Словосочетание «кровная земля» — это рыбка, которую не поймать сетями словарей китайского языка. Оно не включено в словари древнекитайского, а уж в современном языке и подавно не появляется.

Тем, кто спас союз этих двух обычных слов от неминуемой гибели, заставил засиять новой жизненной силой и показал глубину их духовного смысла, был Мо Янь. Лауреат Нобелевской премии по литературе, он был первым в истории китайского языка, кто изобрел это новое словосочетание, описывая свой родной край. Это изумительное словосочетание своей мощью сотрясает небеса и раскалывает камни, в нем люди могут увидеть родину, проникшую в них до самых костей, увидеть кровь в муках рожавших их матерей.

Каждый день по дороге на работу я непременно прохожу мимо комнаты родителей. Я приветствую стариков поклоном, они отвечают мне молчанием и лишь с легкой улыбкой провожают взглядом, когда я спускаюсь по лестнице — до тех пор, пока не шагну в полную шума и меркантильных стремлений мирскую суету. Во взгляде родителей я читаю их мысли и настроение: они желают мне счастливого пути, легкой работы, велят пораньше вернуться домой, чтобы побыть с женой и сыном, разделить с ними радость заведенного самим небом порядка семейной жизни.

Этот момент всегда был добрым началом дня. Даже когда на дворе стоял пронизывающий холод, даже когда небо затягивали свинцовые тучи, в мою душу проникал солнечный лучик, целый день дарящий тепло и радость. Шаг мой становился тверд и размерен — ласковый взгляд двух стариков стал для меня мощной поддержкой на жизненном пути.

Добросердечие и улыбка стариков вот уже много лет заключены в рамку на стене. Я совсем не считаю их посмертными портретами. На столике для жертвоприношений расставлены большие и малые курильницы, свечи, жертвенные фрукты; все наполнено светом, без малейшего намека на мрачное дыхание смерти.

Отец ушел от нас на четырнадцать лет раньше матери. Когда это случилось, я находился в далеком Гуандуне, расстояние было слишком велико, путь растянулся на целую вечность, и я не успел повидаться с ним в последний раз. Осознав опасность больших расстояний, мать постоянно напоминала мне о себе, велела непременно проводить ее в последний путь. Разъясняла все это она в излюбленной ворчливой манере. Мы с братьями и сестрой честно не придавали этому особого значения, и мать, видя это, все свои тревоги возложила на меня. Она знала, что братья и сестра неотступно находятся возле нее, и она может видеть их в любое время суток, и только меня носит по горам и долам вдали от нее. Чтобы успокоить мать, я кивнул и тем самым пообещал выполнить долг сыновней почтительности.

Разлучение смертью было для меня всего лишь далеким от реальности вымыслом литературных произведений, я не мог понять разлуки с близкими, пронзительную боль, с которой разрываются кровные узы. Поэтому слова, произнесенные отцом на больничной койке в 1993 году, стекли с меня, как с гуся вода, не оставив и следа. Он сказал: «Пока родители живы, далеко не уезжай!» Я промолчал, а отец не стал настаивать на ответе; он всегда был покладист и снисходителен, считая, что дети не должны совершать выбор под давлением.

Недуг, который сковал его движения и иногда приводил в больницу, назывался болезнью Паркинсона. Это медленно прогрессирующее заболевание разрушает тело бесшумно и незаметно для невнимательных к своему здоровью людей. В молодости отец был крепок, почти не обращался к врачам и очень редко принимал лекарства, и именно эта его самоуверенность и небрежность дали болезни благоприятный шанс. Подобно Сунь Укуну[2], она пролезла в его тело, после чего упрямой принцессе Железный Веер оставалось только сложить оружие и сдаться.

Свои наставления сыну отец высказал бесцветным, ничего не выражающим голосом, и оттого вес этих шести слов — «Пока родители живы, не уезжай далеко» — в моем понимании был невелик. Они были подобны подувшему над рисовым полем слабому ветерку, нескольким дождевым каплям, упавшим на гладь пруда. В то время мой юный лоб еще не знал ни одной морщинки, а в черном шелке волос не сыскать было ни единого седого волоска. Что же до отца, то с тех пор, как он полностью освободился от привычной работы, прошло всего несколько лет, лампа его жизни была полна горючего, и огонь горел по-прежнему ярко.

Однако я забыл, что ветер — великий враг масляной лампы. Сколько бы ни было в ней масла и сколь бы ярко ни горел фитиль, без защитной крышки малейшее дуновение ветерка тотчас же ее погасит. Когда отец бесцветным голосом произнес свое наставление, его жизнь была как та не защищенная от ветра лампа, а губительный для лампы порыв злого ветра как раз тихонько скапливал силы в горах.

К моменту, когда отец ушел, я уже давно покинул родные края и стал гуандунцем, осев здесь на постоянное жительство. Я приехал в Гуандун на заработки, и за три года это место так и не стало мне домом. Здесь я не видел ни одного близкого человека, не понимал языка, не мог привыкнуть к климату, не имел постоянного жилья. Это был чужой город, где каждый день мне приходилось быть начеку и ходить словно по тонкому льду, соблюдая предельную осторожность. В стремительно развивающемся шумном промышленном городе ритм жизни подобен бешеному вращению колеса: стоит оплошать — и ты тут же уволен. Я собственными глазами видел, как некоторые возвращались восвояси, роняя горькие слезы изнеможения на дорогу, ведущую в родные края.

Начало моего жизненного пути своими руками проложил для меня отец. Он отвез меня за сорок километров от дома, в коммуну Таопин, чтобы я влился в ряды образованной молодежи[3], а три года спустя открытыми и законными средствами выбил для меня по квоте место среди наемных рабочих, и я отправился подмастерьем винокура в один низовой снабженческо-бытовой кооператив. Когда пришло время устраиваться на постоянную работу, отец вновь записался вместо меня, укрепил фундамент, и я отправился в народную коммуну заурядным делопроизводителем, который вел учет производства, записывал показатели стальным пером на стальной доске и так коротал время среди восковки и печатной краски[4]. По природе своей я был добросердечен и мне не хватало жестокости уводить свиней и коров у тех, кто плодился сверх разрешенного кампанией по планированию рождаемости, и уж тем более я не мог поднять руку, чтобы содрать черепицу с их домов или начать копать под их стены[5]. После того как я потратил таким образом три года, отец вновь похлопотал о моем возвращении в кооператив. Он прекрасно знал, что я совершенно не умею налаживать отношения с людьми, что я слабак, от которого не будет проку в ямэне[6], к тому же мне не хватает духу просить людей об услуге, и потому отправил меня в уездный город заниматься секретарской работой в уездной кооперативной организации. В те годы он по-настоящему отпустил поводья, позволил мне выйти в поле и свободно пастись на свежей молодой травке. С высоты своего опыта, приобретенного за десятилетия работы в низовых структурах, отец полагал, что наступила весна моей жизни, распустились яркие цветы астрагала и сурепки на ее тучных полях, и настало время под едва слышное пение пчел выпустить в полет бабочку воздушного змея. Зрение его тогда еще не затуманилось, и он ясно видел, что на дороге, по которой я иду, нет камней, поэтому любящий взгляд можно обратить на моих братьев и сестру.

Отец не знал, что свою школьную мечту стать писателем я принес с собой в общество и на работу. В начале восьмидесятых годов прошлого века случился литературный бум, и на этом поприще, как на тонком бревне, перекинутом через овраг, толпилось бессчетное количество молодых людей. Их было так много, что даже заслуженный литератор господин Ван Мэн[7] предупредил, что не нужно тесниться на узкой литературной тропинке. Писать роман все равно что курить: чуть зазеваешься — и уже подсел. Я не смог избежать этого литературного наркотика и посвящал своему роману дни и ночи. Мой начальник был снисходителен, он ни разу не остудил мой пыл. Спустя несколько лет меня перевели в бюро внешней торговли и вверили небольшую ответственную должность. Здесь разверзлись шлюзы моего эгоизма, который разлился в один миг, как весенние воды. В рабочее время я все так же лелеял свой роман, словно пьяный или безумный. Я шел далеко не по прямой дорожке, а отец об этом и не подозревал. Но то, что его опечалило, было впереди: чтобы удовлетворить страсть к писательству, я подумал о федерации литературы и искусства — организации немногочисленной и настолько праздной, что в дверях ее можно было расставлять сети на воробьев. Я попросил о ходатайстве помощника начальника уезда, господина Сун Цзивэя. Начальник Сун был заместителем начальника бюро внешней торговли города Цзюцзян, а в Сишуй приехал на время. Он стал добрым гением моей жизни, ниспосланным мне самой судьбой, и взялся за дело столь же решительно и энергично, как и в годы службы армейским комиссаром — немедленно нашел секретаря уездного парткома и исполнил мое заветное желание. Узнав об этом, отец, вздохнув, сказал: «Такой молодой, а уже в союз литераторов, плохо дело с политикой».

Для человека, всей душой влюбленного в литературу, сбросить тяжкое бремя служебных обязанностей — настоящее счастье. К сожалению, по прошествии нескольких лет в провинции Цзянси провели экспериментальные реформы аппарата, и сишуйский союз писателей пал их жертвой, его маленькое деревце было вырвано с корнем, а горстка помешанных на литературе людей бросилась врассыпную, подобно тому, как разбегаются звери и птицы; это было скорбное событие, сравнимое с горем о смерти родителей. Такова предыстория моего отъезда в Гуандун в поисках новой жизни.

Весть о болезни отца нанесла тяжелейший удар моему роману. Спешно вернувшись домой, я только тогда по-настоящему осознал весь ужас болезни Паркинсона. Подобно капле, точащей камень, недуг полностью разрушил крепкое тело отца, остались лишь кожа да кости, руки и ноги тряслись, а мышцы атрофировались из-за длительного постельного режима.

Боль за родного человека в одно мгновение пронзила мое сердце. Но я обуздал горе и все-таки не позволил отцу увидеть своих слез. Я провел ночь у его постели, и каждый его стон отзывался болью в моей душе. Только теперь я понял, что семейная любовь — это те мышцы, которые удерживают кости вместе после перелома, и острие времени не в силах их раскроить! Хотел бы я выменять здоровье отца на все, что когда-либо написал. Отец, если бы я мог вернуться к твоей кровати, в 1993 год, я отказался бы от всех своих книг и впредь не написал бы ни единого слова! Как бы хотел я быть почтительным сыном в родном краю и нести вахту у постели отца!

Неделю спустя звонок из-за тридевять земель вызвал меня обратно в Гуандун. Прощаясь у постели отца, я больше не мог сдержать нахлынувших слез, пропитанных всей моей сыновьей любовью. Расставание навеки подкралось ко мне вот так незаметно.

Не успел я пересечь границу Гуандуна, как меня настигла печальная новость. Позвонил брат и сообщил, что огонь в лампе жизни отца погас. Мой кабинет тотчас же превратился в траурный зал, я запер двери, обратился лицом на север и, преклонив колени, вновь и вновь бил земные поклоны.

С уходом отца семья наполовину опустела. Мать постарела всего за ночь.

Отец с матерью всю жизнь прожили под одной крышей и всю жизнь провели в ссорах.

Впрочем, сказать «всю жизнь» будет не совсем верно; в мои детские годы и в последние годы жизни отца слово «ссора» или еще не вошло в их жизнь, или уже покинуло ее.

Когда отец был еще совсем молод, он оставил отчий дом и с головой окунулся в революцию. Родивший и вскормивший его родной край с тех пор остался так далеко, что уж не видать было тех знакомых горных пиков, рек, деревень, коров. Отец с матерью были как два хлебных колоса, выросшие на одной земле, что подтверждал их схожий говор. Когда отец уехал из родной деревни, мать без колебаний тенью последовала за ним; когда светит солнце, тень — это дух, который невозможно отогнать. У моих деда с бабкой моя мать была единственной дочерью, а мой отец у других деда с бабкой — единственным сыном. Поэтому, когда отец с матерью покинули родной край и отправились на заработки, их дальнейшую жизнь очень точно описывало выражение «они были опорой друг для друга» — именно так они и прожили до самого конца.

Отец начал свою политическую карьеру еще до основания Китайской Народной Республики. Судьбой ему было уготовано быть накрепко привязанным к земле. Отец постоянно переезжал из коммуны в коммуну, и на бескрайних далеких захолустных землях остались его следы, а мать превратилась в верную своему мужчине тень, неотступно следующую за ним по пятам. Пятидесятые годы XX века стали для родителей самым счастливым временем. В те годы в деревнях тучные нивы и плодородные земли рождали тепло и уют. Фотограф, посетивший нашу деревню в 1959 году, оставил веское подтверждение моим догадкам.

Приехавший из города фотограф предстал пред деревенским людом и перед бешено лающими деревенскими собаками во всем своем загадочном облике. Загадка фотографа заключалась в аппарате, который он нес на плечах. К моему понемногу возраставшему любопытству, аппарат отрастил три тонкие длинные ножки, а фотограф спрятался под толстым черным покрывалом, зажав в пальцах резиновый мячик. И в тот момент, когда он сдавил его, наше с родителями, бабушкой и братьями изображение тут же переместилось внутрь загадочного аппарата, куда нельзя было подглядеть. Когда фотограф приехал во второй раз, он утолил детское любопытство при помощи одной черно-белой фотографии. Облик членов всей нашей семьи стоп-кадром запечатлен на фоне деревенского поля на северо-западе провинции Цзянси. На дворе был как раз канун весны, горы за моей спиной уже покрыли распустившиеся цветы рапса, а верхушки тунговых деревьев, словно лысая голова, внезапно выпустили едва различимые весенние волоски. Улыбка на лице матери была такой же счастливой и сияющей, как цветы астрагала в поле.

Двадцать девятый градус северной широты — это место, где наступление весны хорошо заметно, где климатические особенности выражаются в росте сельхозкультур и смене одежды. Между длительными периодами зноя и холода благоприятная весна столь же мимолетна, как цветение персика. В 1959 году я был беззаботным ребенком и еще не знал, что с взрослением и выходом в свет возрастет и повседневный стресс, а счастливое выражение на лицах отца и матери быстро окоченеет от суровых зимних холодов. Отца то и дело посылали в деревню, поэтому воспитание и пропитание детей стало ежедневной головной болью для матери. Ссоры частенько возникают из-за мелочей жизни, они разрастаются на благоприятной почве, а затем расползаются и разгораются пламенем войны. В нашей семье часто все было застлано пороховым дымом.

На самом деле ссора — это всего лишь лежащее на земле куриное перышко, которое может сдуть легкий ветерок. Те скандалы, что мы с братьями и сестрами слышали, по большей части сводились к недостатку жизненно необходимых продуктов; приезжали родственники из деревни, а рис по карточке давно закончился; вот-вот нужно было идти в школу, а денег, чтобы заплатить за обучение, еще не нашли…

В канун нового года, когда мне было девять лет, на улице завывал суровый северный ветер, хмурое небо нависало над полями и с него на землю падали мелкие звездочки снежинок, а голодный отец, подгоняемый бранью матери, отправился рубить хворост. В домашней войне отец чаще выступал молчаливой, идущей на уступки стороной, он знал, что он — мужчина, что несет на своих плечах ответственность, знал, что означает, если в первый день года в доме не будет дров. Именно тогда я вдруг все понял; я смотрел, как отец надевает соломенные сандалии, берет топор для хвороста, веревку и коромысло, а затем одиноко уходит в снежную бурю, и мое сердце болезненно сжалось. В тот момент я так хотел превратиться в пса, чтобы побежать следом и быть отцу товарищем в той далекой одинокой снежной буре.

Много раз мать подзывала нас с братьями и сестрами и тихонько спрашивала: если семья распадется, то с кем мы захотим остаться?

На моей памяти ни один из нас так ей и не ответил. На такой, казалось бы, простой вопрос никогда не будет правильного ответа. Если в отношениях между детьми и родителями сломалась кость, разве мышцы не будут удерживать ее вместе?

На наше молчание и уклонение от ответа мать всегда реагировала слезами и всхлипами. Я никогда не верил, что мать сможет убить семейную любовь, расколоть нашу семью, изо дня в день терпевшую лишения, позволит нам узнать ледяное слово «мачеха».

В детстве слово «мачеха» означало для меня женщину, внушающую страх и несущую тревоги, а еще собранную из осколков разбитую семью. Нарочно или нет, но я читал и слышал множество историй про страшную мачеху. В консервативном обществе, где развод еще не стал привычным делом, повсеместно приемлемым явлением, а считался чем-то ненормальным, царили предубеждения против женщин, которых брали в жены после развода. Общество воплощало это презрение в сказках, которые внушали не знавшим жизни детям ужас перед возможностью прихода мачехи; во всех сказках трагический удел детей, в жизни которых появлялась мачеха, выражался в побоях, мучениях и голоде, которые им приходилось от нее терпеть. Развод родителей стал бы для меня внутренним кошмаром, и поэтому, чтобы усмирить пожар семейной войны, мы с братьями и сестрой хотели быть послушными детьми, хотели своей смышленостью подарить веселье и радость жизни нашей матери.

Я трусливый и болезненный человек. Самую первую боль мне причинила палка матери.

Когда я вырос, мое познание и понимание боли стало сильнее и глубже. Боль — это неизбежный путь каждого человека, неважно, из простых ли он бедняков или из императоров и князей, в жизни невозможно избежать столкновения с болью и мучениями.

Боль — главнейший враг физиологии, психологии и тела. Стенанья, самоубийство, ренегатство, капитуляция, смерть — все это растущие на дереве боли дурные плоды. Но боль — это не болезнь, для меня боль всегда была связана с семейной любовью, с болью текла кровь наших семейных уз.

Я прозревал в бессчетных случаях телесной боли. У боли есть пол и возраст. Стоны женщины, которая разрешается от бремени, — вот источник боли всего человечества. Когда я пришел в этот мир, моя мать подверглась смертельной опасности, у нее почти не было шансов выжить. В тот момент она испытала самое глубокое сожаление и прочувствовала тендерную несправедливость.

Мать до конца жизни помнила боль, которую испытала при родах, и с тех пор насильно переносила ее на меня. Когда я шалил или когда портилось ее настроение, в ход шла палка, метла, кухонная лопатка, каминные щипцы или даже кухонный нож, — все эти бытовые предметы, которые можно взять походя, словно волшебный меч обрушивались на мое тело, и та боль, изнурившая когда-то мать до полусмерти, в одно мгновение переходила на мою плоть.

Боль передавалась от старшей младшим, потому что мать любила нас, но ей недоставало культуры воспитания, и эта любовь часто оставляла на моей плоти кровоточащие раны. Душевная травма не позволяла мне видеть облегчение и успокоение, которые она испытывала, выместив свою боль на мне. Иногда, когда я вытирал с лица слезы, мать в одиночестве пряталась в углу и плакала сама. Много лет спустя, когда я стал отцом, я неожиданно понял, что можно передать любовь, но невозможно отдать боль.

Та боль стала похожа на выдержанную фотопленку, высушенную и местами покрытую царапинами, но, казалось, была выгравирована в камне и ушла в глубины времен. Маленькая улица Ханкоу — это место, где мне было больнее всего. Это воспоминание о времени, когда мне не было и шести, такое же твердое, как сизые камни этой улочки. В тот день мы с приятелями лежали на каменном мосту и смотрели на течение бежавшей внизу реки и на резвящихся в воде рыбок. Мост возвышался над поверхностью воды на несколько чжанов[8], вода была мрачна, и самый острый взгляд не мог измерить ее глубину. Я был молодой и глупый и не считал глубокие воды реки своим врагом, и уж тем более не чуял приближавшейся потихоньку опасности. Только когда обыскавшаяся меня мать неслышно подошла сзади и в ярости вцепилась мне в ухо, я отчетливо ощутил неизбежность побоев. Я боролся изо всех сил, но это лишь еще больше разгневало ее. Ухо стало обузой для моего тела и самой удобной рукояткой для матери. Она вцепилась в него мертвой хваткой, и чтобы облегчить боль, я из последних сил привставал на цыпочки, но гнев матушкиной руки и неровность уличной брусчатки не позволяли облегчить боль моему уху. К моменту, как мы прошли улицу, ухо демонстрировало признаки отделения, роняя бусинки алой крови на мое тело и на сизую брусчатку, растекаясь по ней прекрасными и скорбными цветами кровавой сливы. Сквозь свой громкий рев я смутно слышал, как кто-то рядом укоряет мать; зеваки и заступники, поддерживая слабого невежественного ребенка, прибегли к таким словам, как «жестокая», «это уж слишком», «мачеха», и прочим в том же духе.

