не более и не менее субъективным, чем фактическое знание о ней. Но не может быть никакого понимания религиозного феномена без лежащей в его основе идеи, что этот феномен может иметь объективный смысл независимо от того, знает ли об этом сам феномен или его исследователь, — так что он не может быть сведен к чьему-либо пониманию его. Например, если вспомнить продолжающийся и поныне спор о том, является ли масонство религией, в этом случае феноменолог должен будет признать наличие чего-то такого в масонских ритуалах и символах, что позволяет интерпретировать их как религиозные. Как сформулировал итальянский историк и герменевт Франко Миккелини-Точчи: «Разве не возможно, что какая-то очень древняя эзотерическая традиция избрала такой путь продолжения своего существования — через эзотерические ритуалы масонства? И разве не возможно, что ни мы, ни сами масоны ничего не знают об этом?»

Два понятия играют важную роль в нашем феноменологическом подходе к масонству как религии: понятие субъективной религиозной ситуации и понятие объективной религиозной ситуации. Субъективная религиозная ситуация масонства включает все, что масоны говорят и пишут о масонстве как религии, если они рассматривают его в качестве таковой; а если они не рассматривают масонство как религию — то о себе в отношении к одной или другой религии, или религии вообще. Субъективная религиозная ситуация также включает то, что они говорят или пишут о смысле своего ритуала и легенде, связанной с этим ритуалом. Описывая субъективную религиозную ситуацию, нам не обязательно требовать последовательности в рассуждениях или единодушия во мнениях. Так, например, когда один масон говорит, что масонство — «это вообще не религия», другой — что это «особый случай сочетания этики и религии», а третий — что это «благотворительная организация, единственным религиозным элементом которой является Ритуал Мастера Масона», мы должны ограничиться следующим утверждением: все эти три предложения, видимо, описывают субъективную религиозную ситуацию масонства здесь и сейчас.

Объективная религиозная ситуация включает в себя все, что человек, исследующий данный феномен как религию, может сказать о нем как о религии — а также способы и средства его описания. Это, однако, не означает, что описание субъективной религиозной ситуации не будет похоже (или даже совпадать) с описанием объективной религиозной ситуации в отношении того же самого феномена или что они никогда не могут быть сделаны одним и тем же исследователем. Но исследователь должен четко осознавать это различие, хорошо помня о том, что даже такой, по видимости, простой вопрос, как «религиозен ли ты?» (и любые ответы на него), уже подразумевает возможность, что в своем вопросе исследователь употребил термин «религиозный» в смысле, отличном от того, в каком этот термин фигурирует в ответе. Более того, ситуация будет неизбежно осложнена тем фактом, что человек, которого спрашивают о его религиозности, может в своем ответе выразить не только то мнение, которое общепринято в его религии, но также и свое собственное мнение, которое может совпадать (или не совпадать) с ортодоксальным взглядом.

Реакция любой религии на внешнюю критику — в частности, религии, религиозный статус которой подвергается сомнению, — очень часто открывает существование большого разнообразия субъективных религиозных ситуаций, не признанных и не сформулированных этой религией в целом. Именно в реакции религии на внешнюю критику мы чаще всего встречаемся с феноменом альтернативной религии. В качестве термина описания альтернативная религия может употребляться как в объективном, так и в субъективном смысле; либо когда я описываю религиозную ситуацию, либо когда она описывает себя сама. Он описывает ситуацию, когда какая-либо религия противостоит (внутри общества, культуры или государства, либо другой религии) либо группе религий, либо доминирующей форме религиозности, либо общепринятой идеологии, которая может быть религиозной, секулярной или даже атеистической. В последнем случае она будет фигурировать в качестве альтернативы в отношении не-религии.

Я позволил себе некоторый избыток методологии, рискуя наскучить читателю, но, думаю, понятия, суть которых очерчена выше, помогут нам лучше понять ситуацию масонов — как ее видят (и понимают) не-масоны. Давайте возьмем один забавный пример: Бернард Левин, известнейший журналист The Times, сравнил масонов с евреями, имея в виду тенденцию, присущую почти всей антимасонской и антисемитской пропаганде, представлять их вместе как «зловещее, злонамеренное и разрушительное» целое[26]. В своем анализе он рассматривает евреев и масонов как две группы, отличные от остальной части британского населения, в силу их особой исторической судьбы. Эта общая для евреев и масонов судьба, по мнению Левина, состояла в том, что и тех и других враги объединяют в некий общий объект поношения уже почти два века. Можно добавить, что если, скажем, катаров или тамплиеров в средневековой Франции, или зороастрийцев-гебров и бахаев в современном Иране, презирали и преследовали самих по себе (и по разным причинам), то евреев и масонов обычно объединяют в единое целое. Поэтому не только индивидуальный дурной поступок со стороны отдельного еврея рассматривается как типичный для евреев в целом, но и случай дурного поступка со стороны масона имеет в подтексте импликацию, что в нем где-то присутствует еврейский след — и это придает такому случаю еврейско-масонскую окраску. Почему же это так? Для объяснения недостаточно указать на их статус меньшинств, поскольку евреи в Британии по большей части являются как англоговорящими, так и в значительной степени ассимилированными; что же касается масонов, то, несмотря на космополитичность их философии, по крайней мере 85 % их составляют англичане, валлийцы и шотландцы, и только незначительную часть — евреи. Еще менее вероятно, что ассоциация между ними основана на специфически еврейских элементах масонского учения и ритуала[27]. Прежде всего большинство авторов конспирологических теорий просто недостаточно осведомлено о том, что лежит в основе этого ритуала, чтобы быть в состоянии идентифицировать эти элементы. Если бы они обладали такими знаниями, то осознавали бы, что как раз присутствие этих элементов свидетельствует против наличия объективной связи, поскольку в иудаизме с момента разрушения Храма отсутствует как Ритуал в строгом смысле слова, так и священство; в то время как любой масон и любой хотя бы сколь-нибудь осведомленный критик (даже если он не рассматривает масонство как религию) легко согласятся с тем, что Ритуал является центром и фокусом всей масонской деятельности. Что же тогда остается такого, что может рассматриваться как общая черта масонства и еврейства, что это за черта, которая заставляет такое множество людей, пусть в основном бессознательно, смешивать их друг с другом и даже отождествлять как единое зло?

Ответ, который я рискну предложить, состоит в том, что как объективная, так и субъективная ситуация масонов и евреев отмечена высокой степенью неопределенности. Вопреки его заявлению, я не думаю, что м-р Левин серьезно верит в то, что люди, которые не любят евреев, не любят их из-за того, что они иудеи. Я не думаю, что он верит и в то, что те, кто не любят масонов, делают это потому, что у тех какая-то странного рода религия. Критериями еврейскости, если попытаться описать их в терминах субъективной религиозной ситуации, будет пестрая смесь из религиозного самосознания, этнической самоидентификации, ссылок на Священное Писание и толкования его комментаторов, а также соблюдение, в различной степени, определенных обычаев и традиций. Однако можно быть уверенным в том, что, даже когда индивидуальный еврей не является практикующим иудеем, он все же остается евреем не только в своих глазах, но и в глазах всех остальных (если, конечно, он не скрывает своего еврейского происхождения). В то же самое время еврейство как обобщающий термин подразумевает прежде всего иудаизм, веру. Если посмотреть под этим углом, связь еврейства с иудаизмом — нечто бесконечно более обязательное и значительное, чем, скажем, «английскости» с англиканством. Человек, называющий себя евреем, будучи при этом агностиком или атеистом, демонстрирует такой вид самосознания, в котором его религия, иудаизм, фигурирует как историческая отправная точка, а отклонения от этого первичного религиозного принципа, будь то атеизм или обращение в другую веру, — как не более чем версии или варианты в проявлении этого принципа. В случае масона, однако, религией его может быть любая из известных религий мира, или любое индивидуальное религиозное убеждение, постольку-поскольку оно включает веру в существование Высшего Существа, в сочетании с некоторыми специфически масонскими религиозными идеями и практиками. В обоих случаях (в масонстве в значительно большей степени, чем в еврействе) можно увидеть, что религиозная неопределенность и двусмысленность, с одной стороны, дают человеку большую возможность выбора, а с другой — создают некоторое напряжение в отношениях между масонством и еврейством — и обществом в целом. Ведь общество испытывает естественную необходимость идентифицировать религию других столь же недвусмысленным образом, каким оно привыкло идентифицировать свою собственную.

Когда я употребляю слово «религия», то оно здесь обозначает любое наблюдаемое действие, высказывание, мысль (настолько, насколько эта мысль может быть зафиксирована в речи или тексте), или ситуацию, в которой человек ищет, устанавливает и выражает тем или иным способом отношение между «естественным» и «сверхъестественным». Последнее включает все существа, сущности, вещи, силы и инстанции, которые люди сознают как иные или в отношении к которым ведут себя так, как если бы они принадлежали к некоему абсолютно отличному от них, людей, классу существ. Возможно, лучше было бы просто сфокусироваться на этом ощущении отличия или существенной «инаковости», испытываемой различными родами существ в отношении друг друга, поскольку феномены или существа, которые мы классифицируем как естественные или сверхъестественные, отнюдь не всегда соответствуют классификациям религий, находящихся вне иудеохристианской традиции. Таким образом, определяющей характеристикой религии является не только то, что она генерирует подобные различия между классами существ или событий, но фиксирует их в своих символах, текстах (письменных или устных) и действиях, т. е. ритуалах. Сами эти фиксации служат объектами или процессами, при помощи которых один род или класс существ устанавливает связь с другим.

Когда посвящаемый масон говорит во время ритуала посвящения: «Я мастер Хирам», — он устанавливает связь с Хирамом, центральной фигурой масонской легенды, как с существом иного рода, каковым он сам станет в результате ритуала, осуществляемого в этот момент. Подобным образом, когда христианин говорит: «Я верю в Бога», — он указывает на свою связь с Иисусом Христом через ритуал евхаристии (или другие христианские ритуалы). И когда масон утверждает, что он верит в существование Высшего Существа, его вера в Высшее Существо принимает конкретный религиозный смысл только через последующий Ритуал Мастера Масона, посредством которого он «становится Хирамом». В обоих случаях верующий, как обычное человеческое существо, через ритуалы и символы своей религии устанавливает связь с существом, принадлежащим к иному классу или роду, чем его собственный, и это — и только это! — делает обычного человека верующим, а его обычные слова и мысли — религиозной верой.

После того как мы ввели противопоставление «естественного» и «сверхъестественного» как частный случай и конкретизацию более общего представления о «другом», необходимо пояснить, что эти понятия основаны на практическом использовании соответствующих терминов в повседневном языке. Цель моего определения религии — показать, как понятия и естественного и сверхъестественного можно эмпирически применить к описанию происходящего внутри религии. Некоторые другие, связанные с оппозицией «естественное/сверхъестественное», также являются частью нашего обыденного языка описания религиозных феноменов — в смысле внутреннего разделения, проводимого самой религией; например, оппозиция священного и профанного, чистого и нечистого и т. д.

Оппозиция «естественного» и «сверхъестественного» внутри религии приводит нас к представлению о естественности в применении к какой-либо религии в целом, рассматриваемой извне. Понятие естественности религии вообще возникло как модификация идеи «человечности»: религия — то, чем обладают все человеческие существа как частью своей природы. Эта идея была дополнена развитием религиозного осознания природного (не-человеческого) мира как творения и его Творца, а также человеческим размышлением и философствованием над ними, что послужило основой возникновения несколько иного аспекта религии и мышления о ней как о естественном феномене.

Понятие «естественности» в связи с религией, играющее столь важную роль в критике масонства, так же как и в его самосознании, было кристаллизовано в протестантской мысли 17-18-го веков, которая нуждалась в том, чтобы обеспечить рациональное научное описание характера и функции (и даже происхождения) религии вообще — и протестантизма в частности. Позднее это понятие было воспринято и разработано эволюционной, социологической и психологической школами — в академическом изучении религии, которое приобрело важное значение к концу 19-го — началу 20-го века. Концепции и подходы, разработанные этими школами, по большей части задают тон в современном исследовании религии. Возьмем для примера двух крупнейших теоретиков в области социологии религии (и, в частности, протестантизма) Макса Вебера и Эмиля Дюркгейма. Первый писал в 1915 г.: «Единственный способ провести различие между “религиозными” и “профанными” состояниями — указать на экстраординарный характер религиозных состояний»[28]. «Экстраординарность», к которой исторически и логически сводится религия, противопоставлена Вебером процессу научной рационализации: «иррациональные элементы рационализации реальности стали теми loci, к которым был принужден отступить неугасимый поиск интеллектуализма в своем желании обладать сверхъестественными ценностями»[29].

Перед нами — пример обычного протестантского дуализма, которого до сих пор не избежала ни одна система социологии религии, пример оппозиции между религией и нашим мышлением о ней. Интеллектуальное размышление вместе с тем объектом, к которому оно возвращается (религией как таковой), формируют понятие естественной религии в одном из нескольких смыслов этого слова. Спонтанное, «экстраординарное» и сверхъестественное состояние, которое не является естественным и не «знает себя», — это одно, а последующее размышление кого-либо об этом состоянии — совершенно иное. Их схождение в опыте одной личности посредством использования определенных ритуалов и символов является причиной происхождения «религиозных верований», а их отделение друг от друга — основой возникновения «концепций» в социологии религии. Источником этого описания религии в терминах «верований» и «концепций» остается, однако, все тот же протестантизм.

Эмиль Дюркгейм писал в 1912 г.: «Все известные религиозные верования, будь они простые или сложные, содержат одну и ту же общую черту: они предполагают классификацию реальных или идеальных явлений, которые представляют себе люди, на два класса, два противоположных рода, обозначаемых — обычно двумя различными терминами и достаточно хорошо выражаемых словами: светское и священное». Затем он уточняет это утверждение, добавляя: «Но если чисто иерархическое отличие — критерий одновременно слишком широкий и слишком неточный, то для определения священного по отношению к светскому остается лишь их разнородность» (,Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Пер. с фр. А.Б. Гофмана). Таким образом, «священное», которое у Макса Вебера является «экстраординарным», у Дюркгейма — просто «гетерогенное», или отличное от профанного. Любопытно, что у обоих авторов речь идет о верованиях-а следовательно, о мышлении. Такова всецело этическая версия «естественной религии», имеющая свою основу в протестантском мышлении 17-го века и порождающая все новые концепции в социологии религии вплоть до сего дня[30].

Но что, если я не разделяю протестантского образа мысли и не хочу соглашаться с тем, что этот подход должен быть принят как нечто само собой разумеющееся? Что, если предлагаемая мной классификация идет в ином направлении и я предполагаю, что чье-либо мышление о Боге является настолько же сверхъестественным, как сам Бог[31], а «естественное состояние человека» (включая все иные виды мышления) равносильно нерелигиозному или иррелигиозному[32]? Иными словами, как избежать тирании представления о «естественной религии» и протестантского подхода к мышлению о религии? И кто до сих пор смог избежать ее[33]?

Любое определение религии, основанное на дуализме «сак-ральное/профанное», или «сверхъестественное/естествен-ное», или «Бог/человек», может быть применено только к некоторым конкретным феноменам, которые к данному моменту уже эмпирически восприняты нами как религиозные. Впрочем, здесь необходима оговорка: мы рассматриваем этот и все подобные типы дуализма прежде всего как оппозиции нашего собственного мышления о религии, и только во вторую очередь оппозиции, возможно внутренне присущие мышлению тех, чью религию мы исследуем. Дело в том, что наше культурно обусловленное мышление о религии имеет тенденцию (иногда довольно неконтролируемым образом) представлять любую религию, иную, чем наша собственная, целиком в терминах мыслей, концепций и понятий, объективируемых нами как определенные религиозные принципы, представления и убеждения.

Нашему мышлению присущ еще один дуализм, который также является побочным продуктом Реформации, — дуализм «религия/не-религия», который не надо путать с оппозицией «ре-лигиозное/светское». Он подразумевает разделение, которое кажется возможным только как результат некой сознательной работы, проделанной внутри религии и религиозным мышлением. Так что, когда квакер говорит: «масонство — это не религия, а Церковь Святых Последних Дней — религия», — он на самом деле имеет в виду, что в его религии существует деление на религию и не-религию и что с точки зрения этого деления мормоны, хотя и не принадлежат к его (истинной) религии, принадлежат к некой религии, в то время как масоны — нет. Если некоторые масоны не считают Цех религией, то, эмически говоря, его не следует рассматривать как религию для них, поскольку их самоосознание утверждает противоположное. Тем не менее существует огромное количество масонов, рассматривающих масонство как «нечто религиозное», и этот взгляд тоже не следует игнорировать. В конце концов, масонство очевидно располагает двумя противоречащими друг другу способами са-моописания. Это придает ему ту специфическую двусмысленность, о которой пойдет речь ниже в связи с сопоставлением масонов и евреев.

Применяя наиболее общий феноменологический принцип, — когда в качестве исходного материала рассматривается религиозное самосознание тех, кто является предметом исследования, — необходимо признать следующее. Масоны, считающие и не считающие масонство религией; англиканские священники и богословы, считающие его естественной религией с некоторыми «неестественными» элементами; квакеры, не считающие его религией, но признающие мормонскую церковь одной из христианских деноминаций, — все они употребляют термин «религия» в другом смысле выражения «естественная религия», слегка отличном от интеллектуализма Вебера и Дюркгейма. По всей вероятности, они бессознательно пользуются концепцией, которая была предшественницей представлений этих философов. Ее впервые сформулировал лорд Герберт Черберийский (1583–1648), набросавший основы религиозного мировоззрения, позднее окрещенного «деизмом», в своем трактате «De Veritate», опубликованном в 1623 г. В нем он перечисляет 5 элементов религии, «общей для всех людей»:

1. Бог есть;

2. Ему следует поклоняться;

3. Этика (набожность, добродетель и т. д.) является чем-то существенным с точки зрения отношений человека с Богом наравне с поклонением;

4. Существует жизнь после смерти (в любой форме);

5. Эта жизнь после смерти является местом и временем награды или наказания за добродетель и грехи человека; она зависит от воли Бога.

Лорд Герберт считал любую религию, включающую все или почти все эти элементы, естественной для человека. Эта деистическая философия стала модной среди просвещенных скептиков 17-го и 18-го столетий[34].

Однако, возвращаясь ко все еще недорешенной проблеме моего «описательного» определения религии как установления отношений между естественным и сверхъестественным: не находится ли оно под таким же влиянием моего собственного религиозного «комплекса», как определения, даваемые другими, — под влиянием их? Не страдает ли мое пробное определение от той же погрешности, что и все другие, по той простой причине: какой бы вид религиозной практики оно ни описывало, эта практика уже формируется в терминах религиозного мышления? Так что все, что остается, — это, опять же, мои мысли и понятия, объективированные как представления и убеждения. Однако, осознавая это, я могу все же сделать небольшой шаг вперед и спросить: могут ли мое мышление о религии, которое я описываю, и сама эта религия, которую я не в состоянии описать иначе, чем как мышление, быть рассмотрены с определенной точки зрения, как два аспекта одного и того же феномена?

Это невероятно сложный вопрос, от ответа на который зависит не только практически вся методология так называемой науки о религии на Западе, но также, что более важно, характер и направление религиозного самосознания самого западного человека. Ведь насколько бы нерелигиозным или безрелиги-озным ни был человек, если он занимается религией, то это уже свидетельствует как об определенном типе интенции, лежащей в основе такого занятия, так и о теме мышления этого человека: и я склонен думать, что интенция в этом случае является религиозной, а темой — религия[35]. Тот факт, что масонство меня интересует прежде всего как религия, а не как социальный, культурный или психологический феномен, я рассматриваю как проявление моего собственного религиозного самосознания (или, по крайней мере, как связанный с ним). Для меня ни одна религия не может быть сведена к каким-либо социальным, культурным или психологическим феноменам и лишь частично может быть проинтерпретирована в терминах таковых. Говоря это, я имею в виду, что один религиозный феномен может найти свое объяснение только в другом религиозном феномене, хотя последний может принадлежать к другому уровню абстракции, или к другой религии, или, наконец, к другому времени. Так, например, описывая конкретную религию, я исхожу в своем описании из мифа и символизма, определяющих теорию и культовую практику этой религии, а не из современных или предшествующих экономических условий, или характера доминирующей культуры, или структур власти. Ибо для меня религия, как интенция и тема человеческого сознания, является более первичной и всеобъемлющей, чем наука, искусство и то, что мы называем «культурой» вообще[36].

… Вы спрашиваете меня, как эта наука была изобретена; отвечая на это, скажу, что перед Всеобщим Потопом, обычно называемым Ноевым Потопом, был человек по имени Ламех… у которого было две жены… Ада и Цилла; от Ады он родил Иавала и Иувала; а от Циллы у него был Тувал… и дочь по имени Ноема… Иавал основал геометрию и разделил стада овец и земли… он первым построил дом из камня и дерева. Иувал открыл музыку; Тувал открыл кузнечное дело… также из золота, серебра и т. д. Ноема открыла искусство ткачества… Эти дети знали о том, что Бог отмстит за грехи». После этого, продолжает Рукопись, прежде чем проявилось отмщение за грехи, существовали две Колонны из Камня, «неразрушимые… ни Огнем, ни Водой, на которых они [т. е. “доноахиды”] [62] записали эти науки, которые они открыли… две колонны, которые могли бы быть найдены после того, как Бог совершит свое отмщение; одна была мраморной, которая не могла сгореть, а другая — кирпичная, которая не утонула бы в воде… Остается только рассказать вам, как эти камни, с записанными на них вышеназванными науками, были найдены после вышеназванного наводнения: Это доставило такое удовольствие Богу, что вышеназванный Герма-мес [т. е. Гермес], чьим сыном был Луни, а сам он был сыном Сима, который был сыном Ноя;… обнаружил одну из двух Колонн… и науки, записанные на ней, и обучил им других людей. А при постройке Вавилонской Башни расцвело масонство; ведь Царь Вавилона, Нимрод, был масоном, и когда должны были строиться город Ниневия и другие города на востоке, он посылал туда трижды по двадцать масонов… и когда они выступали, дал им следующее Предписание, они должны быть верны друг другу, чтобы ему было поклонение за то, что он послал их к своему кузену Царю. Он также дал им Предписание относительно их науки [т. е. масонства]. Именно это был первый случай, когда какой-либо масон получил Предписание… Также Авраам и его жена Сара направились в Египет и научили египтян Семи Свободным Наукам; был один туземный ученый по имени Евклид, который в совершенстве научился [им] у него [т. е. Авраама]… В его дни случилось то, что Господа и государственные мужи Царства [Египетского] родили только незаконнорожденных сыновей от чужих жен, что земля была обременена ими, тем более что у нее не хватало средств для их поддержания; Царь созвал Парламент для исправления ситуации… Вследствие чего Евклид пришел к Царю и сказал: мой благородный Суверен… я научу [сыновей этих Господ] Семи Свободным Наукам, при помощи которых они смогут честно жить как джентльмены… Евклид дал им следующие наставления:

I. Быть верными своему Царю.

И. Быть верными Мастеру, которому они служат.

III. Быть верными и любить друг друга.

IV. Не бранить друг друга и т. д.

V. Исполнять свою работу надлежащим образом, так, чтобы заслужить свою заработную плату, получаемую из рук Мастера.

VI. Посвящать мудрейшего из них в Мастера над остальными в своей работе.

VII. Иметь такую разумную заработную плату, чтобы рабочий мог жить честно и иметь доброе имя.

VIII Приходить и собираться вместе раз в год, совещаться о своем Ремесле: как им работать наилучшим образом, чтобы служить своему Господину и Мастеру.

… Следовательно, масонство было названо геометрией, а после того сыны Израилевы пришли в землю Бетест, в стране Иерусалимской, где основали Храм… масонов очень любил Царь Давид… он дал им Предписание, как Евклид ранее, в Египте… а… Царь Соломон закончил строительство Храма, начатое его отцом; он послал за масонами из различных народов, числом 24 тысячи. Четыре тысячи от этого числа были избраны и поставлены Мастерами и Правителями Работ. Был Царь в другой стране по имени Хирам, который любил Царя Соломона и давал ему дерево для Работ; у него был сын по имени Амон, который был Мастером Геометрии… и Верховным Мастером всех масонов… принадлежавших к Храму, как это явствует из Библии Кн. Царств Di. V Царь Соломон подтвердил все… что Царь Давид дал в своем Предписании; затем масоны путешествовали по разным странам… чтобы увеличить свое знание вышеназванного Искусства и наставить в нем других. Случилось так, что один любознательный масон по имени Мемонгрекус, который участвовал в строительстве Соломонова Храма, прибыл во Францию и научил Науке масонства французов; во Франции был Король по имени Кароль Мартел, который очень любил масонство и… выучился у Мемонгрека вышеназванным Наукам и стал членом Братства;… он утвердил для них большую Хартию и ежегодно присутствовал на их Ассамблее…

Знание масонства было неизвестно в Англии до того, как туда пришел св. Албаний, который наставил Короля в вышеназванной Науке… а также в Божественном, поскольку тот был язычником: св. Албаний был произведен в рыцари и сделан Главным Стюардом Короля… Он очень высоко ценил… масонов и верно выплачивал им еженедельную заработную плату, которая составляла 3 ш. 6 д. Он также получил для них Хартиюу Короля, в которой говорилось о том, что они должны ежегодно проводить Генеральную Ассамблею и Совет. Он многих сделал масонами и дал им то Предписание, которое объявлено ниже.

… После мученичества св. Албания… некий Король вторгся в страну и уничтожил большинство коренных жителей огнем и мечом… и Наука масонства пришла в упадок вплоть до царствования Короля Ательстана… который вернул в страну мир и покой от набегов враждебных датчан. Он начал строить многочисленные аббатства, монастыри… замки и всевозможные крепости… Он любил масонов еще больше, чем его отец; он прилежно изучал Геометрию и во многие страны посылал за людьми, которые были опытными в этой Науке. Он дал им очень большую Хартию, в которой говорилось о проведении ежегодной Ассамблеи и власть исправлять тех, кто совершал нарушения в вышеназванной Науке; Король сам созвал Генеральную Ассамблею всех масонов… в Йорке… и вручил им для соблюдения вышеназванную Хартию; когда собралась эта ассамблея, он повелел провозгласить, что, если кто-нибудь из них располагает какими-нибудь письменными документами, касающимися масонства, или может сообщить Королю о каких-либо… вещах, отсутствующих в вышеназванном Предписании, уже врученном, следует показать их или рассказать о них ему; и нашлись такие документы — некоторые на английском, другие на греческом, третьи на французском и других языках, на основании которых Король велел составить Книгу… и с того времени до наших дней масонство пользовалось большим уважением и охранялось, и многочисленные новые пункты были добавлены к вышеназванному Предписанию… говоря это в целях увещевания, мои любящие и уважаемые Друзья и Братья, я смиренно умоляю вас, любите вечное Благоденствие своей души, ваше Доброе имя и Благо вашей Страны, будьте весьма Тщательными в Соблюдении этих Пунктов… При помощи Благодати Божией, начну изложение Предписания.

I. Я наставляю тебя чтить Бога в его святой Церкви, чтобы тебе не впасть ни в какую ересь, раскол и заблуждение… и т. д.

И. Быть верным нашему Суверену Господину Королю, его наследникам и Преемникам…

III. Ты должен быть верен вашим Собратьям по Науке масонства и делать им то, что ты хотел бы, чтобы делали тебе.

IV. Ты должен хранить в тайне темные и трудные части Науки, не раскрывая их никому, кроме того, кто изучает и использует их же.

V. Ты должен выполнять свою работу честно и верно, стремясь к тому, чтобы владелец названных работ получил прибыль и выгоду.

VI. Ты должен называть масонов своими Братьями и Товарищами, без добавления таких слов, как «плут», и других бранных слов.

VII. Ты не должен брать жену своего ближнего злодейским образом [sic], ни его дочь, ни его служанку, чтобы использовать их нечестивым образом.

VIII. Ты не должен плотски ложиться ни с какой женщиной, принадлежащей к дому, где ты пользуешься столом.

IX. Ты должен честно расплачиваться за мясо и питие там, где ты пользуешься столом.

X. Ты не должен браться ни за чью работу, если знаешь, что не способен и недостаточно подготовлен для ее осуществления и произведения.

XI. Ты не должен брать никакой работы за излишнюю или неразумную плату, чтобы обмануть работодателя…

XII. Ты должен брать такую работу, чтобы тебе благодаря ей жить честно и платить своим Собратьям заработную плату в соответствии с требованиями Науки.

XIII. Ты не должен отбирать у своих Собратьев их работу… даже если тебе кажется, что он или они не в состоянии ее закончить.

XIV. Ты не должен никого брать в Подмастерья, чтобы служить тебе в вышеназванной Науке, на срок меньше семи лет; также никого, кто не имеет добрых и честных родителей.

XV. Ты не должен брать на себя сделать кого-либо масоном, без того, чтобы об этом были осведомлены шесть или по крайней мере пять из твоих Собратьев, и только того, кто является Свободнорожденным и чьи родители обладают хорошим Именем и Репутацией, и кто имеет правильные и совершенные Члены и здоровое Тело…

XVI. Ты не должен платить никому из своих Собратьев больше Денег, чем он или они заслуживают.

XVII. Ты не должен злословить ни на кого из своих Собратьев за их Спиной.

XVIII. Ты не должен, не имея весьма основательной Причины, отвечать своему Собрату упрямо или нечестиво, но так, как подобает любящему Брату…

XIX. Ты должен оказывать должное расположение своим Собратьям, чтобы Узы Милосердия и взаимной Любви могли продолжаться…

XX. Ты не должен (помимо времени Рождества) играть в беззаконные Игры, такие как Кости, Карты или подобные.

XXI. Ты не должен часто посещать Публичные Дома или быть Сводником для кого-либо из своих Собратьев.

XXII. Ты не должен ходить выпивать по вечерам, или если будет такой случай, что ты должен пойти, то не должен оставаться дольше чем до восьми часов и т. д.

XXIII. Ты должен приходить на Ежегодную Ассамблею, если знаешь, где она проводится, если это находится на расстоянии не более Десяти Миль от места твоего Проживания, чтобы представить себя самого справедливой оценке своих Собратьев.

XXIV. Ты не должен делать никаких Форм, Угольников или Линеек, чтобы с их помощью придавать форму Камням, кроме таких, которые позволяет делать Братство.

XXV. Ты должен давать работу Чужестранцам, нанимая их по крайней мере на две недели, и честно платить им их плату, а если ты хочешь для них Работу, то должен облегчить их деньгами, чтобы оплачивать их разумные Взносы следующей Ложе.

XXVI. Ты должен верно посещать свою Работу и верно заканчивать ее и т. д. Все эти Пункты и Предписание, которое я сейчас тебе прочитал, ты должен тщательно и верно соблюдать, осуществлять и хранить из всех своих Сил и используя все свое Знание, так пусть поможет тебе Бог и истинное и святое Содержание этой Книги.

Далее, я, А.Б., здесь, в Присутствии Бога Всемогущего и моих Братьев и Товарищей, здесь присутствующих, обещаю и объявляю, Что я ни в какое Время, начиная с настоящего момента, никаким Действием или Намеком, прямо или косвенно, не опубликую, не раскрою, не открою или не сделаю известным никакую из этих Тайн, Сведений или Решений Братства или Сообщества Вольных Масонов (курсив мой), которые сейчас или в любое время, начиная с настоящего момента, станут мне известны. Пусть же поможет мне Бог и истинное и святое Содержание этой Книги.

Это Предписание относится к Подмастерьям

Во-первых, ты должен истинно чтить Бога и его Святую Церковь, Короля, твоего Мастера и Даму…

II. Ты не должен похищать или воровать, или быть Соучастником Похищения или Воровства…

III. Ты не должен совершать Прелюбодеяния или Разврата в Доме своего Мастера, с его Женой, Дочерью или Служанкой.

IV. Ты не должен раскрывать Тайны или Решения своих Мастера или Дамы, о которых они сообщили тебе и т. д.

V. Ты не должен поддерживать никакого разнузданного Спора со своими Мастером, Дамой или любым франкмасоном.

VI. Ты должен с почтением относиться ко всем франкмасонам и т. д.

VII. Ты не должен часто посещать какие-либо Таверны или Пивные, и даже вообще заходить в какие-либо из них, кроме как по поручению своего Мастера или Дамы и т. д.

VIII. Ты не должен совершать Прелюбодеяния или Разврата в Доме какого-либо человека, где ты пользуешься Столом или работаешь.

IX. Ты не должен жениться или связывать себя с какой-либо Женщиной в течение срока, когда являешься Подмастерьем.

X. Ты не должен воровать Вещи какого-либо Человека, но в особенности своего Мастера или кого-либо из его Собратьев Масонов…

Дополнительные предписания к Конституции, составленные и согласованные на Генеральной Ассамблее, проведенной в 8-й День Декабря 1663 г.

I. Что никакое Лицо, к какой бы Степени оно ни принадлежало, не может считаться франкмасоном, если у него не будет ложи, состоящей по крайней мере из пяти франкмасонов…

II. Что никакое лицо, начиная с настоящего момента, не может быть принято во франкмасоны, кроме тех, кто имеет здоровое Тело, честных Родителей, хорошую Репутацию и Соблюдает Законы Страны.

III. Что с настоящего момента никакое лицо, которое будет принято во франкмасоны, не должно быть допущено в какую-либо ложу или ассамблею до тех пор, пока не принесет Сертификата о Времени и Месте своего Принятия из принявшей его ложи.

IV. Что любое лицо, которое сейчас является франкмасоном, должно принести Мастеру Уведомление о Времени своего Принятия…

V. Что в будущем вышеназванное Общество, Компания и Братство франкмасонов должно регулироваться и управляться одним Мастером и столькими Смотрителями, скольких названная Компания сочтет нужным избрать на каждой ежегодной Генеральной Ассамблее.

VI. Что ни одно Лицо не должно быть принято во франкмасоны, если ему не исполнилось 21 года.

VII. Что ни одно Лицо начиная с настоящего момента не может быть принято во франкмасоны или узнать Тайны названного Общества до тех пор, пока он не произнесет нижеследующей Клятвы о хранении тайны (а именно):

Я, А.Б., в присутствии Бога Всемогущего и моих Товарищей и Братьев, здесь присутствующих, обещаю и провозглашаю, Что я ни в какое время начиная с настоящего момента никаким Действием или Намеком, прямо или косвенно, не опубликую, не раскрою, не открою или не сделаю известным никакой из этих Тайн, Сведений или Решений Братства или Сообщества Вольных Масонов (курсив мой), которые сейчас или в любое время, начиная с настоящего момента, станут мне известны. Пусть же поможет мне Бог и истинное и святое Содержание этой Книги».

Последнее мнение особенно интересно, поскольку в нем представлено интеллектуальное течение в современном масонстве, стремящееся лишить Андерсона какого бы то ни было значения в формировании этой организации. Это фактически неверно; Андерсон сыграл решающую роль в формировании Легенды, и очень немногое было официально добавлено к ней в эпоху после Андерсона. Такой взгляд возвращает нас к вопросу о том, представляет ли фактическая история масонства до формирования Великой Ложи Англии какую-либо ценность для него же как эзотерического учения, как еще более эзотерического ритуала и как комплекса символов, понимание которых также является эзотерическим в соответствии с законами масонской секретности.

Тем не менее, по мнению многих франкмасонов прошлого и настоящего, представление об исторической древности и непрерывности Организации представляет собой фундаментальный элемент, а позиция Андерсона — в частности, его акцент на важности основания Великой Ложи как новой, улучшенной организационной формы для спекулятивного и мистического масонства — подрывает такое представление. Это противоречие ясно продемонстрировано Чэлмерсом Пэтоном, который, спустя столетие, провозгласил себя истолкователем «подлинной и реальной древней масонской истории». В середине 19-го столетия он писал: «У меня есть сильное желание видеть, что доброе имя нашего Ордена поддерживается… и мне кажется, ничто не противоречит этому в большей мере, нежели предположение о недавнем происхождении масонства… и мы неизбежно чувствуем, что принуждены либо признать, что д-р Де-загилье, д-р Андерсон и их помощники были честными людьми, делавшими дело, которое они считали благим, либо счесть их компанией самых отпетых мошенников, когда-либо обманывавших человечество, и при этом мы не видим никакого повода для их обмана. Поддерживать доброе имя… масонства и в то же самое время… разделять теорию о его происхождении в 1717 г…. это смешно»[123]. Он завершает прямым обвинением: «… концепция 1717 г. приписывает людям высочайших нравственных достоинств изобретение системы чистого надувательства…»[124].

Джон Феллоуз, современник Пэтона, был первым, кто произвел мифологический анализ андерсоновского масонского изложения мифической истории человечества. В историческом описании Андерсона, так же как практически во всех других известных масонских историях (включая те, на которых ученый доктор основывал свою собственную), история начинается вместе с цивилизацией, приравненной к масонству, и эта цивилизация восходит к Каину. В его изложении не хватает образа человека в его естественном, «доцивилизационном» состоянии, представленного Адамом, который, хотя и знал Геометрию, не был масоном. Сравнивая историю Андерсона с древним мифом, сообщенным во фрагменте финикийца Санчониато (переведенном Филоном Библиусом и сохранившемся у Евсевия), Феллоуз отмечает: «начало первой из них имеет сильное сходство с последним, однако вместо того, чтобы позволить первым обитателям мира постепенно приобрести знание при помощи опыта, у Андерсона они предстают искусными мастерами с самого начала»[125]. Что еще более интересно, Феллоуз далее делает следующее богословское наблюдение: все изобретения и открытия древнего мира могут быть сведены к экзотерическому изобретению основных видов искусства, необходимых для цивилизованной жизни, и эзотерическому открытию монотеизма и веры в существование души после смерти (и посмертного воздаяния). Согласно Андерсону, и то и другое дано Богом человеку с самого начала[126]. Более того, Феллоузу представляется, что ритуал масонского посвящения отражает (и даже воспроизводит в своих начальных частях) эту «до-цивилизационную» и «до-монотеистическую» стадию истории человечества и представляет ее как «тьму до посвящения». Как мы видим в масонских ритуалах и в древних мистериях, о которых упоминает Феллоуз, ритуал, будучи эзотерическим по определению, имеет тенденцию присваивать экзотерическую мифологическую историю, сохранившуюся в открытой, не тайной, устной традиции[127]. В итоге Феллоуз реабилитирует Андерсона и даже объясняет его позицию: «Это было необходимо для его цели, которая состояла в том, чтобы показать изначальное установление масонского общества»[128], поскольку — и это было очевидно как Андерсону, так и Феллоузу — история Братства не может базироваться на принципе какой-либо органической или естественной эволюции. Дело в том, что краеугольным камнем масонского представления об истории является креационизм. История Цеха — это постепенная манифестация великого Божьего замысла, созданного во всей полноте и совершенстве с самого начала, но лишь постепенно и поэтапно открываемого человечеству на протяжении ряда эпох.