Еще до этого я по неведению проявил неуважение к луне, указав пальцем прямо туда, где живет лунный заяц и растет коричное дерево[9], за что и был наказан — на моем ухе с тех пор белел шрам, оставленный лунным светом. Матушкина трепка подлила масла в огонь, и мое и без того хрупкое ухо теперь еле держалось на голове.

Потом мать отвела меня в больницу на перевязку, и мое раненное, обмотанное марлей ухо стало символом ее жестокости. Тот случай также оставил шрам и в душе моей матери, только мой шрам был снаружи, видимый с первого взгляда, а рана матери таилась в сердце, и об этой боли знала она одна.

В то время на лице матери уже не осталось улыбки 1959 года, и хотя фотография, запечатлевшая семейное счастье, лежала на столе, придавленная стеклом, у матери больше не было ни времени, ни желания рассматривать это теперь уже далекое мгновение деревенской жизни. Постоянно растущее число детей и вечные, нескончаемые домашние дела горой навалились на ее хрупкие плечи и добавили пороха в ее и без того взрывной характер. А наши с братом шалости частенько становились той искрой, что взрывала его.

После образования Китайской Народной Республики мать покинула родной край вместе с отцом. В то время в мыслях ее был план. То, о чем рассказывала мать, по большей части было увековечено и подтверждено черно-белыми фотографиями. Еще до моего появления на свет мать посещала ликбез-кружок, а затем пошла в деревенскую больницу акушеркой — помощницей появлению новой жизни. Если бы не рождение и воспитание детей, мать могла бы и дальше идти по тому жизненному пути, о котором всегда мечтала, и, как и отец, жить на казенных хлебах. Всю жизнь в карман ее верхней одежды была воткнута ручка. Но постоянно рождающиеся дети и отсутствие помощи старших сломали ее личные перспективы и мечты.

Русский писатель Лев Толстой говорил, что «все счастливые семьи похожи друг на друга». На самом деле несчастные семьи тоже похожи в своем несчастье. Бедность была источником раздоров во всех семьях той эпохи. Палка, которую мать пускала в ход в воспитании детей, была всего лишь проявлением гнева, источником которого на самом деле был отец. Мать считала, что отец дни и ночи проводит на работе, но полученной заплаты не хватает на то, чтобы содержать дом, и жизнь семьи по его вине лишена человеческого достоинства.

После рождения брата в мир явилась сестра, а затем хлебнуть горя один за другим пришли двое других братьев. На всех наших вещах — одежде, еде, жилье, транспорте — отчетливо виднелось клеймо «нищета». Ссоры с самого начала стали привычной картиной жизни этой вышедшей из деревни семьи.

Огонь войны в семье был нежданно-негаданно потушен беспрецедентным политическим движением. Домашняя война отца и матери внезапно прекратилась в 1966 году.

«Культурная революция» была самым страшным и долгим периодом за всю мою жизнь, ее ужас оставил далеко позади страшилки о ведьмах и злых духах, которыми в детстве пугала нас мать. Ворота школы, где я учился, наглухо заперли, а снаружи дополнительно привалили мешками с песком; позади этого незыблемого форта выглядывали мрачные дула ружей. На улицах городка то и дело раздавались неожиданные выстрелы, и в тот же миг можно было увидеть, как замертво падают проходившие мимо мужчины. Ненависть противоборствующих лагерей — смертельная, проникающая до самых костей. Убийственные стволы стали предметом вожделения многих людей и многих организаций. Поскольку под руководством отца, когда тот работал милиционером в районе Маао, поимка бандитов была эффективной, его повысили по службе и сделали начальником уездного управления общественной безопасности, и тогда у него появился пистолет. Однако это оружие стало для моих родителей источником беспокойства и кошмарных снов.

Было время, когда я каждый день видел группу людей, которая приходила к отцу. Однако мать каждый раз говорила, что отец уехал в деревню. Толпа состояла из незнакомых молодых людей с красными повязками на плечах. Говорили они вполне приветливо и не задерживались надолго, но на сосредоточенном лице матери я видел потаенное напряжение и панику. В свои десять лет я был всего лишь школьником, но уже тогда в глубине души знал цель прихода тех людей: они разглядели в руках отца пистолет и теперь хотели, чтобы он отдал им это орудие убийства.

То, что толпа каждый раз уходила несолоно хлебавши, на самом деле было результатом хитрого замысла матери. Она задолго предчувствовала опасность и к моменту появления людей с повязками велела отцу вернуться в родную деревню; он ускользнул от них, как рыба, уплывшая в открытое море. Люди, жаждавшие отобрать у него пистолет, никак не подозревали, что бабушка в деревне уже спрятала отца в темных лесах его родной земли. Это был край пышных деревьев и густых трав, простых и бесхитростных людей. Появись кто с городским говором — ни за что не смог бы приладиться, а деревенские сторожевые псы своим острым нюхом издалека чуяли опасность и исправно предупреждали о ней.

Оказавшаяся под угрозой жизнь отца в тот необычный момент получила статус главной беды семьи. А бедность, недостаток еды и одежды заслонила и отодвинула на задний план борьба, инициированная Мао Цзэдуном. Пожар войны и дым сражений переместились на улицы, а отец и мать в условиях тягот и лишений вновь положились друг на друга.

По моему впечатлению, слово «отец» неизменно связано с поездками в деревню, как будто вся его работа состояла только из них. Самый долгий период разлуки с отцом был, когда он в составе рабочей группы по воспитанию социализма отправился в далекий от Сюшуя уезд, в котором проработал почти год. Все в тех краях было ему незнакомо, никто не понимал его говора, он никак не мог привыкнуть, и мать волновалась за него все триста шестьдесят пять дней. Но и нынешняя разлука была долгой, дети уже привыкли не видеть отца, а вот мать ежедневно беспокоилась, не спала ночами, и при малейшем дуновении ветерка сердце ее обрывалось.

Когда из недр моей юной кожи впервые полезли хиленькие усики и бородка, мать одолжила у соседей денег и купила петуха. В тот день, когда я вернулся с гор, измученный, нагруженный коромыслом с вязанками хвороста, мать в сумерках масляной лампы усадила меня за стол и дала мне в одиночку насладиться ароматным деликатесом. Тогда свершился мой обряд инициации, голос мой начал набирать мощь, мускулы на теле вздулись за одну ночь, а что до матери, то ее лоб и виски тронули первые признаки старости, и она превратилась в истощенную тень.

Мать была по жизни стойким человеком, но перед лицом болезни превращалась в слабого ребенка.

По впечатлению нашей родни и тех, кто знал мать, она сама была воплощением болезни, невозможно подсчитать, сколько раз за всю жизнь она побывала у врачей, сколько приняла горьких и сильнодействующих китайских лекарств. Никто не верил, что она сможет перешагнуть хотя бы порог среднего возраста.

Все свое болезненное, как осенняя трава, тело мать отдала рождению кучи детей. Причины своего нездоровья она видела в бедности семьи и в недостатке заботы со стороны отца, однако совершенно забывала о собственной привычке отказываться от скоромного, о муках экономии и бережливости и о своей порочной практике уклоняться от предписанных врачом лекарств. Вся ее жизнь была пронизана собственным прирожденным упрямством.

Однажды мать лежала на кровати и была настолько измучена болезнью, что уже не могла встать. Отец еще не вернулся из деревни. Когда я, голодный, пришел в школу, во дворе еще не было ни души. Наша классная руководительница, учительница Тан, изумилась столь странному поведению ученика, она озабоченно расспросила меня о случившемся и привела к себе домой. Спустя больше тридцати лет я по-прежнему отчетливо помню тот завтрак: в доме учительницы я наелся пампушек и рисовой каши, а потом отправился в класс. Я был сыт этим завтраком всю оставшуюся жизнь.

Учительница Тан Шанчжэнь оставила теплый след в душе ученика. Моя благодарность ей выросла из семечка, посаженного ею за обеденным столом. Даже сейчас, когда я уже превратился в старика, мои младшие и средние школьные годы, моя университетская молодость — все хранит наставление учительницы, и дружба между учителем и учеником все еще свежа за обеденным столом, оставшимся на несколько десятков лет позади. Спустя некоторое время я покинул родителей, покинул родной край и уехал искать новой жизни в далекий Гуандун. В этом чужом краю мне столько раз звонили школьные и университетские учителя, они справлялись о моей работе и жизни, подбадривали своего ученика наказом никогда, ни при каких обстоятельствах не отказываться от своей мечты. Мне очень больно, что учительница Тан давно покинула этот мир, но ее голос и улыбка до сих пор частенько являются мне во сне.

Воспоминание о каком-то из проявлений боли всегда выявляет ее истинный облик. Тан Шанчжэнь была учительницей, похожей на мать, а вот моя мать нисколько не походила на учительницу. Ее болезни часто страшили и ужасали меня. Когда она больная лежала на кровати, я не мог ходить в школу и ухаживал за ней дома. Мать боялась западной медицины, пугали ее и западные лекарства. К тому же, заболев, она отказывалась идти к врачу и часто тянула до тех пор, пока болезнь не осложнится, и мы не отводили ее в больницу насильно. Этот страх прошел через все мое детство и юность и продлился вплоть до средних лет. Когда меня отправили в деревню и после того, как я начал работать, ни одна весточка или телефонный звонок не обходились без сообщений о ее болезни. Получив весть, я немедленно спешил домой и находил мать стонущей на кровати. На сердце становилось тяжело, и с тех пор я заразился не поддающимся лечению тревожным расстройством. Окончив среднюю школу, я уехал от родителей. В годы ли, проведенные среди «образованной молодежи», или в народной коммуне — я всегда жил вдалеке от них, оставшихся в уездном городе. И там, где я был без них, почти каждая весточка и каждый телефонный звонок были о болезни матери. В монотонной череде лет ее болезнь и мое тревожное расстройство сформировали своего рода цикл. Мать была пессимисткой, и я тоже не видел в жизни света.

Неся вахту у тоскливой постели больной матери, я ненавидел себя за то, что не стал врачом и теперь не могу облегчить ее страданий. Глядя на ее упорное нежелание обращаться к доктору и принимать западные лекарства, я всегда про себя беззвучно молил, чтобы ее болезнь и ее боль перешли ко мне, я хотел бы в стократном размере принять эти духовные и физические муки.

Перед лицом болезни отец был настоящим крепким мужчиной, он всегда был полной противоположностью матери. Ему не была свойственна, как ей, разборчивость в еде, неприятие скоромного, пониженный аппетит и страх перед западной медициной; батрацкое происхождение, работа на землевладельцев до освобождения и тяжелый физический труд сделали его тело могучим и выносливым. Частые поездки в деревню, командировки, ночные сверхурочные смены и тяжелая физическая работа, вроде таскания воды и рубки дров, не подорвали его здоровья. Все думали, что этот мужчина доживет до глубокой старости. Мы с братьями и сестрами тоже всегда лелеяли самые радужные надежды по поводу здоровья отца.

Только спустя несколько лет я узнал, что не существует в мире никого, чье тело было бы отлито из стали. Тело человека — как аварийный дом перед землетрясением, и невозможно предугадать, в какой именно миг он обратится в руины.

Преждевременный уход отца на пенсию был тем началом, когда его здоровье дало трещину. Он ушел для того, чтобы на работе его подменил мой младший брат. Такие подмены были политикой, которую проводило правительство в качестве временной меры для ослабления проблемы трудоустройства молодежи. В то время отец был директором в уездной торговой компании, он очень любил эту должность и не хотел ее покидать, но знал, что эта политика замены — всего лишь феномен короткой, как цветенье канны, жизни. Поэтому, положив на чаши весов собственную работу и мое трудоустройство, скрепя сердце, выбрал уход на пенсию.

Однажды вечером отец вернулся домой. Улыбка, в прошлом не сходившая с его лица, неожиданно погасла, и теперь на нем царила неисчерпаемая грусть, словно медленно действующий яд просачивался в его кровь. Недуг под названием болезнь Паркинсона незаметно прокрался в его тело. Его руки иногда начинали непроизвольно дрожать, и эту дрожь невозможно было обуздать силой воли. Я совсем не заметил, что землетрясение в глубине его тела начало аккумулировать энергию, и уж тем более не понимал всего смысла той древней пословицы, что он сказал мне на больничной койке: «Пока родители живы, не уезжай далеко».

То, что я покинул родителей и приехал на заработки в далекий Гуандун, только усугубило тяготы отца, подлило масла в огонь, которым было охвачено его тело. Молчание отца на самом деле было громоподобно, но, к сожалению, рядом с любимыми я становился совершенно глух.

Уйдя с работы, отец потихоньку начал уходить и из мира. Сперва он перестал выходить на улицу, ограничиваясь четырьмя стенами дома, затем отступил на стул, а после, не в силах ничего поделать, и на кровать. Его ноги, быстро бегавшие в молодости, навсегда распрощались с землей, и с тех пор он ушел со всех дорог, по которым ходят на этом свете.

Последний раз я виделся с отцом в траурном зале, где лились звуки похоронной музыки, я возвращался туда, где не смог присутствовать лично, с помощью аудиопленки. В посмертном изображении отца была буддийская безмятежность, но недоставало улыбки 1959 года. Счастье поблекло, поблекли и тревоги. Слезы застили мои глаза, я неожиданно вспомнил слова Чжан Айлин[10]: «В мире нет ни одного чувства, которое не было бы бесконечным страданием. Жизнь коротка, но страдания долги».

После того как отец ушел, я поспешил вернуться домой. «Возвращение»[11] в те дни уже не было той знаменитой саксофонной мелодией. Безотлагательность семейной любви заставила странника, чей собственный возраст перевалил за пятьдесят, измерить в уме протяженность жизни.

Место, где отец заснул вечным сном, по-прежнему находилось в поле зрения сына. Расстояние между жизнью и смертью было расчерчено всего лишь рекой. Каждый раз, приходя на его могилу, я слышал только мрачное завывание горного ветра — отцовская неразговорчивость продолжилась и в другом мире. Сколько бы слов тоски ни произнесли мы с братьями и сестрами на перекрестке двух миров, сколько бы свечей и хлопушек ни потратили, чтобы выразить свою любовь, отец только молчал. Когда слезы мои оросили всю гору, я подумал: «Отец, неужели ты хочешь, чтобы твой сын вернулся в детство, подпоясался соломенным перевяслом; неужели ты хочешь, чтобы твой сын босиком обошел гору Кайшань — только тогда ты признаешь меня?»

После того как время отняло у меня половину семейной любви, моя дорога домой стала еще дальше и еще медленнее. Каждый последний месяц года в гуанчжоуских поездах полно людей, которые возвращаются домой. Легкий и тонкий билет на новогодний поезд[12] в порывах ледяного ветра вдруг потеплел. А я в тот момент был мусульманином, который совершал паломничество в Мекку. Будь в вагоне еще теснее, а путь еще медленнее, это не поколебало бы прочность кровных уз.

Скоро будет двадцать лет с тех пор, как я покинул родителей. За эти двадцать лет я могу по пальцам пересчитать, сколько времени провел с моими стариками. После того как отец отправился в рай, забота о жизни матери и уход за ней в болезни стали обязанностью моих братьев и сестер, я же упустил моменты этих горьких забот. Все мечты моей матери были о том, чтобы я приехал к ней из-за тридевяти земель, и это стало для меня стимулом оставить работу и немедленно отправиться в путь.

Мать всю жизнь страдала от ипохондрии и от своего взрывного характера, и на склоне лет на ее лице так же трудно было увидеть радость жизни. Только когда мы с женой вернулись, на ее изможденном болезнью лице, как цветок эпифиллюма[13], ненадолго расцвела радость.

Мать была неприхотливым по жизни человеком, она привыкла к лишениям, и даже постарев, не имела завышенных требований к еде, одежде и прочим благам. Сидя у ее постели, я слушал ее рассказы о прошлом, ее воспоминания о давно минувших днях — для нее это была самая большая радость в старости. Отец уж далеко ушел, а она все еще не забыла его увлечения игрой в карты, все еще злилась на него за пренебрежение семьей, осуждала и клеймила за то, что он заставил ее бросить работу и сосредоточиться на домашних делах. Что до насилия, которое она когда-то совершала надо мной, то молчаливыми вздохами она тактично выразила свое раскаяние. В этот момент скрывавшаяся в глубине времени любовь всплыла на поверхность, как водоросли, и все многочисленные, упорные заблуждения матери постепенно отступили, стоило ей взглянуть в глаза детей.

После смерти мать превратилась в бабочку, черного парусника.

Ее устным завещанием было, чтобы я позвал даосов, которые провели бы по ней трехдневный молебен. Это было последнее испытание, которому она нас подвергла, древний сюшуйский траурный обычай — проверка потомков на преданность.

На церемонию приехали близкие, друзья, однокашники, знакомые — все они прибыли проводить мать в последний путь, несмотря на адский зной. Треск разрывающихся хлопушек стал для нас сигналом опуститься на колени и приветствовать всех, кто явился, чтобы почтить ее память. Двадцать четыре часа без перерыва несли мы вахту в траурном зале, в скорби и печали ожидая треска разрывавшихся хлопушек. Время от времени даосы, явившиеся на церемонию в полном облачении, с чувством читали заупокойные молитвы, избавлявшие ее дух от загробных мучений, а мы с братьями, сестрой и всеми прочими потомками отбивали все эти незнакомые предписанные земные поклоны под ритм гонгов и пение сона[14], под взмахи пятицветных траурных флагов. В лучах палящего солнца пот стекал с меня ручьем, я устал и измучился, все конечности затекли. Этот утомительный, бесконечный обряд чтения молитв над умершей был самым жестоким испытанием, которому подвергла меня семейная любовь. Когда у меня уже не осталось сил держаться, я вспомнил одного своего друга.

Несколько лет назад он заботился о матери, тяжелая болезнь которой привела ее в больницу. Болезнь была неизлечима, самые блестящие врачи и лучшие лекарства не могли дать ей надежды на жизнь. Только благодаря неусыпной заботе близких жизнь больной продолжалась в безнадежности, но ухаживающий за ней сын вдруг выбился из сил и был сражен внезапным инсультом, после которого больше не очнулся и трагично ушел раньше матери. Друг был в полном расцвете сил и так неожиданно, без малейшей причины, простился с матерью и друзьями. Я получил трагическое известие утром, по мобильному телефону, в далеком Гуандуне, и в первый момент не мог поверить в услышанное — эта логика противоречила законам жизни и была самой горькой в мире трагедией.

В палящем зное, шуме, хаосе полный фимиама погребальный зал был местом, где жизнь расходилась со смертью, границей между инь и ян. На улице был зной, как на Марсе[15], жара могла бы спалить все травы и деревья в горах. В этот момент я и увидел того черного парусника. Бабочка грациозно порхала прямо над гробом матери. Я следил за ней, а она не боялась людей, как будто траурный зал был дикой степью, усеянной свежими цветами, аромат которых она учуяла. Бабочка кружилась прямо у меня перед глазами, не уставая и не ведая опасности. В те бесконечные, скорбные, гнетущие три дня я видел, как она вновь и вновь появляется в траурном зале и летает у меня над головой.

А в момент, когда отходила душа покойницы, бабочка неожиданно исчезла в звуках траурной музыки — исчезла без следа. Я знаю, эта чернокрылая бабочка была духом моей матери. Ее полет был последним прощанием семейной любви. И с этого момента семейная любовь, которую могли дать мне родители, ожидала меня только в следующей жизни, в следующем рождении!

Превратившаяся в бабочку мать впоследствии возвращалась ко мне во сне. Мы уже исполнили ее завещание, ее полет был легок и изящен, и слезы семейной любви более не орошали ее крыльев.

Милые бранятся — это стало привычкой большей части жизни моих родителей, и каждый раз, когда они ссорились, это пронзало сердца детей острым ножом. Я много раз думал: если есть реинкарнация, то хорошо бы, чтобы отец с матерью разошлись. Почему в этом мире людям, которые не любят друг друга, позволено быть вместе?

Морщинки в уголках глаз матери, похожие на рыбий хвост, появились, когда она была еще очень молода. В этих безрезультатных и бесконечных ссорах рыба не резвилась, намертво прикрепившись к уголкам глаз и кончикам бровей матери, и с тех пор на всю жизнь осталась с ней как доказательство ее усталости и лишений.