Четыре текста, о которых пойдет речь в данной главе, были написаны весьма выдающимися масонами, один из которых был столь же выдающимся церковным деятелем. Они появились в течение одного десятилетия с небольшим (1726–1737 гг.) и отмечают собой начало того, что может быть названо масонской философской традицией, хотя, конечно, их авторы не считали себя философами или даже богословами. Однако они размышляли о масонстве в целом, как об уже существующем этическом, социальном и психологическом феномене, обладающем собственной функцией и значением для своих членов, с одной стороны, и для остальной части общества — с другой. Это, в свою очередь, подразумевает, что для этих четырех авторов (хотя я не сомневаюсь в том, что существовало множество других масонов, мысливших и говоривших подобным же образом, которые не предали печати свои размышления) масонство стало приобретать некое измерение, выходящее за пределы его внутренних составляющих (ритуалов, легенд, правил и т. д.). Масонство начало становиться для них предметом размышления, и какими бы тривиальными ни были некоторые из их мыслей, они все равно представляют для нас огромный интерес, поскольку ясно показывают, как идеи, до тех пор господствовавшие в британском обществе (и в меньшей степени на континенте), смешались с новыми и специфически масонскими.

Фрэнсис Дрейк[129], историк и Младший Великий Смотритель Великой Ложи Йорка, произнес речь на день Св. Иоанна 27 декабря 1726 г. В своем «Посвящении» (в печатной версии этой речи) он определяет различие между масонами и не-масонами: «Поскольку я предназначаю ее для блага своих Собратьев, меня нисколько не заботит, что подумает о ней остальной мир, поскольку мы все знаем, что никто, кроме масона, не сможет как следует понять ее. Это тяжело, и мы можем только отрицать все оскорбления, каждодневно наносимые нам… и тем не менее… молчание — лучший способ ответить этим злобным софистам…»[130]. Отделив масонство (и самого себя) от остальной части общества, Дрейк — ив этом он далеко не одинок среди ранних масонских писателей — восхваляет это самое общество в самых возвышенных тонах: «Человеческое общество, джентльмены, если рассматривать его в целом, является одним из величайших благословений в жизни. Для этой цели нам даны речь и язык, которые столь возвышенным образом отличают нас от других творений… Общество имеет гармонию в самом звучании этого слова…» — и так далее, в том же духе.

Прежде чем перейти, как это обычно для такого рода речей, к подробному рассмотрению истории человечества, он вновь возвращается к масонству («нашему Древнейшему и Достопочтеннейшему Сообществу»), называя его «одной из благороднейших надстроек, какие может изобрести Разум и украсить Риторика». Почти все используемые им фразы являются клише того времени, однако именно в таких клише можно опознать спонтанное выражение идеи — которая всегда маячила на фоне — идеи надежного компромисса между религией и обществом или, скажем, между скинией и клубом. Человечество отличается от остальной части Творения тем, что его форму, благую, но ненамеренную, составляет Общество (Здание); масонство (Надстройка Здания) отличается от остальной части общества тем, что обладает знанием о его архитектуре. Масонство обладает знанием об аллегории в Творении так, как архитектура обладает знанием о строительстве и Бог — о своем творении. Бог здесь фигурирует лишь дважды: как Великий Архитектор Вселенной в момент Творения и как Верховный Великий Мастер Небесной Великой Ложи в период установления на земле «доисторического» масонства[131]. Религия в целом, как масоны понимали ее в то время, относится к миру, внешнему по отношению к масонству — то есть к тому обществу, в котором живут они (или любому другому обществу). Эти общества либо отделены друг от друга своими религиями, либо внутренне разорваны конкурирующими верованиями. Таким образом, масонство, если придерживаться этой нарисованной масоном картины, противопоставляется остальной части любого данного общества как надстройка, отмеченная религиозным единством — в отличие от всего здания, отмеченного религиозным разнообразием.

Речь, произнесенная Эдвардом Оукли, архитектором и Мастером Ложи в Кармартене, подчеркивает элитарный религиозный статус масонов, описывая их так, как если бы они не только представляли собой высочайшую силу среди всех религий мира, но также обладали бы особыми, высокопривилегированными отношениями с Богом:

Этот весьма протестантский фрагмент не оставляет никакого места для деистического толкования. Верховное Существо масонства здесь недвусмысленно и бесспорно, — это Бог Авраама, Исаака и пророков, а масоны представлены как Избранные среди христиан. Их масонская избранность здесь прямо противопоставлена избранности Ветхого Израиля в конце следующего параграфа:

Масоны в речи Оукли возвышаются над не-масонами как Цех Архитекторов над другими цехами, а англичане — над другими нациями («мы принадлежим к нации, которая может справедливо заявить в наше время о превосходстве надо всеми нациями, поскольку поощряет и производит самые изящные изделия»). Это положение дел основано на их месте в аллегорической системе масонства, включающей в себя Священное Писание (а следовательно, подразумевается и все христианство). В отличие от Дрейка, рассматривавшего масонство как абсолютно самое лучшее общество, Оукли все еще рассматривает как модель Королевское Общество[133] (членом которого он являлся) («ученое сообщество… достойное нашего подражания»). Связь между Обществом Масонов и Королевским Обществом совершенно реальна. Подобно масонству, последнее возникло в очень узком кругу энтузиастов («Философский Клуб» в Оксфорде), а обосновавшись в Лондоне, собиралось в таверне «Бычья голова» в Чипсайде.

Мотив избранности масонов можно обнаружить во фрагменте из проповеди, произнесенной преподобным Эбенэзером Эр-скином на Пертском Синоде 10 октября 1732 г. В этом фрагменте содержится комментарий к Пс. 118 (в рус. 117), ст. 22 («Камень, который отвергли строители, соделался главою угла»): «Масоны узнают друг друга, у них есть определенные знаки, при помощи которых они могут отличить человека того же ремесла и занятия от других; так умелые строители Дома Божия способны духовно отличать тех, кто подходит для того, чтобы быть принятыми на работу в Храме».

Философские рассуждения масонов о масонстве начались в Англии столь же спонтанно, как спонтанно создавалась и сама организация примерно за полвека до этого. С самого начала масонское отношение к обществу, включая государство, было позитивным, а к религии, включая англиканство, — либо положительным, либо нейтральным. Однако французское масонство, придя из Англии в конце 1720-х гг., сознательно развивало антигосударственную и антикатолическую идеологию — позицию, которая не могла не отразиться в негативном отношении к религии вообще[134].

Эндрю Мишель Рэмзей (или «Кавалер де Рэмзей», 1696–1743) появляется в конце этой эпохи и представляется крайне своеобразной фигурой. Что бы он ни делал, о чем бы ни писал и ни говорил, его позиция всегда где-то между: между католичеством и деизмом[135], между Шотландией и Англией, и, конечно же, прежде всего — между Англией и Францией, где он провел большую часть своей жизни. То, что он был убежденным якобитом (он был произведен в рыцари Претендентом) и в то же время «истинным и хорошим» масоном, сделало его чрезвычайно чувствительным к той атмосфере, которая окружала Орден в Париже. Но его реакция на ситуацию масонов была — по причине его абсолютной искренности и простоты, граничившей с наивностью, — совершенно неуместной. Его знаменитая речь (позже напечатанная под заголовком Речь, произнесенная при приеме масонов г-ном деР, Великим Оратором Ордена), хотя и была произнесена на прекрасном французском (он был другом и учеником Фенелона), оставалась неисправимо английской по своему тону и характеру. Эта торжественная речь сразу же привлекла внимание церкви, полиции и широкой публики. Боясь, что она будет неправильно истолкована, Рэмзей незамедлительно послал ее первому министру (и своему могущественному и влиятельному покровителю) архиепископу Флёри. В сопроводительных письмах он подчеркивал, что основной «целью Ордена является улучшение народов при помощи любви к добродетели и изящным искусствам»[136]. Взывая к благородным чувствам (и чувству справедливости в сердце первого министра), он — свободный человек, живший в несвободной стране, — повел себя так же глупо, как Руссо — несвободный человек, посещавший свободную страну (Англию), — когда последний потребовал, чтобы его друг Дэвид Юм закрыл газету, напечатавшую статью, унижающую достоинство француза. Нельзя исключить возможность, что именно речь Рэмзея и его последующие письма были поводом, если не причиной, запрета масонских собраний во Франции в апреле того же года (ок. 1738?). Но как он, масон, шотландец, человек подлинных и разносторонних познаний, мог понять, что Церковь и Государство во Франции на самом деле боялись не просто еще одного увеселительного и развлекательного собрания дворян, но их растущей тенденции к просвещению других?

В своей речи Рэмзей сделал три эпохальных заявления. Первое состоит в том, что он относит происхождение масонского ритуала «к эпохе последних крестовых походов» и ассоциирует масонство с рыцарями Св. Иоанна Иерусалимского, рыцаря-ми-храмовниками и эзотерическими традициями других средневековых христианских орденов. Второе — это утверждение, что после разгрома храмовников в начале 14-го века и упадка других орденов их эзотерические традиции были сначала привиты к некоторым шотландским масонским ложам — или даже нашли убежище в них, например в Материнской Ложе Килвин-нинга[137]. Наконец, третье положение состоит в том, что эти шотландские традиции (и ордена), христианские по определению, хотя и не чисто католические (по причине своего доре-формационного происхождения), имеют продолжение доныне в шотландском масонстве и что он сам является их представителем во Франции, а также и в Англии.

Рэмзей хорошо знал, что — будучи тем, кем он был, христианским мистиком и искателем духовных приключений — он никогда бы не смог обратить ни одного французского джентльмена в тот тип масонства, который был представлен возрожденной Великой Ложей Англии. Но он столь же хорошо сознавал — и это очевидно в его речи, — что этический универсализм (а следовательно, нейтральность в отношении любой конкретной религии, включая католицизм) британского масонства оставался абсолютно необходимым, в особенности по причине того, что эта нейтральность была созвучна духу французского Просвещения, в то время еще не имевшего открыто антикатолического характера. Таким образом, фокус его религиозной программы состоял в том, чтобы сделать масонство менее ветхозаветным по своему характеру, менее рационалистичным и намного более континентальным (т. е. хаотичным и образным) по стилю и символам — хотя его последователи упорно именуют его шотландским. Разрастание и распространение шотландских степеней было очень быстрым, не только в Европе[138], но также, несколько позже, и в Англии, где оно вдохновило разрастание и распространение параллельных систем так называемых «Высших Степеней», санкционированное Великой Ложей Англии. Тот способ, которым Рэмзей изобрел свои Степени, был, на практике, весьма близок к тому, каким его горячие критики из Великой Ложи изобрели свои. А его утопическая идея «духовного единства человечества» имела долговременное воздействие на формирование и развитие Шотландского Ордена, еще одного поразительного примера масонского религиозного синкретизма.

К 1739 г. первый созидательный импульс исчерпал себя и официальная версия масонства обрела фиксированную форму. Однако масоны почти сразу же начали подвергать критическому анализу то, что было изобретено их предшественниками. Они принялись переоценивать, пересматривать и переписывать, а также добавлять огромное количество новых второстепенных деталей. История Андерсона, благодаря самому факту включения ее в Конституции 1738 г., сделалась не только официальной, но и канонической. Пересматривать ее означало изменять всю структуру масонской идеологии, которая сама может быть представлена как фиксация масонского исторического сознания в том виде, в котором оно существовало в начале 18-го века. Сосуществование масонских Конституций с масонской историей, которое никогда не было особенно благополучным, очень скоро стало столь неустойчивым, что после воссоединения «Древних» и «Новых» в 1813 г. Объединенная Великая Ложа решила наконец исключить Историю из Конституции. Так произошло «великое разъединение» и масонская история обрела конституционную независимость.

После смерти Андерсона, когда его История была канонизирована, Ритуал установлен, а организационная структура, по крайней мере в общих чертах, разработана, географическое распространение масонства происходило в таких масштабах и с такой скоростью, что остается только удивляться, как Великая Ложа Алглии могла в это время оставаться «передвижной институцией», инвентарь коей составлял не более дюжины предметов, а годовой бюджет не более сотни-другой фунтов. С помощью сети Провинциальных Великих Лож Великая Ложа Англии, хотя она и собиралась только ежеквартально, продолжала учреждать ложи по всему тогдашнему цивилизованному миру сотнями, а вскоре — тысячами. В Англии ложи формировались не только, как раньше, в барах и тавернах, но и в военных частях, фортах, замках, частных домах и поместьях английских, шотландских и ирландских мелкопоместных дворян, а также в колониях, в салонах придворных и энциклопедистов на континенте и даже в тюрьмах. В самом Лондоне, однако, в период, когда Великим Мастером был лорд Рэймонд (1739), ложи переживали застой и даже упадок, что можно объяснить как раз чрезмерно быстрой центростремительной экспансией масонства[139]. Первоначальный импульс, который привел к формированию Великой Ложи, структуризации ее ритуала и изобретению ее истории, стал слабее и утратил интенсивность, но не угас до конца. Для возникновения свежего импульса было необходимо, чтобы появилась новая кровь, пришло новое поколение кандидатов. Этот новый импульс имел отношение прежде всего не к общению, хотя идея Великой Ложи заключалась именно в последнем, а организация была задумана именно как его форма. В основе этого импульса лежала мощная тенденция к символизации и само-символизации, которая сильно ощущалась в то время многими людьми в Британии и на континенте и которая обрела форму и выражение в учреждении Цеха. Вот что пишет по этому поводу Уильям Престон, которому скоро предстояло стать «вторым Андерсоном»: «Неправильности продолжали торжествовать»[140]. Но какие же это были «неправильности»? Насколько можно судить сейчас, большинство из них были прямо или косвенно связаны с ритуалом и с религией, символизмом и молитвой. Если изначально «энергия, высвобожденная в результате выхода на поверхность истории первого открыто символического союза людей всех вер»[141] получила воплощение в типично британской форме масонства Великой Ложи Англии, то вскоре эта форма стала для них тесной и они вырвались на свободу, ища новых форм реализации. Формулируя более кратко, можно сказать, что более четверти из всех ранних английских лож перестали существовать в 1740-х гг., а многие из уцелевших стали все более и более отчуждаться от Великой Ложи. Они либо стали более автономными и независимыми в отношении ритуала и характера внутренних взаимоотношений, либо вообще вышли из-под юрисдикции Великой Ложи. Наконец, в некоторых ложах, в особенности в некоторых Старых ложах Лондона, начали возникать разногласия и споры, специфически религиозные по своему характеру[142], что шло вразрез с открытым запретом на такие споры.

Около 1739 г. в Лондоне стали циркулировать слухи о том, что в масонстве все больше доминируют евреи, или что оно становится все более иудейским по своему характеру (или что происходит и то и другое одновременно). Сходным образом говорилось, что масонство на континенте было извращено за счет включения каббалистических символов и идей, несовместимых с буквой и духом чистого и подлинного масонства[143].

Но на самом деле евреи не вступали в английское масонство в сколь-нибудь значительном количестве — и не так уж настоятельно приглашались. Даже если в британском еврействе в это время и наблюдается тенденция к ассимиляции, то она несомненно была слабее процесса, который происходил среди евреев Германии. Евреев привлекал в Ложу дух и атмосфера свободомыслия, недогматичной и нетеологической религиозной дискуссии (а не религиозного спора, так строго запрещенного в Конституциях 1723 и 1738 гг.). Атмосфера была настолько насыщена библейскими и иудейскими образами, событиями и аллюзиями, что еврей, обладавший религиозными интересами, не мог не почувствовать для себя свободы обсуждать собственную религию в масонском контексте. Вообще, для того чтобы понять религиозный аспект британского масонства и, с некоторыми оговорками, масонства вообще, необходимо осознать, что масонство, как в его истоках, так и в его нынешнем состоянии, предоставляет возможность свободомыслия внутри религии, понимаемой в самом широком смысле, — не обязательно внутри англиканства, или даже внутри христианства. Вот почему масонство всегда казалось столь опасным Ватикану, издавшему в 1738 г. Папскую Буллу и провозгласившему его единственным «непрощенным» историческим религиозным движением даже во время прогрессивной эры Иоанна XXIII в 1960-х. Именно поэтому сегодня все еще случаются попытки запретить масонство внутри официального англиканства. Инициаторы этих попыток считают, что англиканство стало слишком терпимым, что толерантность в отношении масонства — это уже слишком. Но ведь это продолжается уже более двухсот лет, и только катастрофическое отсутствие самосознания и саморефлексии мешает некоторым англиканским иерархам понять простейший факт — что масонство в Англии было и является феноменом не только английским, но и англиканским. Однако внутри Ложи англикане не противопоставляют себя сторонникам неортодоксальных взглядов и, само собой разумеется, принятие евреев, по большей части, не было предметом дискуссии.

В 1740-х гг. среди лондонских масонов было достаточно небольшое число «израильтян» (как их часто называли), но остается неясным, когда именно их начали принимать. Д-р Дж. Оливер объясняет первоначальное положение евреев в Ордене в словах, которые свидетельствуют о его твердой масонской позиции терпимости и свободомыслия: «В это время мы услышали, что некоторые евреи были замешаны в несанкционированных нововведениях наших континентальных Братьев… и это было первый раз, когда мы получили известие о том, что потомки Авраама были допущены к участию в том, что является нашей христианской привилегией. После такого успеха в получении посвящения в подпольное масонство на Континенте, и английские евреи вскоре стали успешными кандидатами для принятия в наш символический орден; поскольку справедливо утверждалось, что раз евреям не запрещается посещение христианских церквей, то будет невежливо и немилосердно закрыть от них христианскую Ложу. С этого периода они принимались в члены Универсального Ордена, принципы которого, как и принципы христианской религии, предназначены для того, чтобы покрыть всю землю, как воды покрывают океан»[144]. Этот фрагмент, сколь бы исторически сомнительным и догматически противоречивым он ни был[145], является, по моему мнению, самым замечательным образцом масонской риторики свободомыслия. Даже принимая во внимание тот факт, что Оливер, пишущий в середине 19-го в., иногда довольно безвкусно имитирует стиль и язык д-ра Томаса Мэннингэма, одного из самых выдающихся масонов и бывшего Великого Распорядителя в 1740-х гг., этот фрагмент раскрывает если не историческую правду, то по крайней мере направление развития масонского исторического сознания Оливера[146]. Согласно Оливеру: (1) Евреи появляются на сцене английского масонства благодаря своей связи с незаконным и испорченным масонством на Континенте; (2) По каковой причине (противоречие) они вскоре добиваются успеха в принятии в истинное и подлинное английское масонство, которое, согласно определению Оливера, является христианским par excellence, (3) Поскольку оно является христианским, оно принимает евреев также, как сама христианская церковь; (4) масонство настолько же универсально как Орден, насколько христианство — как религия, вот почему такая особая и специальная религия, как иудаизм, может быть приспособлена к масонству[147].

Самое важное здесь — это то, что евреи (в той мере, в которой они были замечены в качестве таковых) принимались в английское (и почти любое другое) масонство «естественно», а не идеологически; так же естественно, как само масонство было отвергнуто Ватиканом. Ведь на тот момент, когда была издана пресловутая Папская Булла (1738), ученые прелаты Римской Курии не знали о масонстве практически ничего, не знали даже знаменитого предложения о Боге и Религии в Конституциях Андерсона. Они действовали просто на основании дурной репутации масонства как рассадника опасного свободомыслия[148]. Если же кто-то из первых евреев в лондонских ложах рассматривал символику и ритуал масонства как еврейские по своей сути, это означало, что они видели масонство прежде всего как подчеркнуто некатолическую силу, а с другой — как исполнение обетования вселенской терпимости, основанной на Библии. Сам факт еврейского присутствия и участия в ранний период масонской истории, сколь бы оно ни было численно незначительным, может рассматриваться как исторически чрезвычайно важный как для масонства, так и для еврейства. С одной стороны, связь масонства с еврейством и иудаизмом была тем фактом, на основании которого выросли обвинения в так называемом «жидомасонском заговоре», не смолкающие по сей день и распространенные по всему миру, с другой — она обеспечила мощную альтернативу ассимиляции посредством принятия христианства.

Принятие евреев в ложи в Англии и на континенте усилило враждебность католической церкви в отношении масонства, однако английские масоны традиционно не особенно обращали на это внимание[149]. О положении евреев внутри масонства лучше всего свидетельствует тот факт, что они никогда не создали в Англии ни одной исключительно еврейской ложи, в то время как представители некоторых других неместных народов, живущие в Англии, в основном немцы и голландцы, организовали — по крайней мере, на некоторое время — свои собственные ложи (или дочерние ложи по этническому признаку).

Для еврея войти в ложу значило быть евреем в нееврейской религиозной ситуации и — одновременно — быть включенным в универсалистский и космополитический контекст, даже если ложа формально провозглашала себя христианской и английской. Уже в 1750-х гг. евреи-масоны становятся достаточно хорошо известны (в особенности в Старых Ложах Лондона) своим красноречием на религиозные темы и своей стойкостью — если не непримиримостью — в дружественных диспутах с такими ветеранами масонского ораторского искусства, как д-р Мэннингэм, д-р Клэр и несчастный д-р Додд. Странным образом, совершенно спонтанно (и даже отдаленно не осознавая этого) английское масонство в этот период преуспело в нейтрализации иудаизма внутри Ложи[150] — правда ценой одновременной нейтрализации и христианства (недовольство этим позже выражали А.Э. Уэйт и другие критики дехристианизации масонства). Орден сумел, однако, найти другие способы для того, чтобы христианство сохранило свое присутствие в нем, а он мог оставаться в сфере христианства[151].

Великая Ложа Англии предприняла в этом отношении две меры предосторожности. Первая заключалась в ограничении масштаба религиозных дискуссий внутри Ложи; вторая — в определении необходимых границ масонской деятельности в Лондоне, вне Ложи[152]. В 1741 г., когда Великим Мастером был Джеймс, граф Мортон, Мартин Клэр тщательно пересмотрел тексты всех предыдущих лекций и установил новый официальный и обязательный стандарт (или модель) лекций по религии, ритуалу и символике[153]. В том же году на все формы публичной деятельности, включая уличные процессии, театральные бенефисы, публичные чтения стихов и т. д., был наложен строгий запрет на неопределенный срок. Великой Ложей был принят целый ряд ограничительных решений, включая воскрешение дотоле никогда не применявшегося на практике правила, запрещавшего масону состоять членом более чем одной ложи. Смысл этого правила состоял в том, чтобы предотвратить уменьшение числа лож в Лондоне. Почти все масонские историки говорят об атмосфере разлада и упадка внутри Цеха и об атмосфере подозрительности и недовольства, окружавшей его в 1740-1750-е гг., но, как кажется, немногие предприняли серьезную попытку обнаружить причину этого (тем более что данный период очень плохо документирован). В письме, написанном в 1743 г. Горацио Уолполом (упомянутым в Конституциях Андерсона 1738 г.), которое цитирует Джон Хэмилл, утверждается: «Вольные каменщики сейчас имеют столь низкую репутацию… что ничто, кроме преследования, не могло бы возродить их популярность здесь»[154]. Тем не менее, сколь бы истощающей бывшие масонские центры ни была экспансия масонства в 1730-е гг, основной причиной его последующего упадка в Англии было отсутствие новых масонских идей — или, еще точнее, их новой формулировки. Когда произошел «Великий Раскол» и в 1756 г. увидело свет первое незаконнорожденное дитя масонского законодательства, трактат Ахиман Резон, задним числом стало очевидно, что единственное настоящее различие между Конституциями д-ра Андерсона и таковыми же раскольников лежало не в существе, а в форме масонского учения.

Когда в 1750-х гг. возникла конкурирующая Великая Ложа Древних Масонов, ее преимущество состояло в особом характере ее основателей и руководителей — ирландском характере, согласно Генри Сэдлеру и всем его последователям с 1890-х по сей день[155]. Древняя Великая Ложа была основана, вероятно, уже в 1751 г., но ее существование не было замечено Великой Ложей Англии вплоть до 1753 г., когда был избран первый Древний Великий Мастер, Роберт Тёрнер. Но даже тогда никакой официальной реакции со стороны Цеха не последовало. Это неудивительно, поскольку можно представить себе, как это было: где-то в Лондоне, в то время втором по величине городе Европы, в пабе или таверне собрались некие масоны и решили сформировать свою собственную Великую Ложу. Так что можно предположить, что вторая Великая Ложа стала известна первой в тот момент, когда она пожелала стать известной, и не просто как еще одна Великая Ложа, но как единственная настоящая и «старая» Великая Ложа в Лондоне[156]. В любом случае, она решила назвать себя настоящей Великой Ложей, поскольку заявляла о своем старшинстве по отношению к Великой Ложе Англии. Эта организация, согласно Древним, не насчитывала даже тридцати пяти лет. Так как в ее создании не участвовало пяти лож, что требовалось «древним обычаем», она никогда не была сформирована должным образом[157]. Вначале речь не шла ни о каких основных принципах, но только о хронологическом приоритете, причем хронологическом приоритете кого-то, а не чего-то. Первый серьезный вызов ортодоксальной репрезентации масонских идей был брошен с появлением на сцене Лоуренса Дер-мотта, который стал Великим Секретарем Древних в 1752 г.

Лоуренс Дермотт, странствующий типограф, художник, а позднее преуспевающий лондонский виноторговец, был масонской знаменитостью особого рода — он был практически единственным человеком, предпринявшим пересмотр идеологии масонства. И если в Лондоне действительно было некое количество ирландских масонов, которые не могли (или не хотели) занять место в Английской Великой Ложе, то Дермотт был тем самым человеком, который искал вакантного места, чтобы восстановить нечто, никогда прежде не существовавшее. Описывая Дермотта как фигуру идеологическую, я использую определение «идеологии» как учения или набора идей любого характера, содержания или принципов, принадлежащего группе людей (классу, секте, нации и т. д.), которая тем или иным образом сознательно противопоставляет себя какой-либо иной группе, обладающей своим набором идей принципов и т. д. В то время как каждая и любая уже сформулированная идея или принцип может стать идеологией, существует и всегда существовало большое количество таких, которые актуально (т. е. исторически) не стали таковой. Масонские идеи не были и не являются идеологическими сами по себе, но с возникновением «анти-Ложи» задача ее строителей стала чисто идеологической, поскольку они немедленно начали использовать масонские идеи прежде всего в целях противопоставления себя другой структуре, Великой Ложе Англии[158]. Итак, Дермотт начал с того, что решил изменить те масонские идеи, которые он мог бы затем использовать как идеологические пункты спора с Великой Ложей Англии.

Первый вопрос, который Дермотт задает в своей книге Ахиман Резон, является историческим: он касается права на использование термина «древний». Этот термин используется, говорит он, поскольку история Древних является подлинно мистической, в том смысле, что она является историей тайн, а не внешних событий, «масонизированных» искусственным образом. Во втором издании своих собственных Конституций (1766) он пишет об историческом разделе Андерсона в издании 1738 г.: «У меня есть сомнения, полезны ли сколько-нибудь такие истории [о происхождении масонства от Адама, Каина и т. д.] для секретных таинств Цеха». После этого он особо затрагивает дополнительную главу сочинения Андерсона: «… Мое намерение состоит исключительно в том, чтобы разоблачить смехотворные нововведения и баснословные рассказы о великих мастерах, которые никогда не пользовались в масонстве никаким авторитетом»[159]. Он высмеивает историю Андерсона не столько как фальсификацию, а скорее как нечто безнадежно банальное — как неизобретательную игру досужих непрофессионалов — в сравнении с таинственной и тайной подлинной историей масонов. С уничтожающим сарказмом он отвергает исторические претензии Великой Ложи Англии: «Около 1717 г. некие веселые приятели (сообщил в 1753 г. своей Ложе № 3 Брат Томас Грин-селл, человек, достойный большого доверия), восемь человек, чьи имена были Дезагилье, Гофтон, Кинг, Кальверт, Ламли, Мэдден, Де Нойер и Враден, были теми гениями, которым мир обязан достопамятным изобретением Нового Масонства»[160].

Итак, впервые в своей краткой истории масонство Великой Ложи Англии получает название «нового», то есть, подразумевается, не подлинного и не универсального. Поскольку — и здесь идеологический характер сообщения Дермотта становится вполне очевидным — может быть только одно истинное масонство и одна настоящая Великая Ложа[161].

Здесь мы подходим ко второму пункту: универсальности «древнего» масонства Дермотта. Он пытается убедить читателя при помощи ряда риторических вопросов: «Является ли масонство, практикуемое в древних ложах, универсальным? — Да. Является ли то, что называется Древним Масонством, универсальным? — Да. Является ли универсальным то, что называется Новым Масонством? — Нет»[162]. И, конечно же, декларируя все это, Дермотт удобным для себя образом игнорирует тот факт, что это именно он назвал масонов Великой Ложи Англии «Новыми» и что это название никогда не применялось в отношении к ним ими самими или кем-либо другим. Он пишет: «Несколько выдающихся членов Цеха, проживающих в Шотландии, Ирландии, Америке и других местах… настойчиво требовали от меня предоставить им описание того, что называется Новым Масонством в Лондоне… У меня самого было схожее любопыт-ство в 1748 г., когда я впервые познакомился с Обществом»[163]. Итак, он сначала хотел быть принятым в «Новую» ложу с целью удовлетворить любопытство относительно структуры и дисциплины масонства как организации, но вскоре пришел к выводу, что она не была ни достаточно древней, ни подлинно универсальной и что его задача состоит не в том, чтобы исправить недостатки этой организации, а в том, чтобы создать абсолютно новую, в которой эти качества проявились бы наилучшим образом. Трудно определить, что именно он подразумевал под «универсальностью». Большую демократичность? Меньшую авторитарность? Меньшую элитарность? Дермотт не уточняет[164].

Первая идея, подвергшаяся идеологической ревизии, касалась «Бога и Религии». В этом вопросе Дермотт одновременно гибок и определенен. Повторив начало знаменитой формулы Андерсона: «Масон обязан по своему положению твердо верить в истинное поклонение вечному Богу», он изменяет остальную часть этого положения — как слова, так и акцент: «… а также во все священные сочинения, составленные и опубликованные отцами Церкви для употребления всех добрых людей»[165]. Таким образом, андерсоновская «религия, в которой согласны все люди» очевидным образом заменяется на христианскую церковь с ее символом веры, культом и корпусом канонических текстов. Однако несколько далее он вновь соглашается с Андерсоном в отношении самой первой обязанности: «Масон обязан по своему положению соблюдать нравственный закон как истинный Ноахид…»[166]. Далее он следует Андерсону почти дословно. Подобно своему предшественнику, он является твердым сторонником секретности, поскольку подлинно мистическое (т. е. основанное на таинствах — мистериях) общество является тайным как по определению, так и по воле Бога, а масонство является воплощением секретности, понимаемой как универсальное духовное качество: «… Сам Бог благоволит к тайнам. И хотя ради блага человека Господь соблаговолил открыть некоторые вещи, тем не менее невозможно в любое время изменить его решение, в отношении которого достопочтенные мудрецы древних времен всегда заботились о том, чтобы осуществлять свои намерения в тайне»[167].

В книге Ахиман Резон масонство представлено масонам как Тайное Христианское Общество, подходящее для «всех добрых людей», — хотя, конечно, по причине его универсализма некоторые «плохие и злые» люди также неизбежно окажутся в нем. Вот его простая апология, которая, стоит заметить, опять же носит отчетливо христианский характер: «Поскольку число добрых и мудрых масонов всегда превосходило число глупых и злых, было бы абсурдно осуждать целое за часть, все равно как если бы у евреев осуждать Сима и Иафета за проклятие, произнесенное Хаму; или у христиан осуждать одиннадцать апостолов, поскольку Иуда оказался предателем…»[168].

Масонство является благом и необходимо как единственная организация, христианская и универсальная в одно и то же время, «на основании чего, — пишет Дермотт, — я смиренно предполагаю, будет сделано заключение, что причиной или мотивом существования столь великой организации, как масонство, является благосостояние и благо человечества»[169]. Таким образом, в отношении религии Древние, цепляясь за расплывчатость формулировок Андерсона и используя ее в своих целях, сумели создать недвусмысленно христианскую организацию в качестве конкурента не столь очевидно христианской Великой Ложе.

Таковой была идеологическая позиция Древних в их противостоянии Новым, как она была сформулирована во втором издании книги АхиманРезон (1766) (и, можно предполагать, существовала между моментом написания книги в 1755 г. и временем второго издания). Но также возможно, что в момент начала своего исторического существования Древние об л ада-ли лишь самым поверхностным знанием о своих оппонентах, а Новые — вообще никаким о тех, кто бросил им вызов[170]. Подлинную причину формирования Древних до сих пор трудно установить. Была ли это неудовлетворенность политикой и принципами первой Великой Ложи в 1730-е гг. и несогласие с ними? Или же появление Древних на сцене масонской истории б ыло совершенно (или почти совершенно) спонтанным, сопровождающимся практически полной неосведомленностью о Новых? Среди масонских историков X. Сэдлер и Р.Ф. Гоулд придерживаются первой точки зрения, в то время как Дж. Дж. Финдел и Дж Хэмилл склоняются ко второй[171]. Причина быстрого успеха Древних — а они были очень скоро признаны Великими Ложами Ирландии и Шотландии, а также (немного позже) Великой Ложей всей, Англии в Иоркс[172] и стали учреждать дюжины новых лож на родине, в армии и за рубежом — может заключаться в том, что масонство объективно нуждалось в том, чтобы стать более разнообразным в отношении как идей, так и организаци-онвой структуры.

В книге Ахиман Резон (1766) Лоуренс Дермотт предъявил козырную карту: впервые в масонской истории он предложил масонам Б ысшую Степень, которая называлась Королевской Аркой₅ — не в виде дополнения к Цеху Трех Степеней, не как альтернативу ему, а как самую его сущность[173]. Он начинает с утверждения, что масонство Великой Ложи Англии не является подлинным масонством, поскольку его Мастера Масоны не могут быть приняты в Ложу Королевской Арки; начинает с вопроса: «Возможно ли посвятить или ввести Нового Масона в ложу Королевской Арки? — Нет»[174]. А ведь, по мнению Дер-мотта, именно в Ритуале Королевской Арки, а не в Ритуале Цеховых Степеней, заключен мистический стержень всего масонства, включая Цех. Нижеследующий фрагмент из Ахиман Резон, христианский и одновременно гностический, отлично демонстрирует присутствовавшую в масонстве тенденцию к присвоению и возрождению некоторых более ранних мистических концепций — восходящих к Европе 17-го, а возможно, и 16-го столетия: кМолитва, повторяемая в ложе Королевской Арки в Иерусалиме. Ты возлюбил нас, Господи Боже наш, вечной любовью; Ты щадил нас по своему великому и чрезмерному долготерпению, Отец и Царь наш, ради своего великого Имени и ради отцов наших, которые веровали в Тебя, которых Ты обучил заповедям жизни… поэтому будь милостив к нам, Отец наш… и побуди сердца наши прилепиться закону Твоему и объедини их в любви и страхе Твоего Имени… Поскольку мы уверовали в Твое Святое, Великое, Могущественное к Страшное ИМЯ, мы возрадуемся и возвеселимся о спасении Твоем и Твоем милосердии, Господи Боже; и множество милостей Твоих не отступит от нас вовеки; Сэла. И ныне поспеши и низведи на нас благословение…; и Ты, Царь наш, дал нам прилепиться твоему великому ИМЕНИ… благословен Ты, Господи Боже, избравший народ свой Израиля в любви»[175].

Если отвлечься от всех формальных и идеологических различий между Древними и Новыми, как они выражены в Ахиман Резон, то становится ясно, что именно Королевская Арка с самого начала выступала в качестве их единственного позитивного комплекса идей, составляющих то, что может рассматриваться как трансцендентный философский базис[176]. Название этой степени восходит к одному из центральных мифов Древнего Египта: «… воображаемая арка, которую описывает в небе путь Царя Осириса, Солнца, между весенним и осенним равноденствием, знаков, через которые он проходит, формируя этот полукруг, включая те, в которых находится равноденствие, семь — это число степеней или шагов, которое необходимо пройти масону, чтобы он был удостоен почестей этой степени»[177]. Идея, лежащая в основании этой степени в отношении к Цеху Трех Степеней, — это идея разделения масонов на две категории: с одной стороны находятся Вступившие Подмастерья, Члены Цеха и Мастера Масоны, которые еще пребывают в «состоянии глубокого неведения возвышенной тайны, которая раскрывается в этом разделении»[178]; с другой стороны — те Мастера Масоны (только Мастера Масоны имеют право на посвящение Королевской Арки), которые уже приобрели доступ к этой «возвышенной тайне» и стали Компаньонами Ордена, вошедшими в его высший круг, состоящий из девяти Членов правления, трое из которых составляют «великий совет, а один именуется главой сонма»[179].

О чем здесь идет речь? Насколько может вообразить человек, не получивший посвящения, в особенности после чтения Молитвы, процитированной выше, речь идет о религии вообще и естественной религии в частности. Здесь мы видим, как в двойственном характере масонства отражаются две фазы истории религии, как индивидуальной, так и всеобщей, религии в целом. Масонство мыслится как место, где люди, еще находящиеся внутри естественной религии, языческой или иной (отмеченной их верой в сверхъестественное Верховное Существо), знакомятся с путем, ведущим к абсолютному монотеизму. Но тайна этого может быть найдена только при помощи «надстройки» в виде Королевской Арки. Вся система опять же насквозь символична: Кандидат символизирует состояние естественной религии (оно же — первичного неведения); Мастер Масон символизирует потенциальное достижение состояния Монотеизма; Монотеизм символизируется Осирисом, который есть Логос или Слово, подобно тому как Мастер Масон в уже описанном Ритуале есть утраченное слово Хирама; и, наконец, Осириса символизирует Хирам.

Королевская Арка Рисунок Реджинальда Пигготта

В Королевской Арке более, чем где-либо еще, масонство подошло к осознанию самого себя в качестве шага в мистическом восхождении через различные фазы посвящения к высочайшему символизму. Схема и характер этого осознания представляются весьма гностическими (в самом общем, а не только христианском смысле), но оно проявляет еще одну черту, глубоко укоренившуюся в масонстве: его религиозный релятивизм. Религиозный релятивизм в феноменологии религии может быть приблизительно описан как то, что происходит, когда какая-либо религия, при помощи саморефлексии, самоосознания и са-моописания, определяет собственное положение относительно какой-либо другой религии, а также религии вообще. Неизбежным следствием является то, что религия, о которой идет речь, теряет свой абсолютный статус, и более того, любая религия, которой случится иметь какое-либо отношение к первой, также становится относительной. Недавно опубликованное письмо сэра Ральфа Верне в The Times демонстрирует этот феномен на очень простом уровне спонтанно выражаемого религиозного мнения: «В течение всей своей взрослой жизни я был масоном, а также причащался в англиканской церкви. Мне выпала честь открыть более 20 новых отделений Масонства Королевской Арки… и как патрону пяти англиканских приходов представить епископу для посвящения почти столько же англиканских священников. Обе эти обязанности были взаимодополняющими, и к ним обеим имеет отношение молитва царя Соломона: “Услышь Ты на небе, месте своего обитания, и когда услышишь, прости”… Не могу не заметить, что открытыми мной 20 отделениями было сделано для блага общества больше, чем некоторыми из священников, занявших приход… Несомненно, Синод должен поддерживать Святой Дух в его действии через то и другое»[180].

Основное в письме Верне — чего он сам, по-видимому, не осознает (поскольку оно стало неотъемлемой частью его религиозного сознания еще прежде, чем он открыл первое из двадцати отделений Королевской Арки), — это тот самый религиозный релятивизм, который столь типичен для масонства Высших Степеней, почти врожденное убеждение, что твоей религией является или может являться сочетание общепринятого и обычного для большинства (например, англиканской церкви) с безудержным мистическим символизмом. А отношение между тем и другим определяется твоим собственным выбором, или волей Бога — или тем и другим[181]. Но сколь бы гуманистическим и пессимистическим ни был тон Верне, несомненно, что Королевская Арка была не только более христианской, чем масонство in toto, но более мистичной и определенно более тринитарной[182].