Не знаю, почему ссоры этих двоих оставили на сердце матери столь глубокую рану. Даже любовь детей не могла уменьшить ее боли.

В последние годы жизни отца у него уже не осталось сил на скандалы. На самом деле за всю долгую историю скандалов моих стариков чаще шел на уступки именно отец. Он уступал глубоким молчанием, всегда молчанием. Это молчание и уступчивость нисколько не усмиряли гнев, копившийся долгие годы в сердце матери. Еще при его жизни и уже после того, как он ушел, мать неоднократно и неустанно твердила нам, что после смерти хочет вернуться в деревню, хочет, чтобы их с отцом похоронили в разных местах.

Перевоплощение моей матери в бабочку в похоронном зале в мыслях моих превратилось в акт классической шаосинской оперы «Лян Шаньбо и Чжу Интай»[16]. Однако бабочка матери не имела никакого отношения к романтике, она была связана с семейной любовью. Ее несогласие там, где исчезла ее жизнь, по-прежнему не изменилось. Вот только мать забыла, что завещание нельзя исполнить самому, его исполняют дети.

Несколько лет назад я нашел на родине превосходное кладбище. Деревья давали там густую тень, и шум мира живых не донимал мира мертвых. Средь широких просторов бежала река моего родного края, которую называли Сишуй, вдоль берега тянулись зеленые горы, единственной полосой другого цвета было сквозное шоссе. Мы загрузили внутренние покои выстроенной усыпальницы в фотоаппарат, и ее райский облик кадр за кадром был воссоздан перед глазами матери. Размер гробницы ничуть не уступал каморке, в которой мать прожила всю жизнь, а на просторном месте для молений перед самой гробницей росла ель, ствол которой естественным образом разделялся натрое, как поставленные природой три поминальные свечи. Я увидел, как на застывшем на долгие годы лице матери появилась довольная улыбка.

Когда мать ушла, отец, спавший в зеленой горе через речку от нас, уже превратился в белые кости. Мы с любовью позвали его выйти к нам из земли. Огонь превратил его в горсть пепла, и затем они с матерью вдвоем отправились назад, в родные края.

Дорога домой заняла двадцать ли[17], родители знали ее, как линии своих рук. Зеленые горы и прозрачные реки были им так же близки, как местный говор. За всю дорогу старики ни разу не поссорились, они в высшей степени повиновались воле детей.

Я не знаю, какая была погода несколько десятков лет назад, в тот день, когда родители покинули свой родной край. Но когда старики вернулись, в небе низко висели тяжелые тучи. Ливнем в тот день стали слезы потомков. Не знаю, что думали и что чувствовали старики в тот момент. Ответы на все вопросы остались в желтой земле могильного холма.

Мать и отец были сгоревшими свечами, но за тысячу ли от них я каждый день прохожу мимо их порога и пристально смотрю в огонь их некогда горевших жизней.

С уходом матери сердце мое опустело. Когда четырнадцать лет назад ушел отец, душа моя болела совсем недолго, поскольку я знал, что хоть он и ушел, но не унес с собой всю родительскую любовь, и та семья, что нежно любила меня всю жизнь, все еще здесь. Теперь ушла и мать, семья распалась, и я больше никогда не попаду в то место, что называется «домом». Теперь моя жизнь шаг за шагом подходит к той свече на ветру, а семья 1959 года превратилась в воспоминание. Никакие замыслы и планы не вернут меня к родителям. В этом мире нет человека, способного догнать умершего, нет такого секрета, он давно канул в лету, и если свеча моей жизни погаснет на чужбине, некому будет отнести меня назад.

Все, что осталось в жизни, — ожидание. Оно отличается от воспетой певицей Хуан Цишань[18] любви, которая превратилась в рыдающего голубя, коротающего век в бесконечной смене зеленых и желтых листьев. Трудность ожидания в мою эпоху достигла небывалых пределов. Живая жизнь превратилась в лаконичные телефонные сообщения и посты в микроблогах. Люди больше не умеют терпеливо ждать, они ускоряют созревание фруктов, накачивают их химией, придающей объем; в литературе царит плагиат, чиновники словно ракеты взлетают вверх по карьерной лестнице, любовь стала делом первостепенной срочности: люди, увидевшись впервые, тут же снимают номер в гостинице, чтобы разделить постель… Мать в течение десяти месяцев терпеливо вынашивала в себе мою жизнь, и я буду терпеливым всю эту жизнь и в следующем рождении.

Отец и мать ушли, они больше не вернутся. А я, находясь за тысячи ли, никогда больше не вернусь в тот дом. Остался лишь тот горный склон у реки, ставший моей кровной землей. Мои воспоминания о родной земле в конце концов сгустились в нечеткие знаки на надгробной плите.

Сейчас я своей жизнью зажигаю свечи, теперь моя очередь платить матери и отцу дань уважения.

В щель между досок, из которых был сложен каркас кровати, поддувал сквозняк; я лежала, укрывшись ватным одеялом, но все еще ужасно мерзла. Жар, мучивший меня много дней, наконец спал, и я пришла в себя.

Я позвала маму:

— Мам, я проголодалась.

До сих пор помню дразнящий запах лапши из ячменной муки. Мама, увидев, что я проснулась, очень обрадовалась. Она замесила тесто и на кухонной доске раскатывала длинную тонкую лапшу, затем подогрела в котелке масло, припустила мелко порезанный лук, а потом бросила туда же лапшу. Я съела чашку и захотела добавки, но мама возразила:

— Погоди немного, ты долго ничего не кушала, нельзя за раз съедать так много.

Я пролежала в забытьи из-за высокой температуры семь дней, и все это время мама вливала несколько маленьких ложек бульона прямо мне в рот, чтобы поддерживать силы.

Тогда я заболела тифом. Когда очнулась и попросила есть, то буквально вырвалась с того света — владыка Янь-Ван[19] не сумел унести мою маленькую жизнь.

Случилось это, когда мне было пять лет.

Я смутно помню, что тогда произошло.

Только-только наступила осень, а я почему-то ужасно мерзла. Холод пронизывал насквозь, от него было не спрятаться. Мама по-прежнему работала в столовой уличного комитета. Она была очень порядочной, трудилась, не жалея сил, лишнего не съедала, домой не уносила, на посетителях не наживалась, заслужила доброе имя, и председатель уличного комитета по имени Чэнь Сюцинь доверила ей место поварихи. Столовая уличного комитета к тому моменту существовала уже очень давно.

Мама не особо за мной следила. Она тогда решила, что сейчас, как это уже бывало в прошлом, я полежу пару дней с температурой, и все пройдет. Потом она увидела, что минуло уже несколько дней, а лучше мне не становится, и тогда отвела меня в столовую уличного комитета и налила щедрую порцию супа из батата с лапшой, но я отказалась.

Я тогда не испытывала ничего, кроме холода, а когда прижалась к плите в столовой, почувствовала тепло. Так приятно! Прямо у плиты я постепенно проваливалась в забытье. Я видела сон. Мне снились огромные огненные шары, которые полыхали так жарко, что мне не хватало воздуха, а потом снова стало холодно, да так холодно, будто я провалилась в ледяной погреб.

Очнулась я уже на больничной койке в частной клинике.

Я заболела тифом. Провалялась с высокой температурой несколько дней подряд, не приходя в себя.

В это состояние я впала, сидя рядом с плитой. После работы мама на руках отнесла меня домой. Мое маленькое тельце стало мягким, как тряпочка. Вечерело. Мама испугалась и, придя домой, сразу же побежала за соседкой, тетушкой Кун.

Тетушка Кун многое повидала на своем веку, приобрела немалый опыт и умела справляться со всякими житейскими неурядицами, именно поэтому мама и отправилась к ней. Тетушка Кун была уроженкой провинции Аньхой, ее супруг много лет назад служил старшиной в Национально-революционной армии[20]. Сразу после Освобождения[21] солдаты военной части, в которой служил дядюшка Кун, единодушно подняли восстание, и поэтому дядюшка Кун остался у нас в Кайфэне и стал работать директором овощного магазина. Тетушка Кун считалась красавицей: белокожая пышечка с нежным румянцем, завитые черные волосы, алые губы и белоснежные мелкие зубки, похожие на зерна клейкого риса. Она мне всегда симпатизировала, брала меня на прогулки, все думали, что я ее дочка, нахваливали — мол, я на нее похожа, а тетушка Кун не возражала и с довольным видом соглашалась. Людей связывает судьба — пусть даже это взрослая женщина и ребенок, — и с некоторыми возникает необъяснимая близость, а с другими, напротив, отчуждение.

Тетушка Кун пришла к нам домой, положила руку мне на лоб, а потом сообщила матери:

— У девочки жар. Раз температура такая высокая, значит, что-то серьезное.

Мама растерялась:

— Сестрица Кун, что же делать?

Та подумала немного и ответила:

— Есть у меня один земляк, врач по фамилии Гай, он открыл свой медицинский кабинет, надо немедленно обратиться к нему. Ты посмотри, она уже три дня не ест и не пьет, да еще и температура не сбивается, вся обмякла — раз такое дело, дальше откладывать нельзя.

Сказав это, тетушка Кун взвалила меня на спину, перешла через переулок Хошэньмяо, где мы жили, повернула в хутун[22] Хоуцзя, пересекла проулок Шуанлун и добралась до частной клиники, выходившей на восточную сторону улицы Юсыгуань. Тетушка Кун откинула белую занавеску на входе и сказала врачу в белом халате, который занимался пациентом:

— Доктор Гай, девчушка сильно заболела. Скорее осмотри ее!

Доктор Гай был земляком тетушки Кун, и они приятельствовали. Он попросил пациента, которому выписывал рецепт, подождать немного, забрал меня у тетушки Кун, положил на кушетку, измерил температуру, послушал легкие с помощью стетоскопа, а потом сообщил:

— У ребенка тиф, если не начать лечить прямо сегодня вечером, то, боюсь, завтра уже будет не спасти.

Мама рыдала рядом со мной. Она причитала:

— Доктор Гай, у меня и денег-то при себе нет.

Врач успокоил:

— Деньги потом вернете, сейчас важно начать лечение малышки.

Только когда выросла, я узнала, что доктор Гай раньше служил с дядюшкой Куном в войсках Гоминьдана. Он окончил медицинский факультет императорского университета в Токио, служил врачом в войсках Гоминьдана, а потом присоединился к восстанию. После Освобождения они оба с дядюшкой Куном осели в Кайфэне. Доктор Гай в том же здании, выходившем на улицу, где проживал, выделил две комнаты под медицинский кабинет, а его семья жила во внутреннем дворике.

Я смутно помню, что тогда было — лишь то, что доктор Гай был высоким и очень благовоспитанным. Я легла на кушетку, а он сделал мне укол, приговаривая:

— Девчушке повезло, температура уже сорок один, как она еще дотянула, другой бы ребенок на ее месте давно уже того.

Что было потом, я не знаю.

Я провалялась в забытьи, наверное, неделю. Придя в себя, съела чашку самой вкусной на свете лапши из ячменной муки с привкусом жареного лука. Вкус обжаренного в масле лука врезался в память и остался на всю жизнь.

Тетушка Кун, увидев, что я пришла в себя, тоже обрадовалась, а мать сказала ей:

— Сестрица Кун, вы спасли мою малышку, пусть она будет вашей названой дочерью!

Тетушка Кун больше всего любила слушать похвалы и лесть. Такой она человек: если вы ее уважаете и выказываете это уважение, то она всегда отвечает добром и готова вам отдать свое сердце; но если вы перед ней провинитесь, то она покажет весь свой норов, не успокоится, пока не выведет вас из себя. Тетушка Кун говорила с сильным аньхойским акцентом, и во дворе соседки за глаза прозвали ее «южной невежей», а вообще-то она носила в девичестве фамилию Сюй, и звали ее Хуэйжу — очень красивое имя.

Услышав слова матери, тетушка Кун ответила:

— Согласна, признаю ее названой дочерью.

У тетушки Кун был единственный сын по имени Кун Линь. Соседи поговаривали, что тетушка не может родить, а Кун Линь и вовсе приемыш. Тетушка Кун была женщиной суровой, и никто не осмеливался перечить ей. Она-то надеялась на дочку, но только на настоящую.

С тех пор отношения у тетушки Кун с моей мамой стали довольно близкими. Даже если тетушка Кун демонстрировала свой дурной характер, мама никогда с ней не спорила. Мама искренне заботилась о тетушке Кун, никогда не забывая, что та спасла мне жизнь.

Много лет спустя я все думала, что если бы тогда тетушка Кун не отволокла меня на спине к доктору Гаю, если бы опытный доктор Гай сразу не распознал, что у меня за болезнь, и не сделал бы укол, чтобы остановить развитие заболевания, то, боюсь, я отправилась бы в мир иной прямо тем же осенним днем.

Разумеется, нельзя делать таких предположений, особенно если беда обошла стороной. Из-за этого испытываешь запоздалый страх. Но если человеку в последний момент удалось проскочить мимо дверей ада, то он действительно получил благословение. Впредь такой человек должен ценить свое счастье и всегда быть преисполненным благодарности к этому миру.

Дальше я валялась в кровати.

Я балансировала на грани сна и яви, порой приходила в себя, и пока бодрствовала, то думала над тем, что было до болезни.

Детство мое как раз пришлось на «три горьких года»[23]. Я только и помню, что голод.

Однажды днем я сидела рядом с печкой, беспомощно глядя на белый пар, расползавшийся во все стороны от решетки для варки пампушек. Мать налепила пампушки из кукурузной и картофельной муки, а я так проголодалась, что начала суетиться и постоянно теребила мать, чтобы та открыла крышку, так мне хотелось съесть пампушку. Своими приставаниями я надоела матери, которая рядом раскатывала тесто для лапши, и она ударила меня скалкой, попав по лбу с левой стороны, почти у глаза. У меня перед глазами все потемнело, я потеряла сознание, но через пару секунд очнулась.

Мама тогда ничего и не заметила. Прошло чуть больше двадцати минут, пампушки сварились, она быстро сняла крышку, вытащила пампушку, завернула в маленькое полотенце и протянула мне.

Стоило мне откусить кусочек, как я забыла о том, что у меня только что болел левый глаз. Примерно через полчаса слева на лбу выросла огромная шишка, а вокруг левого глаза образовался синяк. Мать увидела это и поняла, что переусердствовала. Она присела на корточки и начала массировать больное место.

Синяк и шишку увидели все соседки во дворе. Тетушка Кун, по-прежнему такая же прямолинейная, тут же накинулась на мать с обвинениями, дескать, почему та распускает руки. Тетушка Кун спросила:

— А если бы ты глаз ребенку повредила, тогда что?

Матери было всего двадцать пять лет, из-за житейских трудностей она стала нервной и срывалась на детях. Отец работал в отделе министерства водного хозяйства на реке Хуанхэ, круглый год в разъездах. Он тянул вдоль русла Хуанхэ линии электропередач и без конца мотался по реке. В провинции Хэнань он посетил Саньмэнься, Гусянь, Боай, Сюу, Ланькао, Учжи, Чжэнчжоу и еще кучу мест. Тогда отец еще был молод и полон сил, кровь в нем бурлила. Они с коллегами-связистами, прокладывавшими телефонные линии, проводили разметку. Через каждые пятнадцать метров ставили электрический столб, затем протягивали электрические провода до следующего, и так продолжалось в адскую жару и лютый холод. После того как все столбы были вкопаны, он надевал ботинки со специальными зацепами и карабкался наверх, чтобы закрепить электромагнитную головку и закрутить винты. После образования КНР отец стал первым, кто оставил следы нового поколения китайцев вдоль Хуанхэ.

Вот только в Кайфэн отец очень редко возвращался.

Большую часть времени мы с младшими братишкой и сестренкой проводили с матерью. Отец каждый месяц получал пятьдесят шесть с половиной юаней, за вычетом трат на еду и одежду он мог посылать домой всего лишь тридцать юаней. Мать одна тянула троих детей, а семье из четырех человек на тридцать юаней прожить невозможно. Явственно помню, что по мере того, как я день за днем подрастала, мать перепробовала кучу работ: она возила тележку, была вышивальщицей на заводе, шила одежду на фабрике готового платья, на заводе жестяных изделий орудовала молотком, изготовляла ведра и трубы. Она бралась за любую работу, и за грубую, и за тонкую, и даже сдавала кровь за деньги, чтобы прокормить нас.

Про то, как она сдавала кровь, я больше всего не люблю вспоминать. Это моя самая глубинная боль, причина того, что в юности я рано созрела; мой источник самоуничижения, а еще печаль, когда при воспоминании сердце обливается кровью.

Мать родилась в богатой семье. Разумеется, сразу после Освобождения ее родные потеряли все. Впоследствии она вышла за моего нищего отца и вместе с ним перебралась из Фуяна в Кайфэн.

Мать была высокой и стройной, с румяным лицом и сильными руками и ногами. Она столько раз бралась за такую изнуряющую и тяжелую работу и все сдюжила. В юности мама была основным поставщиком банка крови в Народной больнице Кайфэна. Ее налитое здоровое тело стало идеальным источником столь нужной в больнице крови.

Тогда не было телефонов, и если вдруг кому-то из пациентов требовалось переливание крови, то за моей мамой специально присылали курьера. Каждый раз мама сдавала двести миллилитров крови, за что получала двадцать четыре юаня. Как-то раз я специально нашла бутылку соответствующего объема, чтобы посмотреть на верхнюю отметку на шкале. Вот как выглядела большая бутылка крови, которую выкачали из тела моей матери, истощающей силы на работе и при этом недоедающей, но все еще молодой и полнокровной. Я с малого возраста запомнила объем в двести миллилитров и сумму в двадцать четыре юаня. Двадцать четыре юаня в обмен на двести кубических сантиметров крови!

Каждый раз перед походом в больницу мама заранее выпивала чашку подсоленной воды. Она считала, что от этого кровь станет жиже. На самом деле ничего подобного не происходило. Кровь — это кровь, а вода — это вода, две совершенно разные вещи. Но матери откуда было это знать, она считала, что стоит выпить подсоленной воды, и кровь станет пожиже. Когда на долю простых людей выпадают невзгоды, они начинают твердо верить во всякую чушь, не стоит их винить. Приобретя подобный опыт, повзрослев и став писательницей, я требовала от себя не судить окружающих, опираясь на мораль, а разбираться в глубинных мотивах, всецело понимать людей и сочувствовать им.

Однажды из больницы прибежал мужчина средних лет и пригласил мать на сдачу крови. Я сердито уставилась на визитера в надежде, что тот уйдет; я хватала мать за рукав, громко ревела и не отпускала ее. Я дрожала всем телом в ужасе от того, что мама сдаст кровь, упадет без чувств, не сможет больше встать и не вернется домой.

Посыльный из больницы, поглядев на мои выкрутасы, сказал матери:

— Потом поговорим.

Он ушел, а мать не стала меня ругать, а лишь обняла.

Я бормотала:

— Ты мне одежду новую можешь не покупать, я в школу не пойду, не придется за учебу платить, только ты больше не ходи в больницу.

Будучи совсем маленькой, я редко весело смеялась. В глазах отражались неуверенность, ужас и скорбь. Нищета заставила меня рано созреть, научила постоянно беспокоиться.

В бедности мы с матерью поддерживали друг друга. Поэтому, когда у мамы было плохое настроение, как бы она ни била меня, как бы ни рычала, я не сердилась и не ненавидела ее. Помнится, как-то раз я повела младшего братика гулять. Я посадила его на плечи и пошла, но оступилась, и брат свалился. От страха я чуть не померла. Мне в тот день влетело. Но все прошло. Мама частенько говорила: «Дети забывают побои, но не забывают кормежку».

Отец тянул провода вдоль Хуанхэ и редко возвращался домой. В моих воспоминаниях образ отца очень блеклый. Поскольку я его редко видела, то не привыкла звать папой. Когда он возвращался домой, и мама, приготовив ужин, велела мне его позвать, то я подходила к отцу и сообщала: «Эй, мама тебя кушать зовет». Я обращалась к нему «Эй», не могла произнести слово «папа». Когда меня просили называть его папой, это казалось мне сложнейшей задачей. Неловко, непривычно, труднопроизносимо — я всегда упрямо отказывалась. Только в третьем классе начальной школы, когда я уже могла вместо мамы писать отцу письма, его образ обрел более конкретные очертания. Однажды он вернулся домой и я, сделав невероятное усилие, выдавила из себя слово «папа». С тех пор так и звала его.