Ранняя история Королевской Арки (если у нее есть таковая) даже еще более темна, чем история Древних. Дж. Дж. Финдел, которому не нравился этот обряд, приписывает его изобретение шевалье де Рэмзею, создателю Шотландских Степеней, который ввел его во Франции где-то между 1738 и 1741 гг., оттуда он был привезен в Англию (или Ирландию) около 1743 г.[183] Называя этот обряд «французской Королевской Аркой», Рэм-зей заявлял, что он является на самом деле возрождением боковой ветви традиционной Королевской Арки шотландцев. Поскольку нет никаких свидетельств того, что такая традиция на самом деле существовала в Шотландии в то время, то, возможно, он имел в виду, что в масонстве (в то время и всегда) существовал некий мистический Поиск, воспоминание (или интуицию) о котором он и решился оформить в виде своей Королевской Арки[184]. Здесь, как и в случае со многими другими эпизодами масонской истории, мы наблюдаем постоянное напряжение между историей (реальной или воображаемой) и вневременной мистикой, между датированными (или недати-руемыми) событиями и внеисторической памятью — или воспоминанием о том, что интуитивно воспринимается как присутствовавшее всегда, с незапамятных времен[185].

Поиск здесь — это процесс, но процесс вневременной; курс, но отклоняющийся; аксиома, но подчиняющаяся слишком многим условиям, чтобы их можно было непосредственно осознать. Классическая бинарная оппозиция религиозного сознания европейского протестанта — естественное versus боговдохновенное — приняла в Королевской Арке весьма особую форму почти бесконечно повторяемой символической формулы: «А» символизирует «Б», но «Б» символизирует «В», и тогда «А» символизирует «В» и т. д. Осознание смертности Мастером Масоном не может быть абсолютным, но оно представляет собой высочайший момент, которого может достичь человеческая природа без Божественного Вдохновения или Откровения (как, согласно Андерсону, «Августов стиль» в архитектуре). Но, как я уже отмечал, на этом дело не кончается: эта символическая ситуация, взятая в целом, в свою очередь, символизирует мистический потенциал Мастера Масона, его способность перейти от частичного осознания смертности к осознанию совершенного перерождения «в Обителях Блаженства и в Присутствии Великого Аз Есмъ»[186]. Лоуренс Дермотт (его, я уверен, никто не заподозрит в том, что это он изобрел Королевскую Арку; сделав ее составной частью Древнего Масонства, которое считалось как бы более демократическим) превратил его в Общество «Четырех Степеней», намного более элитарное, чем то, которое оставалось под эгидой Великой Ложи Англии.

Кандидат на получение посвящения Королевской Арки рассматривается как пребывающий в состоянии тьмы, но эта тьма сильно отличается от той, в которой пребывает Вступивший Подмастерье, поскольку он уже прошел сквозь «темную ночь души» к Свету Ритуала Воскресения Мастера Масона. Здесь мы имеем дело с еще одним видом символизма, который сосредоточен на собственном «материальном и физическом организме» человека и связан с особого типа созерцательной интериори-зацией символов, схожей с некоторыми йогическими практиками[187]. Центральный момент в Церемонии Посвящения — это отделение «материальной скорлупы» Кандидата от желтка его личного сознания: его движение по клетчатому полу к центру ложи — это, прежде всего, проверка на смирение и послушание, совершаемое в три этапа, символизирующие три уровня приближения к духовной сущности. И если в предыдущем приобретении Степеней Мастером Масоном Свет Мастера Масона был достигаем его собственными усилиями и стараниями, так же как и восстановление им обладания Словом Мастера Масона, то теперь импульс исходит от Высочайшего и Первичного Света. Этот Свет един с Божественным Словом, и он становится воспринимаемым, или самосознающим, внутри «исправно действующего физиологического организма… просвещенного кандидата», что «является эквивалентом Блаженного Видения христианского богословия и Самадхи [состояния высочайшего сосредоточения]» в буддизме[188].

Обретение Света является объективным, поскольку это тот Свет, который свыше появляется внутри кандидата; но в то же самое время он является субъективным — как единственное реальное содержание обряда посвящения Королевской Арки; этот двойной характер Ритуала отражает его абсолютно символическую природу и сущность. Символ всегда двойственен; это одно и другое, взятые вместе, или два в одном: образ и мысль, идея и вещь, тело и сознание. В сравнении с символизмом Королевской Арки, который ближе к Откровению, символизм Цеха Трех Степеней остается на уровне аллегории. И именно с аллегорическим воспроизведением совершенно иной версии традиционной масонской истории кандидат сталкивается после того, как завершил первую часть Церемонии Королевской Арки[189]. В терминологии Королевской Арки три странника, являющиеся воплощением трех аспектов человека, «странствующего по плану непостоянства» — «пассивной негативной несознательности», «активного позитивного сознания» и «связующего, координирующего принципа», — описывают «свое освобождение из плена в Вавилоне, свое возвращение в Иерусалим» и обретение вновь Древнего Знания. Эта троичная структура проявляется в Конституции Отделения (т. е. Ложи) Королевской Арки, Три Степени которой составляют Аггей (пассивный индивидуальный Дух), Иешуа (активный индивидуальный Дух) и Зоровавель (разрешающий духовный принцип)[190]. Э.Э. Уэйт, который является, вероятно, одним из очень немногих философов в масонстве, считает, что именно в Королевской Арке масонство покинуло территорию аллегории и исторической легенды и вступило в сферу чистого символизма духа, обитатели которой более уже не являются просто воспроизводящими историческую драму, но действительно находятся в прошлом как таковом. В масонстве Трех Степеней история, сколь бы условным ни было ее содержание (и символическим — использование), все еще может мыслиться и представляться как историчная, в то время как в Ритуале Королевской Арки она вытесняется из сферы образов и приобретает метафизическую реальность — другими словами, становится символом Божественного Абсолюта[191]. Сосуществование «обыкновенного» масонства с Королевской Аркой символично само по себе, иногда мне даже кажется, что, когда Дермотт включил последнюю в первое, он мог подразумевать, что они являются, или станут, одним целым, но в реальности их сочетание лишь подчеркивает их разнородность. Ведь, как верно резюмирует Уэйт, «… Третья Степень является — исторически говоря — историей без конца, в то время как… английская Королевская Арка — это пролегомен к другой истории, которую следует искать уже не в масонстве»[192].

Далее следует сокращенное описание церемонии посвящения в Королевскую Арку согласно Феллоузу[193].

Кандидаты проходят под Живой Аркой и Спуск Компаньона в Склеп Девяти Арок Британская Библиотека

Самое интересное в этом ритуале то, что в нем его создатели и участники в полной степени осознают чрезвычайно сложный, синкретический, характер религиозной ситуации Королевской Арки[197]. Более того, в нем также проявляется их попытка понять все элементы этого Ритуала как сознательные репрезентации различных религий, или различных стадий одной религии, которые только невежда рассматривает как многие. И более того: именно в этом ритуале и посредством этого ритуала тринитарная идея может быть воспринята как универсальная и не только христианская — что является камнем преткновения для любой богословской критики Королевской Арки. Однако здесь присутствует идея естественной религии, как она дана в объяснениях Ритуала самими Компаньонами Королевской Арки. Так что, начиная с центра и фокуса, Потерянного Слова, становится ясно, что это уже не утраченная идентичность Мастера Масона, но потерянный Логос. Это ни настоящее имя Мастера Хирама, ни Слово, которое есть Иисус Христос, но то, которое предшествовало Сотворению мира Богом. Другими словами, Слово св. Иоанна— «это то же самое, что Осирис, Солнце, рассматриваемое как Демиург, создатель мира под руководством Верховного Существа», т. е. то первичное состояние естественной религии, которое предшествовало тому времени, когда стали поклоняться Богу Авраама, Исаака и Иакова, т. е. второй стадии мира. Первая стадия мира представляет собой первую стадию религиозного сознания; и если религия хочет быть не только универсальной, т. е. повсеместно распространенной (как та, «в которой согласны все люди», как говорится в Конституциях Андерсона), но также и вечной, то мы должны признать вместе с Компаньонами Королевской Арки, что именно Бог как солнце или Осирис (а не Верховное Существо) был Демиургом и Словом задолго до того, как мы пришли к третьей стадии религиозного сознания, проявляющейся в Иисусе Христе и св. Иоанне.

Но кем тогда является Высочайшее Существо, о котором говорится в данном фрагменте? Может ли оно быть отождествлено с Богом Авраама, Исаака и Иакова, как это часто принято делать в масонстве?

Нам дается понять, что оно находится выше того уровня, на котором пребывает Бог любой конкретной религии, — но одновременно и на этом уровне тоже. Как пытался объяснить мне один масон Королевской Арки, оно не является ни Богом христиан или иудеев, ни Верховным Существом масонов; оно — Вечное Божество, неизреченное и непостижимое, религия которого включает в себя христианство как наивысшую доступную для человека стадию, но сама по себе не является христианской[198].

Единственное заключение, к которому я прихожу по этому вопросу, состоит в том, что Королевская Арка выступает в своем ритуале как синкретическая, весьма сложная небогословская религия. В нее инкорпорирована вся история религиозного сознания (а не архитектуры или человечества), как эволюционный процесс, состоящий из трех стадий. Именно в отношении этой эволюции устанавливается новая иерархия Божеств, иерархия, которая в этом ритуале не использует никакой собственно масонской символики. Символика данного Ритуала — это восхождение кандидата на уровень «Древних Таинств», которые не являются ни специфически масонскими, ни иудейскими (т. е. библейскими), ни даже христианскими[199]. Установление такой надрелигиозной иерархии само по себе является слишком распространенным и известным феноменом, чтобы специально ее здесь упоминать. Однако, что действительно замечательно в Королевской Арке, так это абсолютная честность и откровенность, с какой такая иерархия представлена — в особенности если мы рассмотрим использование священных текстов в Ритуале. Ритуал упоминает три таких текста:

Святая Библия (в основном Ветхий Завет);

Тайная Каббала, относящаяся к Святой Библии как сверхрелигия к религии;

Символические знаки таинств Королевской Арки[200], которые относятся к любым масонским текстам (Конституциям и проч.) как сверхмасонство Королевской Арки к масонству.

Сам факт того, что Королевская Арка не только ввела и установила тройную схему естественной (вечной, языческой) плюс библейской плюс христианской религии, но сознательно наложила на нее свою чрезвычайно эклектичную мистику, должен воспрепятствовать любому, кто захочет назвать ее естественной религией или даже разновидностью гностицизма, хотя некоторые гностические элементы в ней несомненно присутствуют. То, с чем мы здесь имеем дело, не является богословием, но скорее весьма странным образчиком религиозной философии — к такому выводу может прийти любой Компаньон, который возьмет на себя труд проследить происхождение этой философии, исходя из своего опыта Королевской Арки[201].

На самом деле, хотя она официально признается основой и фундаментом Древнего Масонства, трудно найти какую-либо причину думать, что Королевская Арка является более конгениальной Древним, чем Новым. Импульс к изменению формы был, возможно, одинаково сильным для тех и других, и «ирландская» дисциплина у первых (если она действительно была ирландской) оказалась несомненно слабее, чем дисциплина Великой Ложи Англии. Тем не менее начиная с середины 1750-х гг. масонство Королевской Арки начало триумфальное шествие по ложам обеих враждующих Великих Лож, как на родине, так и за рубежом, и неслучайно такое светило Новых, как Томас Данкер-ли, был «возведен» в Компаньоны Королевской Арки в 1754 г., не говоря уже о том факте, что первое «отделение» в колониях было сформировано по крайней мере за год до этого (в Фреде-риксбурге, Вирджиния)[202]. Впрочем, не исключено, что стоит отнести его историческое начало — как формы масонства — к середине 1740-х гг.

Тенденция к трансцендентированию истории во франкмасонстве столь же стара, как само масонство, а тот факт, что такое трансцендентирование было впервые достигнуто именно Королевской Аркой, вряд ли может быть объяснен чем-то иным, кроме как внутренней логикой развития английского масонства в целом. «Реальная, или “историографическая”, история не может сохранить память о вечных и внеисторических вещах», — говорит Роббо, мой главный и самый эрудированный информант: «Вы ведь не можете написать историю Бога, не правда ли? Вы не можете написать и историю тех, чей поиск Бога включает в себя освобождение от истории. Но обычный масон не может не искать историческую реальность, стоящую за выдуманной историей франкмасонства. Или, если он современный человек, он будет отметать всю “старую” масонскую историю как чистый вымысел (даже если она и не является таковой) скорее, чем примет вымысел как выражение вечной сущности масонства, а само масонство как выражение некой иной, абсолютно “мета-исто-рической” истины»[203].

Отметим также, что сам несчастный Хирам был вытеснен со своего центрального места, которое он занимал в масонской символике, на периферию подготовительной стадии к тому, что Компаньоны Королевской Арки считали глубочайшей символической реальностью франкмасонства[204]. В Королевской Арке, с ее дополнительным положением в масонстве, экзотическим ритуалом и практически неотслеживаемыми историческими корнями, было (и, я уверен, есть) что-то такое, чему трудно противостоять. Подозрение о том, что Рэмзей полностью выдумал ее, кажется мне несостоятельным: ведь должно было существовать нечто подобное, что присутствовало в мистической жизни 17-го столетия и с тех пор находилось в состоянии спячки, ожидая своего времени, чтобы всплыть на поверхность масонской жизни в «ре-модернизирующей» миссии Древних.

Парадоксальным образом, именно Древние, будучи на 35 лет моложе тех, кого они называли «Новыми», ввели и развили архаичную Королевскую Арку в рамках движения, которое извне могло восприниматься как феномен вопиющего религиозного модернизма[205]. Когда Уилмсхерст говорил о Ритуале Посвящения в этот Орден как о своеобразной йоге или самадхи, это не анахронистическое упоминание о практиках, которые были неизвестны в Англии в период возникновения Королевской Арки — именно эта очень сильная модернистская тенденция в Древнем масонстве, в особенности в Королевской Арке, дает повод для такой аналогии. Королевскую Арку действительно можно сравнить с некой формой йоги, а ее Ритуал вызывает прямые ассоциации с практикой йогической внутренней визуализации, которая в буддийской медитации носит название бхавана. Одной из центральных и отличительных черт любого религиозного модернизма является спонтанная тенденция ориентироваться на религиозный мир позавчерашнего дня и заимствовать из него. Если для Цеха Трех Степеней 17-й век был вчерашним днем, то для Древних (более чем поколением позже) он стал позавчерашним. И то, что они взяли из него, сильно отличалось от того, что взяли их «Новые» предшественники. Если последние обильно заимствовали из протестантской традиции 17-го в., то первые реактивировали древние гностические и герметические тенденции, которые в тот период продолжали свое существование лишь в некоторых периферийных мистических движениях.

Судьба Великой Ложи в Йорке кажется с самого начала связанной с Королевской Аркой. Знаменитый фрагмент из Дассиньи[206], где тот утверждает, что в Йорке «проводится ассамблея Мастеров Масонов под названием Масонов Королевской Арки, которые, поскольку их квалификация… выше, чем у других… получают плату выше, чем рабочие масоны», требует метафорического, а не буквального объяснения. А именно что за некоторое время до того, как он был написан, в Йорке существовала в 1730-х гг. некая разновидность спекулятивных франкмасонов, называвшихся масонами Королевской Арки, которые превосходили других масонов настолько же, насколько те сами превосходили рабочих, или оперативных, масонов. Великая Ложа в Йорке существовала, более или менее точно, как Великая Ложа спекулятивных масонов в самом начале 18-го столетия и провозгласила себя Великой Ложей Всей Англии в 1725-м (в отличие от Великой Ложи Англии 1717 г.). Однако она почти сразу же практически исчезает из вида примерно на 36 лет — в том смысле, что от этого периода не имеется никаких непосредственных документальных свидетельств ее деятельности. К моменту ее нового появления в 1760-х гг. под ее эгидой уже имелось несколько Отделений Королевской Арки. Они оказались в рамках центрального органа Великого Отделения, которое было, вероятно, первой структурой такого рода в Англии (Верховное Великое Отделение в Шотландии было сформировано значительно позже).

Трудно сказать, до какой степени Великая Ложа в Йорке была связана (если вообще была связана) с Древними в период до начала 1760-х[207], однако нет сомнения в том, что после этого времени их связи стали очень сильными. Новое появление Великой Ложи Всей Англии, третьей соперничающей Великой Ложи, в Йорке в 1761 г.[208] застало Древних на подъеме. Примерно в это время (1761-й или 1762 год) у Древних был установлен регулярный Ритуал Трех Степеней и введена дополнительная степень «Бывшего Мастера», которыми в основном называли тех Мастеров Масонов, которые не занимали председательского места и никогда не были Мастерами Ложи[209]. Наконец, когда в 1771-й или 1772 г.[210] Джон, Третий герцог Атольский, стал Великим Мастером Древних, их социальный статус стал практически равным тому, которым обладали Новые.

Период в истории Великой Ложи Англии (теперь называемой «Новой» или «Первоначальной») между возникновением Древних и масонства Королевской Арки и тем моментом, когда Великим Мастером стал герцог Бофор (1760-е), отмечен, помимо прочих событий, появлением на сцене двух действительно выдающихся масонских персонажей — Уильяма Престона и Томаса Данкерли. Первый, с которым мы уже познакомились по ходу нашего экскурса в раннюю историю масонства, был настоящим «анти-Дермоттом». Художник, работающий по найму, он основал ложу Древних, а затем, около 1764 г., перешел к Новым (в то время как Дермотт основал ложу Новых, а затем перешел к Древним). Он обладал блестящей памятью и твердой решимостью создать масонскую историографию — еще не историю, поскольку для последней необходим элемент исторической критики (отсутствующий, к примеру, у Андерсона). Престон проявил себя на втором этапе масонской «историчности», этапе историографии, но он еще не был способен критически отстраниться от современных ему масонских событий 18-го века. Настоящая история началась намного позже, с Финделем, а в наиболее точном смысле слова, вероятно, с Р. Ф. Гоулдом. Они, в особенности Гоулд, не только смотрели на начало (Андерсон) через призму середины (Престон), но и сделали обоих этих авторов предметом исторического анализа и комментария. Хотя Престон рассматривал как само собой разумеющуюся ан-дерсоновскую концепцию масонской истории, которую Дермотт всецело отрицал, оба они оставались фанатичными приверженцами своих исторических версий масонства[211]. Основная работа Престона, Иллюстрации, служит прекрасным примером абсолютной историографической ригидности, когда этические, неисторические, принципы Цеха вполне последовательно (и чаще всего в вопиющем противоречии с исторической реальностью) используются как метод исторического описания[212]. Его задача состояла в том, чтобы зафиксировать время все еще очень молодой масонской истории, и сам Престон был, говоря метафорически, «временем» франкмасонства, поскольку, будучи также и активным масонским деятелем, он описывал самого себя — свои собственные поступки, речи и дела — как составную часть, и весьма важную, течения масонской истории.

Если Уильям Престон был «временем» масонства, то Томас Данкерли (1724–1795) был его «пространством». Нищий сын бедной вдовы и незаконнорожденный потомок Георга II (тогда Принца Уэльского), он стал юнгой в военном флоте в 11 или 12 лет, затем став помощником артиллериста и артиллеристом. Несмотря на свой низкий чин, он считался другом нескольких адмиралов и генералов. У него не было никакого формального образования, но тем не менее, будучи человеком широких познаний и подлинной богословской эрудиции, он воплощает в себе масонскую географическую экспансию 18-го столетия. У него была настоящая мания коллекционирования масонских лож, и в течение 42-летней масонской карьеры (он принял посвящение в 1754 г.) он побывал Великим Мастером девяти Провинциальных Великих Лож, учредил по крайней мере 80 лож, будучи Великим Мастером, и сформировал или побывал Мастером по крайней мере 60 лож в своей стране, ее колониях и зависимых государствах. Данкерли был человеком, который влюбился в масонство как в единственное место в мире, где он мог «свободно осуществлять свои моральные принципы, применять на практике свои религиозные идеи и находить людей, способных и подходящих для того, чтобы разделить их». И сколь бы утопично и странно это ни звучало, он был абсолютно уверен, что с распространением франкмасонства весь мир может стать таким местом. Будучи абсолютным космополитом по своим убеждениям, он тем не менее всю жизнь оставался убежденным христианином и благочестивым англиканином[213]. Данкерли сильно отличался от Андерсона и Пэйна, с одной стороны, и д-ра Мэн-нингэма, д-ра Додда и Мартина Клэра — с другой, поскольку представляет собой пуританскую жилку в масонстве, которая до тех пор оставалась скрытой и неартикулированной и которая только ждала появления подходящей личности, которая бы проявила ее. В одной из своих лож (№ 108, до того № 254, которую он переместил с военного корабля Ее Величества «Авангард» в паб «Голова Богемской Королевы»…) Правило № 14 гласило: «И никакие нечестивые, нескромные, политические или религиозные речи или пари, и никакая еда, питие или курение не позволительны в Ложе»[214]. Эта аскетическая тенденция, столь чуждая привычкам и обычаям Великой Ложи старого времени, стала, в основном благодаря его влиянию, все более и более распространенной в последующие годы[215]. Хотя Данкерли был почти современником Престона (который называет его «масонским светилом»)[216], его масонская философия намного менее центростремительна и ориентирована на организацию, чем философия его молодого поклонника. Для него масонство было своего рода динамичной духовной силой, которая нуждалась в материальных, организационных «рамках», чтобы не рассыпаться, но не должна была этой формой связываться и ограничиваться.

Всю свою жизнь Данкерли страдал от нищеты (раздавая много денег нуждавшимся Братьям), но, довольно странным образом, и сама Великая Ложа — несмотря на аристократическое происхождение ее Великих Мастеров и Покровителей — тоже была очень бедной. В 1762 г. «264 фунта… составляло все ее имущество, обращенное в ценные бумаги… и почти всю ее собственность, поскольку, за исключением двух книг записей, шпаги и, возможно, Библии… у нее не было ни мебели, ни ювелирных изделий, ни помещения»[217]. А когда около 1766 г. некоторые масоны захотели собрать деньги, чтобы купить мебель для Великой Ложи, их инициатива не была поддержана даже официальными лицами их Ложи[218]. В неустанном формировании все новых лож проявлялось намного нечто большее, нежели только пуританское рвение — в особенности если принять во внимание, что предполагалось, что франкмасонство должно воздерживаться от прозелитизма. Как ему удавалось обойти этот Запрет на открытую вербовку?

Одной из интересных вещей в жизни Томаса Данкерли, как мы знаем из его собственных писем и работы Сэдлера, является то, что он весьма неохотно раскрывал свою личную философию, лежавшую в основе его масонской деятельности, хотя его религиозная ориентация очевидна. Данкерли формулирует стандартную масонскую позицию, не оживленную никакой индивидуальностью или субъективностью. Возможно, учреждение лож, участие в них, их реклама и сохранение были для него самоцелью. Более того, в сотнях страниц его писем невозможно найти никакого отзвука живой речи или разговора. Все сухо, формально и правильно. Трудно вообразить, как он привлекал людей к идее сформировать ложу — а он привлекал их в большом количестве. Вклад Данкерли состоял в том, чтобы подчеркнуть повсеместность франкмасонства, его вездесущесть. Это было дополнением к предыдущей тенденции, к сосредоточению на истории. Метод обеспечения масонской экспансии в пространстве — по всему тогда известному миру — был очень прост: в своих письмах и речах, а в особенности в частных беседах, масоны постоянно упоминали о франкмасонстве и о Великой Ложе как о чем-то чрезвычайно важном, значительном и интересном, игнорируя тот факт, что его важность, влияние и интерес в основном заключались именно в самих этих письмах, речах и беседах (как друг с другом, так и с людьми, находившимися вне лож). Эта могущественная британская традиция общения, привлекательность которой заключается гораздо более в искусстве беседы, чем в ее предмете, стала основным рабочим методом масонской экспансии. Беседа сделалась их основным оружием обращения; повсеместность масонства была в значительной степени само собой осуществившимся пророчеством.

Это не означает, что Данкерли не заботило финансовое положение лож, в особенности находившихся под его прямым или косвенным руководством. Он желал, чтобы их работа была более серьезной или, если использовать религиозную терминологию того периода, больше квиетистской, нежели предестинарианской[219]. Его письма и заметки о своей собственной ложе отражают, иногда сухо, атмосферу, все еще далекую от аскетической. «На собрании 5 января 1769 г. присутствующие Братья единогласно выразили мнение, что лучше развлечь компанию несколькими случайными песнями… чем какой-либо лекцией»[220]. Франкмасонство было для Данкерли естественным состоянием Идеального Человека; высочайшим возможным для человека положением, отражающим высочайшее состояние, когда-либо в истории достигавшееся до времени «лучшего закона» (т. е. христианства) и символизируемое Храмом Царя Соломона. Следовательно, не могло быть никакой проблемы относительно совместимости или несовместимости франкмасонства с христианством, поскольку первое является наукой, относящейся к плану творения, разработанному Богом, которому поклоняется второе. В своей знаменитой Речи (3 августа 1792 г.) он пишет: «Франкмасонство — это спекулятивная наука (если можно использовать этот термин), проистекающая из этой важной практической науки, Геометрии, законы которой соблюдались в творении и все еще проявляются в управлении миром»[221]. Однако эта наука имеет еще одну сторону: Человеку, созданному осознающим общее единство Творения, созданного по единому плану, при помощи символов, дана некая форма уникального только для человека единства: «… орудия оперативного масонства были сделаны символами моральных обязанностей; из природы и толкования этих символов, переданных нам традицией, мы научаемся тому, что их подразумеваемый смысл состоял… в объединении всех хороших людей под знаменами добровольного порядка и добродетели»[222].

Можно ли сказать, что эти «моральные обязанности», «символы» и «традиции» являются, по мнению Данкерли, нехристианскими? Ответ должен быть утвердительным, поскольку для него сама идея спекулятивного масонства — это идея человеческой всеобщности, самой человеческой природы. Поэтому спекулятивное масонство относится к оперативному так же, как универсальное к частному, и подобно тому, как универсальная Естественная Религия к конкретной Христианской Церкви[223]. Как религиозный мыслитель, в равной степени чуждый обеим популярным крайностям своего времени — вере в предопределение и деистическому свободному выбору, вере в спасение «добрыми делами», противопоставленной «спасению только Верой», — он упорно следует «христианско-масонской» картине мира, в основе которой лежит, опять же, идея естественного порядка всех сотворенных вещей, включая естественного человека. «Естественных», т. е. какими они были задуманы изначально, — это понятие нейтрализовало все мыслимые оппозиции и противоречия человеческой жизни, в результате приводя к идее своего рода естественного равенства, представленного Уровнем — одним из центральных символов масонской морали[224]. Это — равенство актеров, играющих на одной сцене. Сравнение с театром здесь очень важно, поскольку оно отсылает к своего рода «релятивизму», царящему надо всеми естественными и тварными вещами. Когда он говорит, «что мы равным образом рождены для того, чтобы играть наши роли в великом театре жизни», и затем добавляет: «искусство и случай разнообразят наши шансы… но беря жизнь в целом… мы обнаружим более равное распределение добра и зла, чем обычно воображают»[225], - он выражает идею, глубоко укоренившуюся у британцев, что важно только качество игры, поскольку изначальный материал у всех одинаковый[226].

Согласно Уильяму Престону, именно благодаря совместным усилиям Данкерли и герцога Бофора Цех снова начал процветать в Лондоне в конце 1760-х гг., а также распространяться в провинциях и за рубежом. В 1768 г. герцог Бофор начал планировать строительство первого постоянного Масонского Зала. Первый камень заложил лорд Пэтр 14 мая 1775 г., а завершено строительство было в мае 1776 г. Таким образом, Великая Ложа Англии перестала быть только событием (или «собранием») и обрела постоянное зафиксированное место в пространстве[227]. Этому примеру вскоре последовали довольно многие Провинциальные Великие Ложи, а немного позднее даже некоторые частные ложи. Однако «самым замечательным событием в течение правления Герцога Бофора был план официального признания Общества посредством Королевской Хартии»[228]. Престон дает достаточно трезвое описание того, какова была судьба этого плана: «В 1771 г. билль [об официальном признании] был внесен в Парламент достопочтенным Чарльзом Диллоном, Заместителем Великого Мастера, но… после второго чтения билля, когда ему противостоял г-н Онслоу, по желанию нескольких братьев, которые ходатайствовали перед Палатой против него, г-н Диллон предложил отложить рассмотрение его sine die, и так план официального признания рухнул»[229]. О том, что этот вопрос представлялся (или вскоре стал представляться) чрезвычайно спорным, можно судить на основании рассказа Лоуренса Дермотта, разительно противоречащего рассказу Престона: «Новые масоны ходатайствовали перед парламентом о даровании им хартии об официальном признании с тем, чтобы им были даны власть и удовольствие наказывать любого франкмасона в Англии, который не платил им квартальные выплаты… Мудрость Парламента отнеслась к их ходатайству со справедливым презрением, и… Достопочтенный Спикер парламента сказал: “Если ходатайство будет удовлетворено, он не сомневается, что вскоре трубочисты тоже подадут прошение о хартии”.

Замечательно, что названное ходатайство было представлено (на День дурака) 1 апреля 1770 г.»[230].

Спустя шесть лет Новые предприняли контрнаступление, и 10 апреля 1770 г. Великой Ложей был принят закон, гласящий: «Лица, собирающиеся в Лондоне и других местах в качестве масонов, называя себя Древними… и о которых говорится, что они находятся под покровительством Герцога Атолла, не должны быть признаваемы или поощряемы…»[231]. Введение новых, намного более строгих правил регистрации, придание регулярного характера Ежеквартальным Коммуникациям и их стандартизация и, наконец, принятие еще одного закона, «что никакое лицо не может быть посвящено в масонство за сумму меньше двух гинеи»[232], завершают процесс стабилизации в масонской организации. Неудивительно, что некоторые масоны испытывали опасения, если не подозрения, в отношении изменений традиционных порядков; возможно, среди них был и сам Престон. Эта — теперь вполне очевидная — фиксация масонства и масонов в пространстве никоим образом не была реформой (и еще менее революцией); то, что произошло в 1770-х, по-видимому, было смещением акцента, произведенным теми, кто стоял наверху; весь процесс был меньше иных событий связан с официальным началом Цеха, не говоря уже о его корнях в 17-м столетии.

Первый действительно внутренний конфликт не заставил себя ждать. Два инцидента, вызвавшие его (или использованные как повод для его развязывания), описаны Престоном таким образом: «…в 1779 г… среди членов Ложи Древности возник плачевный спор по вопросу о поведении некоторых членов на празднике Св. Иоанна… была подана жалоба в Великую Ложу, которая определила, что это было нарушение общих правил, касающихся публичных процессий, возникли различные мнения, некоторые из братьев испытывали глубокое отвращение…»[233]. «Еще одно обстоятельство… после того как Ложа Древности исключила трех своих членов за дурное поведение, вмешалась Великая Ложа и, не проведя подобающего расследования, приказала восстановить их… Тогда стали апеллировать к привилегиям своей Великой Ложи, действующей в соответствии с древнейшей конституцией, в противовес претензиям на неконтролируемый авторитет Великой Ложи, основатели которой в 1717 г. действовали по собственному почину. По ходу того, как продолжалось исследование этого вопроса, изначальная причина спора была совершенно забыта… Затем Ложа Древности… известила о своем разрыве с Великой Ложей… и заявила о своем альянсе с Великой Ложей всей Англии в городе Иорке…»[234]. Это, заключает Престон, произвело раскол (во многом им самим же и устроенный), который продолжался на протяжении 10 лет[235]. Таким был первый конституционный кризис в масонстве, результатом которого явилось основание еще четырех Великих Лож в Англии в 1779 г.[236] Самое интересное, однако, то, что те причины, которые называет Престон, простираются далеко за пределы первоначального конфликта. Признавая, в общем и целом, резолюцию Комитета по Благотворительности Великой Ложи (февраль 1779 г.), «что каждая частная ложа ведет происхождение своего авторитета от Великой Ложи и что никакой руководящий орган, помимо Великой Ложи, не может… отнять эту власть», Престон подчеркивает, что эта резолюция «… не может быть применима к ложе, которая производит свой авторитет от другого источника, задолго до установления Великой Ложи»[237]. Конечно, сам Престон — крепкий орешек, и из его описания конфликта становится ясно, что он разделял понимание масонства как собрания, а не как организации. Он был более Древним, чем сами Древние по своей масонской философии, когда писал: «… В конце прошлого и начале нашего столетия братство… имело власть собираться в качестве масонов по собственному усмотрению… на братстве не лежало никаких ограничений [со стороны Великой Ложи]… Древние предписания были единственным стандартом, регулировавшим поведение… и власть Великого Мастера никогда не простиралась за пределы общего собрания[238]». Здесь Престон далеко превзошел Древних, делая такой акцент на децентрализации масонства. Более того, он был единственным человеком в то время, который осмелился — хотя прямо и не отрицая значения андерсоновских Конституций — провозгласить Древние Предписания Рабочих Оперативных Масонов (конечно, не называя их) единственными авторитетными текстами для английского масонства.

Различие в философии — вот о чем здесь шла речь, хотя сами масоны никогда не стали бы употреблять этого слова для описания своих расхождений. Философия Престона может быть сведена к одной элементарной идее: полная отделенность, совмещенная с абсолютным космополитизмом; или, более специфически, иерархическая структура всего человечества, где франкмасонство выступает в виде такого уровня, что каждый, принадлежащий к нему, автоматически теряет любые другие характеристики, обусловленные его собственным историческим (этническим, культурным и т. д.) прохождением. Именно различия по вопросу о том, каким образом следует осознавать свое собственное положение как масона, лежали в основу практически всех масонских междоусобных ссор и споров. Вероятно, эта философия (обычно под видом «морали») нигде не обсуждалась во второй половине 18-го столетия так часто и многосторонне, как в Ложе Древности. Как сформулировал д-р Додд (если эти слова не приписаны ему Дж. Оливером): «…это организация, члены которой отделились от всего остального мира [первый момент] обязательствами, обычаями и законами особого [т. е. масонского] рода, однако сохраняют независимость характера [второй момент] благодаря совершенной свободе мысли и действий…»[239]. И затем он добавляет, что, «хотя масонская мораль лучше сочетается с духом христианства, чем какой-либо другой религии, она, на самом деле, не является исключительно иудейской или христианской, но космополитической…»[240]. Именно эта независимость характера, или индивидуальная свобода, составляет здесь основу масонского космополитизма, но — и на этом должен быть сделан особый акцент — для того, чтобы практиковать его в ложе, масон должен в идеале полностью отказаться от личной истории, а история масонства должна стать его историей. Похоже, что Ложа Древности применяла принцип независимости характера прежде всего к собственной Ложе, а не к членам как индивидуумам[241].

Если Новые желали независимых «исторических» свидетельств, то Ложа Древности желала всего лишь независимости от Великой Ложи — независимости, которая была бы гарантирована ее собственными историческими привилегиями. Похоже, что эта Ложа была столь же свободомыслящей и «интеллектуальной», как Ложа № 4 — аристократической, и именно поэтому, вероятно, уже в 1760-х мы видим, как ее члены обсуждают богословские, этические, и даже еврейский, вопросы, хотя и исключительно в масонском контексте[242]. Временный раскол был последним внутренним конфликтом в масонстве в 18-м столетии. В 1790 г., к великой радости Престона, Ложа Древности была принята обратно в лоно Великой Ложи, и гармония в Лондонском Братстве была восстановлена[243]. Великая Ложа всей Англии в Йорке полностью прекратила свое существование около 1792 г., а так называемая «пятая Великая Ложа» тремя или четырьмя годами ранее. Одно за другим уходили и масонские светила: д-р Додд был повешен за подделку документов в 1777-м, д-р Мэннингэм умер в 1789-м, Дермотт — в 1791-м и, наконец, Данкерли — в 1795 г.[244] Престон пережил их всех как верный летописец Цеха, оставаясь свидетелем и описателем его злоключений и триумфов, как и своей собственной масонской безупречности, пока, наконец, в 1818 г. не умер и он.

Вторая половина 18-го столетия стала свидетелем возникновения и развития в масонстве проблем совершенно иной природы и иного характера; причем некоторые из них были связаны с главной неопределенностью в масонстве: как проявлять космополитизм и абсолютную масонскую свободу его членов в ситуациях, внешних по отношению к самому масонству? Война за независимость американских колоний была первым событием такого рода. Нет никаких свидетельств того, что это событие (которое, некоторым образом, было войной значительной части тогдашнего западного мира против Англии) всерьез повлияло на узы дружбы между британскими масонами и их американскими собратьями. По крайней мере 20 человек из подписавших Декларацию 1776 г., включая Джорджа Вашингтона, были франкмасонами; большинство из них принадлежали к Великим Ложам, ранее учрежденным — в качестве провинциальных — Великой Ложей Англии. По-видимому, довольно многие из выдающихся американских масонов того времени отождествляли идеалы американской революции с моральными принципами франкмасонства[245]. Однако намного более важным является тот факт, что английские масоны 1770-х и 1780-х гг. прекрасно справились с задачей отделить Американскую революцию от американского масонства[246].

Участие французских масонов в Великой французской революции конца 18-го века поставило перед английским масонством намного более серьезную проблему — в особенности если учесть тот факт, что 24 ноября 1790 г. Великим Мастером был избран принц Уэльский. В результате английское франкмасонство как организация приобрело самый высокий статус, чем когда-либо прежде, статус «аномальной эксклюзивности», которым пользуется до сего дня. Однако многочисленные нападки на французское масонство за его якобы активное участие в революции (на самом деле сильно преувеличенное) не могли (и не оставили) в стороне и английское масонство. Следующий фрагмент из Престона очень ярко иллюстрирует, насколько он был встревожен возможными последствиями увязывания английского масонства с Французской революцией: «Поскольку французская революция, которая по своему масштабу и силе воздействия является важнейшим событием, произошедшим со времени религиозных революций в Европе в начале 16-го столетия, к сожалению, стала причиной… многих печальных расхождений… стало необходимо противостоять поступкам тех заблуждавшихся индивидуумов, которые пытались посеять семена анархии и отравить умы людей»[247]. Далее объясняется следующее: «заблуждавшиеся индивидуумы», вовлеченные в «печальные расхождения», о которых здесь идет речь, — это, без сомнения, не французы, а англичане; и, вероятно, некоторые из них — английские масоны. Однако речь здесь не идет о безоговорочном осуждении революции как таковой. Перед нами скорее попытка установить своего рода историческое равновесие. Престон хотел показать либеральное лицо масонства — и сыграть, в своей собственной истории, роль просвещенного и непредвзятого летописца. Но и не более того. Как и Данкерли, Престон, при всей своей масонской строгости и пуризме, верил в «загадку масонства» и особую миссию Цеха в наступающую эпоху. Именно поэтому он не хотел, чтобы масонство всерьез взялось за разрешение каких-либо проблем, которые могли угрожать его официальной позиции и репутации. Престон был вообще против сколь-нибудь определенного соотнесения масонства с важными событиями своего времени. Английскому масону нельзя было просто так отвергнуть Французскую революцию из-за собственного (неразумного) патриотизма, или даже из-за отвращения к безумствам этой революции. Вместо этого масон должен был оставаться в стороне от эпицентра политической бури, вызванной ею, так чтобы его позиция могла рассматриваться как позиция, так сказать, «лояльного наблюдателя». Престон и был типичным лояльным наблюдателем истории, сам принадлежа к тому тонкому слою в английском масонстве, который оказался между немыслящим дном и беспечным верхом. Иными словами, он принадлежал к слою, представлявшему масонское самосознание[248].

Когда в июле 1799 г. в Англии был принят «Акт о незаконных обществах», в его части, посвященной масонству, уточнялось, что деятельность масонов «в значительной степени направлена на благотворительные цели…»[249]. Позже, в 1799 г., упоминание о франкмасонстве было полностью изъято из этого парламентского акта.

Вероятно, именно эта новая позиция английского франкмасонства в отношении современных событий («обращай внимание, но не становись участником»), вместе с заметным усилением его статуса в государстве и в отношениях с ним, позволила масонам отнестись с поразительным чувством своего превосходства к потоку антимасонской литературы, наводнившему страну в первое десятилетие правления Великой Ложей принца Уэльского (1790–1813). Явное проявление этого чувства превосходства мы видим в следующем фрагменте из обращения к Великой Ложе графа Мойры, исполняющего обязанности Великого Мастера, от 3 июня 1800 г.: «Некоторые нынешние публикации выставляют Общество масонов перед миром как союз, направленный против законной власти; такое обвинение тем более безопасно, что известные установления нашего содружества гарантируют[250], что на них не будет опубликовано никакого ответа. Несомненно, в тех странах, где неразумные запреты ограничивают выражение чувств, действие человеческого ума, помимо других средств затруднения контроля, возможно, прибегло к хитрости, когда название франкмасонов позаимствовано для прикрытия собраний, имеющих подрывные цели»[251]. Граф Мойра, подобно Престону, не отмежевывается полностью от обвинений врагов франкмасонства. Он смело утверждает, что, хотя такое «заимствование названия» достойно порицания, причина его лежит в «неразумных запретах», которые он противопоставляет свободной деятельности человеческого ума, лелеемой в масонстве.

В начале 19-го века распространение франкмасонства на родине и за рубежом, лишь слегка задержанное Наполеоновскими войнами и континентальной блокадой, продолжало набирать скорость. Число лож, Новых и Древних, в Англии и Уэльсе превзошло 2000, не говоря уже о Шотландии — и, в особенности, Ирландии, где масонство стало, даже среди католиков, привычной чертой повседневной жизни[252]. Первые шаги в направлении сближения двух оставшихся соперничающих Великих Лож были предприняты уже в 1790-х гг. Процесс, хотя и был очень медленным и затрудненным гордостью, подозрительностью и враждебностью, привел наконец к окончательному воссоединению Древних и Новых и образованию Объединенной Великой Ложи Англии в 1813 г.[253] Ее первым Великим Мастером был избран Август Фредерик, герцог Сассекский, который занимал этот пост на протяжении 30 лет. Закончу главу еще одним историческим замечанием. При воссоединении двух Великих Лож в 1813 г. каждая сторона должна была заплатить свою цену за единство английского масонства. Древние отказались (по крайней мере, формально) от своих обвинений в том, что Новые — «ненастоящие», а их Великая Ложа — «неконституционная», как и от создания ими новых лож в Великобритании и за рубежом. Новые формально признали Королевскую Арку как неотъемлемую часть структуры английского масонства (что, в общем-то, не было уступкой, поскольку они сами начали использовать и практиковать ритуалы этой Степени задолго до воссоединения, хотя и в рамках отдельного Ордена). Второй уступкой Новых, если это можно так назвать, стало то, что Объединенная Великая Ложа отказалась от истории масонства — доисторической также, как исторической, легендарной и мифической. Историческая часть сочинения Андерсона просто перестала быть частью их Книги Конституций. Однако масонская история осталась предметом и занятием для историков — официальных и неофициальных, масонских и немасонских — вплоть до сего дня.

Вернемся к масонскому историзму как феномену исторического самосознания. Говоря в самом широком смысле, у масонов было три основных цели: прежде всего иметь собственную историю, отличную от истории остального человечества; во-вторых, представить свою историю как единственную модель, по которой могла бы моделироваться история всего человечества (тем самым с ней отождествляясь); и, в-третьих, представить свою историю — вместе с общей историей — как символическое проявление божественной силы, которая, будучи трансисторической, формирует историю, а не формируется ею. Если, рассматривая масонскую историю, вы будете основывать свою позицию на третьей из этих целей, то фактическая сторона окажется несущественной, поскольку тогда не будет никакой разницы — была ли масонская ложа на месте Соломонова Храма исторической реальностью или просто плодом богатого воображения масонских авторов. Ведь в обоих случаях эта ложа является символом того, что находится над любой исторической реальностью и по ту сторону ее. Непрекращающуюся озабоченность масонов собственной историей — и историей вообще — можно рассматривать как специфическую тенденцию их самосознания. Возможно, что это британская культура порождала и порождает такой тип интенциональности — нацеленность мысли на тему истории[338].

Для масонов, начиная со времени их официального исторического основания в 1717 г. и далее, всегда имела особый смысл и значение определенная комбинация историцизма и театральности. В дополнение к общей склонности британцев к театру и истории, в этом сыграли важную роль два фактора. Первый состоит в том, что масоны после возрождения деятельности ордена как бы создали свой собственный театр, в котором играли роль своих непосредственных исторических предшественников — мастеров-каменщиков. Тем самым они фиксировали свою веру в существование исторической связи с последними, поскольку оперативные и спекулятивные ложи отделяло расстояние не более чем в два поколения. Они также должны были осознавать довольно театральный и искусственный характер своей организации в целом[339], поскольку сами масоны первыми назвали масонство «символическим» или «эмблематическим». Употребляя эти термины, они подразумевали, что рабочее масонство, с его инструментами, инвентарем, приемами и правилами, было использовано ими таким образом, что все это стало означать нечто совсем иное, чем до того, в его «естественном существовании» до середины 17-го века.

В течение первого периода существования Великой Ложи масоны намеренно стремились к созданию некой традиции, более или менее связывая себя со своими предшественниками-работниками. После того как пересмотр и переформулировка этой традиции были завершены, они часто вели себя, говорили и писали так, будто они действуют подобно этим предшественникам, не важно, реальным или выдуманным. Ни одна конкретная ложа (за исключением Ложи Древних) не могла заявить о своей собственной древности, о своем существовании до начала 18-го века. Однако не только уже второе поколение веселых гуляк в Ложе Древних (в 1740-1750-х гг.) называет всю организацию «древней». Они соотносят себя — через первое поколение франкмасонов, чье существование документально засвидетельствовано (Андерсон et alia), — с теми предшественниками, кто безо всяких оснований записывает себя в масоны, начиная со знаменитостей, таких как сэр Кристофер Рен, и вплоть до собственных дедов и прадедов, чьи ложи составляли праисторию Цеха. Так что все, что они могли сделать, — это спросить своих масонских старейшин, изобретших большую часть этой праистории Цеха, о единственной вещи, которую они не изобрели и не могли изобрести, — об их собственных непосредственных предшественниках. Лишенное какой-либо точной информации, второе поколение масонов пустилось в спекуляции относительно того, что могло и не могло произойти с этими предшественниками и их, в основном безымянными, ложами. Поколение Хезельтайна и Додда могло говорить о ком-то, жившем в конце 17-го века, как о «старом масоне, которого мой отец знал в молодости» и пересказывать неподтвержденные воспоминания о нем. Следствием этого была некая историческая двусмысленность, которая начиная с середины 18-го в. стала неотъемлемой частью атмосферы ученых дискуссий в ложах. Молодой Престон, «не ограниченный законами доказательств», пожелал рассеять эту неопределенность, трансформировав выдумку в «настоящую» историографию, а столетием позже ему последовал Оливер. Однако неясность относительно исторических корней масонства сохранилась и сохраняется по сей день. Лишь в самой минимальной степени она была уменьшена полным исключением масонской истории из Конституций в 1813 г., а последующее развитие «научного» и «фактологического» подхода, пионерами которого стали Финдель и Гоулд, почти не повлияло на ситуацию в целом.

Вторым фактором является то, что ритуал Мастера Масона сам по себе является театральным представлением, устанавливающим связь между франкмасоном и его библейским прошлым, а также и прошлым всего человечества[340]. Самые ранние масонские авторы без колебаний утверждали, что «с самого начала» в древности существовало четкое различие между рабочими масонами и «почетными» масонами, такими как Моисей, Соломон, и целым рядом благоволивших к масонству царей и покровителей, которые, как нетрудно предположить, не были каменщиками-строителями. Андерсон заявляет, что где-то в 14-м веке британское масонство позаимствовало «у Обществ и Орденов Воинственных Рыцарей» (вероятно, Рыцарей Храма) их священные обычаи, а в царствование короля Эдуарда IV (1461–1483) масонская организация обрела как окончательную форму — ложи, конгрегации или ассамблеи и т. д., определенные королевским предписанием, так и свою внутреннюю структуру и номенклатуру. А в конце 15-го века масоны, по утверждению Андерсона, были исключены из «Статута о работниках» на том основании, что их организация не была «конфедерацией» каменщиков. Здесь мы снова имеем дело с анахронистическим утверждением о разделении между «оперативными» и «спекулятивными», как будто разделение между Наукой и Искусством, с одной стороны, и Организацией — с другой, уже тогда началось в британском масонстве. Неясно, подразумевал ли Андерсон (а потом Престон), что в то время «оперативные» и «спекулятивные» (эти термины стали употребляться лишь спустя значительное время после основания Великой Ложи в 1717 г.) представляли собой только две тенденции (или два аспекта) масонства, а не две отдельные организации? Еще более запутанной становится картина у Андерсона, когда он говорит о конце 17-го в. Оставляемый им пробел лишь отчасти восполняется неясными упоминаниями о нескольких не-масонах, которые были приняты в масоны в рабочих ложах, а также о ложах в Йорке и Шотландии, которые, по-видимому, пребывали в состоянии упадка в начале 18-го в.

Уильям Престон, пишущий в 1804 г., утверждает, что «существование масонства можно проследить от начала мира». Он предлагает собственное понимание соотношения между «оперативными» и «спекулятивными»: «как оперативное масонство “подобающим образом применяет… правила архитектуры”, так спекулятивное масонство учит нас, как “повелевать нашими страстями… поддерживать секретность и практиковать благотворительность”». Но с самого начала последнее «тесно переплетено с религией — для того, чтобы возложить на нас строгое обязательство платить дань рационального почтения Божеству». Дойдя до 17-го столетия, Престон, как и Андерсон, называет Иниго Джонса Великим Мастером с 1604 по 1646 г. (за исключением промежутка с 1618 по 1636 г.). Как и Андерсон, Престон описывает непрерывную последовательность Великих Мастеров, которые все были знаменитыми профессиональными ар-хитекторами/строителями, в течение периода воссоздания «Августова стиля» в Англии; самым знаменитым из них, конечно же, является сэр Кристофер Рен, возглавлявший Ложу по 1702 г. Далее следует уже отмеченный загадочный пробел с 1702 по 1717 г., а затем описывается официальное начало франкмасонства, каким мы его знаем. Согласно Престону, некоторыми Братьями (в Ложе Св. Павла) где-то около 1716 г. было постановлено, что «для того, чтобы возрасти численно… привилегии масонства более не должны ограничиваться оперативными масонами, но распространиться на людей различных профессий…». Это, по-видимому, подтверждает ту точку зрения, что Престон (если не Андерсон) рассматривал два взаимодополняющих аспекта масонства как часть привилегий, которыми до тех пор пользовались лишь рабочие масоны. Статус «лож», Великими Мастерами которых были Иниго Джонс, Кристофер Рен и т. д., остается чрезвычайно неопределенным.

Однако, описывая распространение франкмасонства в 1730-х гг., Престон прямо утверждает, что ни одна европейская Великая Ложа (включая Великую Ложу Йорка), которая ведет свою историю с момента до основания Великой Ложи Англии в 1717 г., не может считаться существующей в правильном порядке. Более того, все существовавшие на тот момент европейские Великие Ложи либо «дарованы по депутации» Великой Ложей Англии, либо происходят от тех, которые ранее произошли от последней[341]. В то же самое время, комментируя отделение Ложи Древних от Великой Ложи Англии и ее последующее воссоединение с ней в 1779 г., Престон категорически утверждает, что «постановление, согласно которому авторитет каждой частной ложи происходит исключительно от Великой Ложи Англии… не может быть применено к той, которая ведет свой авторитет из другого канала, задолго до основания Великой Ложи.… [Ведь] в конце 17-го и начале 18-го века… братья… имели представленную им на усмотрение власть собираться как масоны в определенных количествах, в соответствии с их степенями, с санкции мастера работ там, где строилось какое-либо общественное здание… и, встречаясь таким образом, принимать в Орден братьев и членов… На братстве не лежало никаких ограничений [наложенных Великой Ложей]… [Тогда] древние постановления были единственным стандартом поведения…»[342]. Из этого следует, что, хотя каждая Великая Ложа в мире, существовавшая в конце 18-го в., официально происходила от Великой Ложи Англии, были, возможно, некие британские и Великие Ложи, к которым не мог быть применен этот исторический принцип. И не только потому, что они могли происходить непосредственно от каких-нибудь рабочих лож (в то время как Великая Ложа Англии была нерабочей par excellence), но они могли производить свой авторитет от каких-то других неизвестных лож и орденов, чье существование документально не подтверждено, и которые могли быть если не всецело спекулятивными, то по крайней мере более спекулятивно-ориентированными.

Любой человек, хотя бы чуть-чуть мыслящий исторически (да и просто логически), увидит здесь попытку утверждать две противоположные вещи одновременно — если вообще не назовет все это абракадаброй. Более того, сам Престон, провозгласив принцип приоритета Великой Ложи Англии (по крайней мере, в отношении континентального франкмасонства), не мог избежать искушения использовать лазейку, созданную им самим, не только в отношении Ложи Древних, но и говоря о Высших Степенях в Англии. Вот как он комментирует открытие в Лондоне (4 января 1787 г.) Великого Отделения Хародим: «Хотя этот орден древнего происхождения и ему было оказано покровительство в различных частях Европы, до сих пор не было никаких письменных упоминаний… о существовании такой ассоциации в Англии»[343]. Это, несомненно, классическая фигура исторического лукавства, которая с тех пор многократно использовалась многими масонскими писателями — и это вовсе не означает того, что она обязательно исторически неверна. Поскольку прямой путь назад был столь накрепко заблокирован судьбоносной датой — основанием Великой Ложи в 1717 г., Престон на самом деле избирает окольный маршрут Высших Орденов и Ложи Древних для того, чтобы обрести некоторую широту взгляда.

И. Г. Финдель, писавший в Германии в 1869 г., пытается использовать более научный подход. С самого начала он отделяет вневременную концепцию франкмасонства от франкмасонства как исторического института: «Идея… стара как человеческая цивилизация, ее источник лежит в человеческом сердце, как источник языка — в духе. Следовательно, мы находим эту идею уже существовавшей в самые отдаленные эпохи как смутное предчувствие. Будучи воплощена в жизнь, она приобрела формы, подобные современным, так что мы можем найти ее следы в мистериях древних, в римских сообществах строителей и в средневековом Братстве оперативных масонов.… Итак, современная форма идеи франкмасонства восходит к этим трем источникам, что, конечно, не означает, что масонская организация может быть непосредственно исторически связана с ними. Ослепленные абсурдным самомнением и эксцентричным желанием доказать чрезвычайную древность Организации, многие яростно боролись с идеей, что Братство произошло из оперативного масонства; или, видя, что древние символические знаки и церемонии в ложах имеют явное сходство с мистериями древних, позволили себе быть обманутыми и введенными в заблуждение…»[344]. Следуя своему французскому предшественнику в изучении масонской истории аббату Грандидье, Финдель рассматривает Ложи (Hütten) немецких строителей соборов 13-го в. как более или менее первые масонские ложи в Европе. В 1459 г. в Ратис-боне «примерно через двадцать лет после постройки башни собора Страсбурга… Мастера индивидуальных лож собрались… и составили Акт Братства, устанавливающий Великую Ложу (Haupthbtte) и должность Великого Мастера всей Германии в Страсбурге. Император Максимилиан подтвердил это в 1498… а в 1563 был обновлен и опубликован устав»[345]. Финдель приписывает этой организации наличие Трех Степеней (Подмастерья, Компаньона и Мастера), комплекс тайных церемоний и особый масонский девиз («Свобода»). Согласно ему, эти немецкие масоны были, весьма вероятно, связаны с мистериями древних через посредство Римской Архитектурной Коллегии времен поздней античности. Эта связь, однако, не более чем формальная, поскольку «германские каменщики (Steinmetzen) подвергли столь полной… метаморфозе изначальный смысл того, что они, по всей возможности, могли получить от… римлян, что мы должны рассматривать их законы и обычаи как нечто принципиально новое»[346]. Финдель утверждает, что с самого начала в члены немецких лож принимались некоторые непрофессионалы (покровители). Поворотным пунктом всей масонской истории явилось слияние британского и немецкого франкмасонства, которое в его описании выглядит несколько темно:

«Только когда Братство Steinmetzen достигло совершенства или, точнее, приблизилось к упадку, начинается реальная история франкмасонства в его нынешнем значении. В 1717 г. франкмасоны приняли подлинные законы, правила и обычаи Steinmetzen за образец»[347], поскольку, объясняет он, «римские коллегии в Британии исчезли в результате разрушительных вторжений скоттов и саксов, в то время как масонская традиция Йорка (вместе с Конституцией Ательстана) является чистым вымыслом». Говоря же о масонских таинствах, он настаивает, что английские масоны «приобрели их от немецких Steinmetzen… которые заимствовали их у других немецких корпораций… а частично… из церковных и монашеских правил…»[348]. Так что, продолжает Финдель, «современное франкмасонство является прямым потомком и преемником в непрерывной линии Оперативного Братства масонов Средних веков»[349]. Или, если мы обратимся к британскому франкмасонству, как оно описано Андерсоном, с которым согласен Финдель, первые четыре ложи «были Ложами Оперативных и Принятых Масонов…»; соответственно, памятуя все того же Андерсона, вся история франкмасонства до 1717 г. — «не более чем история архитектуры».

Рассказ Финделя начинается с немецких камнерезов, которым покровительствовал аббат Вильгельм фон Хиршау, пфальцграф Шенренский (1080–1091), сыгравший такую же роль в немецком масонстве, какую король Ательстан — в английском, только вместо Йорка здесь выступает Магдебург, а вместо конца 9-го в. — начало 11-го. К середине 13-го в. и все еще задолго до появления первых датированных статутов «многие ложи стали независимыми от монастырей и тесно связаны друг с другом, сформировав одну Генеральную Ассоциацию.… Они имели особые знаки, по которым узнавали друг друга, и тайные церемонии и были… связаны друг с другом определенными законами Гильдии. Они практиковали строгую нравственность, были справедливыми, честными и были добрыми христианами». Финдель подчеркивает, что в Германии «Братство масонов было, без всякого сомнения… еще более ранним плодом духа объединения», который, вместе с духом готической архитектуры, процветал вплоть до середины 15-го века. Эта дата может рассматриваться как конец «золотого века» в истории немецкого масонства и начало упадка в строительстве соборов. Именно в это время, в 1459 г., появляется первый статут, тогда же впервые начинает употребляться масонская номенклатура Трех Степеней, а в Страсбургском кафедральном соборе учреждается Великая Ложа, предположительно всех немецких масонов[350]. Реформация нанесла смертельный удар готическому стилю и церковной архитектуре в целом, но «… когда Братство находилось в упадке, целью Ассамблей стало не столько улучшение и совершенствование искусства, сколько сохранение церемоний и возможность проведения диспутов внутри собственной юрисдикции»[351].

Далее следует исторически очень важное замечание: «… После Реформации… когда символы объяснялись реже… и церемонии не были ясно понимаемы и постепенно теряли свой смысл, во многих местах каменщики объединились с Гильдиями Строителей[352]… Однако не совсем так обстояло дело в Англии… где они сохранили свои церемонии, так что, когда было основано современное Братство, они все еще находились в употреблении, и нужно было только придать им новое значение»[353]. Другими словами, английские франкмасоны не только каким-то образом сохранили систему значений, ранее заимствованную от немецких Steinmetzen, но им также удалось пережить период Реформации и пост-Реформации в их собственной стране без того, чтобы слиться с какой-либо профессиональной организацией — Гильдией или любой иной. Дело в том, что настоящие франкмасоны — и, судя по всему, Финдель в этом совершенно убежден — никогда не были корпорацией в юридическом смысле, поскольку это было Братство с его собственными секретами, вроде знаменитого (а для некоторых и пресловутого) Немецкого Vehmè[354].

Религиозные воззрения немецких масонов были «строго противопоставлены всеобщему разложению духовенства, равно как и строгой ортодоксии Церкви»[355]. Эти воззрения отразились во многих работах резчиков по камню, таких как сцена в соборе в Нюрнберге, изображающая монахиню в объятьях похотливого монаха, или в Страсбурге, где вырезан осел, который служит мессу у алтаря, или в Вюрцбурге, где можно увидеть «столпы Иахин и Боаз»; все это, утверждает Финдель, говорит о том, что немецкие Steinmetzen несли дух Реформации до самой Реформации. Последняя регулярная ассамблея немецких масонов была проведена в 1563 г. Тридцатилетняя война положила конец какому-либо строительству новых церквей. В 1681 г. Страсбург был оккупирован французами, а в 1731-м по приказу специального Имперского Съезда все Haupthütten (Великие Ложи) были упразднены. К этому времени, однако, уже могли появиться первые немецкие ложи, санкционированные Великой Ложей Англии[356]. Переходя к английским, шотландским и ирландским масонам, Финдель говорит, что «к ним относились, как ко всем остальным гильдиям», указывая на Статут Эдуарда III (1359) и последующий запрет «всех Конгрегаций, Отделений, Правил и Клятв». Все упоминания о масонстве до 14-го в. в Старых Предписаниях он рассматривает как лишенные какой-либо исторической ценности. Они имеют чисто воспитательное значение («чтобы читаться вслух в ложе») и чисто символический смысл. Так, когда мы читаем о Йоркской Хартии, мы должны относить ее не к 926-му г. (как в ней самой говорится), а к намного более близкому времени, когда упоминания о «древнем масонстве в Йорке» (с королем Ательстаном, Эдвином и т. д.) были эмблемами древности масонства вообще. Согласно Финделю, царствование Эдуарда III (1327–1377) есть начало настоящей истории франкмасонства в Англии. Впрочем, вопреки утверждениям автора, что «английские франкмасоны и немецкие каменщики были на самом деле ветвями одного Братства»[357], английское масонство представлено в книге Финделя изолированным и сосредоточенным на собственных праисторических корнях и легендарных предшественниках. Картина становится еще более неясной, когда Финдель, повторяя легенды из книг Андерсона и Престона, упоминает о неких галльских масонах, прибывших в Англию при Карле Великом; автор даже не пытается хотя бы в общих чертах набросать «обобщенную легендарную версию», которая могла бы дать немецким, французским и английским масонам некую «общую предысторию»[358]. Последнее, однако, оказалось для него непосильной задачей: если английские (так называемые) Готические Предписания (какого бы происхождения и времени они ни были) содержат богатый легендарный материал, то во французской и немецкой масонских традициях легенды немногочисленны и зачастую сохранились лишь в устной, некодифицированной форме. Так что английская масонская легенда остается не только оторванной от действительной английской масонской истории, но и, при всем уважении к Финделю, ей не находится сколько-нибудь существенных континентальных параллелей.

Финдель, однако, не мог не чувствовать, что решение основной загадки масонской истории, загадки о том, когда, где и как средневековая профессиональная ассоциация стала превращаться в нечто более необычное — в не вполне профессиональное и в не совсем в организацию, — следует искать в самом характере профессии церковных строителей. Все началось с того, что у такой ассоциации, как у представителей любого другого ремесла или профессии, появились собственные эмблемы и символы, но, в отличие от всех других ремесел или профессий, она в итоге сама приобрела символические черты. Комментируя описанное у Престона постановление (при Эдуарде III), повелевающее, чтобы «каждый художник и ремесленник оставался в рамках какой-либо одной профессии (называемой “таинством”)», Финдель не замечает того факта, что таинство здесь является символической формой, которую каждая перечисленная профессия приобрела в средневековой корпоративной структуре. Именно благодаря собственному «таинству» масонство стало таким любопытным занятием и такой странной организацией, а не наоборот[359]. Именно поэтому непредвзятый наблюдатель, наткнувшись на такой пассаж у Престона (подробно цитируемого Финделем): «В третий год царствования Генриха IV [1425] франкмасонам было запрещено собираться постановлением Парламента», — должен сразу же задать себе вопрос: «Кто же были эти франкмасоны, против которых было направлено данное Постановление? Были ли это ремесленники, которые действительно были подчинены, без исключения, пресловутому “Статуту о работниках”?» Финдель, однако, не задает этих вопросов, поскольку в своем историческом подходе он еще слишком близок к своему предмету, чтобы дистанцироваться от него, как это сделал его непосредственный последователь Гоулд. Английские ложи 15-го и 16-го вв. обладали определенной амбивалентностью, скрыть которую не удалось даже Андерсону. Например, Финдель цитирует из Уайата Пэпу-орта: «Мы склонны думать, что Ложа, или как бы она ни называлась, была просто бригадой строителей, сформированной для выполнения работы в этих соборах… и сильно отличалась от профессионального объединения, гильдии или общества, которые могли существовать в тех же самых городах в то же самое время»[360].

Конец «эпохи готики» и начало Реформации должны были повлиять на британское франкмасонство (каким бы оно ни было!) образом, сходным с тем, как это было в Германии, — если бы не появился «Августов стиль» в архитектуре, столь прославляемый Андерсоном и его последователями. Именно это может рассматриваться (по крайней мере, отчасти) как причина того, что ложи рабочих масонов в Англии либо выжили, либо трансформировались (опять-таки отчасти) в ложи не-рабочих масонов. Это вполне могло произойти в Англии 17-го века, но никак — в Германии, разрушенной Тридцатилетней войной. В этом можно видеть избыток интеллектуальной энергии, который в поисках формы для себя обретал ее в широком спектре объединений — от Королевского Общества до Великой Ложи. Следовательно, основной спор — произошло ли франкмасонство непосредственно от реальных братств рабочих каменщиков (Финдель) или было связано с ними чисто символическим и имитационным образом (Гоулд), равно как и о том, появилось ли оно впервые в Англии или в Германии, — кажется абсолютно неважным. В Англии в начале 17-го века должен был появиться некий дополнительный (и еще не объясненный исторически) фактор, некий мощный импульс, принудивший некоторых людей придать своим религиозным, моральным и интеллектуальным стремлениям форму, соответствующую «старым» формам братства масонов.

Единственное, что остается для Финделя несомненным, — это то, что люди этой профессии постепенно разделились на обладающих знанием и интеллектуальными стремлениями и тех, кто обладал исключительно профессиональным умением. Неудивительно, что первые обнаружили, что они намного ближе к просвещенным людям своей эпохи, в то время как вторые были вытеснены в категорию лиц тяжелого физического труда, откуда они в конечном счете вновь возникли спустя столетие, чтобы вновь присоединиться к организации в качестве полноправных членов Лож Вольных и Принятых Масонов. На этом новом этапе разрыв между более умелыми и менее умелыми строителями снова начал постепенно сокращаться и «… лица, которые не были оперативными, начали приниматься в члены лож, тем самым вливая в них интеллект, свежую жизнь и бодрость. Только это одно и спасло Организацию от погружения в забвение»[361]. Можно, конечно, спросить, во-первых, почему эта организация должна была погрузиться в забвение, а во-вторых, если это произошло, то не потому ли, что к концу 17-го в. она уже забыла о своем собственном смысле. Если, возникнув в старых немецких ложах строителей соборов, она пришла в упадок вместе с храмостроительством как в Германии, так и в Англии, то почему этот упадок не был просто остановлен «возрождением архитектуры» с приходом «Августова стиля» в Англии, но потребовалась целая «революция» с вливанием новых интеллектуальных сил людей других профессий? Финдель продолжает: «Томас Босуэлл, эсквайр из Очинлека, был избран Смотрителем в Ложе Св. Марии в Эдинбурге в 1600 г., а Роберт Морэй, генеральный квартирмейстер шотландской армии, был возведен в степень Мастера Масона в 1641 г., а Элиас Эшмоул был принят в масоны в Ложе в Уоррингтоне (Ланкашир) 16 октября 1646 г…. а графы Кассилис и Эглингтон были… около 1670 года приняты в Подмастерья Ложей Килвиннинга и… были отличены от рабочих масонов названием Принятых Масонов»[362]. Все эти факты, свидетельства о которых случайны и не поддерживаются никакой официальной документацией лож, были сообщены масонскими историографами 18-го века и стали общим местом в сочинениях их последователей в 19-м веке, включая Финделя. Намного более оригинальным, чем его предшественники, Финдель кажется в своих попытках объяснить факт возрождения масонства в 18-м веке изменением интеллектуальной и духовной атмосферы эпохи. При этом, однако, он подчеркивает различие между самими идеями и их практическим (особенно политическим) применением. Так, настаивая на том, что «нет ни малейшего основания утверждать, что масоны во времена Кромвеля принимали активное участие в политических событиях…»[363], он в то же самое время утверждает, что «решимость сбросить любое обременительное иго, сформулированное Бэконом в философии и Кромвелем в политике, скоро пропитала собой целое поколение… и стала одним из факторов… которые в особенности произвели трансформацию, произошедшую с Братством»[364].

Три события, — хотя они и произошли вне (или на отдаленной периферии) масонства, — судя по всему, сыграли важную роль в создании условий его кристаллизации: розенкрейцерство, выход книги Дюпюи «История осуждения храмовников» (опубликована в 1605 г.) и распространение английской и континентальной деистической литературы. Что касается розенкрейцерства, достаточно отметить, что Финдель был, вероятно, первым масонским историком, попытавшимся представить розенкрейцерство, каким оно было до 1760 г., как боковое ответвление широкого европейского эзотерического движения, основной поток которого составляло масонство. Что же до Дюпюи, то Финдель видит историческое значение его работы в том, что он дал описание правил ордена тамплиеров. Финдель видит поразительные параллели между ними и правилами франкмасонов. Их можно найти и в обычаях обитателей Новой Атлантиды, описанной Фрэнсисом Бэконом в начале 17-го века. Еще более поразительны некоторые пассажи в Opera Didactica Яна Амоса Коменского, которые «дословно совпадают с выражениями Конституций Андерсона»[365]. Финдель объясняет эти сходства, указывая на то, что они являются симптомами общего изменения в духовной атмосфере, которое, в свою очередь, определило последующее превращение оперативного масонства в спекулятивное. Эта трансформация ни в коем случае не могла бы произойти, если бы не латентный период вызревания идей, по всей очевидности отсутствовавших в Старых Конституциях оперативных масонов, среди которых наиболее важными были идеи британского деизма. Согласно Финделю, это представляло собой своего рода «интеллектуальную революцию», одним из следствий которой было то, что франкмасонство прекратило быть узкопрофессиональным и стало универсальным[366].

Финдель полностью принимает распространенную версию Генеральной Ассамблеи, состоявшейся 27 декабря 1663 г., «на которой Великим Мастером был избран Генри Джермин, граф Сант-Албанский… который назначил Кр. Рена и Джона Уэбба своими Смотрителями», и относит Устав (его рукопись) к периоду вскоре после нее[367]. Подобно некоторым другим авторам, он объясняет упадок Ложи в Йорке тем, что Лондон перестраивался по проекту Кристофера Рена, и масоны участвовали в работах в столице. Однако это нисколько не улучшило ситуацию в ложах Лондона. Упадок, по-видимому, охватил организации по всей стране, и франкмасонство было спасено от полного вымирания только решением, что «привилегии масонства не должны более ограничиваться оперативными масонами», что обозначало «конец древнего масонства» как гомогенной организации. С этой целью «… давно предполагавшееся отделение франкмасонов от ремесленных гильдий было теперь [т. е. около 1716] наконец проведено в жизнь»[368].

В нижеследующем описании немецкой ситуации Финдель делает важное замечание — это не только его пристрастный взгляд, но и обобщенное историческое наблюдение относительно тогдашнего масонства в целом: «Небольшие остатки древних “Bauhütten”, состоящих отчасти из оперативных масонов, а отчасти из друзей архитектуры или из принятых масонов, влачили бедственное существование в начале 18-го столетия. Каменщики, завершив порученное им возведение зданий, рассеялись по стране, в то время как… многие из “принятых”… как рассказывается, занялись розенкрейцерской философией, то есть алхимией и теософией, что, однако, ни в коей мере не способствовало социальному взаимодействию»[369]. В связи с Древними масонами Финдель ставит вопрос об историчности масонства в целом: «… новая секта… причинившая так много неприятностей, не возникла вплоть до более позднего периода и ошибочным образом ассоциировалась с событиями более раннего времени [1739]». Далее он кратко излагает свою критическую концепцию: «… Древние конституции масонов, составленные на много веков раньше, были обязательным законом для всех лож, пока не были замещены… Андерсоновой Книгой Конституций… Невозможно установить, продолжали ли “старые Ложи” без перерывов собираться с 13-го в. по 1712 г., или какова была их судьба на протяжении всего этого времени»[370]. Так, обсуждая события в «предшествующей» масонской истории, Финдель упоминает о законах, нормах и собраниях лож, а не о ритуалах, поскольку они начали вводиться только между 1721 и 1731 гг. Наконец, в отношении Высших Степеней (и, в частности, Королевской Арки) он настаивает, что это явление «решительно французское» и абсолютно эклектичное. Он пишет: «Рэмзей называет французскую Королевскую Арку ne plus ultra масонства… но… на самом деле эта степень… имея в себе лишь немного духа и еще меньше хорошего вкуса, была сфабрикована из запутанной смеси фрагментов… Ветхого Завета… из истории и басни, из религиозных догм и масонской традиции»[371].

Пытаясь установить непосредственную связь между франкмасонством и английским деизмом, Финдель идет намного дальше, чем все другие авторы до него (и весьма многие после), и не только утверждает, что деистическая «… интеллектуальная революция… внесла существенный вклад в окончательную трансформацию франкмасонства из оперативного в универсальное, спекулятивное общество…», но вполне всерьез полагает, что «Пантеистикон» Джона Толанда мог предоставить Обществу литургическую форму для его ритуала посвящения[372]. Вариации и изменения в масонском ритуале он объясняет, предлагая гипотезу о существовании, бок о бок с традицией Конституций, «… использовавшихся Катехизисов [ритуалов], передававшихся исключительно устно… что и стало причиной возникновения нескольких вариантов прочтений»[373].

Прежде чем мы расстанемся с Финделем, стоит заметить, что он был первым масонским историком, сделавшим предмет своего изучения всецело экзотерическим и — вероятно, в силу своего протестантского происхождения — представившим Цех Трех Степеней как единственную аутентичную форму масонства. Настойчивое утверждение им исторического приоритета немецкого масонства кажется тем более странным, что он сам был не способен привести удовлетворительные свидетельства существования какой-либо реальной связи между немецким и английским масонством до начала 18-го века.

Р. Ф. Гоулд начинает свою знаменитую книгу, впервые опубликованную в 1903 г., с проведения четкого различия между двумя аспектами масонской истории — специфическим и общим. Если рассматривать масонство (как оно возникло в начале 18-го века) в первом аспекте, то оно предстает как всего лишь одно из многих тайных обществ, а его форма, характер и идеи сформировались в соответствии с модой, преобладающей уже в конце 17-го столетия. Гоулд пишет: «Следовательно, если мы можем проследить обычаи любого другого общества, связанного клятвами, как оно существовало, скажем, до 1725 г., есть большая вероятность, что на него никоим образом не могло повлиять масонство. Если же мы переходим от 18-го к 19-му веку, то, что ранее было только подозрением, становится более вероятным. Свидетельства о существовании в настоящем каких-либо стойких обычаев ни в коей мере не доказывают их давнишнего происхождения. Когда речь идет о ритуалах друзов в Ливане — если, конечно, авторы, от которых мы получили сведения, не были введены в заблуждение более или менее воображаемыми сходствами — то мне представляется, что эти сектанты… переняли некоторые практики у масонов»[374].

Такие «модернизирующие» тенденции не должны удивлять нас у Гоулда. Он был первым масонским историком, вполне сознательно видевшим в Братстве конкретный исторический феномен, а не просто проявление универсальной тенденции или вечную трансисторическую реальность. Абсурдность его предположений насчет друзов только показывает, до какой степени сильна у него тенденция к «сверхмодернизации» истории франкмасонства. Общий аспект масонской истории — а точнее, предыстории — существует для Гоулда только как предположение, а в любом сходстве с другими древними духовными движениями он видит, чаще всего, простое совпадение. Гоулд пишет так: «Примеры более древних объединений такого типа можно увидеть у персидских суфиев», или «ни одна из древних мистерий не представляет собой более интересного предмета, чем мистерии митраизма»**. Совершенно невероятно, чтобы древние митраисты или суфии имели общее происхождение с масонами. В то же время Гоулд допускает: общий аспект масонской предыстории до 1717 г. может означать, что франкмасонство было одним из очень многих тайных (или отчасти тайных) обществ, характер которых определялся факторами и тенденциями намного более древними (и намного более общими), чем их конкретные исторические проявления. Одна из этих тенденций состояла в том, чтобы рассматривать архитектуру в качестве символа Вселенной и включать некоторые тайные ритуалы посвящения в данную космологическую модель.

Гоулд (примерно как и Финдель) утверждает, что первоначальный характер масонства определяется особенностями разделения труда с 14-го по 16-й век. Одни профессиональные гильдии противостояли другим, мастера противостояли подмастерьям, местные работники — приезжим, работающим по найму, монастырские строители — строителям городских соборов и т. д. Определенное сходство можно увидеть между немецкими Steinmetzen с их Bauhütten и Постановлениями (как в Торгау в 1462 г.), с одной стороны, и английскими и шотландскими франкмасонами с их ложами и конституциями — с другой. Немецкое масонское поименование «Отца, Сына и Святого Духа; нашей Благодатной Матери Марии; и… Святых Четырех Коронованных Мучеников (Quatuor Coronatï)…»[375] может рассматриваться (в особенности в последней части) как результат неких возможных контактов между масонством двух стран, но не более.

Возвращаясь к фактам, о которых говорит Гоулд, — а делает он это в специфически масонской манере, даже когда речь идет о 15–16 вв., — необходимо отметить три момента. Первый — это существование индивидуальных и стандартных знаков, при помощи которых масон может быть опознан как человек, принадлежащий к обществу Steinmetzen. До этого момента нам неизвестны специальные ритуалы (подобные, скажем, «хирамичес-кому»), связанные с этими знаками, — хотя весьма вероятно, что посвящение в них сопровождалось определенными церемониями. Второй момент касается тайных «мистерий», которыми, согласно Гоулду, «были, несомненно, искусная резьба по камню и подготовка к работе и составление проекта: ремесленнику было запрещено обучать кого-либо этим видам работы»[376]. Третий момент состоит в том, что «немецкие каменщики получили от монастырских строителей тайное архитектурное учение, мистическую науку о числах… и особые символические предметы, такие как компасы, угольник, молоток… и складной фут, которые имели моральное значение в их ложах»[377]. Последнее утверждение поддерживает убеждение Гоулда в том, что социальный базис немецкого масонства в период его возникновения охватывал две группы рабочих — монастырских и соборных строителей; и те и другие оказались за рамками или на периферии системы гильдий — что, вместе с их автономией и сравнительной независимостью от растущей власти муниципалитета, предопределило особый характер масонства как организации.