Отец мотался круглый год вдоль Хуанхэ, благодаря ветру и волнам сформировался его романтический образ. Он приезжал к нам домой, обутый в высокие сапоги на меху, одетый в галифе, черную кожаную куртку, и казался чужим. Ему не слишком нравилось торчать дома, он оставлял детей на жену и уезжал прочь. Он не хлебнул горя, воспитывая детей, и виделся с нами раз в пару месяцев. Чем беднее становилась семья, тем засаленнее становилась и его черная кожанка. Когда он ходил ко мне в школу на родительские собрания, я краснела из-за этой замызганной куртки.

Когда бремя жизни давило на одну только маму, она становилась раздражительной. После того как она съездила мне скалкой по лбу, долго переживала. До сих пор жалеет: «Почему я тогда не соизмерила силу и так сильно ударила? А если бы у дочки глаз вытек, что бы я тогда делала?»

На самом деле мама редко ругала и била меня, она доверяла мне и часто хвалила.

Она частенько говорила, что так долго продержалась в столовой на должности кухарки благодаря моему хорошему поведению. Я никогда не дергала ее во время наплыва посетителей, а, семеня маленькими ножками, подходила лишь после того, как народ рассосется. Тогда она наливала мне плошку жидкой каши из чумизы или накладывала в чашку лапши.

Помню, как-то раз мама дала мне пампушки из смеси пшеничной и гаоляновой муки, я вышла из столовой и лакомилась прямо на улице. Внезапно сзади подскочил какой-то парень, выхватил у меня миску и убежал. Я упала навзничь прямо на дороге и разрыдалась. Я сильно испугалась.

В тот же вечер у меня поднялась температура, я начала бредить. От пережитого шока у меня и развился тиф. На самом деле очаг болезни давно уже скрывался внутри. Бедность, недоедание, голод. А еще холод. Помню, когда зимой только выпадал снег, мои башмаки на вате начинали хлюпать, холод проникал к ступням. Ватная куртка была совсем тоненькой и не удерживала тепло. На тыльной стороне рук появлялись очаги обморожения. Однажды я с ребятишками играла, толкая деревянные ворота, и по неосторожности прищемила руку, из коросты на руке начала сочиться кровь, было ужасно больно.

В те годы взрослым редко хватало терпения внимательно следить за детьми. Дети были предоставлены сами себе и росли как сорняки. Если выживали, то и дальше цеплялись за жизнь, но немало детей умирало в юном возрасте.

Я была довольно хилым ребенком и постоянно серьезно болела.

Когда я слегла с тифом, то долго не вставала с кровати — с осени и до зимы. Целых три месяца.

Я лежала и видела, что на улице выпал снег. В комнате, где мы жили, нижняя часть стены была выложена из кирпича, а дальше деревянный оконный переплет. Зимой поверх оконной рамы наклеивали белую бумагу, на которую снаружи падал блеск снега, и комната наполнялась светом.

Я пролежала в кровати очень долго. Детская душа впервые ощутила страх смерти. Накатывавший волнами жар, который я испытывала, и был смертью? Или ею была темнота, застилающая глаза? Но я не хотела умирать, я с нетерпением ждала Нового года. Новый год — всегда зима. Во время празднования Нового года можно отведать цзяоцзы[24], одеться во все новое, а пятнадцатого числа первого лунного месяца[25], взяв маленький фонарик, можно вместе с ребятами пойти на проспект Гулоу на праздник.

Я тянула из-под одеяла ручонки, ладошки густой сеткой покрывали линии. Я тогда не знала, что вокруг людей, у которых на ладони очень много линий, несчастья сгущаются, словно туман, и единственная возможность изменить судьбу — погрузиться в себя, глубоко-глубоко.

Я слышала, как взрослые говорили, что ребенку беда всегда впрок, знаний наберется. Может, оно и так. После тифа я долго лежала, а потому очень ждала прихода весны; мне нравилось, когда дул весенний ветерок, на ивах, тополях и софорах проклюнулись молодые почки, затем снова подул ветер, и начали распускаться цветы. А мое нежное сердечко обрело недетскую чувствительность и деликатность.

Несколько дней шел сильный снег, после чего небо прояснилось.

Я ощущала, как силы потихоньку возвращаются, и сказала матери, что хочу сама походить, дойти до туалета на заднем дворе. Туалет располагался в самом дальнем углу, и им пользовались все соседи. Каждое утро спозаранку ассенизатор на своем горбу выносил огромное ведро нечистот.

Мама согласилась и одела меня потеплее.

Я была очень слаба и, пошатываясь, вышла за дверь.

Толстый слой снега укрывал все вокруг, снег еще не растаял, солнце ярко светило, и все сияло белым светом — такая красотища!

Может, от яркого света у меня закружилась голова или же я была слишком слаба, но очередной порыв ветра сбил меня с ног, и я упала в сугроб прямо посреди двора.

Наконец я оправилась от тифа. Смогла снова встать на ноги, бегать и прыгать.

Но потом у меня стали огромными клоками вылезать волосы. Когда я причесывалась утром, волосы выпадали прядями; они стали желтыми и редкими. Мне с детства не заплетали кос, мама ножницами как попало коротко меня подстригала. Я тогда уже понимала, что такое красота, и при виде чужих косичек испытывала зависть и грусть. Волосы постепенно стали еще одним источником моих комплексов.

Лет в десять я начала седеть. Сначала это было несколько белых волосинок, но потом их становилось все больше. Тогда никто не знал, что это последствия тифа. В старину тиф считался смертельной болезнью. Именно поэтому в знаменитом трактате «Суждения о лихорадочных поражениях холодом и разных [внутренних] болезнях» есть специальный раздел о диагностировании и лечении тифа. Это ценное произведение, передававшееся из поколения в поколение, вошло в сокровищницу китайской медицины. По представлениям традиционной медицины, брюшной тиф — это горячка, возникающая в результате переохлаждения, холод вообще является причиной сотни болезней. Он уже проник в мои сосуды и кровь. У меня с детства и зимой, и летом мерзли руки и ноги, никак не получалось согреться. Зимой по утрам со сна ноги были теплыми, но не горячими. Я заболела тифом, но организм не получил усиленного питания, можно сказать, что с раннего возраста уже возник недостаток ци[26] крови и ци почек[27].

Но тогда я этого не знала, знала лишь, что тех, кто поседел раньше времени, обычно так и называют — «молодой, да седой». Если кто-то хотел рассмешить слушателей, то говорил: «Молодой, да седой, сначала жил в хибаре, потом перебрался в хоромы». Хоромы — жилье для знати. А в известной песенке пелось, что «молодые, да седые» обласканы судьбой.

Но в душе я комплексовала и стала очень неразговорчивой. Внешне я давно уже выглядела не по годам взрослой: коротко стриженные волосы, едва закрывающие уши, справа растрепанные пряди поддерживала стальная заколка; я редко смеялась, в глазах застыла печаль, порожденная чувством собственной неполноценности вкупе со страхом. В душе я давно уже познала жизненные невзгоды.

В юном возрасте я поседела, помимо анемии и проблем с почками заработала еще и тиф. Чтобы спасти меня, кололи тогдашние дефицитные антибиотики, стараясь на время удержать маленькую жизнь, но на самом деле во внутренние органы уже проник холод и сырость от действия лекарств, то, что называется «вторжением болезнетворной ци». Еще одна причина проблем с волосами была связана с тетушкой Кун.

Когда я училась в первом классе, отец все так же работал вдали от дома. Мать каждый год проводила у него какое-то время. Я ходила в школу, и когда мама в очередной раз уезжала к отцу, то оставляла меня у тетушки Кун и оплачивала мое пребывание на месяц. Тетушка Кун меня любила, охотно пускала пожить и не придиралась, что мать дает мало денег на расходы.

У тети и дяди Кун была одна привычка, свойственная обеспеченным людям: после ужина они разваливались на диване, ковыряли в зубах и очищали от кожицы яблочко. Я тоже ела. У них дома я особо не церемонилась.

Я стояла перед ними, держа в руках метелку для сметания пыли, рукоятка которой заканчивалась золотистой бахромой, и разыгрывала целое представление, потряхивая метелкой, словно актер, исполняющий женские роли в пекинской опере.

Через пару минут тетушка Кун сказала:

— Иди-ка сюда, я причешу тебя.

Она взяла фиолетовый гребень с частыми зубьями и собралась расчесать мои волосы. Частым гребнем можно вычесать перхоть, и ощущения потом такие приятные. Кто же знал, что тетушка Кун раздвинет пряди и воскликнет от ужаса:

— Детка, откуда у тебя такая куча вшей?!

Матери не хватало времени присматривать за нами, и, наверное, мне редко мыли голову, поэтому волосы засалились, и в них завелись вши. Помню, что в детстве вши ползали и по телу; каждый вечер после того, как я снимала одежду, я искала вдоль швов эти маленькие создания, а когда ловила, то давила их об ноготь; раздавался негромкий треск, и это приносило своего рода удовлетворение. Если насекомое сытое, то, когда его давишь, треск довольно громкий. Я всякий раз радовалась, когда получалось поймать наевшуюся крупную вошь.

Можете себе представить, каким было мое детство. Я испытала все, что выпадало на долю бедняков и низших слоев населения. А потому впоследствии меня мало заботили материальные блага. Я берегла каждый листок бумаги, каждую каплю воды, каждый киловатт-час, я привыкла экономить. В будущем я психологически не могла избавиться от багажа своего опыта. Пусть даже на время, я очень увлеклась неоматериализмом[28], но внутри оставалась все такой же девушкой из народа.

Тетушка Кун не побрезговала мной. Она вскипятила воду, набрала ее в тазик и для начала вымыла мне волосы, вытерла их, после чего принесла из дальнего уголка комнаты дуст. Тогда мы все жили в одноэтажных домишках, и у каждого в хозяйстве имелся этот порошок, чтобы травить крыс. Тетушка Кун надела тонкие перчатки, намазала порошком разные части волос, а потом равномерно втерла в кожу, после чего замотала мне голову старым полотенцем и велела ложиться спать, пообещав, что к утру все вши передохнут.

На следующий день я проснулась спозаранку. Тетушка Кун тут же размотала полотенце и помогла мне вымыть волосы. Дохлые вши слоем плавали на поверхности воды. Тетушка Кун сменила воду, намылила мне голову туалетным мылом, взбив шапку пены, после чего смыла все водой. Мыло очень приятно пахло, и вскоре его аромат заглушил едкий запах дуста. Тетушка Кун вытерла мне волосы, после чего смочила в уксусе расческу и помогла мне вычесать гнид. Гниды были беленькие и маленькие, это личинки, еще не ставшие вшами. Я наслаждалась, закрыв глаза.

Затем она обстригла мне волосы. В мгновение ока растрепанная и замурзанная девчонка превратилась в чистюлю. Когда тетушка Кун брала меня на прогулку, то окружающие нахваливали мой внешний вид, чем тетушка очень гордилась. Те, кто не знал реального положения вещей, считали, что я ее дочь, а тетушка Кун не отрицала.

С тех пор у меня в волосах вши больше не заводились.

Однако если подумать, то дуст тогда не только повредил мне волосы, но и проник в поры, нанеся вред волосяным фолликулам, и, возможно, даже в кровь. Этим народным средством можно было запросто умертвить мышей — всем известно, что оно очень сильное. Если семилетняя девочка будет всю ночь лежать, обмазанная дустом, то, боюсь, она не выдержит убойного действия этого лекарственного средства. То, что у меня в юном возрасте начали седеть волосы, определенно связано с тем выведением вшей.

Но, с другой стороны, можно расценить это и так: тетушка Кун спасла мне жизнь, хотя мы, в общем-то, друг другу чужие. Мне очень и очень с ней повезло, и ради нее вполне можно пожертвовать волосами.

Здоровье у меня было слабым, поэтому по физкультуре и в танцах я была хуже других. Однажды осенью состоялось общегородское соревнование по гимнастике под музыку среди младших школьников.

Участники от каждой школы должны были выстроиться в аккуратный квадрат. Учителя физкультуры оценивали, кто пройдет в следующий тур. Разбившись на группы по шесть человек, школьники сделали несколько движений под музыку, чтобы преподаватели видели. Меня отбраковали. Когда я присоединилась к выбывшим, на глазах моих выступили слезы. В нашем классе прошли примерно две трети участников, но не я. Среди выбывших в основном были отстающие ученики из каждого класса: кто-то плохо учился, у других хромала дисциплина, у третьих подкачало социальное происхождение. Когда я оказалась в одной компании с этими ребятами, мне стало ужасно обидно. Я-то была старостой и отличницей.

В те дни, когда на школьном дворе из громкоговорителей раздавалась музыка для зарядки, мое маленькое сердце болезненно сжималось.

Почему меня тогда не выбрали?! Я ведь так старалась выполнить все движения! Непонятно. Однажды я пошла в гости к тетушке Кун, а у нее дома висело зеркало в полный рост. Я встала перед ним и начала изображать движения гимнастики под музыку. Когда нужно было раскинуть руки, я обнаружила, что одна рука висит плетью и не распрямляется. Внутри аккуратного квадрата я наверняка бросалась в глаза, нарушая гармонию. Неудивительно, что учителя меня отсеяли! Причина в том, что у меня не было сил, я просто не могла вытянуть свою маленькую ручку.

Я редко участвовала в выступлениях нашего танцевального коллектива и начиная с начальной школы вплоть до старшей никак не была связана с художественной агитбригадой.

С самого начала, когда учитель присматривал подающие надежды таланты, он выбрал и меня, решив, что внешне я довольно симпатичная. Но как только дошло до танцев, меня отбраковали. Я была слабенькой, и у меня не получались все эти вращения и прыжки.

В младшей школе девочки из нашего класса: Лю Яньянь, Ли Лина, Лю Минь и другие — все танцевали. Они заплетали красивые длинные косы и летом надевали платья. Делали несколько поворотов и останавливались. Подолы их платьев были прекрасны, словно перья павлина, распустившего хвост. Я им очень завидовала.

Разумеется, у меня тоже был свой конек. Я неплохо декламировала стихи. На школьных мероприятиях, когда каждый класс представлял свои номера, мы с моим одноклассником Гао Цзунпином декламировали на два голоса. Я произносила все звуки отчетливо и правильно, с серьезным выражением лица, преподаватели считали, что я хорошо справляюсь.

День за днем я начала ставить перед собой цели. Во многом я хуже других, но если я буду хорошо учиться и получать все лучшие и лучшие оценки, то нащупаю собственную сильную сторону. С детства я относилась к учебе сознательно, возможно, тем самым пытаясь бороться с низкой самооценкой. Когда ребенок под гнетом комплексов не сдается, а упорно ставит себе новые цели, — это, как мне сейчас кажется, зависит от врожденных способностей и интеллекта. Жизнь никогда не мостила передо мной гладкую дорожку. С другой стороны, если все пережитые обиды превратились в движущую силу, то это ведь и есть помощь свыше. Сейчас мне кажется, что тогда я переживала из-за сущих пустяков, но в детстве даже звон упавшей на пол иголки может заставить ребенка трепетать от страха. Дети очень остро все воспринимают, они уязвимы, взрослому такое трудно представить. Однако комплексы и разочарования в умеренном количестве не всегда сказываются на человеке отрицательно, а вот когда они переходят границы разумного, вылечить раненую душу бывает тяжело.

В связи с этим я вспомнила еще один случай из жизни.

В сентябре 1969 года из Фуяна приехал человек с сообщением, что бабушка по отцовской линии умирает и не протянет и пары дней. Мы с родителями, младшей сестрой и младшим братом поехали в родную деревню отца.

Бабушка лежала на кровати в комнате с восточной стороны. Отец велел мне подойти к ней. Бабушка была вся седая, но волосы оставались густыми, и белые пряди ниспадали на лоб. Она уже несколько дней ничего не ела, и все понимали, что дело плохо. Она ждала самого младшего сына, и отец поспешил с ней увидеться. Той же ночью бабушки не стало. Она прожила восемьдесят четыре года и по меркам того времени считалась долгожительницей.

Нужно было еще оповестить родню, чтобы приезжали на похороны, так что бабушку уложили на пол в центре гостиной и обложили льдом.

Все суетились; мама и третья тетушка за столиком кроили белое погребальное покрывало.

Я подошла посмотреть, что они делают.

Третья тетушка была женой старшего брата отца, сам дядя работал в школе учителем, но к тому моменту уже скончался из-за болезни легких. Третья тетушка тащила на себе мою старшую двоюродную сестру и двух старших братьев, Цзеши и Шуанъяня. Она была высокая, очень деятельная и дружила с моей матерью.

Тетушка мне симпатизировала. В разговоре с матерью она похвалила мои правильные черты лица, а потом посмотрела на мою протянутую руку и сказала, что она у меня такая же белая и нежная, как стебель лука — явно буду счастливой. Тетушка потрепала меня по волосам, заслоняющим пол-лица, увидела седину и спросила у матери:

— Старшая сестрица Лян, как у такой красивой девочки в таком юном возрасте появилось столько седых волос?

По обычаям нашей местности, когда обращались к замужней женщине, то к девичьей фамилии прибавляли еще порядок по старшинству. До замужества мать носила фамилию Лян, она была старшей среди всех детей, поэтому ее и называли «старшей сестрицей Лян».

Мама ответила, что причина неизвестна. Тогда третья тетушка продолжила:

— Я знаю один способ, как избавиться от седых волос. Говорят, что если просидеть полчаса в могиле с закрытыми глазами, то седины как ни бывало, снова отрастают черные волосы. Такой случай редко подворачивается, а нам повезло: свекровь будут подхоранивать к свекру, когда его поднимут из могилы, можно велеть девочке опробовать этот способ. Все равно после того, как его откопают, свекровь будут хоронить только на следующий день.

Я слышала слова третьей тетушки. Представила, как буду, дрожа от страха, сидеть на корточках в черной могиле, и ужаснулась.

Мать притянула меня к себе и спросила:

— Ты слышала, что сказала третья тетушка? Хочешь избавиться от седины? Если хочешь, то завтра, когда могилу разроют, посиди там немного, вылечи седину. Согласна?

Я ничего не ответила матери. В душе меня терзали противоречивые чувства.

Разумеется, мне хотелось избавиться от седины. Если не будет седины, я смогу заплетать две черные, как смоль, косички. До одиннадцати, а то и до двенадцати лет я никогда не заплетала косы, боялась, что будет видна седина. Чтобы скрыть ее, я стриглась покороче и закалывала волосы. Я хотела излечиться от седины, и на то была еще одна причина. В нашем классе был один мальчик по имени Цзи Шитоу, у которого тоже имелась седина, и один наш вредный одноклассник Сяо Чжэн дразнил его Чучелом. Каждый раз, когда я слышала это слово, сердце мое сжималось от страха, и я жалела, что не могу провалиться сквозь землю.

Из-за седых волос я испытывала чувство собственной неполноценности, горечь и страх.

Но в тот момент я почувствовала страх иного толка. Я испугалась, что на следующий день спозаранку мать и третья тетушка, пока еще не стало жарко, поведут меня на старое семейное кладбище и заставят сидеть на корточках в могиле.

Ночью я от ужаса не могла заснуть. Труп бабушки лежал на полу посреди гостиной. Рядом с покойной дежурили родственники, и даже ночью доносились разговоры и звук шагов, поэтому так уж страшно не было. Я боялась за завтрашний день.

Под утро я забылась, а потом меня разбудили громкие звуки во дворе. Взрослые что-то во весь голос обсуждали. Оказывается, они разошлись во мнении, нужно ли подхоранивать бабушку рядом с дедом или нет. Дело в том, что до того, как жениться на бабушке, у дедушки была другая жена, которая давно умерла. Первая жена родила дедушке двух сыновей и двух дочерей. Моя бабушка, когда вышла за овдовевшего дедушку, подарила ему пятерых сыновей и семерых дочерей, да еще и вырастила четверых детей от первой жены, так что заслужила всеобщий почет в семье Ли и занимала высокое положение в роду.

Мой отец и двое его старших братьев, пятый и шестой дядюшки, считали, что бабушку следует похоронить рядом с дедушкой, а первую жену положить с другого боку. Нужно, чтобы у них были одинаковые места, и тогда никому в загробном мире не будет обидно.

Тут вмешалась третья тетушка:

— Не подобает так делать, не подобает. Как говорят в простонародье: «Если встрянешь между покойниками — процветания не жди». Нашу матушку нужно похоронить позади первой жены, нельзя ее класть рядом с отцом. Мы должны позаботиться о последующих поколениях, вряд ли наши предки, в том числе и отец с матушкой, хотели, чтобы потомки бедствовали.

Среди остальных братьев-сестер третья тетушка была самой старшей, они относились к ней как к матери, и поэтому после споров все-таки ее послушались.

После завтрака сыновья третьей тетушки Цзеши и Шуанъянь вместе с сыновьями шестого дядюшки, Чжунци и Эрчуанем, взвалив на плечи лопаты, пошли на старое кладбище. Они хотели закопать уже вырытую для бабушки могилу и выкопать новую, позади могилы первой жены дедушки.

В тот день в пылу спора обо мне позабыли. Мать и третья тетушка больше не упоминали о том, что надо меня усадить на корточки в могилу.

Я надеялась, что взрослые забудут об этом, но все равно мучилась в тот день, боясь, что вскоре двоюродные братья выкопают новую могилу, и мать с третьей тетушкой поведут меня вечером туда.

До сих пор я все думаю о том случае. Почему тогда мама начисто обо мне забыла? Потому что была слишком занята? Или же она поняла весь мой ужас и не хотела, чтобы я лезла в мрачную могилу? Не знаю, обращают ли взрослые внимание или нет, но каждая страшная фраза, которую они произносят, мучает ребенка. Народный рецепт, предложенный третьей тетушкой, и впрямь был таким уж действенным? Не знаю. Он лишь добавил мне печали и ужаса. В таком настроении поседеешь еще сильнее. Не зря же говорят: «Опечалишься — раньше времени состаришься».

В течение дня много людей приходили выразить соболезнования. Все шестнадцать братьев и сестер моего отца и толпа бабушкиных внуков и внучек. Пришел и побратим моего отца, дядюшка Гуан Тай, со всем своим семейством в количестве шести человек. Они выполняли все те же похоронные обряды, что и родня, и были, как и мы, облачены в траурную одежду.

Бабушка дожила свой век с семейством шестого дядюшки, и у него во внутреннем дворике поставили два огромных котла, готовили на пару пампушки, а заодно варили вермишель с пекинской капустой, свининой и всякими овощами. Те, кто приходил выразить соболезнования, сначала плакали и кланялись у гроба бабушки, а потом брали полную миску лапши, подцепляли палочками две пампушки из пшеничной муки и принимались есть.

Сбор урожая закончился. В 1969 году деревня уже не страдала от голода, и все могли наесться от пуза. Бабушка считалась долгожительницей; если человек доживал до восьмидесяти пяти[29], похороны считались не грустным, а напротив, радостным событием. Скорбящие совершали ритуалы, выражали соболезнования, а затем шли есть, после чего мужчины курили в сторонке, а женщины собирались в другом месте и болтали о повседневных делах. Это было своеобразное деревенское собрание, возможность пообщаться.

Я пряталась в толпе, стараясь не попасться на глаза матери и третьей тетушке. Главное, чтобы день прошел, а назавтра бабушку похоронят, и они уже не смогут заставить меня сидеть на корточках в могиле.

Я пошла к соседской девочке по имени Айчжи. Она была примерно одних со мной лет, густобровая, с черными глазами, яркими зрачками; кожа у нее была смуглой, словно лепестки темного пиона. Ее отец занимал пост секретаря партийной ячейки бригады, а шестой дядюшка был бригадиром, так что они общались по-свойски. Мать Айчжи прозвали Златозубкой, поскольку она вставила себе золотые зубы. Златозубка была миниатюрной женщиной с нежной кожей, она искусно вышивала, а ее дочь Айчжи занималась вырезанием из бумаги. Я и ходила к Айчжи вырезать из бумаги. Дома у них было чисто и уютно: простыни из грубого полотна аккуратно разглажены, в воздухе витал нежный цветочный аромат. Деревенские говорили, что Златозубка не могла иметь детей, а Айчжи удочерили. Как Златозубка вышла замуж и откуда она вообще взялась, в деревне никто не знал. Это была загадка. Семья Айчжи определенно отличалась от деревенских семей, все у них было так изысканно и опрятно. Когда я вырезала с Айчжи фигурки из бумаги, то напрочь забывала все свои горести и страхи. В уютной обстановке можно было частично избавиться от бремени. Впоследствии, пребывая в расстроенных чувствах, я искала освобождения в материальной красоте, например, шла по бутикам, смотрела фильм или отправлялась на концерт — все это помогало отвлечься и отдалиться от реальности. И потихоньку душившие меня заботы переставали казаться такими уж непреодолимыми.

Потом Айчжи подарила мне маленький мешочек для духов, сплетенный из шелковых нитей, а я ей — половинку карандаша.

Так миновал день. Тихо и без происшествий. Ночью я спала крепко.

На следующий день были назначены похороны.

Пятый дядюшка был старейшим, поэтому ему доверили разбить глиняный таз[30]. После этого длинная похоронная процессия пересекла Хуанхэ и отправилась на старое семейное кладбище к северу от дамбы.

Большая часть деревни располагалась к югу от дамбы, там же была и ярмарка. Район к северу от дамбы примыкал вплотную к Хуанхэ, народу здесь жило мало, поскольку все боялись, что не смогут укрыться во время сильного наводнения. К северу от дамбы занимались землепашеством. Сеять-то сеяли, но урожай никто не гарантировал. Однако в те годы, когда по счастливой случайности не бывало сильных наводнений, на увлажненной рекой почве хлеба поспевали весьма неплохо.

Похоронная процессия получилась длинной. Передние ряды уже дошли до кладбища, а задние еще не добрались даже до околицы.

Мы шли в самом начале процессии. На кладбище росли столетние древние софоры и тополя, густо стелился туман. Наш семейный участок был большим, там лежали все ушедшие предки. Деревенские не боятся кладбищ. Они проще относятся к переходу от жизни к смерти. Второй дядюшка Бинчэнь построил с западной стороны кладбища двухкомнатный домик, жил там с женой и детьми и ничуточки не боялся.

Били в барабаны, звучала сона — так сразу и не поймешь, то ли горесть, то ли радость, то ли скорбь. Когда бабушкин гроб на веревках опускали в могилу, все так разрыдались, что заглушили даже грохот барабанов.

На моих глазах отец катался по земле с громкими криками. Он был самым младшеньким, как говорилось, «последышем». Бабушка родила его в сорок пять. Он висел на ее высохшей груди и питался материнским молоком до семи лет. Мой отец оплакивал свое сиротство.

Мама прижимала меня к себе и плакала. Она плакала, вспоминая то добро, что видела от бабушки. Когда родители поженились, маме было всего шестнадцать, а отец — на семь лет старше. Он работал в отделе министерства водного хозяйства на реке Хуанхэ, а мама в самом начале их брака жила в деревне. Это моя бабушка настояла, чтобы отец перевез маму в Кайфэн и осел там. В противном случае неизвестно, когда бы он сам на это сподобился. Отец всегда ценил свободу. Если бы мама и дальше жила у бабушки под крылом, он бы и в ус не дул. Впоследствии мама частенько говорила нам: «Как хорошо, что бабушка подвигла нас с папой на переезд в город. Еще бы несколько лет, и мы не смогли бы переехать при всем желании, городскую прописку стали давать с трудом, так что у вас троих была бы деревенская прописка, так и жили бы в деревне всю жизнь». Я понимала, что мама имеет в виду. Дело не в том, что деревня плоха или жить в деревне зазорно, просто в ту эпоху разница между городом и деревней была очень велика, и обладатели сельской прописки считались людьми второго сорта, это факт.

Мама вспоминала и другие бабушкины добрые дела. Осенью 1961 года мама со мной и младшей сестренкой приехала в деревню. Все тогда голодали. Мы жутко отощали. Перед нашим отъездом бабушка невесть откуда раздобыла мешок ячменной муки и всю ночь напролет пекла лепешки, чтобы нам было что есть в дороге. Мать часто говорила, что те десять лепешек спасли нам троим жизни.

И наоборот, мать частенько вспоминала грешки своего старшего двоюродного брата по материнской линии, моего дяди Фанхуна. Она говорила: «В то трудное время мы трое чуть от голода не погибли, а Фанхун еще и в неурожай приходил к нам побираться, просил съестное. Здоровый лоб, себя прокормить не может, а мне как троих детей прокормить?!»

Дядя Фанхун занимал высокое положение в обществе, но все никак не мог жениться. В общем-то, он был не слишком трудолюбивым и бережливым, да и не слишком способным. В середине восьмидесятых годов двадцатого века между Тайванем и Китаем наладилось судоходное сообщение, и родные матери, которые в свое время перебрались на Тайвань, приехали в родные края, чтобы совершить жертвоприношение предкам и повидаться с родственниками. Приезжал второй дядюшка Фанхуна вместе с сыновьями, и на прощанье они подарили Фанхуну несколько золотых колец и большую сумму денег, а он спустил все это на свою односельчанку — вдову, старше его на десять лет. Фанхун всю жизнь жил бобылем, и женщины у него не было. Когда они со вдовой сошлись, то стали жить вместе. Дети той женщины были против, считали, что мать низко пала, а Фанхун их лютый враг. Потом сыновья вдовы явились к дяде на порог и побили его, а мать насильно увезли. Вскоре прикованный к постели дядя Фанхун скончался. В деревне часто случается подобное. С кем разбираться? Помер и помер. Мама, услышав новости, поплакала и сказала:

— Братцу Фанхуну не суждено было найти себе жену, он попытался это изменить, но не вышло. Как человеку на роду написано, так оно и будет.

Стоя рядом с бабушкиной могилой и глядя, как рыдают отец с матерью, я тоже плакала. Но плакала я не из-за бабушки. Мы жили далеко друг от друга, редко виделись, и особых чувств я к ней не испытывала. Я плакала за компанию с родителями, а еще потому, что наконец освободилась от ужаса.

В сентябре в деревне уже чувствовалась осенняя прохлада. По всему полю лежала оставшаяся после пахоты стерня[31], процессия шла по ней.

Ужас, который я испытывала, ослабевал. Гроб бабушки заколотили длинными гвоздями, пятый и шестой дядюшки вместе с отцом принялись закапывать могилу, и сердце мое успокоилось. Сидеть на корточках в могиле не придется.

С того дня я повзрослела и решила сама определять свою судьбу. Я поняла, что больше меня никто не защитит. Почему слова, которые я услышала от близких, навеяли на меня такой страх? Мне казалось, что это неправильно, но я не понимала, в чем именно заключается эта неправильность. С тех пор очень важной частью моего характера стало тайное отторжение и критическое отношение к чужому мнению; затем я спокойно перевариваю информацию, снимаю все вопросы, а после обычно жду, когда откроется подлинное положение вещей. Впоследствии я общалась с людьми именно так. Когда приходится сталкиваться с теми, чьи мнения отличаются от моего, или с неприятными явлениями, то я никогда не спорю, не иду на открытый конфликт, а спокойно и очень твердо отстаиваю свою позицию. В душе я могу отвергать все это. Идти на компромисс и искать золотую середину стало особенностью моего характера, в душе же я всегда была совершенно непоколебимой. Разумеется, подобная твердость основывалась на достаточно разумных основаниях, а не просто на косном упрямстве.

Наконец обряд похорон подошел к концу. Люди разошлись, все снова вернулось в состояние покоя. Два очага, которые временно появились во внутреннем дворике у шестого дядюшки, разобрали.

Бабушку похоронили, нам пора было уезжать. Отец в тот момент работал на стройке защитной дамбы в Дунбатао, что в уезде Ланькао. Родители решили, что мы на несколько дней поедем к отцу, а потом вернемся в Кайфэн. Тогда еще не ходили автобусы дальнего следования, и родители решили, что поедут на велосипедах из дома в Цюйцунь вдоль Большой дамбы на восток и до самого Дунбатао в Ланькао.

Спозаранку мать разбудила меня и сказала, что нужно собираться быстрее, пока прохладно.

Ехали на трех велосипедах. Двоюродный брат Шуанъянь вез моих младших сестренку и братишку. Сзади на багажник с обеих сторон он подвесил корзины, сделанные из металлической проволоки, в которые поставил маленькие табуретки и рассадил малышей. Отец вез на багажнике маму, а я ехала отдельно на своем велосипеде.

Мы отправились в путь. Двоюродный брат ехал первым, я посередине, а отец с матерью замыкали колонну.

Только мы выехали на дорогу, как на сердце у меня стало очень хорошо. Я на велосипеде оторвалась от поверхности земли и летела вперед, ощущая своего рода превосходство над остальными.

Ветер дул в лицо, обдавая прохладой. Я стремительно летела и догоняла двоюродного брата. Тогда мне еще было интересно любоваться окружающим пейзажем. Большая дамба на реке Хуанхэ цвета желтой охры хоть и представляла собой грунтовую насыпь, но из-за глины на поверхности казалась скользкой.

В тот момент машин было еще совсем мало, грузовики не ездили, и лишь прохожие толкали перед собой тачки. Еще попадались велосипедисты вроде нас, а в целом на дамбе царил покой. По обе стороны дороги посадили серебристые тополя, стволы деревьев были прямыми и серовато-белыми, среди зелени проступали желтые листья. Тополя тянулись ввысь аккуратными рядами, отчего возникало ощущение величественного ритуала. На склоне дамбы росли софоры и смоковницы. На смоковницах среди листвы виднелось множество розовых метелок, это было очень красиво.

Я тогда уже была высокой, и родители относились ко мне как к взрослой. Я неплохо ездила на велосипеде, научилась давным-давно, лет в восемь. В то время ребятишки во дворе начали учиться ездить на велосипеде; если у кого-то дома был велосипед, то его выкатывали во двор, и все мы по очереди катались на нем. Тогда мы были маленькими, ноги еще не доставали до педалей, поэтому сначала мы научились крутить педали стоя. Если ребенок, сидя в седле, не мог достать до педалей, то он перекидывал ногу через раму и давил на педаль, проворачивая ее на полкруга, и велосипед ехал вперед. В самом начале обучения нужно было найти равновесие. Если ошибешься, то упадешь вместе с велосипедом и пассажиром. Я частенько падала и ходила с сине-фиолетовыми синяками и разбитыми в кровь коленками. Однако среди нас не было неженок, все были довольно крепкие, и если падали, то вставали и ехали дальше. Так продолжалось несколько лет, и в десять с небольшим мы все уже мастерски овладели искусством езды на велосипеде.

Сколько же ехать от папиной родной деревни до работы? Я не знаю, но мне кажется, целый день. Мы выехали на рассвете, а добрались затемно. Так что как минимум пятьдесят ли[32]. Когда я думаю о том, что этот опыт значил для девочки-подростка, то до сих пор прихожу в ужас.

Через два часа у меня стала кружиться голова, одежда на спине насквозь промокла от пота, а ветер так и дул, обдавая холодом. Одежда высыхала, а потом я снова потела. Тогда я начала считать маленькие домики вдоль дамбы, которые стояли на некотором расстоянии друг от друга и в которых жили работники дамбы. Я считала: один, два, три… десять… двадцать. Подумала: «Уже насчитала так много, наверное, мы приехали».

А вот и нет. Взрослые по-прежнему крутили педали, никто не замечал, что я устала.

Ноги словно налились свинцом. Я снова принялась считать, на этот раз придорожные столбы, но и им конца не было.

Где же папина работа? Почему так далеко? Еще не доехали? Я уже немного отчаялась.

Взрослые невнимательны, они не понимали, что девочка-подросток уже совершенно измождена. Я хоть и была высокой, но лицом не худа, скорее, я была пышечкой. На самом деле моя полнота была нездоровой. Из-за тифа пострадали почки, а при почечной недостаточности становишься полным не от обжорства, а от выпитой жидкости. Родители не понимали, что подобная полнота не сулит ничего хорошего. Они считали, что у меня сил столько же, сколько у них, что я физически крепкая и запросто проеду несколько десятков ли на велосипеде. Постепенно я поняла, что здоровые люди не в состоянии понять страдания и боль тех, кто нездоров. Поставить себя на место другого очень непросто, пусть даже речь о твоих родителях и самых близких людях.

Когда можно будет остановиться? Неплохо бы передохнуть.

Мы ехали почти до полудня. Взрослые тоже утомились и стали искать место, чтобы отдохнуть и перекусить.

Все, толкая велосипеды рядом с собой, спустились вниз по склону и неподалеку, к югу от дамбы, нашли площадку для молотьбы, на краю которой росли деревья, дававшие тень. Сели, принялись есть припасенные лепешки да пить воду из армейских фляжек.

Мне есть совершенно не хотелось; я раздвинула один сноп соломы и уснула сразу же, стоило голове коснуться земли. Дети все-таки быстро восстанавливаются. Я немного подремала, отец меня разбудил, и когда я проснулась, то отлично себя чувствовала, перекусила, еще немного отдохнула, и мы поехали дальше.

После обеда я крутила педали механически. Дорога в основном шла прямо, редко-редко на ней встречались повороты. Кругом по-прежнему зеленели тополя, розовели цветы смоковницы и мелькали темно-серые строения. Но у меня уже не было настроения смотреть на все это.

Солнце заходило за гору. Постепенно сгущались сумерки. Мы двигались на восток. Заря и отсветы заходящего солнца остались за спиной. Еще один поворот на дамбе, спуск со склона, и, повернув еще несколько раз, мы, наконец, добрались до места.

Я рухнула на кровать и больше уже не могла подняться. Тело словно бы разваливалось на части. Я провалилась в сон и спала всю ночь и большую часть дня.

Каждый раз, как я вспоминаю о той поездке на велосипеде, у меня болит душа.

Дети из бедных семей рано взрослели и рано закалялись, это правда, но они и рано приобретали хронические заболевания. Потом я периодически ощущала учащенное сердцебиение, удушье, мне становилось сложно дышать, не хватало воздуха. Нужно признаться, что все те случаи, когда приходилось выходить за рамки физических возможностей, несли скрытую угрозу заболеть в будущем. Потратив столько сил во время той бесконечной поездки на велосипеде, я действительно повредила какие-то органы. Задыхаясь, я нанесла урон сердцу и легким. А когда ноги налились тяжестью, это сказалось на коленных суставах. Кроме того, я перенесла брюшной тиф, постоянно уставала, испытывала сильный испуг — так что в юном возрасте здоровье у меня уже было не ахти.

Но кто думает о будущем? Кто знает, каким оно будет? Люди вообще редко по-настоящему понимают свой организм. Подавляющее большинство людей просто движется вперед по инерции. Лишь единицы знают, где и какие каналы проходят в теле, где акупунктурные точки. Лишь немногие умеют ставить диагноз по пульсу и под правильным руководством находят способ выправить свое здоровье и спасти самих себя. Но большинство — воплощение коллективного бессознательного, они прислушиваются ко всяким модным идеям и движутся по вредному для здоровья пути. Так продолжается долгие годы, и в какой-то момент червячок, сидящий внутри, взрывается, и тогда можно серьезно заболеть. Тут человек уже бессилен. И я слишком поздно пришла к пониманию этого.