Если посмотреть сквозь призму Трех кодексов (1459, 1462 и 1563), регулировавших функции масонов и подтверждавших их права и привилегии, то кажется, что они занимали промежуточное положение; они не были ни странствующими, ни оседлыми, ни городскими, ни сельскими жителями, ни клириками, ни вполне мирянами. С одной стороны, это промежуточное положение привело к тому, что немецкое масонство не вполне вписывалось в систему разделения труда в период позднего Средневековья; с другой, оно делало немецкое масонство более чувствительным к социально-экономическим условиям и политическим изменениям, происходившим в обществе. Вместе с Финделем Гоулд объясняет последующий упадок Steinmetzen окончанием строительства основных соборов, Реформацией и Тридцатилетней войной. Последний удар был нанесен имперским указом 1707 г., отменявшим верховенство Главной Ложи, и эдиктом 1731 г., который «признавал нелегальными все масонские церемонии»[378]. Гоулд категорически отвергает мнение, что спекулятивное масонство в Англии и Шотландии произошло от Steinmetzen (что утверждается Финделем и, в особенности, аббатом Грандидье), и закрывает тему немецкого масонства следующим утверждением: «Хотя существовало большое внешнее сходство между обычаями Steinmetzen и франкмасонов, никакой связи между ними не было установлено вплоть до 1779 г.»[379]. Немецкие масоны не смогли перерасти свой тип средневековой цеховой профессиональной ментальности, и хотя они и были довольно образованны, «неизбежен вывод, что они… никогда не достигали (в отличие от английских франкмасонов) уровня спекулятивной науки»[380].

История французского «до-франкмасонского» масонства, как она нарисована Гоулдом, может быть кратко изложена в следующем виде[381]. Во Франции 16-го века существовало странное сообщество работавших по найму, известное как Compagnonnage, состоявшее из трех содружеств, а именно: «Содружество Соломона», в которое входили каменщики всех религиозных убеждений и верований; «Содружество Мэтра Жака», в которое входили только каменщики-католики; и «Содружество Мэтра (или Отца) Субизе», объединявшее плотников-католиков. Все они периодически совершали Tour de France, путешествуя по большой территории, в основном на юге страны (включая несколько городов), где они получали пищу, жилье, работу и, если последней не оказывалось, кредит. Эти города получили название les villes du devoir, a эти рабочие стали называться les Compagnons du Devoir. Среди их оригинальных обычаев, упоминаемых у Гоулда, особенно интересны следующие три:

1. Похороны. Компаньоны образуют круг вокруг могилы, плакальщик опускается на одно колено, читается молитва, и когда опускается гроб, «два компаньона становятся на четыре угла пары перекрещенных палок, каждый из них пожимает другому правую руку, они шепчут друг другу на ухо, на мгновение обнимают друг друга и затем удаляются. Это совершают все присутствующие компаньоны по очереди».

2. «… У Компаньонов, за исключением Сынов Соломона, бы л о принято по достижении статуса Мастера покидать Сообщество…» Удивительным образом, Гоулд никак не комментирует этот обычай, хотя и приводит историю о том, как в 1651 г. архиепископ Тулузы строго запретил все обычаи компаньонов под угрозой отлучения от Церкви, — так что возможно, что до этого события Мастера были членами всех трех Содружеств. В то же время можно предположить, что по своему происхождению Compagnonnage был на самом деле организацией молодых ремесленников по определению и что принятие Мастеров в нее произошло намного позже, когда гильдии уже утратили господство в городах.

3. Историческая легенда Сообщества в целом сильно отличается от легенды английского масонства[382]. Согласно одной из традиций, «Содружество Соломона» возникло в Шартре, а два других — в Орлеане. Согласно Орлеанской легенде, «Компаньоны Соломона» отделились от остальной части Compagnonnage в начале 14-го века и «были взяты под защиту Жаком Моле, Великим Мастером Храмовников… который ввел мистические формы во Франции, причем в их церемониях фигурировали Соломон и его Храм».

Можно также предположить, что «Содружество Соломона» могло иметь некую связь с английским франкмасонством до формирования Великой Ложи Англии. Однако историография Compagnonnage основывается на материалах значительно более позднего происхождения, чем в Англии, и «внезапно возникла» только в 1839 г., т. е. по крайней мере столетие спустя после появления масонской историографии в Англии. И что намного более важно, к тому времени, когда во Франции начали заниматься историей масонства, французское масонство уже испытало на себе столь сильное влияние английского, что французе кая масонская историография едва ли смогла избегнуть влияния[383].

Пытаясь проследить конкретные следы институционализированного масонства в Британии, Гоулд начинает с трех терминов: Ложа, Масон и Смотритель. Ложа резчиков по камню была учреждена в Дареме в 1432 г. «Смотритель Ложи масонов в соборе Йорка» упоминается в 1476 г. Первая шотландская ложа была основана в Абердине («Masownys of the luge», 1483), затем появляется Ложа в Данди (1536)[384]. Первое упоминание о Лондонской Компании Франкмасонов в 1376 г. ясно показывает, что в то время термин «франкмасон» {freemason) широко употреблялся. Гоулд не без основания настаивает на том, что значение термина отсылает к качеству камня, а не к статусу каменщика. Другими словами, франкмасон — это масон, который работает со «свободными» камнями, уже приготовленными для строительных работ, а не с «грубым» сырьем. Очевидно, именно в таком смысле этот термин используется в Йоркском Свитке (ок.1600), хотя его первое официальное употребление в названии Лондонской Компании «ассоциируется со свободой» этого общества[385].

В своей датировке старых масонских рукописей Гоулд столь же традиционен и ортодоксален, как любой предшествующий масонский историк. Старейший из них, знаменитый манускрипт Региус, он датирует первой четвертью 15-го века; второй по древности манускрипт Кука — концом 15-го в. В отношении их обоих он утверждает, что «их содержание было скопировано… с какого-то более раннего сочинения…» и что «в них содержатся намеки на Ассамблеи…»[386]. Допуская существование множества масонских лож в 14-м столетии, Гоулд сохраняет осторожность в отношении ключевого вопроса об Ассамблеях — и здесь расходится во мнениях с Андерсоном, когда предполагает: «… хотя может показаться, что нет никакого разумного основания для представления о том, что английские масоны Средних веков встречались на легальных (или законных) ассамблеях… есть свидетельства их обычая устраивать нелегальные ассамблеи с целью изменить общее направление законодательства»[387]. Он пишет: «Влияние… Бр. Андерсона… еще не полностью исчезло. Франкмасоны более не верят в его мифического Великого Мастера, но они не могут отказаться от его в равной степени мифических Ассамблей»[388]. В споре, возникшем из-за достаточно путаного описания масонства в 14-м столетии, остается открытым один очень важный вопрос: действительно ли пресловутый «Статут о работниках» Эдуарда III (1349, 1350, 1360), поставивший вне закона все масонские «союзы, конгрегации, клятвы и постановления» (включая почти легендарное «освобождение от налогов» на основании того, что ложи были в то время непрофессиональными и спекулятивными), подразумевал, что последние были действительно легальны и действительно существовали вплоть до их запрета? Если нет, то все стройное здание средневекового масонства разваливается на части. Ведь в этом случае ни вышеупомянутая Лондонская Компания Масонов, ни знаменитое упоминание о «Генри де Иевели… мастере-масоне Вестминстерского Аббатства» (1388–1395) и «масоне Эдуарде III» (согласно документу 1598 г.), ни даже Статут 1445 г., в котором уточняется размер «заработной платы франкмасона (frankmason)[389], не могут свидетельствовать в пользу существования сообщества, объединявшего всех масонов, представляющего их перед законом и регулирующего их профессиональную деятельность. Регулирование заработной платы, последовавшее за введением в действие Статута (который, по словам Гоулда, был «хуже чумы… и хуже, чем… рабство»[390]), возможно, не имело никакого отношения к членам Лондонской Компании Масонов или к лицам, участвовавшим в строительстве Вестминстерского аббатства. Согласно Гоулду, Компания была чисто профессиональным сообществом, которое не имело никакой официальной связи с каким-либо тайным масонским обществом (или с идеей руководящего органа такого общества)[391]. Масонские ложи продолжали свое более или менее раздельное существование в течение 16-го века, когда, по словам Гоулда, «… масонство пересекло меридиан… и осталось собственной тенью… вплоть до конца 17-го века…»[392]. Между тем возник совершенно новый обычай — принятия в масонские ложи непрофессионалов. Комментируя самую раннюю точно датированную запись о непрофессионале, являющемся членом масонской ложи, — Протокол Ложи Эдинбурга от 8 июня 1600 г., где упоминается присутствие Джеймса Босуэлла, лэр-да Очинлека, — Гоулд подчеркивает, что «… спекулятивное или символическое процветало бок о бок с оперативным». Помимо прочего, об этом «можно сделать заключение… на основании декларации Пресвитерианского Синода 1562 г. о том, что некоторые служители церкви… были франкмасонами»[393]. Наиболее интересно, однако, то, что не только не-масоны начинают приниматься, но появляется специальная категория лож, для которых «принятие» становится обычным делом, если не основной целью их существования[394].

Семнадцатое столетие было временем необузданного любопытства. Читая книгу Джона Обри «Краткие жизнеописания» (на нее не раз ссылается Гоулд), нельзя не почувствовать, что это любопытство было направлено не только на объекты искусства, феномены природы, числа, здания, пейзажи, системы идей и представлений, но прежде всего на самих людей, их сознание, образ жизни и характеры. Мы можем предположить, что значило «быть принятым» для человека и как он мог стать в глазах многих других объектом особого любопытства. Мы можем также представить себе, что в эпоху непрестанной политической борьбы и обострения религиозной розни «принятие» могло предоставить своего рода нейтральное пространство, пусть сколь угодно малое, где можно было «перевести дух». Именно в это время стало ясно — вероятно, более, чем когда-либо раньше, — что политика и религия столь тесно переплетены друг с другом, что у человека практически не остается возможности бегства от одной в другую. В то же самое время все еще кажется весьма маловероятным, что сколь-нибудь значительное число образованных джентльменов было принято в ложи; возможно, пара сотен, не более того. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы масонство начало радикально менять свой внешний вид, характер и функцию.

Одним из непосредственных последствий этого изменения был тот поток сведений о масонских обычаях и ритуалах (более или менее из первых рук), который шел от принятых — против чего, по видимости, «принявшие» не предостерегали их. Более того, иногда дело выглядит так, будто последние действительно желали того, чтобы «принятые» делились этими сведениями со всеми, кому это могло быть интересно. Гоулд цитирует знаменитый отрывок из «Дневника» Элиаса Эшмоула (март 1682), где тот повествует о своем присутствии «на Благородном обеде, приготовленном на средства новопринятых масонов», где, за исключением его самого и двух других лиц, все были членами Масонской Компании Лондона — и это было через 35 лет после того, как он стал принятым масоном[395]. И, конечно же, Гоулд пространно цитирует «Естественную историю Стаффордшира» д-ра Роберта Плота, где ясно утверждается, что существовал «обычай… принятия Джентльменов в Общество Франкмасонов… распространенный более или менее по всей Стране…»[396]. Похоже, осознав, что в качестве профессионального сообщества они находятся в состоянии упадка, масоны принялись сознательно искать выход из затруднительного положения, превращаясь в нечто абсолютно отличное от того, чем они были столетием раньше, расширяя свою социальную базу[397]. Кажется маловероятным, что «принятое» или «спекулятивное» масонство могло внезапно появиться в 1717 г. из «оперативного» (как Deus ex Machina) уже вполне сформированным. Однако независимых исторических свидетельств, связывающих даже франкмасонство и архитектуру в Британии, не говоря уже о других профессиях, которые обеспечили приток новой крови в ложи после возрождения в 17-м веке, чрезвычайно мало[398]. Даже говоря об одной из старейших, согласно масонской традиции, лож в Британии — Старой Ложе в Йорке, — Гоулд вынужден признать: хотя «… по крайней мере с 1705 г. она была исключительно спекуля-тивнойили символической… не сохранилось никаких протоколов от периода до 1712 г.»[399]. Столь же плохо документирована и история ирландского масонства в 17-м веке.

Что же касается шотландского масонства, Гоулд не видит никакого смысла в том, чтобы рассматривать его отдельно от его южного соседа. Он говорит: «Действительно ли Старые Конституции франкмасонов выполняли одну и ту же функцию в северной и южной Британии, определить невозможно. Но нам не известно ни одной организации, которая могла бы быть беспристрастно описана как имеющая чисто шотландское происхождение»[400]. Конечно, ни для шотландского, ни для английского масонства невозможно установить никакой генеалогии типа «Материнская Ложа — Дочерняя Ложа» по той простой причине, что такой механизм умножения лож появился только много позже — с возникновением спекулятивного, принятого или «адаптированного» масонства. В то же самое время (и в этом нет никакого противоречия) Гоулд вполне справедливо утверждает: «Все оперативные термины и выражения, которые позже приобрели спекулятивное употребление у франкмасонов юга, а именно: Мастер Масон, Член Цеха, Вступивший Подмастерье и Непосвященный, упоминаются в Статутах Шоу и, по-видимому, широко употреблялись в Шотландии с 1598 по наше время»[401]. К этому он добавляет: «две ложи, упомянутые в этих Статутах, — Эдинбурга и Килвиннинга — существуют по сей день… Несколько других лож, фигурирующих в Хартиях Сент-Клэра 1601 и 1628 гг…. все еще живы и окружены ореолом древности, параллель которому напрасно искать в других религиях земного шара»[402]. Впрочем, дело обстоит не столь просто — этот ореол древности, окружающий шотландские ложи, имеет отношение к легендарной традиции, а не к истории как таковой. Гоулд, возможно, был первым масонским историком, который провел границу между традицией и историографией — и между масонством как профессиональной организацией (хотя и включавшей некоторых не-рабочих членов, не говоря уже о благородных патронах и покровителях, как Сент-Клэры) и масонством как совершенно иным родом ассоциации, которая не была ни тем ни другим (ни Гильдией, ни настоящим профессиональным объединением). С одной стороны, он соглашается с Бэйном в том, что «в начале… франкмасонство было просто придатком изначального сообщества — Цеха Масонов; но постепенно оно стало задавать в нем тон, и Объединение Масонов… стало тем, что известно под именем Абердинской Ложи… в то время как в некоторых [других] местах, где не существовало Объединений, были сформированы Компании…»[403]. С другой стороны, Гоулд вынужден признать: «За исключением Ложи Эдинбурга, протоколы которой… сохранились с июля 1599 г., все существующие шотландские ложи восходят, самое ранее, к 17-му веку»[404]. И снова та же самая историческая двусмысленность, которую он постоянно ощущает, но не способен преодолеть: «Обычаи старых шотландских лож… во многих случаях… являются пережитками обычаев, восходящих к периоду до эпохи Великих Лож… но обычаи шотландского Цеха, насколько они относятся к Спекулятивному (или Символическому) масонству… упоминаются как известные только… в семнадцатом веке»[405]. Так что «многие благородные ремесленники Франции и Фландрии и других стран», привезенные Яковом I Шотландским в 1431 г., так же как и существование «Объединения ремесленников и масонов Эдинбурга в 1475 г….»****, фигурируют как нечто не совсем понятное, поскольку ни Гоулду, ни кому бы то ни было после него не посчастливилось обнаружить никаких исторических доказательств в отношении этих ремесленников и их объединений. В отношении 16-го и 17-го вв. он утверждает: «… Прививка непрофессионального элемента к стволу оперативной системы… началась в Шотландии… примерно в период Реформации, и… из 49 Членов Цеха, принадлежавших к Ложе Абердина в 1670 г…. менее четверти принадлежали к строительной профессии… Последние были известны как Догматики, в то время как остальные — под именем Геоматиков, Масонов-Джентль-менов, Теоретических Масонов, Архитектурных Масонов и Почетных Членов»[406]. Более того, Гоулд предполагает, что традиция масонского Слова возникла (или существовала) там прежде, чем стала известна в Англии, — не говоря уже о том, что первые книги протоколов шотландских лож древнее, чем английские. Мы можем даже предположить вместе с Гоулдом, что обычай принятия в шотландском масонстве (если не само шотландское масонство) возник раньше, чем начал употребляться на юге, в Англии. Можно полагать, что, хотя во время формирования Великой Ложи Англии шотландские ложи были намного более многочисленны и более глубоко укоренены в местной традиции, именно это событие дало шотландцам свежий импульс к объединению и консолидации их масонства. Связи между английским и шотландским масонствами установились в 1721 г., за пятнадцать лет до того, как шотландские франкмасоны избрали Уильяма Сент-Клэра своим первым Великим Мастером (ирландцы последовали примеру англичан быстрее, в 1725 г.). Однако шотландское масонство, возможно, сохранило больше изначальных и чисто местных черт, чем английское, в силу большего разнообразия обычаев в различных ложах, а также присущего им более автономного характера и анархичного стиля[407]. Вот почему кавалеру де Рэмзей было легче изобрести свою новую мифологию Высших Степеней, основываясь на шотландском, а не на английском масонстве. Эта мифология, однако, не стала частью «предыстории» шотландского франкмасонства, поскольку в момент ее изобретения в 1737 г. последнее уже вполне сформировалось и развивалось более или менее по английскому образцу — время инноваций уже прошло. Шотландцы присоединились к англичанам, оставив экстравагантность так называемого «шотландского обряда» — с легендой о крестоносцах, Рыцарях Св. Иоанна Иерусалимского и Храмовниках — французам. Менее чем через полстолетие после знаменитой Речи Рэмзея мы видим шотландских лэрдов, купцов и пресвитеров сидящими бок о бок с английским дворянством и духовенством в ложах Королевского Шотландского Ордена. Однако, говоря даже об этих «наростах на теле Чистого и Древнего Масонства»[408], мы не должны терять из виду тот факт, что они вряд ли могли образоваться на теле какой-либо другой организации и на каком-либо другом фоне, нежели ранний период Великой Ложи Англии.

Критика Гоулдом ранней франкмасонской историографии является справедливой, но неглубокой. О Конституциях 1738 г. он пишет так: «Достойно великого сожаления, что… в своем желании выставить Цех в наилучшем свете он [Андерсон] должен был заявлять о том, что его руководителями были… почти все знаменитости древних и новых времен… от Ноя до кардинала Уолси и Рена…»[409]. Это демонстрирует, что Гоулд отказывается рассматривать легенду франкмасонства как часть его исторического существования, как исторический факт, сам по себе заслуживающий внимания, и что он не видит в использовании и применении этой легенды Андерсоном важнейшего элемента и этапа самой масонской истории. Другими словами, подход Гоулда слишком рационалистичен, чтобы он мог понять, что граница между вымыслом и фактом в истории является намного более размытой, чем ему хотелось бы, — и что в истории масонства (включая его сегодняшний день) вымысел достаточно часто фигурировал как содержание факта[410].

Позднейшие комментаторы, Фред Л. Пик и Дж. Норманн Найт, выдвинули собственную историческую концепцию масонства в своего рода пособии по истории для современных масонов, опубликованном в 1954 г.[411] Она может быть кратко изложена в виде следующих положений:

1. Вплоть до сего дня не было выдвинуто никакой правдоподобной теории происхождения франкмасонов. Франкмасонство, каким мы его знаем, имеет британское происхождение, является плодом британской цивилизации и возникло среди оперативных масонов Британии.

2. Все, что не является специфически британским, но было включено в Цех с самого раннего времени, т. е. элементы ритуала, фольклора и некоторые оккультные вкрапления, — не может рассматриваться как действительно специфическое по отношению к франкмасонству.

3. История франкмасонства — это не столько история о развитии Цеховой Гильдии, кульминацией которой явились такие организации, как Масоны Лондона, сколько развитие корпуса морального учения, передаваемого посредством собраний, проводимых под покровом тайны[412].

На основе этих исходных положений авторы начинают описание форм, которые средневековое оперативное масонство приняло в процессе своего развития, и терминов, в которых оно выразило себя для масонов и для мира, находящегося вне масонства. Авторы определяют само понятие «организации» в применении к масонству — прежде всего как средство общения и связи друг с другом самих масонов и только во вторую очередь как средство, при помощи которого эти самые масоны были представлены как общество или организация в рамках системы других профессиональных сообществ или организаций (или противопоставлены им). Пик и Найт отмечают, вполне уместно, что поразительно большое число церквей, построенных в Англии в течение первых двух столетий после нормандского завоевания (около пяти тысяч), и замечательное единство их стиля и методов постройки были бы невозможны без соблюдения двух условий: во-первых, возможности быстрого передвижения строителей с одного места на другое и, во-вторых, эффективности обмена информацией относительно технических деталей строительства. Характер этих контактов строителей мог предопределить такую существенную черту первых лож, как их сравнительная изоляция от местных сообществ строителей и независимость от гильдий и их верхушки[413].

Термин Ложа, по мнению авторов, мог изначально иметь два значения, а именно: (1) «рабочее место Масона, в отличие от места, где он спит и ест (согласно древнейшему определению 1277 г.)» и (2) «… сообщество Масонов, вместе работающих в данном месте, — в употреблении намного более позднего времени» (СтатутыШоу, 1598, 1599)[414]. Здесь, хотя и в совершенно ином контексте, мы возвращаемся к первичному представлению о ложе как месте и собрании. Что же касается масонских ассамблей, Пик и Найт не считают, что существующие масонские документы подтверждают существование таковых до описаний Робертса 1722 г. В последних, как мы видели, содержится упоминание о «дополнительных Приказанияхи Конституциях… сделанных и согласованных на Генеральной Ассамблее… проведенной 8 декабря 1663 г.»; это упоминание авторы считают более правдоподобным, чем рассказы о Генеральной Ассамблее, якобы проведенной в Йорке в 1561 г.[415] Они абсолютно уверены в том, что из всех юридических документов только «Статуты» Эдуарда III содержат специфические упоминания о франкмасонах. Говоря о кодификации и рекодификации «Статутов», Пик и Найт отмечают, что в «Акте» 1563 г. в царствование королевы Елизаветы вместо термина франкмасон употребляется термин грубый масон (т. е. каменщик, работающий с неотесанным камнем); это, по их мнению, показывает, что «к тому времени первый… утратил свое чисто оперативное значение»[416].

Примерно тем же образом, что и Андерсон, Пик и Найт устанавливают причинно-следственную связь между тремя исторически бесспорными феноменами: упадок церковного строительства, переход от готического к «классическому» стилю и переход от оперативного к спекулятивному масонству. К этому они добавляют резкое изменение в так называемом «направлении труда», имея в виду, что, когда труд стал дешевле по причине «сильного падения стоимости денег», многие из масонов стали работать на строительстве королевских дворцов и дворянских особняков. Именно эти виды строительства, наряду с возведением новых церквей (хотя их и было намного меньше, чем в Высокое Средневековье), постепенно стали основной работой массы строителей, теперь намного менее мобильной. В этой связи интересно отметить, что Гильдии или Компании Масонов — в отличие от старых или современных Лож — были постоянными профессиональными организациями, строго локализованными внутри местных общин, и не имели ничего общего со строителями, переходящими с места на место. Лондонская Компания была одной из них, и тот факт, что с 1356 по 1620 г. нет никаких письменных свидетельств об этой организации, имеет важное значение, поскольку первые записи о ней возникли только в связи с принятием не-рабочих членов. Пик и Найт настаивают на существовании «в… Лондоне… внутреннего братства, известного как Принятие, членство в котором не обязательно вытекало из членства в Компании» и наоборот[417].

Таким образом, то немногое, что нам известно о подлинных привычках, обычаях и ритуалах масонов в собственном смысле этого слова, стало известно почти исключительно от принятых и спекулятивных масонов. Я говорю об этом не только в строго историческом смысле (спекулятивные масоны предоставили нам практически все сведения о периоде до возникновения Великой Ложи), но также и в эпистемологическом, поскольку именно они развили в себе специальный интерес к масонскому прошлому и продолжали развивать его с 17-го в. по сей день. От поколения к поколению они развивали свое историческое сознание, существенной чертой которого был «переход от оперативного к спекулятивному масонству»[418]. Уточним: среди того, что оставалось «подлинно масонским» в 17-м — начале 18 в., не было почти ничего, что не подверглось бы историческому переосмыслению. Даже Ритуал, святая святых и последний оплот франкмасонской ортодоксии, «обрел окончательную форму после Союза 1813 г.»[419].

Итак, мы наконец подошли к тому моменту, где история формирования британского франкмасонства заканчивается и, становясь тем самым излишней, оказывается вычеркнутой из Конституций в 1815 г., вскоре после Великого Примирения. После того как Ритуал был окончательно установлен, ложи были заново пронумерованы, даже терминология была исправлена, переисправлена и стандартизована, что могло произойти с тем, что было отброшено?

Последняя глава «Истории Цеха в Англии» Пика и Найта, описывающая период с 1813 по 1975 г., мало что дает не-масо-нам. Здесь мы читаем об упорядочивании Провинциальных Великих Лож, об учреждении Совета Общих Целей, который стал наиболее важным принимающим решения органом внутри Великой Ложи; о новой версии Конституции (1815); о Библиотеке Великой Ложи и, конечно же, о Королевском Масонском Благотворительном Обществе. Далее идет Школа для девочек, Школа для мальчиков, Новый Франкмасонский Зал в Лондоне и ряд королевских особ, служивших Великими Мастерами (не говоря уже о десятке-другом простых герцогов). Наконец, далее следуют столетние годовщины, двухсотлетние годовщины, мемориальные даты, благотворительные учреждения и вновь благотворительные учреждения.

Проблема отношений между франкмасонством и религией затрагивается мимоходом (просто для того, чтобы затронуть эту тему) и, как часто бывает, когда человек торопится, ясно проявляется отношение Пика и Найта к их собственной религии. Они начинают с цитаты из достаточно идиотского определения Совета Общих Целей, согласно которому «масонство не является ни религией, ни заменой религии… ни соперником религии… хотя можно надеяться, что в сфере человеческого поведения его учение совместимо с религиозным»[420]. Их комментарий к данному фрагменту еще более идиотский: «Однако масонство требует от человека, чтобы он имел какую-нибудь религиозную веру до принятия… и ожидает от него, что он будет продолжать практиковать свою религию»**. После чего они переходят к более конкретному случаю взаимоотношений между католиками и франкмасонством и к католической непримиримости — даже не упоминая о том, что католики рассматривают масонство как разновидность религии. Более того, упоминая о случае «брата Гарри Кэрра… который, сам будучи иудеем, в течение многих лет прилагал усилия для примирения между Церковью и Орденом…», они словно бы не замечают (как и в случае англикано-католических отношений), что мы здесь имеем дело с чрезвычайно сложной религиозной ситуацией, а именно с такой, где одна «чистая» религия (иудаизм) выступает посредником между другой «чистой» религией (католицизм) и третьей религией, которая является не «чистой», а, по всей очевидности, синкретической. Еще меньше Пик и Найт способны осознать парадоксальность ситуации, состоящей в том, что католическая церковь видит в иудаизме религию bona fide, которая на данный момент оказалась в заблуждении, в то время как во франкмасонстве она видит нечто, принимающее вид религии, — особого рода вредную подделку[421]. Поскольку иудаизм не считается разновидностью христианства, то нельзя быть против принятия иудеев, даже если они раввины, во франкмасоны[422]. В то время как католицизм не может потерпеть, чтобы существовало другое, конкурирующее с ним священство. Вот почему Пик и Найт заключают не особенно удачный раздел, посвященный религии, замечанием о том, что «христианские обряды среди дополнительных степеней представляют собой большую проблему, чем Цеховое масонство, поскольку может быть высказана точка зрения, что некоторые из них учат некоей разновидности христианства, не вполне согласующейся с принципами Римско-католической церкви»[423].

Однако отличие между церковью и религией, которое отлично понимал диссентер Джеймс Андерсон, кажется, совсем не принимается в расчет авторами, когда они заявляют, что франкмасонство в Англии (в отличие от, скажем, Франции) никогда не носило антиклерикального характера. Английский Цех периодически (включая наше время) оказывается на скамье подсудимых не потому, что он антиклерикален, а скорее. потому, что он а-клерикален и ничего не может с этим поделать[424].

Масонская история, как она представлена в этой (и практически во всех других) книге, — это история скорее франкмасонства как изменяющейся и развивающейся формы, нежели организации или социального института; формы, содержание которой может быть сведено к пяти основным элементам:

1. Масонство как особая организация с ее различными названиями — масонство, франкмасонство, Организация, Общество, Братство, Цех, Содружество и т. д. — а также с собственной терминологией и номенклатурой, относящейся к ее подразделениям, группам членов и индивидуальным членам, — Ложа, Великая Ложа, Частная Ложа, Мастер, Великий Мастер, Смотритель и т. д. Это также включает:

а) его внутренние нормы, т. е. правила поведения в отношении ложи, Великой Ложи или франкмасонства в целом;

б) собственные средства распознавания и взаимного признания, которые являются тайными и в принципе не ограниченными одним обществом или страной;

в) внешние нормы, посредством которых масонство существует внутри общества, местной общины или государства. Эти нормы экзотеричны по определению.

2. Масонство как наука, профессия, искусство и умение.

3. Масонство как ритуал, традиция ритуала и эзотерическое знание ритуала.

4. Масонство как религиозное знание (эзотерическое, а также экзотерическое) и моральное учение, основанное на ритуале и его символизме.

5. Масонство как определенный тип социальной, культурной и (в конечном счете) политической деятельности, направленной вовне — ложи, Братства, данной страны. Этот тип деятельности часто следует образцам, которые могут рассматриваться, по крайней мере, внешним наблюдателем, как специфически масонские и внутренне присущие масонству. Однако зачастую мы видим, что эта деятельность является реакцией масонства на общество — или на изменения и развитие в его социальном окружении.

От Андерсона до Престона основная задача состояла в создании предысторического основания для франкмасонской истории и продлении ее вплоть до их настоящего: масонство как форма еще не обрела окончательной формы, а именно процесс этого оформления и обеспечивает содержание для любой историографии. Когда же его форма определилась, стало ясно, что с начала 19-го века (и по сей день) масонская история как последовательность значительных и значимых событий на самом деле остановилась. И если спросить, почему же масонская история потеряла почти все свое значение с того самого времени и затем, на рубеже 20-го столетия, закончилась почти так же резко, как началась в начале 18-го, ответ будет: так ей было суждено.

Ведь история масонства, как мы видели в предыдущих разделах и в этом резюме, — это, прежде всего, история его формирования, самоопределения и распространения, к чему может быть добавлена (как послесловие) история его отношений с внешним миром и история мнений его членов о внешнем мире в его отношениях с ними. Последняя, однако, на самом деле скорее касается масонов как индивидуумов, чем как сообщества. Вот почему так сложно написать историю франкмасонов, начиная с конца 19-го века, где закончил ее Гоулд.

Очевидно, что единственная действительно интересная историческая тема, которая нам остается, — это развитие франкмасонства как религии и эволюция его религиозного самосознания. Но именно здесь все масонские (а равно и не-масонские) историки выказывают большую осторожность; им намного легче описывать в мельчайших подробностях масонскую благотворительность, посещение королевскими особами Масонского Зала в Лондоне и т. д. Даже такой превосходный историк, как Гоулд, был абсолютно не в состоянии осознать не только специфически религиозный аспект масонства, но также и всю проблему подлинных отношений между франкмасонством и церквями. Так же вели себя и все те историки, которые следовали по его стопам, — от У. Дж. Хьюэна, Д. Кнупа и Б.Э. Джоунса, через Ф.Л. Пика и Дж. Н. Найта, и вплоть до нашего современника Джона Хэмилла, который предпочел вообще даже не касаться этой деликатной темы. Иными словами, мы можем сказать, что масонская религия была отнесена к доисторическим корням масонства, чтобы любой ценой избежать представления ее в качестве одного из наиболее существенных элементов современной истории Цеха.

Ритуал франкмасонства обладает своей собственной субъективностью. Это означает только то, что — вопреки всем возможным различиям в намерениях, характерах и сознаниях совершающих его — он остается материально тем же самым на протяжении своего исторического существования как событие, повторяющееся бесчисленное количество раз (и так же как абстрактный объект размышления). Я могу знать или не знать его значение или значений, и мое знание может совпадать или не совпадать со знанием других людей; оно может быть близко или далеко от объективности самого Ритуала. Тем не менее это мое знание остается зависимым от условий моего культурного существования, а также (и прежде всего) от моих намерений и установок, обуславливающих конкретную цель. Другими словами, оно зависит от состояний моего собственного сознания, что делает его субъективным и определяет характер и направление этой субъективности[474]. Именно этому субъективному знанию и противостоит Ритуал как абсолютно объективная вещь, значение которой можно узнать многочисленными различными способами, если вообще можно. Это истинно в отношении всех ритуалов в собственном смысле слова[475]. Таким образом, субъективность ритуала — в субъективности его исполнения и восприятия.

Для того чтобы понять пределы и степень чьей-либо субъективности в отношении Ритуала, можно начать с обращения ко всему спектру обычных мнений о нем — от «сотни и тысячи людей, переживших унижения масонских посвящений» и «тяжкие испытания Мастера Масона»[476], через «масонский ритуал дает мне почувствовать себя (когда я принимаю в нем участие в качестве М.С.) стабильнее и приятнее, чем что-либо другое»[477], до «наша единственная связь с вечной, Божественной традицией Духа»[478]. Однако обычные мнения, хотя они тематически направляются ритуалом и к ритуалу, выражаются с позиции, скажем, этики или формального богословия, или просто как чья-нибудь личная реакция, но не с точки зрения самого Ритуала. Последний включает все его материальные (видимые, слышимые) компоненты и многие другие вещи, а также все объяснения и толкования, которые, после того как были им порождены, стали ритуализовапы и сами образуют особую и сильно формализованную часть Ритуала. Их спектр простирается от вполне конкретных объяснений значения слов и элементарных объектов до очень сложных и абстрактных толкований значений и целей Ритуала в целом. Так что Ритуал франкмасонства не только действует и говорит, он также говорит о том, что он делает и говорит. Более того, разнообразные элементы ритуала на различных стадиях получают различное толкование, так что существует иерархия уровней толкования. Это, в свою очередь, делает необходимым формирование и развитие очень точного технического языка или метаязыка, посредством которого Ритуал описывает себя в словах, терминах и выражениях, значение которых очень часто отличается от их обычного значения, которое приводится в словаре, а также тех слов, терминов и выражений, которые являются специфическими для масонства и не приводятся в обычных словарях.

Знание о том, что видится, слышится, говорится и делается в рамках Ритуала — всего того, что описывается в Руководстве/ Главе 10, — это знание само по себе ритуальное, и, как таковое, оно составляет часть Ритуала. Но эпистемология Ритуала не может останавливаться на этом, поскольку, как не раз утверждали светила масонской мысли, может существовать другой вид знания, которое, как предполагается, должно охватить космическое значение Ритуала, а не только макрокосмическое значение для тех, кто активно или пассивно участвует в нем. Это значение, которое, согласно одному из них, «остается совершенно не разъясненным… и неосознанным самими масонами»[479], а согласно другому — является «педекларируемой целью»[480], которая вытекает из самого содержания Ритуала и, по-видимому, транс-цендентно масонскому ритуализму в целом. Это значение священно, оно находится по ту сторону того, что известно о Ритуале и не охватывается его самоописанием, поскольку, как объясняет еще один автор, «речь идет не о конце существ, но о Конце Бытия»[481]. Это масонское трансцендентное знание, по-видимому, является эсхатологическим по своей природе, и его центральной темой является «конец Света» и «всеобщий большой пожар, когда больше не будет Архитектуры и Масонства», что оставляет нас в недоумении относительно того, является ли оно по своему характеру христианским.

Структура Ритуала очень проста[482]: она устанавливает отношения между его различными элементами во времени и пространстве и, фиксируя элементы Ритуала внутри его времени и пространства, располагает их в иерархическом порядке, на вершине которого оказывается «момент восстания (поднятия) Мастера Масона», который является естественным фокусом всего представления. Структура этого Ритуала, однако, дана нам не в реальном времени и пространстве, а в хронологической последовательности и пространственном распределении, излагаемом в тексте Руководства: она проявлена и организована в структуре текста. Здесь мы находим Ритуал таинственно изложенным, его элементы названными и объясненными, объяснения названными и истолкованными, а эти истолкования весьма часто истолкованными заново. Все «что есть что», «кто есть кто» и «что значит что» расположены в строго определенном порядке в последовательности текста.

Как я уже сказал, когда история включается в ритуал, она конденсируется; она сжимается до размера ключевого события жизни ритуала, утрачивая свою временную однонаправленность и неповторимость. В ритуале она воспроизводится вновь и вновь как целое, а последовательность ее событий может меняться, и иногда даже меняться на противоположную, так что она перестает быть историей и становится чем-то иным — аллюзией, мифом или легендой, обернутой в ритуал и принимающей пространственные и временные измерения ритуала. Как куколка, история тихо дремлет в мифической форме в коконе ритуала, ожидая того момента, когда она будет извлечена оттуда этнографом, мифологом или историком, который демифологизирует, реконструирует или заново выдумает ее, превратив в историю тайного общества, племени, народа, культуры или всего человечества. Такая позиция истории в отношении ритуала является, конечно, всецело этической. Эмически, однако, масонский Ритуал рассматривает историю внутри себя как просто историю, а не как миф или легенду, даже если мы принимаем во внимание масонскую идею, что Хирамова легенда — это аллегория человеческой истории. Так что, когда мы читаем в начале Объяснения первой чертежной доски, что «обычаи среди франкмасонов были рождены в близком родстве с обычаями древних египтян…» и т. д.[483], мы должны рассматривать это не как фантазию, даже не как возможность исторической реконструкции, но как пример внутренней (внутри Ритуала) истории, которая эмически остается важнейшей частью структуры масонского религиозного сознания.

Основное различие между разоблачением Причарда и Руководством состоит в том, что в первом о внутреннем ритуале можно только догадываться на основании вопросов и ответов, в то время как во втором его описание появляется в скобках[484], а затем ему дается либо общее толкование в наставлениях Достопочтенного Мастера и Предписаниях, которые следуют за посвящением.

На схеме, приведенной в Приложении, показано соотношение между частями Руководства, содержащими толкование Ритуала (I, II, III, V), и той частью, где описан сам Ритуал (IV).

I. Толкование Хирамовой легенды: «… как было утрачено слово Мастера Масона и (его замена) найдено…» (с. 139–146).

II. Первое толкование Ритуала: «урок смертности» (с. 125).

III. Легенда о смерти, погребении и поднятии из могилы Хирама (рассказываемая Д.М. Кандидату) (с. 126–129; 136–141).

IV. Описание воспроизведения Легенды Кандидатом, который «как труп кладется в могилу», а затем поднимается оттуда (т. е. сам Внутренний Ритуал) (с. 117–118; 128–130).

V. Второе описание Ритуала: «выражение того мрака, который покоится на перспективах будущности… это та таинственная завеса, сквозь которую не могут проникнуть глаз и человеческий разум, разве что при помощи того света, который свыше; однако даже при помощи этого мерцающего луча ты можешь воспринять, что стоишь на самом краю могилы, в которую ты только что символически нисшел и которая, когда эта преходящая жизнь пройдет, получит тебя в свое холодное лоно…» [из предписания Д.М., с. 131].

Стрелочки в этой схеме ясно показывают, что в тексте Руководства объяснение Ритуала выступает в качестве естественного центра текста; это тот фокус, к которому тематически стягиваются все элементы его содержания, то место, где они все находят свое значение — единственное значение. Это особенно важно, потому что мы все привыкли думать об отношениях между ритуалом и его толкованием (в каких бы понятиях оно ни делалось, будь то миф, легенда, моральные и научные принципы) тем образом, который диаметрально противоположен тому, который я собираюсь представить далее. Наш привычный подход практически к любому ритуалу основывается на допущении, что ритуал, взятый сам по себе, не может обладать собственным значением, и только объяснительный текст какого-нибудь рода наделит его значением, которое определяет для нас его доступную для восприятия и постижения форму. Если следовать такому представлению, то, например, Евхаристия будет зависеть в своем значении от того, принимаем ли мы ее богословское толкование как пресуществления (католическое), воспоминания (англиканское) или как простого символа (пятидесятническое). В противоположность этому, Ритуал Поднятия демонстрирует, что все его толкования могут иметь конкретное значение только постольку, поскольку они относятся к этому самому Ритуалу, поскольку сами по себе они остаются общими местами и банальностями вообще без какого-либо конкретного смысла. Так что, когда Достопочтенный Мастер говорит, что Ритуал — это «урок смертности», целью которого является проиллюстрировать смертность, это означает, что смертность, как общая судьба и универсальная ситуация, приобретает свое реальное и конкретное значение в Ритуале, а не наоборот. Подобным образом, представление об утраченном Слове Мастера Масона, не говоря о самом Слове, не имеет никакого смысла вне Ритуала, поскольку он не может быть выведен ни из каких этических или религиозных принципов масонства, таких как принцип смертности. Однако исторически, конечно, может быть, что идея Слова как сущности Высшего Знания, прежде чем она появилась в масонстве, была связана с какими-то древними моделями религиозной мысли или происходила от них, а они, в свою очередь, были связаны с какими-то другими ритуалами, где эта идея могла иметь совсем другое значение. То же самое относится и к свешу, только в Ритуале и посредством Ритуала свет становится тем самым Светом Мастера Масона, который просвещает его видение смерти.

Говоря об элементах текста, все основные его составляющие, самые элементарные его фрагменты, предложения и фразы, значение которых фиксировано, организованы, по крайней мере на первый взгляд, в соответствии с простейшей возможной формулой:

А — это Б, Б означает В.

Внутри текста может содержаться ряд объяснительных формул, порождающих несколько внутренних или «ритуализованных» толкований[485]. Чтобы было проще понять эту формулу, вернемся к четырем фрагментам, которые я перефразировал ниже:

1. Три меньших света в масонстве — это солнце, луна и Мастер. Это означает, что солнце управляет днем, луна управляет ночью, а Мастер управляет ложей (А.2.7).

2. Рукопожатие (или знак) — это… отчетливое надавливание большим пальцем на первый сустав руки… оно служит для узнавания Брата ночью… и днем (там же).

3. Слово — это Боаз; оно обозначает силу (А.2.9). Твое тело — это эмблема твоего ума, а твои ноги — эмблема правоты твоих поступков (А. 2.6).

4. И, наконец, в ‘V’ диаграммы, мы читаем, что Ритуал Поднятия выражает «мрак (перспективы смерти) — таинственную завесу, сквозь которую не могут проникнуть глаз и человеческий разум, разве что при помощи того света, который свыше; однако даже при помощи этого мерцающего луча ты можешь воспринять, что стоишь на самом краю могилы, в которую ты только что символически нисшел»

Последний пример особенно интересен, поскольку он раскрывает не только масонскую философию Ритуала Поднятия, Но философию каждого и любого ритуала посвящения в мире, йостольку-поскольку ритуал посвящения выражает и истолковывает себя в ритуальном тексте. Сущность этой философии такова, что, с чем бы мы ни имели дело (или не находили в ритуале) — все это по определению связано с чем-то другим, чем-то, что обнаруживается только на более высоком уровне, нежели тот, на котором ритуал материально осуществляется (но все же внутри, а не вне него) — физически или в аспекте слов, слуха, зрения и т. д. Так, в нашем примере, «Свет масонства» — это всего лишь образное выражение «Света свыше» (Божественного Света); «мрак» Кандидата — это выражение «Таинственной Завесы»; его сошествие в «могилу» — образное по отношению к его реальной смерти и т. д.; слово Мастера Масона (М…А) — это только замена того, что утрачено и не будет найдено вплоть до конца этого периода мира, и, наконец, само масонство эмб-лематично вдвойне: во-первых, по отношению к рабочему или оперативному масонству, а во-вторых, по отношению к высшим мистическим силам, посредством которых Бог управляет всей вселенной.

По своей форме и структуре текст масонского Руководства в точности следует почти повсеместно распространенной в мире модели инструкции по проведению ритуала. Недавно я провел любопытный, хотя и вполне элементарный, эксперимент. Я сделал копию пары страниц этого Руководства, устранил все упоминания о масонстве, заменив их на х, у и z, и показал получившийся в результате текст нескольким ученым, попросив их (предварительно установив, что никто из них никак не связан с масонством) высказать свое мнение о происхождении и характере данного текста. Первый, профессор Д., специалист по зороастризму, сказал: «Это очень похоже на позднюю и сильно испорченную версию определенной группы ранних зороас-трийских ритуалов». Второй, д-р С., специалист по тибетской религии и северному буддизму, отметил: «Форма совершенно совпадает с формой классических дзогченов (руководств по тантрическим буддийским ритуалам) 17-го или 18-го века. Более того, некоторые части выглядят так, как будто они буквально переведены с тибетского». Третий, профессор Э., известный востоковед, возвратил мне текст, с циничной усмешкой: «Текст, из которого, как Вы утверждаете, были взяты эти страницы, не существует. Это Ваша подделка: он является слишком общим и стандартным для всех религий, чтобы быть подлинным»[486].

Если мы перейдем от текста Ритуала к самому Ритуалу, мы окажемся в пространстве, организованном таким образом, который сильно отличается от того, как организован текст. Пространство Ритуала представлено нам как некое поле, в котором передвигается масон-Кандидат, ритуально наставляемый Достопочтенным Мастером, Главными Должностными Лицами, Вспомогательными Должностными Лицами и, прежде всего, самим текстом, который мы рассмотрели. Это поле символизирует ложу — потому что ложа символизирует Мир, как Кандидат символизирует незнающего Человека, как Мастер символизирует Знание и т. д. Все движения Кандидата, воспроизводящего легенду о Хираме, и то, что предшествует этому, регулируются направлениями компаса, сумма которых составляет пространство Ритуала в ложе. Эти направления обозначают:

1. Географически: [ «Брат А.Б., откуда ты пришел? — С востока. — Куда ты держишь путь? — На запад» и т. д.] Кандидат идет с востока на запад, а затем обратно, с запада на восток.

2. Эпистемологически: Кандидат движется от полного незнания к Познанию Слова, или из полной темноты к свету, который даст ему возможность «понять смерть».

3. Сотериологически: Кандидат продвигается сквозь Ритуал от профанной жизни (на западе) к востоку, затем опять к смерти (на западе), и вновь к новой жизни (через Поднятие) на востоке.

4. Мистически[487]: Кандидат движется в поисках Слова, которое было потеряно в царстве Жизни на востоке и может быть найдено в царстве Смерти на западе; Слово, которым масон на самом деле является, а не только его подлинное Имя (в поздних гностических традициях подлинное имя человека, независимо от того, знает он его или нет, это он сам).

Пока смертность служит единственной идеей, связующей Внутренний Ритуал Мастера Масона со всем комплексом Внешнего. Когда человек вступает в Ложу, оставляя позади свою религию, и входит в чудной мир религии Великого Архитектора Вселенной, Великого Геометра, он уже знает о том, что Ритуал существует и что значение Ритуала, вместе с его символикой, лежит вне как его собственной религиозной позиции, так и религии Ложи. Феноменология этой религиозной ситуации может быть описана следующим образом:

1. Религиозная позиция масона до вступления в Ложу, или вне Ложи, масонски описывается как приобретение «веры в существование Высшего Существа»; веры, которая, сама по себе, не является религией, хотя она может сочетаться (а может и не сочетаться) с его участием в той или иной религии. Такая вера не может рассматриваться как имеющая что-то общее с масонской религией Великого Архитектора Вселенной, поскольку необходимой предпосылкой для последней является принятие в масонство. Ее масон должен иметь прежде, чем вступит в Цех[488]. Было бы лучше, однако, называть ее «идеализированным понятием», или общим мнением, или личным убеждением, а не верой, в особенности когда последний термин ассоциируется в личном словаре человека с религиозной верой, и тем самым с какой-то конкретной религией.

2. Церемониальные молитвы, обращенные к Великому Архитектору Вселенной, и упоминания о нем, относящиеся к Внешнему Ритуалу, представляют собой форму масонской религии в том смысле, в котором ложа может рассматриваться как форма масонского Ритуала. Они соотносятся с Ритуалом посредством их общей символики (Бог — Великий Мастер Вселенной, Хирам Абифф — Мастер и т. д.). Смерть Хирама Абиффа и ее воспроизведение в Ритуале связаны с масонской религией только посредством символики смерти. Вот почему все аналогии с распятием и воскресением Иисуса Христа являются только кажущимися; Мастер — это «воскресший Хирам», но сам Хирам не воскресал, вот почему, как нам дается понять, весь Ритуал является символическим, в то время как Святое Причастие, согласно православному (и католическому) богословскому определению, не является таковым. Не имеется в виду, что Кандидат должен верить в свое буквальное «преображение» в Хирама, в то время как в отношении католика подразумевается, что он должен верить в Пресуществление. Идея смертности, с ее собственными эмблемами (не символами!)[489], такими как череп и скелет, заполняет собой пространство между религиозно нейтральным Ритуалом, Церемонией, с ее уникальной масонской религиозной риторикой, и определенной или неопределенной религией масона-Кандидата.

Особое символическое значение имеет здесь замена Слова. Как мы уже видели в разоблачении Причарда, подлинное слово было утрачено, и оно должно было быть заменено (хотя в тексте не употреблено это слово) на «первое слово, спонтанно произнесенное одним из Братьев после того, как был обнаружен труп Хирама». А это слово-замена, Махбена, каким бы ни было его точное значение (а в отношении этого существуют значительные разногласия среди специалистов по древнееврейскому языку), обозначает ситуацию убийства Хирама и/или последующего контакта с его трупом: ситуацию, отраженную в Ритуале Мастера Масона. Однако в Руководстве это слово обозначает Мастера Масона и служит как его настоящее (хотя и общее) имя[490]. Таким образом, имя М выступает здесь в качестве ритуалистического обозначения символического обнаружения себя, как мертвое тело Хирама, которое не может говорить, — это символическая замена Хирама; как Ритуал воспроизводит первоначальную последовательность событий; и как Мастер Масон — это не более чем замена духовной реальности, которая утрачена вместе со своим именем и останется таковой «вплоть до момента, когда время и обстоятельства не восстановят подлинную» (с. 20). Но до тех пор замещающие тайны составляют сущность масонства — как имя-замена составляет сущность того, чем является масон[491].

В наставлениях Мастера или в объяснениях Ритуала нет никаких религиозных принципов или истин, которые могут быть описаны как специфически масонские, хотя в них и идет речь о Великом Архитекторе Вселенной. Это, однако, не говорит о том, что Ритуал не является религиозным или что масонство не является религией. Здесь лежит основное различие между масонством и практически всеми современными теософскими учениями, включая антропософию. Последние ориентированы всецело на истину, они осознают не только собственные истины, но также и тот факт, что их церемонии и символика — это всего лишь средство достижения их, и их члены получают посвящение именно в эти истины[492]. В то время как в масонстве, даже когда о том или ином ритуале говорится, что он иллюстрирует истину (как, например, «лежание в могиле» иллюстрирует смертность), эта истина сохраняет общий характер и остается неразрывно связанной со своей иллюстрацией (или «уроком») и неизбежно возвращает нас к самому Ритуалу, частью которого они являются. Как сложный феномен религиозного сознания «Бог масонской религии», каковы бы ни были мнения Комитета, специально назначенного Синодом Церкви Англии для исследования масонской деятельности внутри Церкви, или даже Великой Ложи Англии, может быть редуцирован, этически, к трем идеям:

1. Идея Высшего Существа, в существование которого должен верить Кандидат в масоны;

2. Идея Бога «Религии, в которой согласны все люди» Конституций Андерсона;

3. Идея Великого Архитектора Вселенной, хотя она и является конкретизацией двух первых, все же обладает своей собственной, библейски окрашенной спецификой в силу легендарного библейского контекста, в котором она прочно закреплена[493].

Только посредством последней идеи масонский Бог связан с масонским Ритуалом и масонской Символикой, а точнее, с Символикой масонского Ритуала[494].

Понятие религиозной символики является, говоря феноменологически, тавтологией. И не потому, что не существует религии без символов как ее универсальных репрезентаций, но прежде всего потому, что не существует символики вне религии. В конце концов, можно считать символику одним из аспектов религии, или — что религия и символика есть аспекты одной и той же структуры сознания, которую мы называем то «религией», то «символикой». И только сказав это, мы можем попытаться посмотреть на символику как на нечто более специфическое и конкретное.

Слово «символика» обозначает существование и использование таких вещей, которые репрезентируют весь мир сознания кого-либо, т. е. тот мир, который этот кто-либо сознает. Я использую слово «кто-либо» чисто условно, поскольку, хотя число таких миров может, по крайней мере в принципе, быть столь же велико, как число индивидуумов, я тем не менее совершенно уверен, что на самом деле оно значительно меньше, поскольку один и тот же сознательный мир может быть и на самом деле населен очень разными сознательными индивидуумами. Поэтому в конечном счете мы видим, что число универсальных символов невелико. Я совершенно уверен, что это так и не может быть иначе по причине того, что мы сознательно обитаем в одном физическом мире. Об этом говорит тот эмпирический факт, что одни и те же символические ситуации повторяются не только на протяжении человеческой истории, но и в самых разнообразных человеческих культурах в географическом пространстве. И, наконец, мы должны помнить, что символы — это необязательно физические вещи или визуальные образы. Это также могут быть звуки, слова или их сочетания, а также намного более сложные вещи, такие как сюжеты, легенды или мифы.

Например, само слово «масонство», Ритуал, весь комплекс церемониала вместе с его словами, техническими терминами, изображениями и образами, взятый как один феномен, рассматриваемый в своей полноте, позволяет по крайней мере два толкования, одно конкретное и одно общее. Согласно первому масонство — это, прежде всего, масонство в его буквальном «архитектурно-строительном» смысле. Тогда вся его архитектурная терминология, символизм и эмблематика необходимым образом связаны и внутренне присущи феномену масонства и всем его ситуациям. Отсюда следовало бы, что Бог — не случайно Великий Архитектор Вселенной, или Великий Геометр, или Величайший Великий Мастер Вселенной: что это не просто условность, что Вселенная — это Ложа, человек — Строитель, а идея Смертности проявляется в Легенде о смерти Хирама и воплощена в ритуале его смерти и поднятия из могилы. Более того, сам факт, что самое широко распространенное тайное общество нашего времени — это Общество Свободных Строителей, а не Свободных Моряков или Свободных Рудокопов, — тогда будет рассматриваться как имеющий определенный философский, религиозный и этический смысл, смысл, который не может быть обнаружен ни в каком ином символическом контексте, кроме масонского[495]. Это, в свою очередь, означает, что термины масонство (строительство), масон (строитель), Здание, Ложа, Архитектор, Мастер и т. д. принадлежат не только к основному символическому ряду франкмасонства, но также, и в частности с масонской точки зрения, к универсальной символике всего человечества[496]. Тогда Ложа будет фигурировать как макрокосм, единственное место, где законы духовного космоса могут быть проявлены и поняты масоном в своем индивидуальном микрокосме через воспроизведение Ритуала. Только там, в четырех стенах здания, в котором они встречаются, можно проникнуть за «непроницаемую завесу» при помощи луча масонского Света, которому содействует Свет свыше[497]. И только посредством Ритуала может быть приобретен доступ к познанию всеобщей смертности, а также к познанию собственной индивидуальной смерти, что равносильно окончательному самопознанию. Тогда последнее будет рассматриваться как зафиксированное и воплощенное в Слове Мастера Масона как своем символе, в то время как весь Ритуал будет пониматься как символ Познания Всеобщей Смертности.

Вся история франкмасонства, если посмотреть на нее под этим углом, оказывается (как в старых Хартиях, Конституциях Андерсона и других текстах) символическим аналогом истории человечества. Следовательно, нет нужды беспокоиться об уточнении фактов и деталей, поскольку в мистическом, моральном или религиозном смысле все, что было значительного в человеческой истории, было масонским по определению. Поэтому раз Сам Бог начертал законы Архитектуры на сердце Адама, то неважно, кто были первые масоны или кто был первым человеком, который осознал себя масоном (Каин или Ной, Нимрод или Царь Соломон, Евклид или Октавиан Август): история сама смешивается с символикой и утрачивает свою фактическую ткань[498], поскольку все в истории воспринимается как пример масонства в действии — масонство здесь носит абсолютный характер.

Другое толкование (я называю его общим в противоположность первому) рассматривает масонство как частный случай, как пример или вариант некоего более универсального религиозного (или мистического) принципа, который, проявляясь исторически то в масонстве, то в древнеегипетских обрядах, то в элевсинских мистериях, остается всецело самодостаточным, а все его проявления никак не меняют его сущности[499]. Вся символическая ситуация Ритуала приобретает относительный характер при такой интерпретации. Поэтому тот факт, что Слово, раскрываемое в Хирамовой Легенде и приобретаемое Кандидатом в Ритуале, является заменой, рассматриваемой, с точки зрения Дрейка, Андерсона (или даже Дермотта), в качестве предопределенной («Так было суждено») и необходимой, хотя для такого выдающегося теоретика масонства, как Э.Э. Уэйт, она остается «несчастливым обстоятельством». Уэйт, хотя и не осознавая этого, применяет чисто этическую интерпретацию, когда пишет, что «смерть нашего Мастера Строителя (Хирама) оставила Храм незаконченным… и наше Символическое масонство — подобным же образом — лишено своего камня для печатания чертежей»*. Таким образом, интерпретируя все масонство, а не только некоторые вещи в нем, как символическое, мы должны признать, что оно не может быть понято как целое, без того, чтобы мы раскопали то нечто, что лежит в его основе и символом чего оно само является. Но что же это такое? «Религия, в которой согласны все люди»? Или «мистический принцип Вселенной, который нельзя осознать, не пройдя через Ритуал»? Или, наконец, «сам Ритуал, глубочайший смысл которого оставался утраченным с момента утраты подлинного Слова»? Чтобы ответить на эти вопросы в рамках второго типа интерпретации, необходимо признать, что в масонстве должно быть некое объективно существующее религиозное содержание, присутствие которого может быть понято через посредство Ритуала — при том, что последний уже был понят символически, независимо от того, подозревают ли сами масоны о его существовании[500]. Следовательно, когда я утверждаю, что франкмасонство — это религия и эта религия может быть понята только через посредство символики масонского Ритуала, я выношу это суждение, не прибегая к использованию каких-либо критериев религии или религиозности, которые применяются в христианстве или какой-либо другой конкретной религии, включая масонскую[501]. Если смотреть на него под таким углом, то весь феномен масонства будет этически рассматриваться как символ этой религии. Я полностью осознаю, что сами масоны используют слово «символический» и в другом смысле, чаще более близком к смыслу слов «эмблематический» или «образный», чем «символический». Тем не менее даже из их конкретного употребления становится ясно, насколько вся масонская система насквозь проникнута символизмом. Не только все основные строительные инструменты служат эмблемами спекулятивного масонства, три таких инструмента служат в Хирамовой Легенде в качестве заменителей оружия (добивают Хирама при помощи Тяжелой Кувалды) точно таким же образом, как спекулятивное масонство является заменителем реального масонства, а Кандидат на вступление — заменой, или эмблемой, первично невежественного человека.

Масонская история, в такой интерпретации, вполне естественно рассматривается как своего рода эпифеномен того религиозного символизма, о котором я упоминал выше. Э.Э. Уэйт пишет: «Утверждать наличие спекулятивного масонства, например, в Египте, — это значит утверждать нашу особую и конвенциональную систему морали, иллюстрируемую строительными символами и строительным мифом. Еще меньше утверждения о древности подкрепляются ссылками на существование с предполагаемых незапамятных времен…»[502]. Его друг Уилмсхерст идет еще дальше. Он утверждает, что «… наша нынешняя система не происходит из древности… Нет непосредственной преемственности между нами и египтянами, или даже теми древними евреями, которые строили, в царствование Соломона, некий Храм в Иерусалиме. Чрезвычайно древним в масонстве является духовное учение, сокрытое внутри архитектурной фразеологии; ибо это учение является элементарной формой учения, которому учили во все века, в какие бы одеяния его ни облекали»[503]. Последнее мнение скорее подразумевает весьма распространенную тогда (в начале 1920-х гг.) идею philosophia perennis (вечной философии), а не универсальную религию. Тем не менее факт заключается в том, что насквозь символический характер масонства допускает такое понимание, хотя и не очень многие масоны согласятся с ним сегодня[504].

Парадоксальным образом, именно благодаря сплошной символизации всех его элементов религиозный статус масонства так часто отрицался как масонскими, так и немасонскими авторами. Однако исторически это может быть объяснено очень сильными иконоборческими тенденциями в Великобритании, тенденциями намного более сильными, чем богословие его конфессий, и намного более стабильными, чем религиозный индифферентизм и скептицизм мирян и духовенства этой страны. Именно традиционное иконоборчество британцев более всего препятствует местным масонам увидеть религиозную основу и смысл их Ритуала, поскольку в культуре, на которой они воспитаны, религия уже была отделена от символизма, а ритуал от религии. (В конце концов, должны же были англичане и шотландцы заплатить за религиозные крайности Марии Тюдор, с одной стороны, и экстремистов-пресвитериан — с другой!) На протяжении большей части последних примерно двухсот восьмидесяти лет масоны пытались убедить себя самих и «весь свет», что масонство — не религия. Но они по-прежнему вынуждены выслушивать своих оппонентов в Синоде Церкви Англии, которые привычно обвиняют их в пелагианстве и гностицизме — и, конечно же, в попытке представить масонство как некую замену христианству. «Пора Великой Ложе бросить бессмысленные оправдания, утверждая, что “не существует масонского Бога”»[505]. Если они действительно верят в это утверждение, тогда им следует признать, что Великий Архитектор Вселенной — это либо еще одно имя Бога Авраама, Исаака и Иакова и Отца Христа, либо еще один способ указания на «Высшее Существо», признаваемое каждым индивидуальным Кандидатом на принятие в Степень Вступившего Подмастерья.

Практически все попытки масонов объяснить масонскую религию были беспомощны из-за основной методологической ошибки: они почти всегда смешивали «логический» аспект ее описания (является ли она истинной религией, или истинным христианством, или истинным чем-нибудь еще, что может быть решено внешним наблюдателем, который использует объективные критерии его описания) с его «богословским» аспектом (первичное допущение, при описании масонской религии, что существует истинное или неистинное христианство и т. д.). Самый типичный вопрос, такой как «Совместимо ли масонство с христианством?», очень часто подразумевает: «Является ли эта бессмысленная чушь, или это опасное заблуждение, антихристианским?» Еще один типичный вопрос: «Является ли франкмасонство естественной религией?» Опять же, для многих критиков его предполагаемая естественность ставит его в положение противостояния религии Христа как религии откровения.

Я бы дал отрицательный ответ на последний вопрос. Как нехристианский наблюдатель религии, я предпочел бы охарактеризовать франкмасонство как синкретическую религию, каковая не может быть естественной по определению, поскольку она знает о себе, что она синкретическая, в то время как естественная религия не знает о себе, что она естественная. Очевидно, что последний термин служит как термин богословского языка, а не самой религии. Таким образом, франкмасонство синкретически сочетает в себе христианство и некоторые элементы иудаизма и гностицизма с масонской религией.

Я не рассматриваю синкретизм как одну из общих категорий феноменологического описания религии. Напротив, я склонен рассматривать его как особый случай религиозной ситуации, наблюдаемый намного реже, чем случай религиозного синтеза. Я называю синкретической такую религиозную ситуацию, в которой присутствуют элементы двух или более различных религий, и эти различия признаются самими участниками ситуации. Именно это феноменологическое различение, сознательно проводимое и признаваемое человеком внутри своей собственной религии, отличает синтетическую и синкретическую религиозные ситуации и составляет первую основную черту последней. Вторая черта синкретической религиозной ситуации — взаимозаменяемость этих разнородных элементов в ее ритуале. Третья черта, которая кажется более сложной, — это ритуальный параллелизм; т. е. мы наблюдаем различие между двумя или более ритуалами внутри одной религии, но можем в то же самое время наблюдать некие параллельные или аналогичные верования, лежащие в основе этих ритуалов[506]. Синтетическая же ситуация, с другой стороны, предполагает, что черты, принадлежащие к разным религиям, сосуществуют внутри одной религии, но не обязательно осознаются как инорелигиозные.

Религиозный синкретизм английского франкмасонства может быть рассмотрен и в своей исторической перспективе, поскольку ложи рабочих масонов, существовавшие в 17-м, а возможно даже в 16-м веке, были, хотя и определенно христианскими по характеру и по составу, однако нерелигиозными по своему смыслу и функции. Они стали религиозными, только когда утраченное Слово Мастера Масона стало фокусом их ритуала и центральной темой их легенды. Ведь ни в одной рукописи оперативного масонства мы не находим ни следа упоминания о Потерянном Слове[507].

Во франкмасонстве никогда не существовало того, что может быть названо «богословским контекстом», поскольку все учение масонов, вместо того чтобы быть основанным на определенном наборе первичных религиозных постулатов или идей, исходит исключительно из истолкования своей символики. Символ всегда является и являлся первичным в масонстве, начиная с самого названия «франкмасонство» и заканчивая таким сложным символом, как «Богословская Лестница». Но если в христианстве символы репрезентируют некоторые догматы (Святая Троица, Воплощение, Искупление и т. д.), то в масонстве они представляют закодированное поступательное движение масонской вселенной, взятое в обоих аспектах: историческом (от Адама до нас) и индивидуальном (от рождения к смерти, или от посвящения в подмастерья до достижения степени мастера). Однако сама масонская вселенная является символическим понятием, которое представляет нечто иное, неназываемое. Здесь имеет значение не какой-то конкретный символ или набор символов, а скорее символизм вообще, если понимать его как внутреннюю тенденцию в масонском учении символизировать все вещи, имеющие значение.

Но особенно интересно, что масонская тенденция к символизации оказала сильное влияние на характер и содержание всей антимасонской критики, в частности авторов, придерживающихся самой крайней позиции. Поэтому едва ли удивительно, что такой наивный и простодушный критик франкмасонства, как Стивен Найт, не мог удержаться от утверждения, что «простые» масоны Цеха на самом деле не знают почти ничего или ничего и не в состоянии сделать что-нибудь стоящее, а все знание и власть сосредоточены в Высших Степенях. Но какое знание и какая власть? Этого даже он не мог сказать, не говоря уже о членах основного Цеха Трех Степеней. Русский правый экстремист и фанатичный монархист Селянинов, писавший примерно за 70 лет до Найта, утверждал, что даже члены Высших Степеней ничего не знают и не имеют никакой реальной власти, поскольку существует нечто даже по ту сторону высших уровней их иерархии, и это нечто — Сионские Мудрецы, чья цель состоит в том, чтобы захватить, управлять и наконец, уничтожить весь мир, находящийся за пределами масонства. Но воображение Одо Уайатта, мормонского проповедника, превзошло даже эти мрачные фантазии. В 1887 г. он писал: «Цех является орудием в руках Королевской Арки и Рыцарей Храма, которые являются орудием израильтян, которые сами являются орудием Дьявола. Об этом знает только Дьявол». Ну, конечно же, вместе с О до Уайаттом.

Таким образом, мы видим, что, начиная где-то с 1860-х гг., в антимасонской пропаганде обозначился соответственный мистический или символический поворот. Однако для такого заклятого врага франкмасонства, как Джон Куинси Адамс, — намного более утонченного, чем Одо Уайатт, Стивен Найт или Дэвид Иэллоп, — все было совершенно просто. В начале 1830-х гг. он писал: «Это тайное общество, тайные ритуалы которого являются нехристианскими, тайные цели неконституционными… тайные правила противозаконными, а поведение часто безнравственным и преступным». Никакого упоминания об уровнях, лежащих за уровнями. Это весьма прямо в сравнении с тем, что будет после. «Духовная» критика масонства бессознательно отражает символизм своего объекта символизмом сокрытого, чья темная сторона — образ бессознательного, нечто «лежащее по ту сторону», что всегда сильнее, чем видимое, слышимое и известное. Таким образом, начиная с пресловутого анонимного памфлета под названием Невидимая власть, разоблачения масонства следуют одно за другим, пока мы не доходим до представления о всемирном еврейском заговоре, «неведомой власти зла» или самого Антихриста.

Однако самый интересный момент в этой антимасонской схеме «восхождения Зла» — это, конечно, идея Неведения; в основе ее лежит предпосылка, что символ не знает сам себя, но представляет собой нечто, что знает, или, по крайней мере, знает лучше. Так, Цех не знает о том, что им манипулируют Высшие Степени. Высшие Степени не знают о том, что они управляются и контролируются двумя Высочайшими Степенями (тридцать второй и тридцать третьей), две Высочайшие Степени не знают, что они используются Сионскими Мудрецами; и даже сами Мудрецы не знают, что они являются тем средством, при помощи которого Антихрист придет в мир. В недавней советской критике Антихрист заменялся на ЦРУ; в западной критике времен «холодной войны» он заменялся на КГБ, а в нацистской критике 1930-х гг. он оказывался излишним и Сионские Мудрецы выступали в качестве высшей точки в иерархии зла.

Таким образом, вся тема антимасонской «духовной» критики может быть сведена к двум аспектам:

1. Масонство содержит ряд символов, которые понимаются теми, кто используются ими лишь самым поверхностным образом[508];

2. Масонство — это восходящая иерархия, уровни которой не знают, кто находится над ними на вершине иерархии, и имеет зловещую власть над теми, кто внизу.

Следовательно, сам характер масонской символики, по крайней мере частично, определил характер антимасонской критики. Еще одним существенным фактором здесь служит современная религиозная ситуация, одной из отличительных черт которой является побуждение к полной и тотальной открытости или, если сформулировать это в более христианских терминах, сильная тенденция к богословской ясности. Эту явно популистскую тенденцию можно кратко проиллюстрировать следующей беседой:

Далее идет ряд разговоров между несколькими другими людьми, масонами и не-масонами и мной, о природе и характере масонской религии или не-религии.

До сих пор я старался как можно меньше вмешиваться по ходу разговоров или предлагать собственную терминологию и мнения относительно религии. Это, помимо всего прочего, означает, что в своих вопросах я использую термин «религия» только в том случае, если он уже был употреблен самими масонами при ответе на мои предыдущие вопросы. Тэд, как обычно, начал разговор:

Хотя Тэд не практикует никакую конкретную религию, он рассматривает самого себя как религиозного человека не только потому, что верит в «сверхъестественное», но и потому, что рассматривает себя как морального человека. Как он говорит, «для меня масонство — это очень личный кодекс поведения и мышления». Этот подход отражен в словах Тэрри, который, совершенно недвусмысленно, считает себя «абсолютно религиозным человеком». Он баптист. Однажды он сказал: «Моя мать — убежденная католичка, но мне, когда я был мальчиком, никогда это не нравилось, и я, по своему собственному решению, стал баптистом, еще находясь в средней школе». Для него «вся суть масонства состоит прежде всего в моральных принципах…».

В заключение процитирую двух не-масонов, отрицающих, что масонство является религией.

Саймон В. (университетский преподаватель и исследователь религии из Лондона): Их общество не является подлинно религиозным, потому что их цель — не сохранение какой-либо религиозной традиции, а преследование собственных эгоистических интересов.

Отрицание религиозного характера масонства Джудит Т., очень активным квакером, участницей Движения за ядерное разоружение и Гринпис, имеет в значительной степени более специфически религиозный характер: «Я не считаю их религиозной организацией, или религиозными людьми, или имеющими свою собственную религию, по трем причинам. Во-первых, у них нет храмов, а их ритуал носит более социальный, чем религиозный характер. Во-вторых, они по-настоящему не молятся. И, в-третьих, они не практикуют безмолвную медитацию».

Я не ставлю под вопрос искренность ответов, полученных в моих интервью, но иногда мне необходимо прояснить их смысл, и в таких случаях я обычно прошу интервьюируемых, согласятся ли они с моей интерпретацией или нет. Вот моя интерпретация взглядов Джеффри на масонство и религию, изложенных им в отдельном интервью. Он ознакомился с ней и полностью согласился с ее формой и содержанием.

1. Вера в существование Верховного Существа сама по себе не является религией.

2. Эта общая вера в существование Верховного Существа не является частью конкретной масонской религии.

3. Эта вера должна рассматриваться исключительно как предварительное условие для вступления в Цех, несоответствие которому делает человека совершенно неприемлемым (подчеркиваю негативный характер моей формулировки). В этом качестве она является не более и не менее чем личным убеждением, которое некоторыми масонами рассматривается как чисто этическое, а не религиозное убеждение. Однако она создает некоторые осложнения, поскольку собственная религия человека может быть совместимой или несовместимой с этим предварительным условием. Например, буддисты не верят в Высшее Существо.

Выдающийся масон, Говард К., рассказал мне такую интересную историю о трех последних кандидатах, рекомендованных им Цеху:

Джон А., учитель, хотел быть принятым и заранее сказал Говарду, что является англиканином, но что, с его точки зрения, причиной для него быть англиканином, а также вообще причиной существования англиканской церкви является то, что «она придает мне и окружающим меня определенную форму. Она формирует, так сказать, наш социальный контекст, и лично для меня она просто не существует вне этого контекста». Его кандидатура была отвергнута, поскольку он не верил в объективное (т. е. не контекстуальное) существование какой-либо сущности или силы сверхъестественного характера.

Ричард С., дизайнер и художник, раньше был квакером. Объясняя свою личную религиозную позицию, он сказал: «Все мы, люди, имеем Дух Божий в себе. В это я несомненно верю». Когда его спросили, верит ли он в то, что этот Дух Божий существует сам по себе, т. е. не просто в нем и во всех людях, он ответил: «Нет, определенно нет». Он не был принят.

С. Сингх, сикх-виноторговец, отвечая на тот же самый вопрос, сказал: «Конечно, я верю в существование такого Существа, как бы иначе я мог верить в святость наших Учителей и Писаний?»

Последний случай особенно интересен, поскольку его собственная религия, сикхизм, не включает в себя какой-либо веры, сформулированной именно таким образом. Можно сказать, что его ответ отражает его индивидуальную позицию, которую он мог и не осознавать до того, как его попросили определить ее. Он был принят.

Далее идет интервью с Франко М.-T., выдающимся итальянским историком религии, который знает весьма много о корнях и происхождении масонства:

Франко: Я подозреваю — но это не более чем смутная догадка, — что при помощи такого по видимости искусственного средства, как масонский Ритуал, может сохраняться герметическая традиция. И я думаю, что концепция Великого Архитектора Вселенной является имманентистской и безличной, а следовательно, имеет некий гностический привкус.

А.П. / Как вы думаете, Он, Великий Архитектор, видит масона в течение Ритуала?

Франко: Нет, никогда, потому что, если Он видит его, Он должен быть личностью.

А.П.: Я думаю, что хранение масонами Ритуала ради самого ритуала проявилось в невероятно быстром распространении масонства в 18-м веке. Хотя они не осознавали этого в то время, когда основывали новые ложи по всему миру, это превратилось в спонтанную ритуальную деятельность внешнего характера, в дополнение к Ритуалу Посвящения.

Встретившись с ныне покойным отцом Копплстоном (профессором истории философии Лондонского университета и иезуитом), я задал ему свой обычный вопрос в таком виде: «Согласны ли вы с определением Маскаллса, что франкмасонство — это естественная, а следовательно, определенно нехристианская религия?»

[Боюсь, что слово «религия» употребляется и отцом Копплстоном, и мной слишком расплывчато: «религия в широком христианском значении, как его понимают масоны и большинство англичан».]

В соответствии с компаративистским методом, для того чтобы сравнить два феномена, необходимо иметь какую-либо основу для сравнения, которая всегда по определению лежит в прошлом, поскольку только тогда возможно увидеть в феномене настоящего актуализацию некоего прошлого феномена (или в феномене прошлого увидеть источник двух или более вещей, которые надо сравнивать). Так, например, когда ученый, занимающийся сравнительным религиоведением, мифологией или фольклором, пытался доказать, что масонский ритуал является типичным обрядом посвящения, три основных компонента или стадии которого — это акт умирания, прохождение сквозь смерть и возвращение из смерти, он просто имел в виду, что существование такого обряда в отдаленном прошлом делает его источником или прототипом всех подобных обрядов, наблюдаемых в течение человеческой истории, вплоть до настоящего времени. Поэтому то, что мы сегодня идентифицируем как один тип (тип в смысле повторяемой модели или конфигурации элементов) во многих различных обрядах, происходит от одного общего исторического прототипа и ему обязано своей типичностью. Другими словами, сперва идет прототип, а потом тип.

Начало и особенно середина двадцатого века были свидетелями того, как такой подход уступал место своего рода мета-исторической теории, согласно которой сама история, включая настоящее (и, вполне возможно, даже будущее), становится ареной действия более или менее абстрактных факторов, в достаточной степени независимых от условий времени и пространства. Эти факторы воспринимаются в качестве констант человеческого поведения, индивидуального или коллективного сознания или языка и мыслятся как существующие и действующие более или менее спонтанно. Следовательно, если рассмотреть религию под этим углом зрения, то, что бы мы ни идентифицировали как общее или схожее в различных религиозных обрядах (настоящего или прошлого), оно будет мыслиться как принадлежащее к одному типу не по причине наличия общего источника, но в силу другого обстоятельства. Эти обряды являются различными выражениями (или проявлениями) определенного прототипа, который сам по себе является постоянным и повсеместным. Итак, здесь сперва идет тип, а за ним уже прототип.

Классический компаративистский подход — сколь бы он ни был полезен для установления сходства между различными религиями (и, конечно, для выявления типичных отличительных черт религий) — потерпел неудачу из-за того, что не принимал во внимание различие между субъективным и объективным аспектами религиозных феноменов. Это различие, которое может и совпадать и не совпадать с различием между эмическим и этическим подходами, суть которых описана выше, предполагает, что наблюдатель религии осознает, что его знание об этой религии — это одно, а его знание о себе и своей религии — другое. И даже оставаясь идентичными по фактическому содержанию, они различны по природе и характеру. Проиллюстрируем это различие на примере масонского ритуала.