В этом году в первый день нового года я участвовала в праздничном марафоне. До сих пор не могу объяснить, что меня на это подвигло. Бросала вызов самой себе? Закаляла волю? Укрепляла здоровье? Однако, по-моему, все эти «правильные» доводы абсурдны. Пока я бежала, то не принимала во внимание ни скорость, ни саму идею состязательности. Бежала ли я, чтобы получить комплект спортивной одежды от «Найк»? Я рассмеялась. В тот день я, тридцатидевятилетняя взрослая женщина, выделялась на фоне остальных участниц — я была самой старшей из них. Молодые коллеги проявляли нездоровое воодушевление, хлопали в ладоши и хором раз за разом выкрикивали: «Учитель Сай! Да-вай! Да-вай!» Из-за этого на меня устремлялось множество незнакомых взглядов. Внезапно я поняла, что я впервые бегаю на публике после окончания университета, да еще и днем. После того как дали старт из стартового пистолета, я утонула в людской толпе, совсем не так, как во все прошлые разы, поскольку не было покрова ночи, и темнота, которая раньше всегда дышала мне в спину, так и не окутала тело. Когда мои распахнутые глаза видели лишь темноту, сердце раскрывалось, а потом загорался свет, и перед глазами, покачиваясь, появлялись огромные тени. В той бешеной скачке, в которой тело окончательно пропадало, я была лошадью; ночь закрывала меня своими длинными волосами, мои копыта летели вперед, а время скользило назад, и там я видела поезд, проносившийся мимо деревенек и заводов; я видела детство, расставание, переезд, слезы глубокой ночью и череду размытых лиц… Но в тот день мое тело оставалось таким же тяжелым и становилось все тяжелее; солнечный свет казался слишком ярким, шум окружающего мира, словно бурный поток, устремился к барабанным перепонкам, началась сильная одышка, меня направляли четкие правила, преследовала скорость, все мое существо было здесь и сейчас, моя воля сконцентрировалась в одной точке — опередить остальных. Это был очень неприятный опыт, тяжесть в теле не покидала меня ни на секунду. Через час и тридцать пять минут я добралась до финиша[33]; по правилам, бег здесь заканчивался. Пав духом, я моментально приняла решение, что больше не стану соревноваться с другими людьми в беге.

Этот опыт был странным и неприятным, и поэтому я трезво оценила привычку бегать, которая сопровождала меня много лет. Нет, правильнее сказать — убегать, поскольку речь идет о разных формах бегства: дух, воля, полеты фантазии, сны, страдания, замешательство, самоконтроль и даже завершение духовного самовосстановления. Это нечто тайное. Я отродясь не выходила на пробежку, чтобы тренировать тело или закалять волю. Хотя, с другой стороны, благодаря бегу мое тело обрело крепость; стоя перед зеркалом, я измерила рост и вес: сто пятьдесят пять сантиметров и сорок девять килограммов. У меня сильная «ходовая» благодаря высокой груди, плоскому животу, крепким ягодицам и мощным ляжкам. Выпуклые икры буквально пропитаны силой, каждая пора словно бы дышит, бдительные, словно маленькие дикие зверьки, от них веет особым упорством, как будто они в любой момент готовы принять вызов судьбы. Не сравнить с сорока двумя килограммами десять лет назад, тогда я была тонкой, сплошь торчащие кости и колючий характер, незапятнанный остов и обжигающая натура. Тогда я была хрупкой и пылкой. Думаю, те семь килограммов, что я прибавила за десять лет, это не жир и не мышцы, а жизненная тяжесть, накопленная по мере обретения опыта, включающая в себя кальций и железо души, благодаря чему кровь стала солонее. Но когда я бегу по темным дорожкам, то без конца полирую далекие, почти забытые в глубине прожитых лет моменты. Мне нужно без конца выслеживать себя, отлавливать, заново разворачиваться лицом к прошлому, к горестям и радостям, мне нужно удостовериться, что я не поменялась, осталась той же, кем и была.

Первым, что я приобрела благодаря бегу, стало умение регулировать дыхание, включая сбалансированность и контроль. А в конце, когда я уже бегала по инерции быстро, я обрела покой, а покой всегда низкотемпературен. Ах, это обширное пространство охладившейся души! Я обуздывала глупую словоохотливость, косность и помешательство. Внешне я была невозмутимой, улыбчивой, и всегда производила впечатление робкой девушки, у которой нет собственного голоса. Но на самом деле я была человеком неспокойным, нервным, суетливым, неспособным прогнать тревожные мысли, колеблющимся и вдобавок грубиянкой. Что самое ужасное, я, похоже, только измывалась над собой. Помню тот момент, когда я впервые не находила себе места, убивалась и чувствовала себя беспомощной. Случилось это однажды вечером, осенью 1991 года, когда мой старший двоюродный брат Сюаньцзы погиб в аварии. Я до сих пор не написала о нем ни строчки, пробовала, но передо мной тут же всплывало его лицо — молодое, смеющееся, от которого не укрыться и при виде которого рвется сердце. Ему было двадцать. В тот день вся наша семья примчалась на место происшествия, и даже сейчас та сцена стоит передо мной. Столько лет прошло, а трагедия по-прежнему ошеломляет. Раздался пронзительный крик моей тети; я тут же переключилась с картинки передо мной, а потом и вовсе закрыла глаза, из которых ручьем лились слезы. Брат на мотоцикле столкнулся с автомобилем, двигавшимся во встречном направлении, тело откинуло на два чжана[34]. Человек не в состоянии нарисовать эту картину, как не в состоянии написать что-то на прощание.

Каждый год во время половодья по Янцзы приносило трупы — раздувшиеся, зловонные и тошнотворные. Мы выросли на берегу и привыкли к подобным смертям. Эти трупы, не имевшие к нам никакого отношения, всегда вызывали у нас, детей, своеобразную радость. О, вот тетенька, браслет с руки так и не смыло, а вон ребенок со связанными руками, а вот парень и девушка, у которых ноги и руки привязаны друг к другу… Мы галдели, спорили, строили догадки, кто из-за чего умер, а я… я никогда не чувствовала сожаления из-за этих оборванных жизней. Только когда умер брат, я впервые поняла, что такое смерть. Так близко, так реально, так больно. Как будто бы кто-то тайком вынул что-то из тела, словно весна лишилась зелени, а роза — аромата. Я теряла контроль. «Да кто вообще позволил ему купить мотоцикл?»; «Почему в тот день он захотел непременно куда-то поехать?»; «Тот, кто его сбил, должен заплатить жизнью за жизнь…» Не понимаю, как можно измениться настолько, чтобы перестать прислушиваться к голосу разума. Под градом этих вопросов бедная тетя, всхлипывая, лишь обнимала меня. Затем я словно бы впала в транс: не рыдала, а онемела, язык стал сухим, ничего сказать не получалось. Внезапно я лишилась сна, всю ночь лежала с открытыми глазами, а еще все лицо усыпало прыщами. Тело горело, и я просто не могла больше так бесцельно торчать в четырех стенах. Через несколько лет я поехала на юг, в Гуандун, поезд мчался глубокой ночью, у локомотива горели фары, и казалось, словно он воспламенился и от боли несся вперед. При виде этой картины я тут же вспомнила обо всех тех поздних вечерах, холодных весенних вечерах, наводненных лунным светом. Сначала я бежала вдоль кромки поля до железной дороги, потом вдоль рельсов, а в ушах свистел ветер, шелестевший листьями камфорных деревьев. Я заворачивала в местную начальную школу, начинала без отдыха наматывать круги по пустынному стадиону, пока не выбивалась из сил настолько, что падала на землю. Во время этого механического бега в голове без конца звучала оглушительная траурная музыка, которая заполняла зал для прощания с покойным; оркестр играл на духовых инструментах, и от этой музыки веяло смертью, будто она призывала душу умершего, и ужаса было больше, чем скорби. Брата вынесли из морга, а потом очень быстро занесли в зал, мы поспешно засвидетельствовали свое почтение; потом была кремация, и я видела, как из двух громадных труб крематория в воздух поднимаются столбы черного дыма, а вокруг подозрительно пышно зеленеют деревья. Брат умер, я оказалась совершенно к этому не готова. Но больше всего я оказалась не готова к тому, что в нашем мире существует одиночество и расставание навеки, и я — посреди всего этого, и никуда не скрыться. Мне тогда было семнадцать. Я своими глазами видела весь процесс от гибели человека до погребения, меня вынудили принять то, что человек, словно по мановению волшебной палочки, вдруг ни с того ни с сего исчезает.

С той поры меня сопровождает бег. Путешествие в одиночку к собственной душе. Время исчезало, физическая оболочка растворялась, спустя много лет нечто подобное я испытывала, только когда писала.

Оглядываясь назад на каждый такой забег в подростковом и молодом возрасте, я вижу, что в ходе поединка с одиночеством я многократно пыталась вырваться из неопределенности жизни, пробудиться, встряхнуться и снова подтвердить надежду на будущее. Бегать, бегать и еще раз бегать; в университетском кампусе, по огромному открытому заводскому складу, по кромке бескрайних заливных рисовых полей в родной деревне. Будучи брошенной, потеряв работу, прочитав Кафку, Джойса, Маркеса, Фолкнера, Милоша, Элиота, Лермонтова и Цао Сюэциня[35], когда не на кого было надеяться, пока бесконечно тянулась удушливая юность без возможности искренне с кем-то поговорить; когда я моталась между заводом и деревней, когда сердце, не желавшее примириться с нищетой, накрывало колпаком беспомощности, я без конца воспламеняла себя, а потом тушила. Снова и снова я бежала в темноте, там мне всегда навстречу лился свет.

До 2004 года меня звали Хун. В то время в моем мире не было литературы, более того, я никогда и не помышляла связывать с ней свою жизнь. Вот уже десять лет как я стала писательницей и не единожды задумывалась: а если изъять литературу, то что останется в моей жизни? Действительно ли я через сочинительство определяю собственное существование? Если я брошу писать, то будет ли это значить, что я все сведу на нет? Я не согласна с этим. Как я могу взять и с легкостью отмести то, что мне уже довелось побывать отличной крановщицей, замечательным контролером качества на сталелитейном заводе, честным журналистом, ревностным копирайтером, профессиональным менеджером?! За те месяцы, пока ошивалась в Гуанчжоу, Шэньчжэне, Фошане, Фучжоу и Дунгуане, я с удовольствием вкалывала и с головой окунулась в счастливую взаимную любовь. Разве все это в моей жизни не имеет никакого значения? Я случайно познакомилась с одним человеком, которого никогда не забуду, сполна испытав темный омут его преисподней. Это был прекрасный, но короткий индивидуальный тур. А еще я помню первые пробуждения в незнакомых городах и новые железные клятвы, которые решительно давались с гордо сжатыми кулаками. Я проходила по каким-то дорогам, бросала их, хороня на помойке времени. Не специально, как-то само так получалось. Но в 2004 году я остановилась на творчестве и до сих пор не расстаюсь с ним. Нужно сказать, что если я перестану писать, то по-прежнему буду жить полной жизнью, мой внутренний мир от этого не рухнет, мое «я» на месте, я всегда в пути, бегу, словно опаляемая огнем; боль заставляет меня бежать, я несусь в сторону распахнутой для меня двери.

Когда мне исполнилось двадцать, я устроилась на работу в самую крупную государственную металлургическую компанию, и меня распределили на открытый склад металлургического сырья. Сначала я была крановщицей, а потом проверяла качество стали с помощью спектрального анализатора. Тогдашняя я так сильно ненавидела красные и синие рабочие спецовки, красные каски, белые полотенца, которыми мы обматывали шею, громоздкие изоляционные сапоги, рабочие перчатки; вся юность скрывалась и смазывалась за мрачными настроениями, а еще я гневалась на судьбу. Несколько моих одноклассников, которые работали в правительственных бюджетных организациях, зашли на завод меня навестить; я как раз топала со склада, не успев переодеться: все лицо в пыли, глаза стеклянные, под мышкой рабочие перчатки, пропитанные машинным маслом, а в руках старая эмалированная чайная кружка. Благодаря ветру я принесла с собой со склада леденящий холод и сильный запах железа. Увидев меня, одноклассники расхохотались, разумеется, в их смехе не было никакого сарказма, но я тут же осознала, что у меня появилась своя особая аура — аура нижних слоев населения. Один мрачный день сменял второй, за ним наступал точно такой же третий, я начала бегать, и в водовороте бега мои обиды и гнев постепенно разрастались, пробуждая ярость, мне хотелось во что бы то ни стало взбежать на высоту, покинуть это место.

Мне так не нравилась тогдашняя Хун, приспособленка, на все согласная ради роскоши, мелочная и запальчивая, но что самое неприятное — возомнившая о себе невесть что. В тот момент я даже не осознавала, как подчеркивают молодость девушки сталелитейный завод, физический труд, техника, механическое оборудование, моторы, вагонетки, лазерные датчики, электросварка и вымазанная в машинном масле синяя спецовка. Много лет спустя писательница по имени Сай Жэнь гордится всем этим, и более того, время от времени наперекор другим смакует грубую эстетику. Уйдя с завода, я больше никогда не бывала на том открытом складе, моя жизнь отдалилась от ржавчины, лазерных датчиков и таких неприглядных сопутствующих элементов, как физические усилия и испарина. Сейчас, стоит мне заговорить о том складе, как я прихожу в такое возбуждение, что руки трясутся на клавиатуре, а из глаз брызжут слезы. Столько раз поздними вечерами под ясным звездным небом Хун бежала, похожая на блестящую черную лошадку, вскидывающую сильные копыта, словно крылья, и от ее одиночества разрывалось сердце.

Склад располагался рядом с рекой, и ветер, всхлипывая, дул от воды, кружился, а потом проникал вглубь склада. Высокие бункеры простирались на двести с лишним метров, четырьмя рядами по пять бункеров в каждом. Погрузочные краны густо стояли, словно колосья в поле, на земле покоились рельсы, а свет далеких прожекторов время от времени скользил по складу, заставая врасплох голозадых парней и девушек, замерших в растерянности, а с высоты кранов раздавался дикий хохот. Хун гнушалась водиться с такими пошлыми людишками, она чинно-благородно брала книгу, делала кислую физиономию и ни на кого не обращала внимания. Иногда, наблюдая за жизнью бригады, Хун могла порадоваться, но очень и очень редко. Желание убежать повыше ни на минуту не покидало ее. У рабочих характеры прозрачны, как вода, почти нет секретов. Все получали одинаковую зарплату и делали одинаковую работу, их радости и горести были просты и прямолинейны. В том мире не существовало никаких более масштабных целей, в той жизни, ограниченной смертью, люди целыми днями кружили вокруг денежного приза, готовы были пойти на все, чтобы надуть предприятие, и спекулировали ради крошечной выгоды. Здесь как на ладони представали тепло и доброта человеческих взаимоотношений, а также такие нелицеприятные качества, как глупость и никчемность неудачников. Поскольку я не следовала слепо за толпой, то оставалась одиночкой. У меня почти не было друзей. Как-то раз один парень при мне сально пошутил, и я влепила ему пощечину. Ох, та Хун действительно мне не нравится… Чтобы больше не быть простой крановщицей, я под предлогом близорукости и невозможности выполнять высотные работы написала руководству завода четыре заявления подряд, в которых с жаром требовала, чтобы меня сняли с должности. В конце концов, после того, как я несколько раз специально допустила промахи в работе, эта позорная махинация увенчалась успехом, и мне вручили лазерный датчик. Если судить по названию, то новая работа даже имела некую интеллектуальную составляющую, я стала профессионалом более высокого класса, однако по-прежнему пребывала в унынии. Эх, тогдашняя Хун действительно мне не нравится!

Я довольно долго работала в ночную смену с одиннадцати вечера до семи утра следующего дня. Выходить на проверку нужно было дважды — в двенадцать часов и в два часа ночи. Крановщики загружали сырье, доставленное по железной дороге на склад, а потом мы со специальными спектроскопами проверяли качество сырья, классифицировали его и маркировали. В пятом часу работу доделывали, и рабочие возвращались каждый в свою бригаду и ложились вздремнуть. А я начинала бегать по пустому складу. Я не могла уснуть, огромная энергия моей молодости оставалась нерастраченной, мой энтузиазм некуда было применить, и я бежала. Моя отправленная в ссылку молодость и книги, которые я читала запоем, твердили об одном — о безответной любви. Я была тайно влюблена в красавца-комсорга, но считала ниже своего достоинства признаться ему в этом, и в итоге чувствовала себя неполноценной и усилием воли подавляла тоску. В то время я бесконечно раздувала ежедневные маленькие горести и бегала, вернее, плавала в бескрайних глубинах ночи. Бегала, пока небо над рекой не приобретало молочно-белый оттенок, предвещая рассвет; бегала, пока заря не окрашивала горизонт в красный цвет.

Однажды я услышала чей-то топот прямо за моей спиной, и волна ужаса прокатилась по телу. Маньяк? Я резко развернулась, приготовившись противостоять незнакомцу. Чей-то силуэт приблизился, и я узнала Сяо Цзюй из нашей бригады. Девушка, запыхавшись, с трудом произнесла: «Хун, это я, Сяо Цзюй». Сяо Цзюй была очень полной, летом ее ляжки при ходьбе так терлись друг о друга, что появлялись гнойные раны. В профиль из-за тучных щек даже кончика носа не видать, а в глазах застыло сожаление, какое бывает, когда человек провинился и ждет, что его отругают. Работала Сяо Цзюй хуже всех, никто не хотел трудиться с ней в паре. Слабая, робкая, неразговорчивая, и у нее не было друзей. Хун так же, как и остальные, проявляла свой снобизм, ни разу и взглядом не удостоила эту некрасивую толстуху, не говоря уж о том, чтобы подружиться с ней. Я продолжила бежать, словно Сяо Цзюй — пустое место, а потом и вовсе погрузилась в свой мир. Однако толстая глупая Сяо Цзюй сделала вид, что меня тоже не существует, и пробегала вслед за мной до рассвета. Потом она несколько ночей подряд снова приходила, мы по-прежнему молчали, сосредоточенно бегая каждая сама по себе. Однако я выходила на пробежку не каждый день, могла пропустить из-за сильной усталости, дождя, тревоги или непонятной хандры и нервозности. Коллеги называли мои пробежки «занятиями спортом», но я бегала так давно, что они, хоть иногда и подшучивали, что у меня поехала крыша, в основном не обращали внимания, однако после того, как ко мне присоединилась эта Сяо Цзюй, мне стало как-то не по себе. Мне казалось странным, что под покровом ночи две молодые девушки молча бегают по открытому складу металлургического сырья. Я не могла объяснить, в чем несуразность этой ситуации, но ощущала себя полной дурой. Поэтому однажды ночью на полпути я вдруг внезапно развернулась и убежала. Я вернулась в комнату отдыха нашей бригады, на улице пошел сильный дождь, и я в душе радовалась, что вовремя вернулась и не попала под ливень, а та дуреха на открытом складе, где негде спрятаться, промокла до нитки. Я вышла из душа, дождь пошел на убыль, а Сяо Цзюй так еще и не вернулась. Мной овладело любопытство, я бросила полотенце и со всех ног помчалась на склад, где оторопела от увиденного: мокрая насквозь толстуха в мокрых рабочих штанах, прилипших к ее толстым, словно бочки, ляжкам, высоко задрав голову, не глядя под ноги и даже не пытаясь обогнуть лужи, неторопливо и неуклюже бежит, словно в замедленной съемке, лицо ее при этом выражает восторг. Я так поняла, что она наслаждается ощущением полета, пока никого нет рядом. Это прекрасное чувство, я тоже испытывала нечто подобное. Но важнее всего то, что меня внезапно охватила печаль за себя и за нее — мы обе так одиноки.

Следующие несколько дней я не ходила на склад бегать, но не выдерживала и следила за толстушкой. Сяо Цзюй каждый вечер отправлялась на пробежку, причем в любую погоду, с четырех часов утра до половины седьмого. Это длилось в общей сложности больше десяти дней. Мне внезапно захотелось заглянуть в душу человека, на которого я никогда даже не смотрела, поскольку сейчас я уже точно понимала, что Сяо Цзюй не бросит бегать. Я отлично понимаю, что по-настоящему дойти до такого состояния очень непросто, требуется демоническая воля и мощная уверенность, чтобы, когда тело утомлено, погружаться в чистый духовный мир, лететь, заставляя исчезнуть плоть и время. Этого оказалось достаточно, чтобы я посмотрела снизу вверх на ее душу. Я стыдилась бегать вместе с Сяо Цзюй, но понимала, что это абсурд.

И я пришла. Раз за разом я молча обгоняла ее, а когда бежала обратно, сталкивалась с ней лицом к лицу; мы заключили молчаливое соглашение, при этом вызывая друг у друга в душе сложные для понимания реакции. Вплоть до того, что, пробегая мимо, я тихонько повторяла: «Сяо Цзюй, давай!» В конце концов мы разговорились. Если бы тогдашняя двадцатитрехлетняя я относилась к себе как к простой работнице завода и прочувствовала всю серую безнадегу жизни, то перед лицом чьей-то чужой молодости, давно поглощенной собственными неудачами и тревогами, неспособной освободиться от мира, где все ее презирают, мне впервые стало бы стыдно. Сяо Цзюй рассказала, что на заводе готовятся к сокращениям, и если ее уволят — вернее не «если», а «когда», так как ее непременно уволят, — она станет обузой для своей семьи. Ей нужно похудеть только для того, чтобы найти себе хоть какую-то работу. Это единственный выход из положения. Я считала себя жалкой неудачницей, а свою работу — страшной скукотищей, унижающей мое достоинство, а кто-то готов за нее бороться. В памяти всплыли всякие мелочи. Я за всю жизнь никогда не опускалась до того, чтобы поразмышлять о такой важной теме, как средства к существованию, а ведь кроме Сяо Цзюй многие коллеги в бригаде мучительно думали, на что жить и как быть дальше, кризис занимал их мысли, окутывал неясным ужасом. Я жила с этими людьми в одну эпоху, дышала с ними одним воздухом, но при этом не только отстранялась, но еще и стыдилась, что у меня с ними одинаковая участь. Люди с особенной осторожностью скрывают этот ужас, притворяются, что плевать хотели на сокращения, и в этом загадка человеческой натуры. Однако Сяо Цзюй нечего было прятать, поскольку все на заводе мысленно ее уже уволили.

Я впервые сама приняла решение, не преследуя собственной выгоды. Нет, нужно сказать, что это было решение, раскрывающее душевные качества. Поскольку Сяо Цзюй не окончила полную среднюю школу и ее познания в области физики и химии практически равнялись нулю, то она с трудом понимала, как работать со спектрографом. Мастеру не хватало терпения ее учить. Она не хотела пресмыкаться и боялась утруждать кого-то, поэтому не осмеливалась попросить научить ее. Я решила лично обучить ее работе со спектрографом, отобрала часто встречающиеся типы стали и заставила ее тренироваться. Я открыла Сяо Цзюй мир хрома, ванадия, никеля, молибдена, вольфрама, марганца. В синем, зеленом и оранжевом изменении спектра первый опыт подобной работы осчастливил ее. Она радостно сгребла меня в охапку и закружила на месте. Когда я смотрела на ее улыбающееся лицо, меня переполняли самые разные эмоции, я наконец прочувствовала на себе страстную жажду жизни от человека, которого долгое время воспринимала предвзято. Малюсенький прогресс, одобрение между делом, и в ее душе постепенно ширилась надежда. Я никогда так не жила. Мне сейчас не интересно рассказывать, как закалялась воля этой глупой толстушки, да и себя я не считаю какой-то особо добродетельной. Не прошло и года, как Сяо Цзюй удалось похудеть, более того, она осталась на заводе. История отнюдь не несет в себе так называемый положительный заряд, скорее это лишь пример крайности. Я твердо уверена, что мало найдется людей, обладающих столь ужасающей решимостью. Я же могу лишь восхищаться ее несгибаемой волей. В двадцать три года я своими глазами видела, как человек на грани жизни и смерти тягается с судьбой; в ходе этой ожесточенной схватки пугает все — и жизненные прелести, и горести. Тогда я действительно разобралась в себе, а еще начала воспринимать мир таким, какой он есть. Я больше не пыталась убежать от реальности, постепенно полюбила все, что имела, и эти вещи засияли, как драгоценности: и синяя спецовка, и белое полотенце, и красная каска, и изоляционные сапоги и рабочие рукавицы, и даже холодная, но изящная трубка лазерного датчика; а еще пластиковые талоны на питание, эмалированная миска для еды и фирменный значок завода, где я работала. В зеркало я видела свежее юное лицо, ясные глаза и алые губы, и от меня веяло здоровьем. Моя жизнь, выкованная в цепочке уничижительных слов, могла принадлежать лишь убегающей Хун — Хун, которая обладает объемом, весом и мчится навстречу болезненному столкновению с молодостью. Я продолжала бегать.

Я перебралась в Гуандун тринадцать лет назад. Очень часто во снах я видела грохочущий поезд, перед глазами покачивался мой худосочный бегущий силуэт, раздавалось тяжелое дыхание, и словно множество ног торопливо оставляли отпечатки на моем спящем лице. Порой я просыпалась в незнакомом городе, где не имела постоянного жилья и стабильного заработка, а компанию мне составляла лишь тень. Сидеть в одиночестве в четырех стенах страшно, ты чувствуешь, как стены начинают сдавливать тебя со всех сторон, сжиматься, и в конце концов ты остаешься в удушливом склепе. Мне нужно было растрястись, пробежаться, нужно было безостановочно двигаться. Каждый раз, когда я оказывалась в незнакомом городе и снимала жилье, то выбирала места рядом с какими-то открытыми пространствами, например микрорайоны, где имелась баскетбольная площадка, круговая беговая дорожка или бульвар. В 2008 году я работала в Дунгуане в отделе маркетинга крупного торгового центра. Тогда я уже стала писательницей Сай Жэнь, в творчестве я нашла другой способ побега от реальности, сочинительство помогло мне пройти через личный мрачный ад и достигнуть райской прозрачности. Однако, хоть я и обнаружила, что путем сочинительства можно развеять одиночество, надо мной по-прежнему нависала огромная масса свободного времени. Я не сильна в том, чтобы заводить друзей, поскольку это требует много общаться и часто выходить из дома; я не смотрю телевизор, поскольку помехи и мельтешение на экране обнажают одиночество. Что до чтения, то книга может взбудоражить меня так, что я сама не своя, посреди ночи то хохочу, то рыдаю, бешено хлопаю себя по колену, колочу кулаками по кровати, но порой я внезапно соскакиваю с постели, а потом тело вспоминает о беге, и в этот момент мне нужно выйти на улицу. Да, я и правда странная особа.

На какой-то период времени мое расписание стало бессистемным, в восемь вечера меня клонило в сон, и я спала до часа ночи. После пробуждения сил было полно, я включала компьютер, и слова словно бы текли из пальцев, я ощущала мощное, как струи водопада, воодушевление, которое давало творчество. Но иногда я не могла написать и слова, и тогда надевала свободную пижаму, выходила на улицу и бежала на баскетбольную площадку. Девушка, с которой мы вместе жили, как-то раз сказала, что я могла бы найти успокоение в сексе. Она тоном первого учителя с загадочным видом сообщила мне, что раз уж я писательница, то сексуальный опыт принесет плоти и душе такую огромную радость, какую словами и не опишешь. А бегом делу не поможешь. Все потому, что она никогда не видела, чтобы я приводила на ночь парня, да и в фирме никто из молодых людей за мной не ухаживал. В ответ на ее предложение я по-дружески рассмеялась. Я и правда не чувствовала необходимости делиться своими воззрениями на секс с посторонней женщиной. Лично я считаю, что половой акт — это высшая степень одиночества. Даже если речь идет о двух любящих людях. Я считаю, что во время секса двое могут стать единым целым и в этот момент можно смешаться с жизнью и кровью своего партнера. Укусы, щипки, исступление и нежная ласка; невзирая ни на что твое тело проникает в тело партнера, вы становитесь единым целым. Это не просто физиология — в этот момент мы страстно хотим заключить в объятия души друг друга. Но после секса повисает молчание, чувствуется огорчение, поскольку полностью осознаем, что мы не один человек, ты — это ты, я — это я, как левое ухо и правое, два отдельных организма, и одиночество никуда не делось. Но мне, чтобы надолго стать с кем-то единым целым, нужно черпать от него тепло, чтобы мы стали частью жизни друг друга, превратиться в его крестраж[36], войти в его судьбу. Я раз за разом повторяла: «Давай еще, давай еще, я хочу еще, хочу снова вот так вот умирать». Это была Хун; или же секс и любовь из мира, каким его воспринимала Сай Жэнь, — печальный, насквозь пропитанный одиночеством, опасный наркотик. Помимо этого, я излишне увлекалась игорными домами; я всегда жила, считая время своим врагом. В грязных, прокуренных частных клубах для игры в мацзян[37] я тусовалась вместе с проститутками, содержанками, женами всяких богатеев, состоятельными бездельницами; сутки напролет я проводила за игрой, путая день и ночь, проигравшись до того, что у меня оставалось лишь мое перезрелое тело. С карточки исчезала целая куча денег. Испытывая страдания, словно от режущей боли, я начала искать работу в фирме, писала всякие бумажки, поддерживая свое существование. Но не прошло и полугода, как у меня случился рецидив игромании, я опять продула значительную сумму денег и снова оказалась в порочном кругу. Я не знаю, почему моя жизнь постоянно теряла контроль, но отчетливо понимаю, что любви, азартных игр и творчества достаточно, чтобы подтолкнуть меня к погибели. Стоит человеку к чему-то пристраститься, как он тут же теряет контроль над своей жизнью. Но странно, что за столько лет я редко когда встречала глупца, которому хотелось бы поклониться до земли; того, кто нырял бы в смертельную веру и несся бы навстречу погибели, такие люди существуют лишь в длинном списке выдающихся гениев: Ван Гог, Сань Мао[38], Кавабата Ясунари[39], Джек Лондон, Акутагава Рюноскэ[40], Толстой, Хэмингуэй, Хай-цзы[41]. А мы живем так рационально и заурядно, умеем останавливаться на краю пропасти, держать нос по ветру, просчитывать наперед плюсы и минусы. Мне суждено быть неудачницей из-за неизлечимой зависимости и утраты контроля. Но я все-таки не гений, а обычный человек, поэтому я ни за что не стану кончать жизнь самоубийством, я хочу нахально и банально жить. В лучшем случае окружающие станут тыкать мне в спину и называть психованной. Но бег — единственный способ возродить надежду, снова и снова гордиться собой, клянясь, что жизнь — это духовное путешествие; я бежала в ночной темноте и становилась смелее, хваталась за веру в жизнь и раз за разом вырывалась из бездны.

Я проснулась в половине второго ночи. Снова надела чистую пижаму, спортивную обувь и поспешила на баскетбольную площадку под окнами моего общежития. Но в тот раз я опять обнаружила, что там уже кто-то бегает. Это оказался коллега, разработчик из отдела планирования Сяо Ло. Я трижды окликнула его, и только тогда он заметил меня. Мне не хотелось насиловать чужой взор своими пробежками, раз место занято, то придется идти на пустырь. Но внезапно Сяо Ло замедлился, подошел ко мне и спросил, смогу ли я сходить с ним перекусить. От такого приглашения трудно было отказаться, мне кажется, никто в нашей фирме не отказался бы сопровождать Сяо Ло.

Это было в августе 2008 года, разработчик отдела планирования Ло Минвэнь приехал из уезда Вэньчуань, что в провинции Сычуань. Его жена и семилетняя дочь погибли в том ужасном землетрясении[42]. Компания собрала для него деньги, но он их не взял. С тех пор Сяо Ло увяз в огромном горе, из лап которого невозможно было вырваться, редко появлялся в офисе, часто напивался вдрызг. Несмотря на это, руководство компании не уволило его, напротив, несколько раз начальники приходили к нему в общежитие с подарками, чтобы утешить и справиться о здоровье. Все коллеги разговаривали с Сяо Ло с большой осторожностью, чтобы нечаянно не коснуться оголенного нерва, но в случае с Сяо Ло он весь был одним таким оголенным нервом.

Мы пошли в ресторан, где готовили хого[43]. Сяо Ло заказал ломтики говядины с жирком, говяжьи фрикадельки, говяжий желудок и китайскую капусту. Я рассмотрела его лицо, сухое и пожелтевшее, впалые щеки, обтянутые кожей, потускневшие глаза с сеточкой красных сосудов, обветренные потрескавшиеся губы. Жирные длинные волосы свисали на лоб. Поскольку Сяо Ло только что закончил бегать, от него сильно разило потом, но я не отворачивалась. Наклонившись над горячим паром, он выловил для меня две фрикадельки.

— Не хочу погружаться в сон, только поэтому встал и пошел бегать, — смущенно объяснил он. — Даже алкоголь не помогает избавиться от этих страшных снов, только когда набегаюсь так, что валюсь с ног, могу заставить себя чуток поспать.

Я не хотела смотреть ему в глаза и не спрашивала, что ему снится, но Сяо Ло сам принялся рассказывать. Он поведал мне, что тела жены и дочки так и не нашли, наверное, их погребло под завалами. А еще он описал мне свой странный сон, сказал, что я, как писательница, должна разобраться. Действие сна происходит на разрушенном старом заводе, пустынном, словно кладбище, Сяо Ло лежит на животе на полу и смотрит в щель, а там его жена и дочь; они просовывают в щель руки, моля о спасении, и полными ужаса глазами смотрят друг на друга, вернее нет — они полными ужаса глазами в упор смотрят на смерть, однако не слышно никаких криков. Сяо Ло сказал, что до них рукой подать, но в то же время не достать; потом он исправился, сказав, мол, во сне он знает, что жена и дочь уже в другом мире, щель маячит перед глазами, но до родных не дотянуться, они уже на том свете.

Я, остолбенев, уставилась на него, удивляясь, что сон настолько конкретен, а Сяо Ло внезапно повысил голос:

— Понимаешь? Я уже пережил ужасную погибель…

Поскольку в завалах была щель, туда проникал воздух, поэтому жена и дочка так долго умирали, и весь этот процесс Сяо Ло, находясь в другом мире, переживал с ними, каждую минуту и каждую секунду. Внезапно он начинал задыхаться и только тогда просыпался в собственной постели весь в поту. Сяо Ло прикрыл глаза и сказал:

— Писательница, хочу, чтоб ты мне кое в чем помогла.

Через два дня, пятнадцатого числа седьмого лунного месяца[44], по обычаям его родного уезда нужно было приносить жертву предкам. Поскольку полагалось запускать петарды и жечь жертвенные деньги, церемонию можно было проводить только в захолустных уголках, где мало кто живет. Сяо Ло попросил меня написать молитвенный текст для поминания покойных, но я никогда в жизни ничего подобного не писала. Колеблясь, я все же согласилась. Все потому, что я вспомнила похожий эпизод в романе «Сон в красном тереме», когда Оугуань сжигала ритуальные деньги, принося жертву душе покойной Яогуань, и за этим занятием ее застала в саду пожилая служанка, а Баоюй, ставший свидетелем происходящего, заступился за девочку[45]. Я отлично понимала, что для поминовения покойных нужно подготовить довольно торжественный текст, многие люди опускают эту часть обряда, но в этот раз Сяо Ло непременно нужен был молитвенный текст, как же я могла его огорчить.

В тот день я пошла вместе с ним. Как только стемнело, мы отправились за стройплощадку неподалеку от подножья гор, где не было других жилых домов. Там нашлось место, где были свалены в кучу деревянные рейки и стальные балки. Сяо Ло поставил столик для курильницы, а на него два вида фруктов, рыбу и мясо. Разложил две маленькие пачки ароматной бумаги на земле, на которых я увидела напечатанные иероглифы «Упаковка загробных денег[46] на праздник Чжунъюань», а дальше приписку от руки: «Для покойной жены рода Ло». Сяо Ло разложил стопочки для жены и для дочки. Он сидел на корточках и с очень набожным видом перебирал бумагу, аккуратно и нежно. Должно быть, он принял душ, волосы были чистыми, а еще он надел белую футболку. Я практически чувствовала исходивший от Сяо Ло запах мыла. Он достал три курительных свечи, держа их вместе, поджег, затем встал на колени, несколько раз поклонился, воткнул свечи в грязь и поднялся. В этот раз мы не произнесли ни слова. Сяо Ло вытащил несколько петард, жестом велел мне отойти и не стоять слишком близко; я сделала два шага назад и закрыла руками уши. Прокатилась череда взрывов, по земле стелился густой дым от курительных свечей. Сяо Ло снова присел на корточки и начал жечь ритуальную бумагу. Я передала ему молитвенный текст. Когда Сяо Ло дочитал до слов «я бы страстно хотел отправиться за вами под землю, чтобы снова воссоединиться с семьей», то внезапно зарыдал. У меня тоже на глаза навернулись слезы. Пламя разгоралось. Сяо Ло, судорожно всхлипывая, дочитал текст, а потом бросил его в огонь.

Я положила на землю красные кирпичи; мы сидели перед костром, пепел кружился в воздухе, оседая на волосах. Потихоньку огонь догорел, ритуальные деньги, потрескивая, съежились. Сяо Ло вдруг заговорил:

— Знаешь, почему я только что так громко рыдал?

Я с недоумением уставилась на него: неужели не от горя? Ло повернулся ко мне лицом и продолжил:

— В прошлый раз я рассказал тебе о своем сне, но на самом деле это еще не все. — Он снова не выдержал и заплакал. — Когда я просовываю ладонь в ту щель, то чувствую, что меня тянет вниз какая-то сила, и тут я наталкиваюсь на холодную как лед руку. И во мне бьется одна только мысль: я не хочу умирать вместе с ними! Я хочу убежать, не хочу умирать! Я тут же отдергиваю руку. Но… Почему даже во сне я раз за разом не могу притвориться, что хочу пойти вместе с ними? Этот сон каждый день мучает меня, мне стыдно жить, симулируя горе от утраты жены и дочери. Чтобы поверить в себя, я даже несколько раз забирался на крышу… Но я по-прежнему хочу жить…

Вот он, настоящий источник боли. Я понимала этого мужчину, устраивавшего пробежки посреди ночи. Это жизненное противоречие ранило его. Нельзя испытывать натуру перед лицом катастроф и смерти. Когда он успокоился и привел мысли в порядок, то столкнулся с упреками и позором, которым сам себя и подверг. Бег — это своего рода герметичная анестезия, кратковременная ссылка, а сон после физического измождения давал передышку и его душе.

Так что излишне было волноваться о Сяо Ло, врожденные инстинкты велели ему жить дальше, пусть даже всю жизнь неся на своих плечах тени ушедших близких, хотя лично я верила, что рано или поздно и для Сяо Ло наступит весна, снова пробьются свежие ростки, снова расцветут яркие цветы.

Я все реже видела Сяо Ло на баскетбольной площадке. Однако мой случай, очевидно, куда безнадежнее. Я не могу объяснить, почему я, в жизни не испытавшая настоящей боли, ощущала ее разлитой вокруг себя.

Осенью прошлого года я брала интервью у одного чудака из Дунгуаня. Звали его Сюэ Цзюнь, и работал он на обувной фабрике. В 2012 году он стартовал из города Жуйцзинь в провинции Цзянси и за сто сорок один день пробежал двадцать пять тысяч ли[47], которые преодолела Красная армия во время Великого похода[48] через луга и пять заснеженных гор. СМИ тут же раздули эту новость. Меня вообще не особо интересовали постоянные сообщения в прессе, а уж ярлыки, которые навешивали журналисты, вроде «китайский Форрест Гамп» или «маньяк-марафонец» и вовсе, как мне казалось, заслоняли истинную природу вещей. Этот человек заинтересовал меня только из-за бега. Я смутно ощущала, что у нас с ним найдутся какие-то тайные точки соприкосновения, должно быть что-то общее. Во время интервью он сказал: «Я бежал как безумец по дороге, а народ бросался врассыпную, поскольку меня считали сумасшедшим…» Этот низкорослый уроженец провинции Хэнань, от которого веяло крестьянским духом, оказался очень словоохотлив. Он без конца говорил со мной о гордости, решимости и воле, но я все это не слишком воспринимала, пока он не упомянул, что его тело словно охвачено огнем, и с каждым днем этот огонь разгорается все сильнее. Это была единственная наша общая черта, которую я уловила в ходе интервью — огонь внутри.

— Если б я не бегал, то был бы простым крестьянином.

Услышав это признание, я рассмеялась. Сай Жэнь, если бы ты не писала, то с помощью чего подтверждала бы собственное существование? Однако Сюэ Цзюнь стал героем, ему казалось, что в остальном жизнь лишена смысла. Он бежал к успеху. Бег — это его своеобразный бизнес. Я отличаюсь от него тем, что даже если бы не превратилась в Сай Жэнь, то существование Хун по-прежнему казалось бы мне чрезвычайно значимым и состоятельным.

Однажды во время литературного салона ко мне подошел незнакомец и спросил, не доводилось ли мне жить в уезде Лунмэнь. Я, кивнув, ответила, что прожила там два года. Он представился, сказал, что увлекается фотографией и хотел бы подарить мне несколько снимков. Он передал мне пачку фотографий, и когда я перебирала их по одной, то на глаза навернулись слезы. Сняты они были, вероятно, году в 2006, я тогда как раз жила в Лунмэне. На снимках я посреди ночи бегу по площади, закусив губу, с маленьким надутым личиком, такая недовольная, а красный свет уличных фонарей бьет в глаза. Я похожа на дикого зверька, столь же свирепая и злая. На мне облегающая футболка, но нет лифчика; грудь, увенчанная двумя выпуклыми точками, гневно выставлена и вызывающе вздымается, почти вырываясь из-под одежды. Да, вот она, убегающая Сай Жэнь: дикая, необузданная, а внутри тела — мотор. Она мчится в темноте, пробудившись в бесконечном одиночестве, плотно сжимает кулаки, бежит в сторону двери, которая принадлежит ей.