Многие масоны сами утверждают, что их ритуал очень древний; что он восходит к самым древним мистериям, египетским, ближневосточным и средиземноморским, или идентичен им, или даже что эти древние обряды были масонскими. Но при этом они также утверждают, что их ритуал не является языческим, поскольку он предшествовал и язычеству, как оно предшествовало христианству; более того, что он продолжал существовать внутри языческих религий, составляя эзотерический, тайный стержень, общий для всех этих религий, — их тайный монотеизм (или совпадая с этим стержнем). Наряду с открытым монотеизмом евреев, эта тайная традиция существовала до пришествия Иисуса Христа и начала христианства, в отношении к которому она фигурирует как более старшая, чем иудаизм (и, соответственно, более старшая, чем что-либо еще). Такие заявления должны рассматриваться как принадлежащие субъективному аспекту масонского религиозного комплекса.

-

Герб Королевской Арки Рисунок Реджинальда Пигготта

Сторонник современного компаративистского подхода к религии, рассмотрев этот пример масонского субъективного самосознания, может предложить несколько объективных интерпретаций. Одна из них заключается в том, что в масонском ритуале мы обнаруживаем первичные модели, присущие любому ритуалу посвящения, и, например, присутствие в ритуале символизма, совпадающего с символизмом, использовавшимся в древнеегипетских обрядах, только доказывает, что и тот и другие — это проявления или модификации одних и тех же основных моделей. Следовательно, они не происходят друг от друга; они внутренне присущи религии, ритуалу, человеческому поведению, или уму, или структуре мозга и т. д. Согласно этому взгляду, они считаются абстрактными качествами, которые можно называть архетипическими только постольку, поскольку проследить их существование в прошлом легче, чем наблюдать его в настоящем. Самое интересное, однако, состоит в том, что в этих объективно наблюдаемых абстрактных качествах наблюдатель может обнаружить смысл, который либо известен, либо не известен тем, кто данный ритуал совершает: смысл, который может иметь или не иметь своего субъективного аспекта. В этой связи можно обратиться к некоторым хорошо документированным случаям, когда совершители ритуала, по их собственному признанию, не знают смысла своих действий. К примеру, жрецы майя 16-го века вполне откровенно признавались в том, что смысл многих ритуалов, проводимых ими, и некоторых символов, которыми они пользуются, был невозвратно утрачен задолго до прихода испанцев[512]. Подобным образом, когда я недавно попытался выяснить, что обозначают два конкретных символа на гербе Королевской Арки, никто из шести масонов Королевской Арки, которых я спросил об этом, не был в состоянии дать мне ответ. Если мы вернемся к такому часто упоминаемому предмету, как тайный характер масонского ритуала, и предположим (хотя я и не разделяю это предположение), что масоны хранят в секрете не сами обряды и символы, но их значения, то ситуация окажется похожа на ту, которая была у жрецов майя. Джон Феллоуз пишет: «Не может быть никакого предлога для хранения тайны, когда причина, послужившая ее возникновению, более не существует. Помимо того, масоны не исповедуют языческие учения, они просто повторяют церемонии, как попугаи, без всякого отношения к первоначальному намерению или какого-либо представления о нем»[513]. Но конечно же, для компаративиста, наблюдающего ритуал, всегда есть возможность установить, как объективный факт, что то, чего сами масоны совершенно не сознают (или сознают, но только как объективный факт), наблюдается в других схожих религиозных ситуациях.

Если мы оставим в стороне возможность сознательного намерения обмануть, участник, когда наблюдатель спрашивает его о смысле чего-либо, может ответить, что он этого не знает, или дать объяснение, объективно ошибочное с этической точки зрения наблюдателя. Последний должен тем не менее принять эти ответы абсолютно всерьез, поскольку только на основании их он может дедуцировать эмическую и субъективную сторону ритуала.

В телевизионной программе 4-го канала Би-би-си Великий Секретарь Великой Ложи на 1987–1988 гг. отвечал на вопросы о масонстве в молодой (частично студенческой) аудитории. В этих вопросах проявилось широко распространенное подозрение: мол, в масонских обрядах должно быть нечто поистине зловещее, раз они держатся в секрете, — тем более зловещее, поскольку к участию в них допускаются только люди одного пола (как будто они перестанут быть столь зловещими, если в них примут участие вместе и мужчины и женщины). Великий Секретарь в манере доброго дядюшки старался убедить критиков, что ничего подозрительного в масонских обрядах на самом деле нет, что, напротив, в них все очень приятно и весело, а сама секретность — просто добавляет вкуса этой безобидной игре действующих из лучших побуждений добродушных джентльменов-фи-лантропов. Я описываю этот жалкий эпизод без иронии. Совсем наоборот. Для меня мнение Великого Секретаря о смысле масонского ритуала чрезвычайно важно, так как я вижу в нем тот самый субъективный аспект, о котором идет речь. На самом деле Великий Секретарь со снисхождением сибирского шамана, терпеливо объясняющего молодому миссионеру-методисту смысл шаманской игры на барабанах, стремился открыть своей аудитории только одну сторону субъективного восприятия масонами своего собственного ритуала: сторону, которую я назвал бы театральной и которая неизменно присутствует во всех ритуалах — шаманских или жреческих, теургических или литургических, посвятительных или целительных, любых. Это, конечно, не означает, что только ритуалистическая театральность может рассматриваться как один из смыслов, или осмысленных элементов, масонского или любого другого ритуала. Это далеко от реальности. Для посвящаемого ритуал приобретает смысл только в сочетании с секретностью. Только в сочетании театральность и секретность вместе составляют один из смыслов данного ритуала, который осуществляющие его могут осознавать, а могут и не осознавать; который может быть им известен и составлять часть их субъективного осознания ритуала, или может оставаться чисто объективным элементом, бессознательно передаваемым в ритуале вплоть до скончания века (о таком случае Джон Феллоуз сказал бы, что масоны повторяют ритуал, как попугаи. А жрецы майя посетовали бы на то, что смысл ритуала давно утрачен).

С точки зрения сравнительного религиоведения кажется, что секретность является обязательной чертой большинства известных обрядов посвящения; в обязательном порядке с ней связаны почти все обряды, при которых происходит посвящение человека в такой статус, который позволяет ему самому проводить обряды посвящения, выступая в функции священника. Эта позиция посредника не существует в чистой и пустой форме, у нее есть собственное мифологическое содержание. Именно это содержание практически повсеместно и во все времена — от хеттской мифологии второго тысячелетия до н. э. до эскимосской двадцатого века н. э. — связано с мертвецами, миром мертвых, духами мертвых или одним конкретным мертвецом, как в случае масонского ритуала — с Хирамом. Так или иначе, речь идет о том, что происходит смерть посвящаемого и рождение совершителя обрядов. Именно эти мифы о смерти воспроизводятся в обрядах посвящения, всегда в максимально зримой и театрализованной манере. Это, однако, не означает, что такие представления служат исключительно (или даже в основном) для убеждения аудитории, состоящей из допущенных, в действенности ритуала. Субъективно это прежде всего театр для самого себя, и только во вторую очередь (и совершенно иным образом) он становится известным внешней аудитории непосвященных, публике, интересующейся явлением масонства. Секретность образует дополнительное измерение ритуала, ограничивая его исполнение чрезвычайно узким кругом людей, знающих миф и то, как воспроизвести его в физическом пространстве и астрономическом времени, определенном конкретным положением ритуала (в масонстве — ложи) и длительностью его проведения (Ритуал Мастера Масона продолжается полтора часа)[514].

Однако помимо трех измерений времени, в которых происходит воспроизведение мифа, у нас есть — и это чрезвычайно важно — пространство и время того, что воспроизводится, то есть самого мифа. В ритуале, как в театре, эти измерения могут быть весьма различными: пространство мифа может быть неопределенным, соответствовать пространству своего воспроизведения; или оно может совпадать с реальной или воображаемой географической территорией (такой как Храм Соломона и Иерусалим с его пригородами в масонском Ритуале); или это может быть земля, море, небеса или весь космос. Так же обстоит дело и со временем: опять же оно может быть неопределенным (как в ритуале Королевской Арки), или точно совпадать с длительностью ритуала (как во многих шаманских целительных ритуалах), или распространяться на все время человеческой истории, или совпадать со временем космического процесса. Но даже когда время и пространство проведения ритуала совпадают со временем и пространством мифа, различие между теми и другими все равно сохраняется, поскольку они принадлежат к двум различным реальностям, и сам факт, что совершитель ритуала живет одновременно в них обеих, производит в нем, независимо от того, осознает он это или нет, мощный психологический эффект[515].

Я называю этот эффект психологическим по той простой причине, что он ощутимым образом изменяет ментальность проводящего ритуал — ощутимым в том смысле, что он сам субъективно осознает эти изменения и способен описать их другим людям. Когда Великий Секретарь прилагал все свои усилия для того, чтобы просветить своих непонимающих телесобеседников, и говорил о том, как приятно проводить ритуал, он был, я уверен, совершенно искренен. Ведь миф, воспроизводимый регулярно или время от времени, может породить у того, кто проходит через этот опыт, очень сильное чувство того, что сама его (или ее) жизнь — это нечто сценическое или театральное, нечто, располагающееся в промежуточном пространстве между собственной реальностью и реальностью воспроизводимого мифа[516]. Более того, воспроизведение мифа возбуждает определенное ощущение отстраненности или авто-номии по отношению к повседневной реальности жизни[517].

Если этого не происходит, значит, вы человек, не подходящий для ритуала, не актер эзотерического театра, представление в котором совершается для самого себя, театра, в котором человек испытывает прямое перевертывание самой заметной черты современного театрального искусства. Вместо того чтобы играть жизни других людей для других людей (театр, так сказать, имитирующий жизнь), здесь ты играешь для самого себя на сцене собственной твоей жизни, действуя в пьесе, которая реальна только для тебя, но не для аудитории, состоящей из других людей (жизнь, имитирующая театр). Но это происходит, конечно, только если смотреть на театр и ритуал с точки зрения театра, а не ритуала.

В любом случае секретность вместе со своим неразлучным спутником — театральностью — остается существенной чертой практически всех ритуалов перехода (rites de passage), и масонские обряды посвящения не являются исключением. Вот черта, которая не объясняется ни характером масонской традиции, ни характером масонства как социальной организации, ни, менее всего, любовью к таинственности самих масонов: характер самого ритуала. Именно это и делает масонство тайным. Все это, конечно, не означает того, что секретность (наряду с театральностью) необходимым образом является либо элементом содержания масонского, или любого другого, обряда посвящения, либо только его побочным феноменом. Более того, говоря феноменологически, секретность должна рассматриваться как эпифеномен, имеющий происхождение в самой структуре ритуала посвящения, т. е. в его мифологическом содержании и том, как это содержание организовано и распределено в пространстве и времени. Необходимо заметить, однако, что в некоторых совершенно особых случаях идея секретности может фигурировать как часть мифологического содержания ритуала — или даже, как в Хирамовом ритуале, служить отправной точкой для мифологического сюжета[518]. [Интересно отметить, что в качестве эпифеномена секретность кажется аналогичной использованию ударных инструментов в ритуалах Перехода.][519]

Если мы обратимся от основных черт масонского ритуала посвящения, описанного в предыдущих главах, к его мифологическому содержанию, воспроизводимому в Ритуале, то можем заметить, что это содержание заключает в себе элемент, проявляющийся в той или иной форме в тысячах других ритуалов по всему миру. Мастер Хирам был не просто убит, но его тело было искалечено перед смертью и обезображено после того, как он умер. Это обстоятельство, столь широко наблюдаемое и описанное в этнографической и антропологической литературе девятнадцатого и двадцатого веков, от сэра Джеймса Фрэзера до Бронислава Малиновского, от Люсьена Леви-Брюля до Клода Леви-Стросса, все еще нуждается в объяснении, по крайней мере в одном аспекте; а именно увечья после смерти и сама смерть являются, мифологически, двумя различными феноменами[520]. Именно первый обычно воспроизводится в ритуале, весьма часто представляя собой его фокус, в то время как второй остается, даже фигурируя в мифе, в значительно большей степени общим местом и относительно естественным событием. Не будет преувеличением сказать, что изуродование после насильственной или ненасильственной смерти является неотъемлемой частью ритуала, а возможно, ритуалистично по самой своей сути как факт человеческого сознания[521].

В масонском Ритуале мы видим явную симметрию: искалечение тела Хирама (три удара), его смерть и неподобающие похороны, за которыми идут эксгумация, разложение трупа и его последующее восстановление. Первое отражается и повторяется в последнем. Для того чтобы быть правильно захороненным в священном месте, тело должно быть расчленено и собрано заново («член за членом, сустав за суставом»), поскольку таковой является модель, заданная мифом, модель, которая кажется (вопреки всем историческим ассоциациям) противоречащей и несовместимой с правилами древней еврейской религии, которая составляет контекст смерти Хирама и в которую миф о Хираме был в тот или иной момент намеренно вставлен. Таким образом, мы имеем дело с ритуальным воспроизведением некро-мантического мифа, которое имеет место в рамках самой анти-некромантической религии в мире, религии, где даже самый поверхностный контакт с любым мертвым телом рассматривается (и всегда рассматривался) как омерзительное ритуальное осквернение[522]. И не будет слишком рискованным предположить, что расчленение тела Хирама после смерти само отражает почти повсеместно распространенный миф о расчленении бога, миф, являющийся оплотом сравнительного изучения религии, миф, который наблюдается по крайней мере в двадцати культах, мертвых и живых — от поклонения Озирису в Древнем Египте до культов Кали в древней и современной Индии и от шаманских культов индейцев Южной Америки до их аналогов на севере и северо-востоке Сибири. Такова схема в Главе 10-й:

Эта схема дополняется троичной последовательностью похорон:

В свете компаративистского подхода, нанесение увечий живому телу Хирама, расчленение его трупа и его последующее восстановление (каким бы ненамеренным оно ни было, оно является, по сути, также искалечением) кажутся не только симметричными, где смерть Хирама является центром симметрии[523], но также двумя различными и часто отдельными ритуалами. Они фигурируют как отдельные действа в целом ряде случаев, когда телу совершающего обряд символически (а иногда буквально) наносятся увечья или каким-то образом нарушается его целостность, — либо участниками действа, либо самим протагонистом, при том что это не приводит к смерти или к последующему повторному расчленению уже трупа. Это мы наблюдаем, например, в шаманской практике якутов, где великий шаман, на первоначальной стадии ритуального транса, видит расчленение собственного тела прежде, чем входит в контакт со своим духом-помощником. Или в лечебных сеансах некоторых кет-ских шаманов (кеты — племя на Енисее), где тело пациента рассекается на множество частей, каждая из которых омывается, очищается и затем складывается снова[524]. Но все эти события, как я их понимаю, происходят в анимистическом контексте, то есть в контексте веры в существование духовных существ (обычно животных), способных управлять потоком событий в материальном мире или влиять на него. Какой бы феноменологически несовершенной ни была теория анимизма как первичная стадия и «естественный минимум» религии, она все же отражает наш нынешний уровень мышления о том, что мы называем религией[525]. В любом случае, нанесение увечий телу Хирама можно рассматривать как воспроизведение испытаний души либо перед физической смертью, либо в промежуточном состоянии (или стадии) между физической смертью и полной трансформацией души[526]. Даже в такой немагической и нериту-алистичной религии, как ранний исторический буддизм, Будда Шакьямуни перед смертью сильно страдал от ужасной и отчасти им самим причиненной себе болезни[527]. После его смерти и сожжения его тела на огне, телесные останки были собраны и распределены между восемью группами последователей. Последняя деталь представляет собой прямую аналогию расчленению мертвого тела Хирама. В обоих случаях наблюдается одна и та же мифологическая симметрия.

В хирамическом ритуале есть еще одна черта, общая почти для всех обрядов Перехода: все, что испытывает протагонист в этих обрядах (или любые мифы, отражающие такие обряды), он испытывает не в качестве самого себя, а в качестве кого-либо другого. В процессе ритуала он становится кем-то другим. Так, Кандидата «пытают», как будто он — Хирам, он умирает, как умер Мастер Хирам, и в результате он становится Словом и впредь фигурирует в качестве Мастера Хирама. Если, однако, мы позволим себе отклониться от достаточно буквального масонского объяснения и последовать более гностически ориентированным масонским философам, мы увидим совершенно другое проявление такой инаковости в этом ритуале. А именно — Слово понимается не как масон, а как душа масона или символ души. Тогда все, что происходит с Кандидатом, на самом деле происходит с душой, которой он в себе не осознавал до того, как начался Ритуал. Следовательно, это его собственная душа, которая является «другим» Кандидата, чьи страдания и страсти во время перехода он воспроизводит в Ритуале. Человек, действующий (т. е. страдающий) в качестве своей души, встречается в тысячах ритуалов и сюжетах многочисленных мифов, легенд и сказок. Здесь важно отметить три вещи.

Сказать, что душа «действует», «страдает» или «умирает», не будет всего лишь метафорой, поскольку в бесчисленных этнографических и антропологических контекстах мы можем видеть, что душа не обязательно является бессмертной: у нее могут быть собственные жизнь и смерть, не говоря уже о том факте, что в некоторых из этих контекстов у человека может быть несколько душ, некоторые из которых более смертны, чем другие. Во-вторых, душа здесь не противопоставляется телу совершающего обряд: такой простой дихотомией отмечено младенческое состояние теории анимизма, которое представлено сэром Эдвардом Тейлором и не более, чем, частично, сэром Джеймсом Фрэзером. Как убедительно демонстрирует древняя индийская мифология, душа тоже может иметь собственное «тело»[528]. Наконец, в-третьих, существует определенное количество случаев в истории религии, когда душа человека рассматривается либо как положительно смертная, либо как неопределенная в отношении смертности/бессмертия. Душа здесь (так же как «сверхъестественное» чуть дальше) понимается как то, что является вторичным по отношению к инаковости, проявляемой в любых rites de passage, а также ее конкретным случаем. Это, в свою очередь, предполагает разнообразие способов, какими может существовать душа и уникальность образа действий исполнителя ритуала в качестве этой сущности, по причине строгих ограничений, налагаемых схемой ритуала на его действия. Дело в том, что понятие инаковости, по-видимому, является не только феноменологически первичным в отношении к понятию души, но также и намного более широким. Когда, во введении к Ритуалу, Кандидат отправляется в свое путешествие в поисках Слова, он все еще является собой, не другим; и то, что он принимает имена Боаз и Иакин (эмблемами которых являются две колонны), отмечает не более чем принятие его в контекст Ритуала — с точки зрения пространства (Ложа как место встречи) и времени (длительность собрания масонов). Сам Ритуал, как, вероятно, любой ритуал Перехода, имеет очень четко очерченную границу, отделяющую все еще естественное состояние кандидата, его как его самого, от трансформированного состояния «его как другого», и именно эта трансформация и является переходной par excellence и, тем или иным способом, хранится в тайне, сокрыта[529]. Более того, можно предположить, сколь бы исторически и этнографически недоказуемо это ни было, что, говоря феноменологически, именно в ритуале перехода находит свое проявление инаковость как структура сознания[530].

Однако самое интересное здесь состоит в том, что формула осуществляющий обряд действует (или страдает) в качестве своей души в ритуале Переход может действовать в обратную сторону; душа, дух, Бог или другая сверхъестественная сущность действуют (или страдают), как человек, животное, дерево, камень или любая другая естественная вещь, одушевленная или неодушевленная. Сверхъестественное умирает, как естественное. Отсюда следует, что различие между одушевленным и неодушевленным не является одним из основных в феноменологии религии. Более того, в широком спектре мифов различие между естественными вещами, которые могут быть населены, временно или постоянно, сверхъестественными, и сверхъестественными как теми, которые могут населять естественные, кажется еще более важным, чем различие между «священным и профанным» (которое было сформулировано Эмилем Дюркгеймом и позже Мирчей Элиаде). Священное, в таком случае, может быть редуцировано ко всем вещам (а также временам, местам, словам и т. д.), отмеченным присутствием сверхъестественного. Так, в случае масонского ритуала, например, «Слово» является священным, в то время как душа, к которой Слово имеет символическое отношение, является сверхъестественным[531].

Вторая стадия ритуала, в которой кандидат становится как бы другим — т. е. Хирамом, — приводит нас ко второму общему типу ритуала, евхаристическому, в котором тело разламывается и раздается участнику/ам, чтобы они могли символически приобрести сущность этого тела, или участвовать в ней. Распад, расчленение и последующее восстановление мертвого тела Хирама принадлежат к этому типу обряда.

В противоположность первому общему типу, ритуалы второго характеризуются заметной центробежной тенденцией; действие проводящего ритуал направлено скорее вовне, чем вовнутрь, в некоторых случаях даже за пределы самого ритуала. Евхаристический ритуал является в принципе неопределенным и может повторяться бесконечно. Он представляет собой зеркальное отражение ритуала Перехода, которому он явно симметричен. В случае масонского Ритуала, рассматриваемого как целое, как один сложный этос, выделение евхаристической фазы было бы совсем не простой задачей. Начиная с естественной, хотя и насильственной, смерти Мастера Хирама (естественной в смысле ее отношения к физическому телу Хирама), именно эта смерть служит осью симметрии и основной разделительной линией ритуала.

Само событие, или факт, мертвого тела Хирама, если его представить как один из составляющих элементов этоса, явно имеет трехчастную структуру, состоящую из трех более или менее различных и ритуально гетерогенных частей: разложение тела в результате гниения, его расчленение масонами и его восстановление. Первая стадия этого некромантического комплекса занимает промежуточное положение между естественным и сверхъестественным и между ритуалами Перехода и евхаристического типа. С одной стороны, мы имеем дело с совершенно естественным феноменом разложившегося трупа. С другой стороны, — и это совершенно точно соответствует Хирамовой легенде, — перед нами представление о мертвом теле как о том, что может дать человеку ключ к секрету Слова. Или как о том, от чего прямо или косвенно может быть приобретено Слово, поскольку труп, хотя сам по себе и является естественной и неодушевленной вещью, служит как орудие или вместилище сверхъестественного. (Это отличный пример такой вещи, которая, не будучи священной, является недвусмысленно сверхъестественной.) Труп как орудие или вместилище сверхъестественного — это также анимистическое представление, имеющее чрезвычайно широкое распространение, от «летающего трупа» Веталы в индийском фольклоре до ролон тибетских народных сказок. В соответствии с этими представлениями, вселиться в труп (или использовать его) могут духи предыдущих обладателей, а также и другие духи, или даже те из еще живущих, кому известен секрет управления трупом при помощи магических слов и комбинаций звуков — мантр—устных или письменных[532]. Все это, однако, в том случае, если труп еще не полностью разложился и все еще находится в состоянии, пригодном для магической манипуляции, что, конечно же, уже не относится к трупу Хирама.

Во второй фазе Ритуала мы приближаемся к представлению об использовании мертвого тела, с которым произошли два значительных изменения по сравнению с первичной анимистической схемой: тело сгнило и, следовательно, негодно для магических целей, и вместо того чтобы использовать тело и управлять им при помощи Слова, проводящие обряд расчленяют его в поисках самого этого Слова. Ритуал, имеющий перевернутую схему, является общим местом в сравнительном религиоведении, и использование нами слова первичный является чисто терминологической условностью, вероятно не имеющей никакой исторической основы. Но оно может помочь нам понять модификации в религиозных феноменах, когда они не даны нам в своей исторической последовательности[533]. Таким образом, если распад трупа Хирама является естественным и спонтанным, хотя он тоже символически воспроизводится в ритуале, его расчленение является умышленным и преднамеренным: цель состоит в том, чтобы найти Слово Мастера Масона в его теле и стать этим Словом. Собирание вновь того, что было расчленено, придает специфически масонскую окраску евхаристическому типу ритуала, обращая его обычное направление и используя распадение (вместо распределения) для того, чтобы стать сверхъестественным элементом.

Евхаристический характер этой фазы ритуала становится еще более явным в экзотических модификациях, которые были сделаны в некоторых из Высших Степеней. Джон Феллоуз пишет: «В практике, существующей в новой степени масонства, называемой Le Petit Architecte… кандидату дается некое зелье [своего рода «жертвенный пирог», сделанный из семян мака и меда], о котором ему говорится, что оно является частью сердца Хирама, сохраненной с момента его убийства…»[534].

Эта интерпретация, конечно, оказывается в противоречии не только с собиранием тела Хирама вновь перед (вторым) погребением, но также и с официальным погребением Хирама.

Последняя фаза Ритуала, составление вновь разложившегося тела, символизирует реинтеграцию «падшего человека», человека вообще, а также человека, потерявшего «Слово-Душу-Себя» и пребывавшего во тьме невежества. В соответствии с такой неогностической интерпретацией, смысл этой фазы ритуала соответствует в целом концепции вечного возвращения, разработанной Мирней Элиаде. Согласно этой концепции любой ритуал, связанный со смертью, может также рассматриваться как ритуал Перехода: после своей «второй смерти» («первая» символизируется обрядом перехода как таковым) протагонист возвращается к первоначальному состоянию, иногда состоянию до творения, состоянию цельности и полноты, символически предвещаемому обрядами посвящения. «Инаковость» здесь приобретает квазитемпоральный аспект: восстанавливая тело Хирама (т. е. Кандидата), Ритуал возвращает Кандидата в его золотое предмирное прошлое, исполненное знания, счастья и невинности, прошлое, где он становится един с «другой» жизнью, которая более реальна. Одновременно Ритуал ведет Кандидата вперед, к будущему, которое является его окончательной, действительной физической смертью; он готовит его тело к общепринятым похоронам, лежащим за пределами масонского Ритуала[535].

Когда я пишу все это, я помню о том, что даже такая простая и, несомненно, бинарная оппозиция, как «естественным путем разложившееся тело» /«сверхъестественным путем воскресшее тело», никоим образом не исчерпывает проблемы, даже если мы ограничимся масонским контекстом. Согласно розенкрейцерской легенде, тело Христиана Розенкрейца, основателя Братства Розенкрейцеров (который прожил 106 лет), было обнаружено спустя где-то 120 лет после его естественной смерти все еще нетронутым разложением. Это промежуточное положение может вполне говорить о том, что мы здесь имеем дело со своего рода спячкой, напоминающей о состоянии «полусмерти-полусна», которое приписано королю Грааля в поэме автора 12-го века Вольфрама фон Эшенбаха[536].

Переход от этой последней фазы к обычному еврейскому погребальному обряду, который приказал совершить для Хирама Соломон, отражает двусмысленность этой фазы. Дело в том, что если ритуальный стержень Хирамовой легенды предполагает, что восстановление тела было магическим актом — актом сверхъестественной трансформации, то контекст легенды, как целое, предполагает, что это собирание тела было просто приготовлением мертвого тела Хирама к похоронам, иудейский характер которых не оставляет места для чего-либо сверхъестественного в связи с мертвыми телами. Как мы уже видели, в разъяснениях к Ритуалу Достопочтенный Мастер говорит Кандидату, что посредством символического страдания и умирания в качестве Хирама он будет должным образом подготовлен к собственной реальной и естественной смерти. И именно этой смерти следует чрезвычайно трезвый и строгий похоронный обряд такого рода, который был осуществлен после смерти д-ра Андерсона; намного более трезвый и строгий, чем даже еврейские погребальные обряды, справленные по Хираму. По ходу официального объяснения процедур ритуала основной акцент делается на смертности масона/кандидата, на его смерти как естественном феномене, на последующем разложении трупа как естественном феномене и на его собирании вновь для погребения как чисто формальном акте «символического приготовления» к его последним масонским (более не еврейским, как в случае с Хирамом) погребальным обрядам.

Теперь мы не можем не вернуться к масонскому ритуалу в целом, как наиболее явному примеру того, что я назвал религиозным синкретизмом. Рассмотрим, как этот чрезвычайно странный феномен религиозного сознания нашел себе выражение в контексте такого ритуала.

Начнем с конца, со смерти Мастера Масона и последующих похорон. Эта церемония никоим образом не связана с ритуалом Мастера Масона или каким-нибудь другим тайным ритуалом масонства, хотя она может быть и непонятна присутствующим не-масонам.

Кончается все, когда очень краткий, специфически масонский обряд, проводимый после обычной англиканской, баптистской, католической или другой заупокойной службы, уже состоялся. Присутствующие масоны полностью сознают, что их действия являются не только последними перед погребением или кремацией, но отличаются, по сути, от обычных заупокойных служб — поскольку их не-христианский характер самоочевиден не только для присутствующих христиан, но также и для любого масона, который может их совершать. Не знаю, рассматривают ли они свое чтение псалмов и хлопанье в ладоши как иудейское (или в большей степени иудейское, чем христианское), или, по крайней мере, как нейтральное по отношению как к христианству, так и к иудаизму. Но я абсолютно уверен, что масонам, проводящим эти последние обряды, среди которых много англиканских священников (в их числе некоторые епископы), очень хорошо известно: то, что они делают, вполне совместимо с христианством или иудаизмом, или с ними обоими. Современный масонский похоронный обряд относится к христианскому (или любому другому) похоронному обряду, который ему предшествует, образом, аналогичным тому, как древнееврейский погребальный обряд Хирама относится к трем фазам масонского ритуала посвящения Мастера Масона. Обе церемонии выдают отчетливо синкретический характер этих трех фаз. Как современный масонский похоронный обряд нейтрализует духовный, ориентированный на душу характер христианской заупокойной службы, так и иудейский похоронный обряд Хи-рамовой легенды нейтрализует анимизм, внутренне присущий трем эпизодам, которые ведут к нему, — изувечение тела, разложение (как естественное, так и преднамеренное) мертвого тела и его восстановление. Из этого не следует, конечно, что масоны и евреи не верят в существование души и в жизнь после смерти, — отнюдь не так. На самом деле из этого следует, что как масонство, так и иудаизм, если их рассматривать в синкретическом контексте ритуала, очевидным образом не ориентированы на идеи о душе и жизни после смерти. Именно этот синкретический контекст всегда генерирует тип самосознания, отмеченный религиозным релятивизмом, без которого масонство вообще невозможно описать или понять[537].

Еще раз возвращаясь к погребальному обряду в Хирамовой легенде, но на этот раз рассматривая его в свете религиозного синкретизма, мы увидим, что нет никакого противоречия между иудейскими представлениями о естественности смерти и нечистоте трупа и третьей фазой Ритуала, восстановлением тела. Для синкретических рамок Ритуала сама Хирамова легенда — независимо от того, когда и где она сформировалась или стала средством воплощения современных или реконструированных моделей более ранних, — отражает в своей структуре и сюжете некоторые представления о других ритуалах, абстрагированные от своего действительного осуществления задолго до того, как эта легенда была принята масонами для своих целей и приняла современную форму. Мы назвали эту фазу Ритуала (восстановление тела Хирама) «двусмысленной» именно потому, что она содержит идею, которая показалась бы совершенно магической и анимистической, если на нее смотреть с точки зрения двух предшествующих фаз, и вполне формальной и естественной — если смотреть с точки зрения последующего погребального обряда. В компаративистской перспективе все известные отношения к мертвому телу формируют спектр, на двух полюсах которого находятся две крайности: полное уничтожение трупа, как в кремации, при которой не сохраняются никакие останки или прах, и его максимальное сохранение, представленное древнеегипетским обычаем мумификации. Еврейская погребальная служба может быть помещена где-то посередине, поскольку разложение трупа оставляется на волю природы. Труп не является темой для иудаизма[538] — так же как и душа. Иудаизм при помощи своего очень формального и простого ритуала нейтрализует магию и мифологию третьей фазы масонского ритуала, что, в свою очередь, демифологизирует и проливает свет монотеизма на первые две фазы. Давайте, однако, не забывать не только о том, что три фазы ритуала даны нам в еврейском (по крайней мере, формально) контексте, но и о том, что вся легенда приводится внутри масонского контекста. И здесь можно сделать следующий шаг: религия масонов нейтрализует, до некоторой степени, еврейский монотеизм легенды таким же образом, как последний уже нейтрализовал анимизм ритуала.

Будучи само синкретическим, масонство входит в очень сложные отношения с христианством, не сливаясь с ним. Христианство обеспечивает масонство идеями религиозного универсализма, но никогда не растворяется в масонстве, всегда оставаясь на краях его ритуала, занимая странное положение между его эзотерическим учением и экзотерическим индивидуальным религиозным сознанием (и совестью) его членов. Прекрасную иллюстрацию роли христианства в синкретическом комплексе масонства представляют собой сочинения двух выдающихся масонских авторов девятнадцатого века, Уильяма Хьюэна и Заместителя Великого Мастера Пенджаба, Иосии Уимпера. Во введении к книге Уимпера Хьюэн утверждает, что «изначальные принципы масонства основывались на христианской кафоличпости… и все они имеют тенденцию в направлении абсолютного космополитизма и религиозной универсальности…»[539]. Сколь бы тривиальным для масона ни казалось такое утверждение, оно содержит интересную идею, которую автор должен был всецело осознавать: что христианство является для масонства своего рода отправной точкой в отношении религиозной кафоличности (т. е. универсальности) и что основной религиозной задачей масонства как религии является стать еще более универсальной, чем христианство. Уимпер идет в этом направлении еще дальше. Для начала он устанавливает для масонов степень (!) христианства более высокую, чем то, чего достигают сами христиане, которую он отождествляет с теизмом: «Просто верующий в Бога, таким образом, не подходит для принятия в масоны; если он верит в Него, но не верит, что Он ответит на молитву, двери м-ва остаются закрытыми. Только этот пункт приводит нас к Теизму (в противопоставлении Деизму), который является необходимым для масона»[540].

Затем он устанавливает первоначальные, отчетливо христианские постулаты в отношении масонства, которые сделали бы честь обычному христианскому гностику, живущему, скажем, в Александрии в третьем веке н. э., с прибавлением некоторых оговорок относительно способности членов различных вероисповеданий (включая христиан) принять их: «Цеховое масонство, в его полных степенях, настаивает на вере:

1- е, в Откровение Бога человеку;

2- е, в Воскресение;

3- е, в бессмертие души;

4- е, в Логос Св. Иоанна.

Мы знаем, что эти условия не могут быть приняты многими… буддисты отвергают их все… Мы не можем утверждать, что какая-либо из известных религий, за исключением христианства, принимает их все. Вера парсов, возможно, ближе всего приближается к нашим требованиям»[541].

И, наконец, Уимпер отводит христианству подобающую ему роль в общем синкретическом балансе масонства, которое начинает фигурировать как «мировая религия»: «В настоящее время невозможно утверждать, что какая-либо изначальная форма религиозной веры предлагает общую точку объединения хотя бы для половины человеческой расы… С одной стороны, масон-христианин заглушил свои чувства, отказался и избавился от христианских аллюзий для того, чтобы не задевать чувства других и приобрести универсальность. С другой стороны, Еврей присваивает себе степень Королевской Арки, бездумно изгнанную христианином… В результате христианин определенным образом оказывается страдающим. Только он оставил свою религию, в то время как братья иных вер утвердили свои»[542].

Последний абзац чрезвычайно любопытен. В нем не только провозглашается синкретизм (практически равнозначный здесь универсализму) как способ существования масонства как учения и организации, но он рассматривается здесь как то, что лежит в основании масонства в качестве абсолютного религиозного принципа. Абсолютного в том смысле, что он не является ни историческим (изначальным), ни психологическим (интенциональным), поскольку имеет отношение к объективно-сти религии — и, тем самым, не зависит от того, осознает ли его человек в своей собственной религиозной жизни или практике. Из чего, кстати, следует, что христианство выступает здесь только как частный случай — primus inter pares — среди всех разнообразных религиозных практик. Именно этот объективный религиозный принцип противопоставляется не только всем историческим проявлениям неисторических моделей, описанных выше, когда речь шла об общих чертах (секретность/те-атральность) и фазах масонского ритуала, но и самим этим моделям.

Так, если в композиции Ритуала, характере его символизма и принципах организационной структуры масонство может быть изучено объективно — как объект антропологии, социологии, этнографии или психологии религии, — в его осознании себя неисторическим, непсихологическим и даже нерелигиозным (в смысле какой-либо конкретной религии) оно не поддается никакому компаративистскому, структуралистскому или историческому подходу. Масоны, так же как структуралисты или компаративисты, могут согласиться (или не согласиться) с этим, но то, о чем я сейчас говорю, есть факт масонского религиозного сознания.

Теперь я перехожу от изучения масонского Ритуала и его мифологических и культовых ассоциаций, перспектив и ретроспектив к краткому исследованию текста (масонского повествования) как такового.

Смерть Хирама Абиффа — как она рассказывается и затем воспроизводится в Ритуале — является масонской легендой. Легендой не только как «вымышленной истории, передаваемой в традиции, в которую принято верить как в историческую» (Оксфордский энциклопедический словарь), но также и в смысле ее актуального содержания. Так, стержневой сюжет может сам быть мифологическим (т. е. таким, который выделяется мифологом как абстрактная, общераспространенная или даже универсальная модель событий и ситуаций, ритуалистическая или символическая — или даже то и другое и третье вместе); но когда он становится событием или ситуацией, происходящей с определенным названным человеком (или людьми) в определенное время и в определенном месте, то уже неважно, является ли он реальным или воображаемым. «Стержневой сюжет» здесь — философская абстракция или, точнее, мифологический инвариант, в отношении которого сюжеты конкретных легенд фигурируют как варианты или версии[543]. В этом чисто методологическом смысле можно сказать, что актуальный стержневой сюжет масонской легенды под названием «смерть Хирама Абиффа» может быть редуцирован к темам (или ему исторически предшествуют темы — а не стержневые сюжеты, такие как «Смерть Мастера Строителя» и «Смерть на Месте Строительства»). Тема здесь обозначает направление мысли человека, когда он или она осознают какую-либо одну вещь в сюжете как другую — или, скорее, когда одна вещь интерпретируется как другая. В этом случае сюжет, Убийство Мастера Строителя Хирама, может быть интерпретирован как конкретная и частная версия темы Смерти Мастера Строителя, которая, будучи дана нам в актуальном тексте, может фигурировать как сюжет или стержневой сюжет или, в свою очередь, как конкретная и частная версия, относящаяся к Смерти на Месте Строительства как своей теме. И чем более общей является тема, тем менее вероятно, что она совпадет буквально со специфическим сюжетом в данном тексте.

Предлагаемый подход является, конечно, всего лишь предположением, поскольку как же нам тогда трактовать все те сюжеты в современной европейской литературе, где частью сюжета является случайная (или даже причиненная самому себе) смерть Мастера Строителя — как, скажем, у Ибсена? Можем ли мы объяснить такой сюжет спонтанным влиянием, сознательным заимствованием, бессознательной или подсознательной проекцией?

Как следует понимать соотношение масонской легенды к описанию Хирама в Третьей книге Царств и Второй книге Парали-поменон? Начнем с предположения, что библейское описание является первичным текстом — первичным в том смысле, что это текст (а не сюжет или тема), к которому масонский Ритуал относится как к своей основе и который однозначно рассматривается масонами как источник повествования о Хираме внутри Ритуала. Он является первичным и как текст, интерпретируемый самими масонами не только в Ритуале и в течение его, но также и в их лекциях, книгах и памфлетах, которые могут рассматриваться как вторичные (третичные и т. д.) тексты в отношении к библейскому рассказу о делах и обстоятельствах Хирама. Библейский текст будет первичным и как объект моей интерпретации, в моей попытке соотнести с ним масонскую легенду, равно как и другие тексты.

Ниже в сокращении приводятся отрывки из 3 Цар. и 2 Пар.

Мы видим очень простой сюжет: когда Дом Господень достроен, Соломон обращается к царю Тира с просьбой прислать ему человека, искусного в работе по металлу. Тот посылает к нему Хирама, мудрого человека, искусного в работе по меди и другим металлам. Это сын вдовы. Его мать — из дочерей Дановых (и колена Неффалимова), а отец — из Тира, художник по металлу. Хирам отливает две колонны из меди и устанавливает на паперти храма. Правую колонну он называет Иахин, левую — Боаз.

Стержневой сюжет масонской легенды о смерти Хирама, в наиболее краткой форме, можно представить в таком виде: три злодея строителя (подмастерья?) убивают Мастера Строителя Хирама Абиффа на месте возведения почти достроенного Соломонова Храма за то, что он отказывается открыть им самое секретное Слово Мастера Строителя.

Основное отношение стержневого сюжета легенды к стержневому сюжету первичного библейского текста (а не наоборот, поскольку первичный текст никак намеренно не соотнесен с легендой) состоит в том, что основным протагонистом в обоих является одно и то же лицо, но в легенде с ним происходит нечто, чего не происходит в первичном тексте (хотя могло произойти): во-первых, его не убивают на месте строительства храма, и он вообще не является Мастером Строителем, а во-вторых, сами работы по возведению храма уже были завершены. Но именно поэтому это и легенда в отношении к первичному тексту, поскольку одна из определяющих характеристик легенды состоит в том, что ее стержневой сюжет основан на другом (или происходит от другого) — осознанно или неосознанно, — хотя оригинальная тема может измениться по ходу процесса.

Итак, темой масонской легенды является смерть Мастера Строителя. Это — объективно, поскольку любой находящийся вне масонства может прочитать или услышать об этом как о части Ритуала, но это же и субъективно — поскольку так понимают (и говорят) сами масоны. Но библейские тексты, называющие Хирама медных дел мастером, не раскрывают нам своей темы с точки зрения субъективности, хотя у нас могут быть некоторые объективные сомнения относительно соотношения между двумя стержневыми сюжетами. Во-первых, не только Хирам превращается из мастера медных работ в Мастера Строителя, периметр Соломонова Храма превращается в место его возведения, а религия Яхве — в религию Великого Архитектора Вселенной, но, что намного важнее, паперть Храма с этими двумя колоннами изолируется от самого Храма, а каждая из двух колонн приобретает, в легенде и Ритуале, собственное религиозное значение.

Более того — и это уже чисто объективный фактор, который, как кажется, не осознает ни один из наших текстов, — происходит интересное разделение, как во времени, так и в пространстве, между конструктивными и архитектурными элементами Храма, с одной стороны, и декоративными и орнаментальными — с другой. Дело в том, что, как неоднократно подчеркивали различные ученые-библеисты и историки архитектуры, сами колонны не несли никакой реальной функции в конструкции паперти, являясь исключительно «архитектурным излишеством»[546]. Но если это так, обязательно ли подлинная и первоначальная функция этих двух колонн (т. е. их функция в той культуре, откуда пришел Хирам) была чисто декоративной и орнаментальной[547]?

Теперь мы подходим к третьему предположению, а именно что две колонны, отлитые из меди Хирамом, были не только внешним орнаментальным добавлением к каменному Храму, но также были сами по себе элементами некой религии, абсолютно чуждой религии этого Храма. В Тире Финикийском колонны символически репрезентировали главного бога города Тира (или Господа, Melek)[548], в данном случае — Мелькарта. В то же время есть некоторые указания на то, что колонны могли быть фаллическим символом Мелькарта как божественного мужского принципа, противоположного божественной женственности, представленной богиней Астартой. Что же касается того, почему их две, некоторые ученые предполагали, что в наиболее древнем семитском культе Астарты она была проявлением одновременно и мужского и женского принципов[549]. Такая странная прививка некоторых элементов совершенно иной, чуждой и политеистической религии к Дому Господа подчеркивается тем фактом, что именно Хирам, а не Соломон или Первосвященник назвал колонны[550]. Однако самое интересное в этой ситуации религиозного синкретизма, в которой оказывается замешан Храм, — то, что в масонской традиции эти две колонны вычленяются из библейского контекста и включаются в контекст Хирамовской легенды и Ритуала как относящиеся к религии, предшествовавшей Соломонову Храму. Более того, это делается в совершенно неосознанной и объективной манере, что определенно напоминает то, как сам Соломон включил эти две колонны в храмовый комплекс. Для того чтобы проникнуть в Святая Святых Храма, было необходимо пройти сквозь притвор с двумя колоннами, что естественно вызывает в сознании символику прохождения сквозь портал старой религии для получения доступа к новой. И действительно, если принять во внимание тот факт, что финикийский культ Мелькарта и семитский культ Астарты (Иштар) засвидетельствованы в египетских источниках уже в 16-м в. до н. э., можно предположить, что не только творцы (и протагонисты) масонской легенды осознавали эти культы как древние, а свою относительно недавнюю религию — как новую.

Однако необходимо подчеркнуть, что сами слова «старый» и «новый» используются в данном случае мифологически, а не исторически, несмотря на то что их использование вполне обосновано и хронологически. Ведь мы здесь имеем дело с религией как элементом мифологии, а не наоборот. В этом смысле металл Хирамовых колонн репрезентировал более старую религию, а камень Соломонова Храма (в ходе строительства которого использование металла было табуировано) — более новую, несмотря на то что работа по металлу представляла собой «более новое» технологическое достижение, чем имевшая многовековую традицию работа по камню[551]. В данном случае мы просто имеем дело с двумя мифологиями. В одной, лежащей в основе исторически более молодого монотеизма Яхве, было представлено более древнее табу на использование металлов при построении культовых сооружений. В другой же, лежащей в основе исторически более древних культов Астарты и, вероятно, также Мелькарта, более новые металлы находились в священном употреблении[552]. То, что в одном контексте (в нашем случае, финикийском) фигурирует как культ или религия со своей собственной мифологией, в другом, еврейском, может объективно (т. е. с точки зрения внешнего наблюдателя) выступать как мифология, включающая в себя культ. Но о каком культе и какой мифологии идет речь?

Пытаясь ответить на этот вопрос, мы оказываемся в достаточно парадоксальной ситуации. Прежде всего, помимо знаменитого Храма с его двумя колоннами, практически ничего определенного собственно о культе Мелькарта в Тире не известно[553]. А во-вторых, Мелькарт, как он фигурирует в своей собственной мифологии, — это новый бог с новым культом; поклонение ему рассматривалось как инновация, если. не как религиозный переворот. Согласно Иосифу Флавию, первый царь Тира (Хирам I) «разрушил старые храмы и возвел новые в честь Геракла [Мель-карта] и Астарты…»[554]. Так что, продвигаясь дальше, к первой половине девятого столетия до Р.Х., мы можем предположить, что финикийский (или хананейский) храм, разгромленный и разрушенный в Иерусалиме, был храмом Мелькарта (4 Цар., 11, 18), называемого общим термином «Ваал» (Хозяин). Однако само имя Мелькарт в Библии не упоминается, не встречается оно и среди имен царей или первосвященников в Тире или каком-либо другом финикийском городе[555]. Тот факт, что Мелькарт «появляется в источниках только со времени Хирама [первого]», также говорит в пользу того, что он и его культ были религиозной инновацией в мире древней финикийской, хана-нейской и древней семитской религии в целом[556].

«Мелькарт, — пишет Г. Херм, — без сомнения, является самой интересной фигурой в древней восточной мифологии»[557]. Сын Астарты (отождествляемой с Венерой)[558] и Эля (отождествляемого с Хроносом), он стоит на пересечении нескольких мифологических ролей и функций. Будучи всегда связан с морем и мореплаванием, — он был первым, кто осмелился выйти в открытое море, сидя на стволе дерева, — он является главным врагом водной стихии (он убил Князя Море и Царя Реку). С точки зрения мифологии это предполагает его связь со стихиями земли, воздуха и огня, и в особенности с деревом (символически представленным колоннами и столбами)[559]. Вторая мифологическая фигура Мелькарта — это основатель города и первый строитель. Согласно Евсевию, мифы Тира говорили о нем как о представителе расы полубогов, который после сотворения мира другим богом (или богами) изобрел все полезные для человека вещи, в частности искусство строительства. Он обосновался на небольшом острове у берегов Сирии и воздвиг там две колонны, а затем построил Храм, включавший его святилище (могилу)[560]. На одной ханаанской стеле Мелькарт изображен держащим в левой руке боевой топор, а в правой — анх[561].

Это само по себе вызывает ассоциации с семито-масонской мифологией, поскольку, каким бы загадочным ни было происхождение финикийского (и египетского) символа aux[562], буквальное значение еврейского слова anakh — это «отвес». Именно в этом смысле оно используется в Библии (Амос, 7, 7–8), где Бог является Амосу на стене с отвесом в правой руке, угрожая евреям измерить их грехи и проступки[563].

Наконец, третья черта мифологии Мелькарта состоит в том, что он ни смертен, ни бессмертен: «… умирающий, сжигаемый, хоронимый, отмщаемый и воскресающий каждый год… ежегодно, после того как возлюбленная жена Мелькарта (с которой он занимался любовью семьдесят раз за ночь) похоронит его, проведя церемонию на горе Сафон, она осуществляет кровавое возмездие по отношению к одному из его многочисленных убийц. Она режет его серпом, просеивает лопатой, сжигает огнем, размалывает в мельнице, после чего рассеивает его прах по полю как пищу для птиц»[564]. После насильственной смерти Мелькарта и не менее жестокого умерщвления и расчленения его убийцы следует погребальный костер, где стихия земли сочетается со стихией ритуального огня. Более того, сожженный и похороненный Мелькарт, согласно хананейской легенде, становится богом преисподней и сам сжигает трупы, откуда происходит его еще один эпитет, Хозяин Печи[565].

Именно такой чрезвычайно сложной комбинацией человеческого и божественного, живущих и умирающих, сжигающих и сжигаемых, строителя и мореплавателя, приносящего жертву и жертвы, характеризуется культ Мелькарта. Его наиболее выдающейся чертой, тесно связанной с нашей темой Смерти Мастера Строителя и сюжетом масонской легенды, является широко засвидетельствованная практика человеческого жертвоприношения в начале строительства. В жертву обычно приносились первородные младенцы, чьи сожженные или полусо-жженные останки размещались в урнах под фундаментами зданий. Этот ритуал, часто называвшийся Molok, широко практиковался с начала первого тысячелетия до н. э. среди хананеян вообще, но в особенности в финикийских колониях по всей территории Средиземноморья. Иногда вместе с мальчиками-младенцами (или вместо них) в жертву приносились агнцы, но перворожденные мальчики оставались наиболее распространенной жертвой. Их кремировали и останки закладывали под фундаментами дворцов, крепостей и храмов[566].

Данные археологии и сравнительной фольклористики ясно показывают, что этот ритуал был распространен далеко за пределами средиземноморского региона, а его жертвы не были ограничены перворожденными младенцами мужского пола. Уильям Уотсон пишет: «Раскопки в секторе С (в Хсяо Тун, Ань-ян, Династия Шань, ок. 12 до н. э.), при которых были раскрыты фундаменты дворцов и храмов, представили свидетельства массовых убийств, очевидным образом связанных с освящением и духовной охраной зданий, большая часть которых, надо полагать, были осуществлены в ходе одного ритуала. Жертвенные ямы были вырыты по периметру фундамента главных сооружений. Ямы, расположенные перед вытянутым с востока на запад зданием на севере, содержат останки коров, коз и собак. На восточной стороне длинного здания, вытянутого с севера на юг, захоронены в основном группы обезглавленных человеческих скелетов. Снаружи и по обеим сторонам ворот (местонахождение которых было установлено на основании расположения больших валунов, служивших как основания колонн) захоронены коленопреклоненные мужчины и женщины, первые из которых вооружены алебардами и некоторые со щитами, все — лицом к югу. Под фундаментами глинобитных построек захоронены коровы и козы, а внутри этих построек — собаки, по одной и по пять. В пространстве, которое, вероятно, представляло собой двор, окруженный зданиями, кроме мужчин с оружием и бронзовыми сосудами в руках захоронены пять колесниц. Четыре из этих захоронений повреждены, но одно сохранилось целиком: здесь различимы останки четырех лошадей и трех вооруженных людей»[567].

Не будет слишком рискованным предположить, что финикийские и китайские жертвоприношения являются двумя частными случаями более широкой группы ритуалов, соответствующей более широкой мифологической теме «жертвоприношения при закладке здания». Как ритуал и тема такое жертвоприношение фигурирует в науке сравнительной религии и фольклора как равное по значению «похоронному жертвоприношению» и «ритуалу посвящения»[568]. Наконец, сюжет японской легенды очень древнего происхождения устанавливает конкретную связь между темами жертвоприношения при закладке здания и смерти на месте строительства, что дает нам ключ к пониманию масонской легенды в смысле всех ее трех тем: жертвоприношение при закладке, смерть Мастера Строителя и смерть на месте строительства.

Сюжет легенды таков[569]:

1. Ситуация, (а) Неудачная конструкция моста, или мост, постоянно смываемый разливом, (б) Неоднократный разлив реки повреждает дамбу.

2. Советчик. Некий человек предлагает принести человеческое жертвоприношение и объясняет, как выбрать жертву: это должен быть либо чужестранец[570], либо человек, носящий штаны с заплатой или поперечным швом. Сам советчик оказывается тем, кто соответствует этим условиям. Он предостерегает девочку (свою дочку). Его приносят в жертву.

3. Последствия, (а) Вот почему, когда шьешь штаны, никогда нельзя сшивать ткань посередине, (б) Несколько лет спустя девушка выходит замуж, но поскольку она всегда молчит, муж разводится с ней. Он ведет ее обратно в дом, где она жила до замужества. По дороге они слышат крик фазана. Муж, охотник, застреливает его. Жена поет песню:

Муж понимает причину молчания жены и забирает ее обратно.

Но как ритуальное убийство финикийских младенцев или китайских воинов, осуществленное в самом начале процесса строительства, может быть связано с легендой, воспроизводимой в символическом ритуале убийства Мастера Строителя после того, как строительство завершено?

Отвечая на этот вопрос, мы приходим к пяти предположениям о возможных источниках масонской легенды, охватывающим семь тем из пятнадцати присутствующих в схеме, которые могли соединиться при образовании общей композиции:

1. Сам библейский рассказ о Хираме, мифологически нейтральный и не содержащий никакой информации о каком-либо культе, помимо культа Яхве, нес в своем стержневом сюжете (имплицитно — посредством фигуры Хирама, медных дел мастера из Тира, и посредством образа двух колонн, представляющих культ Мелькарта) тему жертвоприношения при закладке здания.

2. Возможно, что явно мифологический стержневой сюжет масонской легенды совместил в себе элементы трех других тем, а именно: смерть Мастера Строителя (поскольку Мель-карт был Богом-строителем), смерть и воскресение Бога, расчленение тела — Бога или его убийцы[571].

3. Тема Смерти на месте строительства могла прийти независимо из каких-нибудь других культов и мифологий средиземноморской сферы и затем могла быть включена в масонскую легенду посредством мифологического синтеза[572]; так что можно предположить, что эта тема в итоге слилась с четырьмя другими темами легенды на какой-то позднейшей стадии[573].

4. Возможно предположение, что намного более общая и универсальная тема умирающего и воскресающего Бога нашла свое отражение в восстановлении разложившегося/расчле-ненного тела Хирама.

5. И, наконец, не исключено, что тема похорон, представленная похоронами Мелькарта, и ее связь со стихией земли, с одной стороны, и его ролью Господина Преисподней — с другой, отражена в трижды повторяемом захоронении Хирама. На нижеследующей схеме, в свете этих предположений, будет показано, как сюжет хирамической легенды может быть соотнесен с семью темами либо непосредственно, либо через сюжет библейских фрагментов, говорящих о Хираме (см. в конце книги)[574].

Данная схема предполагает возможность связей между темами и соответствующими моментами сюжета масонской легенды. Начнем с Хирама. Он был намеренно перенесен из библейского рассказа в легенду (В—>А) в качестве основного протагониста и persona dramatis и превращен из медных дел мастера [В(1)] в строителя и архитектора [А(1)] с тем, чтобы соответствовать теме Смерти Мастера Строителя [Т(4)]. Хотя нет почти никакой вероятности, что составители легенды знали историю Мелькарта, либо как имплицитно содержащуюся в библейском рассказе (С—>В—>А), либо непосредственно (С—>А), — объективно она могла быть источником содержания. Можно также предположить, что эта тема [Т(4)] сформировала сюжет масонской легенды либо непосредственно [Т(4)—>A(I), (V)], либо через посредство какого-то другого неизвестного небиблейского источника или источников [Т(4)—>Х]. Так может обстоять дело и со всеми другими темами, связанными с поклонением Мелькарту.

Тема Слова [Т(10)], отраженная в А (VII), никак не фигурирует в культе и мифологии Мелькарта, однако играет центральную роль в сюжете масонских легенд, служа фокусом действия и основной мотивирующей силой как негативно, для убийц Хирама, так и позитивно, для его друзей и тех, кто мстит за него. Более того, Слово здесь связывает воедино все элементы сюжета. Благодаря ему не только все вещи происходят так, как происходят, — и в сюжете, и в Ритуале — с Хирамом и с другими участниками событий. Благодаря ему последовательность событий обретает свои «почему» и «как», и таким образом формируется сюжет как целое.

Именно в этой точке двухмерный сюжет, сформированный темой Смерти Мастера Строителя, наложенной на сюжет библейского рассказа о Хираме, медных дел мастере, совмещается с темой Слова, приобретая третье измерение и становясь сюжетом масонской легенды. Но как это происходит? Ответ следует из простого сравнения А(П), В(П), С(П) и D(II) на схеме.

В силу совершения им ритуала масонского посвящения в Слово, Мастер Масон Хирам является жрецом par excellence [A(II)], так же как Мелькарт — в силу воздвижения им двух колонн в собственном святилище [С(П)], Хирам, медных работ мастер из Библии — в силу воспроизведения им этих колонн в Соломоновом Храме [В(П)] и Ромул — в силу того, что он является первым авгуром Рима. Но если у Ромула жреческая функция состояла в гадании, то у Хирама — в посвящении, а именно в посвящении в искусство строительства посредством Слова, или посвящении одновременно в строительство и Слово. Слово здесь — не только мифологическая тема, но и «мифическая сущность», идея, сочетающая в себе — по крайней мере, в древнем семитском мире — два неразделимых процесса: «именование» и «строительство» (мы уже отмечали, что семитское слово sham означает одновременно и «имя», и «строительство»). Язык приобретает свой онтологический статус: Слово самим своим бытием дает бытие всему остальному. Более того, «именующая» сторона Слова подразумевает именование реально существующих людей и превращает их в протагонистов легендарного сюжета, тем самым выстраивая легенду. Теперь мы можем высказать догадку, что если тема Смерти Строителя превратила библейского Хирама из медных работ мастера в строителя, то тема Слова не только сделала из него Мастера Ложи масонов [или жреца, А(П)], но и сделала его личностью по имени Хирам; то есть именно этим, а не тем или другим Хирамом. А мы знаем о том, что отца царя Хирама тоже звали Хирам (или Хурам), и это, вероятно, был тот самый Хирам I, который в начале 10-го в. до Р.Х. ввел культ Мелькарта в качестве государственного в Тире.

Темы (1)-(4), в своем соотношении с сюжетом масонской легенды, представляют собой клубок тем, которые все могут быть объединены в одну группу под названием «смерть на месте строительства» [Т(4)]. Но означает ли это, что тема совпадает с конкретным сюжетом, или обретает в нем свою текстуальную материализацию? Второй вопрос такой: в каких отношениях к данному конкретному сюжету мифа, легенды или другому фольклорному тексту находятся тема или темы, которые уже известны до того, как задан первый вопрос, где сюжет выводится из темы? И действительно, если мы не ответим на эти вопросы, откуда можем мы знать, в каком отношении (если такое отношение существует) находится сюжет масонской легенды к жертвоприношению десятков конных воинов при заложении храма в Древнем Китае или к самоубийству (или это был несчастный случай?) Мастера Строителя Сольнеса в пьесе Ибсена, названной именем этого персонажа? [Т(4)]—>Т(15)—»G]

Одно из допущений феноменологии мифа состоит в том, что миф может осознавать, а может не осознавать себя в отношении к какому-либо ритуалу или к другому мифу. Те, кто осуществлял жертвоприношение перворожденных младенцев мужского пола при закладке финикийских крепостей и храмов, или жертвоприношение воинов при закладке царских дворцов в Китае, полностью осознавали, что совершают особый строительный ритуал [т. е. Т(1) и Т(2)], связанный (или не связанный) с определенным мифом. В то время как Достопочтенный Мастер, совершающий Ритуал Мастера Масона в масонской ложе, сознавая, что это именно ритуал посвящения (не упоминаемый на нашей схеме), едва ли осознает возможность включения в него другого ритуала или ритуалов с соответствующими мифологическими темами. Не говоря уже о Ибсене, который, скорее всего, не осознавал того факта, что стержневой сюжет его пьесы мог иметь непосредственное отношение к теме Смерти Мастера Строителя [Т(4)—>G]. Сознательно воспроизводя легенду о Мастере Строителе Хираме в рамках масонского Ритуала посвящения, кандидат становится Хирамом. При этом он не осознает, что само это воспроизведение объективно имеет отношение не только к темам, непосредственно центрированным на ритуале посвящения, но и с другими, такими как Т(2), Т(3) и Т(4). Хирамический ритуал в целом совершается, в то время как те его части, которые отражают другие ритуалы, просто происходят.

Отсюда следует, что смерть на месте строительства Храма [Т(3)] в ее отношении к хирамическому ритуалу можно рассматривать как частный случай более широкой темы жертвоприношения при закладке здания [Т(1)]. То же можно сказать о теме смерти строителя [Т(4)] в нашей легенде и мифах о Ромуле в Риме, Мелькарте в Тире и даже Сольнесе в Норвегии 19-го столетия. Все эти смерти происходят после того, как строительство, о котором идет речь, уже завершено. Здесь мы подходим к такому замечательному феномену, как обращение времени в мифологии. В мировом фольклоре существуют многочисленные случаи, когда после завершения строительства здания строитель, основатель города, чужестранец или какой-то иной мужчина, женщина или ребенок приносятся в жертву или, наоборот, просто умирают, если жертвоприношение при закладке здания [Т(1)] ^совершено [Т(1)—>(4)]. То есть вместо того, чтобы быть сознательно совершенным в начале строительных работ, жертвоприношение происходит спонтанно после завершения строительства. Таким образом, оно фигурирует как чистая объективность мифологического сознания, и когда мы переходим в структуре «мифического» сознания (в теме, сюжете, рассказе и т. д.) от субъективности действий сознательных протагонистов к объективности того, что просто происходит, время в мифе начинает двигаться назад.

Однако тема жертвоприношения при закладке здания содержит в себе и многое другое. На самом деле, как тема слова эксплицитно формирует сюжет масонской легенды, так тема жертвоприношения при закладке формирует его имплицитно и извне текста, наделяя его объективной мифологической мотивацией. Объективной по той очевидной причине, что формальный религиозный контекст легенды остается исключительно еврейским и монотеистическим, где невозможно даже помыслить о жертвоприношении при закладке здания. Однако кто-то должен умереть на строительстве Храма, поскольку жертвоприношение при закладке не было осуществлено [A(V) ← T(3) ← T(1)], и это мог быть только Хирам, поскольку он занимал центральное и исключительное положение Мастера Строителя и первосвященника тайного религиозного ордена [А(1,П) ← Т(3) ← Т(1)].

Это — объективность мифа, в котором происходит обращение времени, когда жертвоприношение, вместо того чтобы ознаменовывать начало строительных работ, совершается по их завершении. Но происходит также и смена ролей: жрец, проводящий обряд посвящения, сам становится жертвой в ритуале жертвоприношения при закладке здания [А(П) ← Т(1)][575].

Японская легенда (F) раскрывает внутреннюю, тематическую структуру нашей масонской легенды, помогая нам распутать клубок, в который запутались нити ее сюжета. Применяя элементарные методы сравнительной фольклористики, можно сравнить эти две легенды и показать, как некоторые моменты путешествия Хирама от жизни к смерти могут легко быть редуцированы к определенным мифологическим темам. Эти темы были затемнены (и почти забыты) в процессе трансформации архаичного и отжившего ритуала в зафиксированную в тексте масонскую легенду. В свою очередь, эта легенда заняла центральное место в «новом», более сложном ритуале. Центральный принцип трансформации ритуала в легенду можно сформулировать так: та часть ритуала, которая осознает себя (т. е. свою цель, мотивацию, ход и порядок совершения и т. д.), теряет это самосознание в легенде. Другими словами, то, что в ритуале совершается в соответствии с определенными хорошо известными общими правилами и следует определенному установленному традицией общему плану (общему в том смысле, что ритуал повторяется всегда, когда это необходимо, и любым, кто имеет право его совершать), в легенде просто происходит — не как элемент повторяющейся модели, но в данном месте, в данное время и с данным человеком, названным по имени. При этом жрец или жертва, участвующие в ритуале, становятся протагонистами сюжета легенды, а на место сознательной субъективности ритуала приходит объективность легенды или сказки, не осознаваемая ее героями.

Протагонист сюжета легенды либо не знает о подразумеваемом ритуале, либо знает о нем только частично, и мы можем восстановить связь его отсутствующего или частичного знания с ритуалом через посредство соответствующих тем[576]. Так, в легенде Хирам ничего не знает о жертвоприношении при закладке, хотя оказывается его жертвой. Но он знает Слово. Оно имеет отношение к другой теме и принадлежит к совершенно другому, масонскому Ритуалу, жрецом которого Хирам являлся. То, что советчик не сохранил про себя свое знание о жертвоприношении при закладке здания, стало причиной его смерти — так же как молчание относительно Слова в случае Хирама. Однако в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же ритуальным молчанием [Т(11)], которое в масонской легенде осознается, поскольку уже является частью нового ритуала, и которое представляет собой другую сторону или аспект знания ритуала. Как знание о жертвоприношении при закладке здания в японской легенде, так и знание Слова в масонской являются опасными не только в контексте своих соответственных сюжетов, но и сами по себе, вследствие своего эзотерического характера.

Здесь мы снова встречаемся с мифологическим феноменом амбивалентности или двойственности знания. Как уже было сказано, именно знание Слова [Т(10)] сделало Хирама Мастером Ложи [Т(10) → А(П)], а его молчание о нем убило его [T(11) → A(V),(VI),(VII)]. Его незнание [невинность Т(12) → А(Х)] о жертвоприношении при закладке здания, с одной стороны, маркирует его как принадлежащего другому ритуалу — и тем самым обозначает отвержение им языческого культа Мелькарта [С(XII)]; с другой же — это незнание символизирует то, что он является невинной жертвой этого культа [«перворожденным младенцем мужского пола», «жертвенным агнцем», С(Х11) → А(Х)], а убившие его злодеи объективно (т. е. не зная об этом) играют роль приносящих жертву в этом культе.

Но, конечно же, все вышесказанное относится к знанию, молчанию и невинности Хирама и основывается исключительно на масонской легенде о нем. Если мы обратимся от легенды к ее источнику, иными словами — к библейскому рассказу о Хираме, интерпретация изменится самым радикальным образом. Разве можно представить себе, чтобы Хирам-медных дел мастер, будучи сам родом из Тира и работая в храмах Мелькарта в Тире [В(1),(П)], мог не знать о культе, в котором он принимал профессиональное участие в течение многих лет, служа своим тезкам Хираму I и Хираму II Тирским? Ответ самоочевиден: библейский Хирам — это чужестранец, финикиянин, — так же как и в масонской легенде (и Ритуале), где этот факт, вместе с его предшествующим знанием, в процессе трансформации библейского рассказа (где культ Мелькарта является фоновой информацией) в масонскую легенду, был удален с поверхности текста в подтекст.

Тема принесения в жертву чужестранца [Т(13)] занимает особое место в мировом фольклоре и мифологии[577]. Мастер Хирам описывается в Библии как чужестранец, искусный в работе по металлу, что было занятием, вовсе чуждым евреям, однако его происхождение из Тира (впрочем, вполне эксплицитно в данном рассказе) не является его темой. С другой стороны, в масонской легенде Хирам не описывается как чужестранец, однако имплицитно это является темой, так как он знает Слово и Ритуал (для того, чтобы обладать таким знанием, человеку всегда необходимо быть несколько «отчужденным»), — подобно тому как в японской легенде то, что советчик — чужестранец, является темой, поскольку он осведомлен о жертвоприношении при закладке здания. От обоих не обладающие знанием добиваются того, чтобы они раскрыли то, что им известно. Здесь-то и обнаруживается сущность темы чужестранца: знание чужестранца всегда является неполным. Повторим сказанное выше в другом контексте: Хирам знал Слово масонского Ритуала посвящения, но не знал ритуала жертвоприношения при закладке здания и, что еще более важно, не знал того, что ему самому предстояло быть принесенным в жертву. В то время как Советчик знал ритуал жертвоприношения при закладке здания, но, как и Хирам, не знал о том, что будет принесен в жертву. Другими словами, у них было магическое (священное, ритуальное) знание, но не знание себя самих. Почему это так? Потому — и это будет чисто мифологический ответ — что их магическое знание уже сделало их чуждыми самим себе, поскольку роль и функция этого знания объективно препятствуют тому, чтобы они познали свою собственную судьбу — познали самих себя. И именно такая «взаимодополнительность» этих двух видов знания делает человека чужестранцем, а не наоборот.

В отличие от драмы Софокла «Царь Эдип»[578], воспроизведение хирамической легенды в Ритуале масонства не сопровождается хором. Роль хора здесь играют слова Достопочтенного Мастера, в которых посвящаемому объясняется значение различных стадий действа в повседневной и совершенно немифологичной манере. Таков стиль поздних легенд, в которых вечные темы мифологии дожили вплоть до сего дня. Но даже сегодня мы способны ощутить энергию и дыхание древнего мифа о чужестранце под маской теистической риторики и сухой протестантской дидактики.

В этой связи будет интересно заметить, что комбинация двух тем (жертвоприношения чужестранца и Слова) является общим местом в гностических текстах. Так, в «Драгоценности», раннем мандейском тексте, читаем: «Руха, демоническая мать Планет и Планетарных Демонов… изрекла: “Мыубьем Чужестранца… Мы запугаем тех, кто его сопровождает… чтобы у него не осталось доли в этом мире. Весь дом будет только нашим”». Затем далее в том же тексте: «Адам почувствовал любовь к Чужому Человеку, чья речь… отчуждена от мира». И, наконец, в гностическом Евангелии Истины: «[Когда появился Чужестранец,] появилось Слово, Слово, которое находится в сердцах тех, кто его произносит…»[579]. В хирамической легенде Слово не только исходит от чужестранца, но оно само является чужестранцем, как Слово Мастера Масона является Мастером Масоном. Следовательно, с гностической точки зрения чужестранец должен быть принесен в жертву для того, чтобы никогда снова не могло вернуться то состояние, которое имелось до творения, и то, что было сотворено, не могло возвратиться к первоначальному состоянию «чистого имени» и чистого Божественного Света. Именно об этом, на самом деле, и говорит масонская легенда, именно это воспроизводится в масонском обряде посвящения. Ибо Хирам убит, Слово остается недобытым и живет лишь в виде своего варварского субститута как голое напоминание об утрате.

Наконец, чрезвычайно значим тот факт, что Хирам, как в легенде, так и в Библии, был сыном вдовы [А(Ш), В(Ш)]: «сын вдовы» является наиболее широко распространенным прозвищем масона, которым рабочие масоны пользовались задолго до. того, как спекулятивные начали свое победное шествие по Британии в начале 18-го столетия. На основании материала, который нам предоставляет сравнительная мифология, можно предположить, что это обстоятельство, с одной стороны, является отличительной чертой, которая делает человека героем мифа наряду с такими его качествами, как происхождение из чужой страны и т. п. С другой же стороны, оно неразрывно связано с типичной для мифологии проблемой знания. Возможное мифологическое допущение состоит в том, что сын вдовы — это человек, который не знает своего отца [Т(14)нА(Ш)], чей отец умер, когда он был маленьким ребенком[580]. Кроме того, сыновья вдовы, наряду с близнецами, младшими сыновьями, сиротами и незаконнорожденными, составляют контингент возможных кандидатов на то, чтобы стать жертвой, а тем самым — на роль мифологического героя. Хирам масонской легенды, в силу того, что является одновременно чужестранцем и сыном вдовы, мастером по металлу и строителем, мирянином и священником, воплощает в себе это единство многих противоположностей. Этим и предрешается то, что на него и именно на него возложена задача быть первым и последним знающим Слово[581], неизвестное даже царю Соломону, из которого масонская традиция производит Великого Мастера израильских масонов.

Суммируя основные пункты этого построенного по большей части на догадках компаративистского раздела, можно сделать следующие общие предположения относительно смысла и сущности масонской легенды в ее отношении к ритуалу:

1. Масоны, совершая Ритуал Мастера Масона, субъективно осознают его как обряд посвящения, но не «вспоминают» в нем ритуала Закладки Здания, который как бы спонтанно совершается по ходу воспроизведения легенды о смерти Хирама.

2. Это может вести к намного более широкой гипотезе в сфере мифологии. Любой миф или ритуал (поскольку в них обоих присутствует одна и та же тема) могут существовать одновременно в виде сюжета в тексте, или последовательности действий и событий в обычном человеческом поведении, в ситуации, когда отсутствует какое-либо субъективное осознание их как мифа или ритуала. Тогда становится возможным рассматривать многие события, действия и индивидуальные состояния сознания как несознательное, спонтанное воспроизведение какого-либо ритуала или мифа.

3. Перед нами двойная мифологическая ситуация — когда один ритуал включен в другой как объективное в субъективном, или, более обобщенно, когда сюжет или событие, не осознающие себя как миф или ритуал, являются мифом или ритуалом, если посмотреть на них с точки зрения мифолога, — что требует третьей позиции. На этой позиции находится то (тот), что (кто) либо является знанием, либо знает о том, что кажущееся чем-то одним на самом деле является чем-то другим (или это другое в себе содержит). Таким образом, то, что спонтанно случилось с Хирамом, на самом деле является утраченной памятью о ритуале жертвоприношения при закладке здания. То, что кажется обычным убийством, является актом жертвоприношения, простой злодей — приносящим жертву жрецом, а человек, убитый по какой-то, не связанной с жертвоприношением, причине, оказывается принесенным в жертву. Слово Мастера Масона как тема соотносится как с ритуалом посвящения (имеющим рамки и мотивацию стержневого сюжета нашей легенды), так и с целой группой обрядов, связанных с «Жертвоприношением при строительстве» (также ритуалов), по структуре сюжета и последовательности элементов. [Эти темы Т(1),(2),(3),(4), в свою очередь, вступают в отношения друг с другом, что и составляет «мифологическое пространство» этого второго, внутреннего ритуала масонства.]

Этой тройственностью композиции масонской легенды — субъективность ритуала посвящения, объективность ритуала жертвоприношения при закладке здания и знание Слова, которое знает субъективное в объективном, — определяется гностический характер масонской философии и ее центральный элемент, концепция двойной истины. С точки зрения этой концепции не только миф или ритуал масонства, но масонство в целом следует понимать как феномен, являющийся чем-то одним для самого себя и чем-то совершенно иным для тех, кто знает его объективный смысл. В приведенной ниже схеме стержневой сюжет убийства Мастера Строителя Хирама сведен к своим основным элементам и соотнесен с несколькими другими легендами, имеющими тот же стержневой сюжет (см. схемы в конце книги).

1. Человеческое жертвоприношение (жертвоприношение при закладке здания).

2. Принесение в жертву перворожденных младенцев мужского пола перед закладкой фундамента здания.

3. Смерть (или убийство) на месте строительства.

4. Смерть (или убийство) строителя (или основателя) на месте строительства [?].

5. Смерть и воскресение священной личности (бога и т. п.).

6. Расчленение (или разложение) мертвого тела.

7. Восстановление тела (как воскресение).

8. Погребение: могила как вход в преисподнюю (где основными стихиями являются земля и огонь).

9. Повторное погребение [?].

10. Слово.

11. Молчание (жертвы).

12. Невинность (незнание о Ритуале).

13. Принесение в жертву чужестранцев.

14. Человек не знает (или не узнает) своего отца.

15. Человеческое жертвоприношение как преступление (убийство), смерть от несчастного случая или самоубийство.

A. Стержневой сюжет масонской легенды:

(I) Мастер Строитель Хирам,

(II) Мастер (т. е. священник) Ложи,

(III) сын вдовы, когда

(IV) Храм был почти достроен,

(V) был убит на месте строительства, потому что

(VI) он не раскрыл (т. е. сохранил молчание)

(VII) Слово злодеям.

(VIII) Его тело было спрятано («захоронено» первый раз), затем найдено и

(IX) «повторно захоронено» (второй раз) с

(X) веткой акации. После этого

(XI) была обнаружена «замена» Слова,

(XII) тело было расчленено, затем

(XIII) составлено снова и

(XIV) похоронено должным образом (третий раз).

(XV) Убийцы были казнены.

Б. Стержневой сюжет библейского повествования

(I) Хирам, медных дел мастер,

(II) работающий в храмах Мелькарта в Тире,

(III) сын вдовы,

(IV) когда было завершено строительство Соломонова Храма,

(V) отлил две колонны для его паперти.

B. Некоторые элементы мифологии и культа Мелькарта:

(I) Мелькарт, основатель (строитель) Тира,

(II) воздвигший две колонны в своем святилище (как священник?),

(III) бог города Тира,

(IV) был искалечен

(V) и убит.

(VI) Его жена сожгла его тело на погребальном костре,

(VII) похоронила его

(VIII) и отомстила за его смерть, убив и расчленив тело его убийцы.

(IX) Каждый год его убивают, после чего он воскресает.

(X) После смерти он становится царем (богом) преисподней и

(XI) «Хозяином Печи».

(XII) Жертвоприношение перворожденных младенцев мужского пола при закладке храмов и крепостей было центральной чертой его культа.

Г. Некоторые моменты стержневого сюжета легенды о Ромуле и Реме.

(I) Ромул, основатель (строитель) Рима,

(II) первосвященник и

(III) бог города Рима,

(IV) убил своего брата-близнеца на стройплощадке[582].

(V) Он был убит,

(VI) а его тело расчленено патрициями.

Д. Принесение в жертву при закладке дворца воинов в Китае 12-го в. до н. э.

Е. Стержневой сюжет японской легенды:

(I) Мост раз за разом сносится разливом реки.

(II) Знающий человек утверждает, что необходимо совершить человеческое жертвоприношение, и рекомендует…

(III) выбрать жертву, возможно чужестранца, и советует, по каким признакам ее выбирать.

(IV) Советчик оказывается жертвой.

(V) Он наказывает свою дочь в будущем держать язык за зубами.

Ж. Стержневой сюжет пьесы Ибсена Строитель Сольнес: Сольнес, мастер строитель, совершает самоубийство (?), бросаясь с башни построенного им здания.