В пустоши никого. Твое тело, душа, твои составляющие хунь и лин[49] расходятся и блуждают в долине, покрытой мраком смерти. Эта пустошь не имеет ни границ, ни предела, в ней нет счета дням и месяцам, и ты находишься не в реальном мире — ты в этой пустоши. У тебя есть глаза, но они не видят, есть уши, но они не слышат, есть рот, но он безмолвен. Ты передвигаешься на ощупь, ползком. Ты касался лица смерти и знаешь, что это лицо имеет точёные черты, оно свежее, гладкое, здоровое, юное, с ощутимыми контурами улыбки.

Раковую опухоль оперировали три раза, провели пять курсов лечения. С апреля 2003 года и вплоть до сего дня нужно постоянно принимать антидепрессанты: сероксат, буспирон, тафил. Каждый день на ум приходит мысль — жить тяжелее, чем умереть.

И каждый день ты должен стирать из своей памяти эту постоянно возникающую фразу.

Люди часто спрашивают:

— Что ты сейчас пишешь?

Ничего не пишу.

— Тогда чем же ты занимаешься?

Я мысленно отвечаю: изо всех сил стараюсь жить!

То, что я вошла в кабинет врача-специалиста по психогигиене в больнице Пекинского университета в городе Шэньчжэнь, было совершенной случайностью. В регистратуре отдела специальной медицины маленькая медсестра с маленькими глазами и маленьким лицом сказала, что в больнице недавно появилось правило: чтобы получить рецепт на снотворное, необходимо посетить врача.

Ли Ланьни стояла перед психиатром, табличка в регистратуре свидетельствовала о том, что он имел степень доктора наук.

— Я пришла сюда не на осмотр. Хочу, чтобы мне выписали снотворное. Я в нем часто нуждаюсь. Прошу, выпишите мне побольше.

— Я могу выписать лишь на семь дней.

— Тогда выпишите мне дозу побольше. Назначьте мне за раз принимать две таблетки. Эуродина, например, мне однажды пришлось принять целых четыре штуки, а на следующий день я не могла нормально ходить по комнате, пошатывалась, натыкалась на стены, не могла поворачиваться.

— То, о чем вы говорите, симптомы бессонницы.

Ли Ланьни с подозрением подумала: «Я трачу столько времени впустую, полдня нужно выпрашивать несколько таблеток…»

— Мне трудно засыпать. Даже после приема лекарства засыпаю только в час-два ночи, а около четырех просыпаюсь и потом уже не могу заснуть.

Доктор неожиданно выпрямился, а затем подался вперед. Его глаза блестели. Будто сотрудник наркоконтроля почуял подозрительный запах.

— И сколько уже продолжаются такие ранние пробуждения?

— Где-то… Более двух месяцев, наверное. Уже больше года у меня проблемы со сном, постоянно снятся кошмары. И после пробуждения чувствую себя настолько уставшей, будто совсем не спала.

— У вас не просто бессонница. Вам лучше пройти психологический тест.

— Нет-нет-нет… Мне нужен от вас лишь рецепт.

— Если после пробуждения вы не можете вновь заснуть, и это длится больше пятнадцати дней, то есть вероятность, что у вас депрессия. Вы знаете, что это?

— Депрессия? Не совсем понимаю.

— Это психическое расстройство. У больного депрессией наблюдаются по меньшей мере три симптома, и раннее пробуждение, и невозможность заснуть являются одними из них. Конечно, еще имеет место быть и чувство печали…

— Мне не о чем печалиться. Во-первых, мне не нужно заботиться ни о ком из старшего поколения, во-вторых, у меня нет детей, о которых нужно беспокоиться. Я могу не ходить на работу, на меня не давит рабочая нагрузка, и друзей у меня много. Денег я зарабатываю достаточно, чтобы тратить их на себя.

— Однако… учитывая вероятность депрессии…

Ли Ланьни хвастливо сказала:

— Когда мне оперировали рак, я ни слезинки не проронила. Когда узнала, что появились метастазы и нужно делать химиотерапию, я не заплакала. Все мои знакомые говорят, что я очень оптимистичный человек. О какой печали может идти речь? Один мой друг сказал: «Ли Ланьни заболела раком, но не стала скрывать это, а повсюду говорила о болезни так, будто выиграла в лотерею».

— Вы хорошо умеете контролировать себя, не так ли?

— Да. С детства я была очень самостоятельной и умела особенно хорошо себя контролировать. Многие люди приходили ко мне, чтобы излить душу, мне же со своей стороны не о чем было плакаться. Я с рождения не люблю плакать.

— Чем лучше человек себя контролирует, тем больше он похож на лук, его тетива постоянно туго натянута и натягивается все сильнее и сильнее, все сильнее и сильнее… А потом — бац! — и рвется. Днем вы можете держать все под контролем, но ночью вы никак не контролируете свое подсознание, поэтому вам постоянно снятся кошмары.

У Ли Ланьни будто ком в горле застрял. После операции раковой опухоли ей снился сон, в котором она плакалась своему другу: «Цюцю, у меня рак!» Точно, она плакала один раз, во сне. Но утверждение, что ее печаль на самом деле превратилась в болезнь, слишком притянуто за уши и просто смешно.

— У депрессии есть еще два симптома: первый — ничто не приносит человеку воодушевления, то, что нравилось делать больше всего на свете, по необъяснимой причине делать не хочется; второй — в голове появляется… появляется мысль о самоубийстве.

— Я ни разу не думала о самоубийстве! Я говорила с главврачом, рак меня никогда не страшил! Если у меня депрессия, то боюсь, что больше чем у половины населения земли она тоже есть. — Ли Ланьни засмеялась. — Пусть даже у всех людей в провинции будет депрессия, такого человека, как я, она не коснется.

Ли Ланьни не хотела говорить врачу, что в последнее время ей плохо удается концентрироваться. Вставать и ложиться, двигаться — все эти действия похожи на хождение во сне или на движения умственно отсталого. Ее мысли путались. Одолевала слабость. Бессонница, бессонница, бессонница, кошмар, кошмар, кошмар.

Доктор сказал:

— Попробуйте принимать антидепрессанты.

Ли Ланьни совсем не верила ни в какую депрессию. Но из всех симптомов, которые упомянул врач, два постепенно становились все более явными.

Мозг будто существовал отдельно от тела. Я видела, как голова покачивается из стороны в сторону, руки и ноги висели, как у обезглавленной лягушки, тело было пустым. Мозги. Кровь. Кожа на лбу. Две жемчужины глаз. Все будто парило в воздухе, туда-сюда… Раньше я не понимала живопись Пикассо, но сейчас я была одной из его картин. Тело и душа расходились и рассеивались, фрагмент за фрагментом, кусочек за кусочком, они были обернуты в розовое мясо и сеть из голубых вен; кости, морщинистые пальцы цвета земли, скальп, разделенный на две части белым и черным цветом… Все это было невозможно связать, собрать воедино, эти составляющие просто парили в воздухе.

Ли Ланьни уже было начала опрашивать всех знакомых ей врачей, не имевших отношения к психиатрии: «Один доктор сказал мне, что у меня депрессия, как думаете, есть вероятность?» И все ответы, которые она получала, были без сомнения отрицательными. Друг помог Ли Ланьни связаться с заведующим в клинике.

Медсестра позвала Ли Ланьни и пригласила ее сесть за компьютер в маленькой комнате, чтобы заполнить анкету. Приблизительно на сотню вопросов необходимо было ответить в течение трех минут. Ли Ланьни быстро заполняла опросник, инстинктивно обходя вопросы-ловушки. Она знала, как именно нужно ответить, чтобы избежать проблем. Она закончила отвечать за минуту с лишним, чем удивила медсестру. Специалист усталым взглядом прочел ответы. Ни один из подозрительных пунктов не показался ему достойным внимания.

Ли Ланьни спросила:

— В таком состоянии мне ведь не нужно принимать антидепрессанты?

— Кроме бессонницы и слабости, что еще вас беспокоит?

— Ничего! Все, кто меня знает, говорят, что я совсем не похожа на депрессивного человека. И многие меня предупреждают, что, если есть возможность, ни в коем случае не надо принимать антидепрессанты, они очень токсичные.

— Бывали ли у вас мысли… ну, например, о суициде, о том, что жизнь не имеет смысла, или подобные им?

— Нет-нет, не было. Я очень жизнерадостная, друзей у меня — море. Возможно, бессонница — это у меня профессиональное, слабость, вероятно, из-за того, что я проходила химиотерапию, действие лекарства очень токсичное. Сердце у меня не выдерживает, при пульсе сто двадцать уже нужно вызывать скорую…

Специалист просмотрел опросник и, совместив все с жалобами пациента, сделал для себя выводы. Ли Ланьни спешно добавила:

— А, у меня вот такая проблема — я боюсь есть. Допустим, меня кто-нибудь приглашает пообедать, я начинаю сильно волноваться. Иногда соглашаюсь, но постоянно жду, что этот человек скажет, что у него нет времени, и он все отменит.

Специалист улыбнулся, выписывая рецепт:

— Это ничего не значит. На депрессию не очень похоже.

Ох! Алпразолам — я знаю, что это. Одна таблетка перед сном поможет улучшить его, а также снимает состояние тревоги. Ли Ланьни, будто получила амнистию, схватила рецепт и, не проронив ни слова благодарности, выскочила из кабинета; включив телефон, она доложила другу:

— У меня нет депрессии! Мне не нужно принимать антидепрессанты!

В тот же день в вечерних новостях по Гонконгскому телеканалу транслировали новость о смерти Лесли Чуна[50], который совершил самоубийство, прыгнув с крыши здания. Лесли Чун из-за депрессии покончил с собой! Вот говорит корреспондент, затем очевидцы, затем ведущий; пустили отрывок из его песни, показали фрагмент фильма с ним в главной роли… Вечно молодой Лесли Чун улыбался с экрана телевизора, его глаза слегка прищурены, в них было немного надежды, немного озорства, немного усталости, взглядом он будто говорил: «Сегодня первое апреля! Давайте сыграем в убийственную игру! Я уже определил одного игрока, кто еще желает? Кто же еще? Пойдемте вместе. Вы еще медлите? Ну-ка, собираемся!»

Каждый год в это время постоянно совершают самоубийства люди, серьезно страдающие депрессией. Но смерти обычных людей так не освещаются в новостях, они будто маленькая слезинка — едва появляются и сразу испаряются, в полной тишине, не оставляя после себя ни следа. Лесли Чун с помощью одного резкого прыжка превратился в вечный образ в мыслях множества людей. И то потрясение, которое вызвал этот образ, стимулировало просвещение общества о том, что такое депрессия.

Ли Ланьни насторожилась.

Запись на прием. Специализированный медицинский центр. Три отделения. Заведующий отделением гинекологии:

— У вас нет синдрома менопаузы, я не могу выписать вам гормональные.

Заведующий отделением традиционной медицины:

— В вас ослабли инь и ян. Выпишу вам три дозы отвара зизифуса[51]. Но с помощью этого можно попробовать лишь замедлить процесс.

За дверью главная медсестра прокричала:

— Ли Ланьни! В кабинет психиатра.

Выходя из медицинского центра, я держала в руках два маленьких бумажных пакета — доза антидепрессантов на неделю. Давай признаем: тебе говорили, что ты болеешь, а ты не верила. Разве ты не играла со смертью, когда обманывала врача?

Доктор наук из Англии Сьюзан Олдридж так описывала в своей книге клиническую депрессию: «Один успешный телепродюсер говорил: „Утром просыпаешься, и страх заполняет твое нутро, будто морская вода заполняет тонущий корабль. Ты не можешь встать с кровати, ты не можешь прожить этот день“. Один биолог сказал: „Это еще страшнее, чем видеть, как твоя жена умирает от рака. Мне стыдно от того, что мне было гораздо труднее признать, что я в депрессии, нежели смириться со смертью жены, но это правда“. Лев Толстой, страдая от депрессии, всерьез задумывался о самоубийстве: „И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления от жизни“[52]».

Прочитав это, я осознала смысл одного из моих привычных действий. Каждый раз после использования ножа для фруктов, неважно, насколько далеко лежал чехол от него, я всегда искала его, чтобы спрятать нож. И если вечером было слишком поздно, чтобы искать его, я прикрывала лезвие толстой книгой. Когда я находилась одна в комнате, то всегда осознавала присутствие рядом острого лезвия этого ножа. Я раз за разом воображала, как нож медленно разрезает кожу и сосуды. Я с самого начала поддавалась этому соблазну.

Для Ли Ланьни принимать антидепрессанты семь дней было труднее, чем пройти курс химиотерапии. Кожу на голове и лице вплоть до самой шеи сильно жгло, Ли Ланьни рвало, от пищевода до желудка все сводило судорогой. Руки и ноги были холодными, их тоже сводило. Сильное головокружение, все тело беспрестанно дрожало, его бросало то в жар, то в холод. Язык высох настолько, что немел и горел от боли. Она пила воду, но это не спасало от жажды, а наоборот, вызывало рвоту. Начались проблемы с мочеиспусканием, сидя на унитазе, она не могла выдавить ни капельки, зато по ее телу струился холодный пот. Казалось, что в конечностях и шее кипела кровь, которая, будто горячий воздух в котле, обжигала кожу и мышцы. Голова ощущалась большой-большой, словно вовсе не была ограничена черепом; комнату как будто беспорядочно раскачивал пьяный демон, который получил разрешение от самого Неба расшатать тут все. Ли Ланьни легла грудью на диван, прижав вплотную живот к двум диванным валикам, чтобы унять боль. Через некоторое время она стояла, упершись коленом в диван, в обнимку с пластиковым тазиком, сдерживая рвотные позывы. Еще через некоторое время, зацепившись за спинку дивана ногой, свешивалась вниз и билась головой об пол так, чтобы довести свой мозг до бессознательного состояния. Ли Ланьни с надеждой смотрела на настенные часы, считая каждую минуту…

Пока она терпела это очищение, появлялась четкая тень смерти. Она как принц, бегущий вслед за каретой, чтобы догнать Золушку. «Прыгни. Перила балкона невысокие, если обопрешься на обе руки, то залезешь. Иди со мной. Взлетай. Ты бабочка. Лети же!» Этот голос был такой отчетливый, такой мягкий, такой заботливый, такой терпеливый. На решетке балкона имелся маленький аварийный выход. Ли Ланьни нашла ключ от него. Нет необходимости надевать новую одежду, можно надеть что-то свободное, не новое и не старое, кроссовки со шнурками, чтобы прохожие не видели торчащие из-под белой простыни тошнотворные красно-пурпурные ноги. Нужно выглядеть опрятно. Выбрать время посреди дня, когда никого не будет. Она хотела, чтобы последним, что отпечатается в ее сознании, было ясное небо.

О, Небесный Владыка, прошу простить меня. Я правда-правда не могу больше терпеть, мне очень трудно жить. Прошу, помоги мне, разреши мне вернуться к моей семье на небеса!

О, Небесный Владыка, вы говорите, что на земле всему есть свой срок. У жизни есть срок, у смерти есть срок. Есть срок для убийства и для излечения. Но я не могу больше ждать. Но только перед тобой я чувствую, что самоубийство — это преступление. О, Небесный Владыка, прошу, спаси меня!

Вокруг все загудело. Это были голоса мертвых, знакомых и незнакомых, и они без остановки говорили, говорили, говорили, говорили, говорили! Собирайся, пойдем скорее! В этом хаосе множество лиц, множество глаз, ртов — все они уговаривали ее идти, уговаривали так, что душа ее металась в воздухе, а бурный поток мыслей заполнял голову. С балкона тянулись руки и, как паучьи сети, оплетали ее и тащили, но какая-то мистическая внутренняя сила удержала ее на месте.

Сознание резко потухло.

Когда Ли Ланьни пришла в себя, она стала яростно бить себя по голове. Из глотки доносились вскрики: «Я не умерла! Я не умерла! Не умерла, не умерла!»

Живой шрам. Черная дыра в душе. У каждого из нас свой предел психики и жизни. Когда мы больны депрессией или вот-вот заболеем, нужно успокоиться, тщательно привести в порядок свою душу: в какой именно этап начались проблемы? В каком конкретном месте в душе травма? Что ее загораживает? Насколько глубока эта рана?

Вы когда-нибудь разбирали так свою психику?

Когда я писала «Дневник восприятия», я была больна депрессией. Когда я писала «Очерки», я была писательницей. Дневник нужно было писать для лечения, чтобы вытряхивать туда накопившийся в душе мусор. Я хотела полностью сохранить реалистичность описываемого в «Дневнике восприятия». Это история болезни, которую могут изучать и психологи, и психиатры. Он также является фактическим материалом для широких масс, его могут прочесть и социологи. Это крик всех тех, кто убил себя из-за депрессии. То, о чем здесь написано, — это депрессия всего нынешнего поколения.

«Дневник восприятия» затрагивает тему ненависти детей по отношению к своим родителям. Это табуированная тема с точки зрения традиционной культуры Китая. С детства в глубине души мои родители были мне чужды. Годы назад я написала рассказ «Двенадцатилетний дворик», в нем отражены детские переживания.

Депрессия имеет непосредственное отношение к детству, к наследственности, к травмам и тяжелым болезням, к напряженной работе и полному стресса образу жизни, к сбою работы нейромедиаторов мозга…

Несколько друзей собрались на встрече. Как только я заговорила о стигмах детства, все, не дослушав меня, стали один за другим позорить меня: «Думаешь, только у тебя не было чувства безопасности в детстве? Ты видела, как матери сводят счеты с жизнью прямо на глазах у детей? Знаешь ли ты, что такое потерять в детстве мать? Понимаешь ли ты необъяснимое ощущение ненависти родителей?»

У меня есть несколько друзей, у которых отношения с родителями в детстве были весьма напряженными. Их матери большей частью принадлежали к первому поколению работающих женщин Нового Китая, на вид очень милые, каждая имела небольшое звание; они добивались повышения в политической сфере, стремились на передовую в профессиональной сфере, дома были женами для своих мужей и главой семьи, немного чересчур чистоплотны, хорошо отличали частное от общественного, были заботливее и доброжелательнее к чужим детям, нежели к своим.

Юнг считал, что коллективное бессознательное складывается из разных прообразов. Например, прообраз матери, героя, мудрого старика, спасителя… Эти прообразы также называют архетипами, они уже сформированы человечеством в процессе совместного эмпирического познания.

Как же выглядит «архетип матери» в мыслях китайцев? Изменился ли он с момента перехода от феодального общества к современному? Со времен моей бабушки и вплоть до моей матери, меня и следующих поколений между бессознательным «образом матери» и общественным сознательным «образом матери» существовали несоответствия, путаница, и само собой, они непременно сталкивались с жуткой болью во время «приведения души в порядок». Это изменение в психике на уровне генов, исправление целого звена в цепи поколений. В ближайшую тысячу лет мы как раз и будем этим коллективным бессознательным.

Самое большое преимущество Ли Ланьни было в ее неумолимом оптимизме, она была бойцом, который не бежал с поля боя после легкого ранения, а из-за тяжелого — не плакал. С четырнадцати лет в какие только больницы она не попадала. Операционные, катафалки, простыни на трупах, морги, гробы из красного дерева; оплакивающие покойных родственников в ночи, больной с изувеченным лицом после операции, человек на пороге смерти, истощенная лейкемией девочка, пожилая тетушка с гладкой и блестящей лысиной после химиотерапии, темнокожая женщина, которая постоянно тревожила всех руганью и стенаниями из-за уремии, тетя из палаты для тяжелобольных с нарушениями эндокринной системы, лицо которой опухло до такой степени, что стало похоже на лицо всплывшего утопленника… Все это стало для Ли Ланьни обычным делом.

В четырнадцать лет, когда мне оперировали ангиому[53], я сама залезла на операционный стол, сама преградила путь военному автомобилю на дороге, а когда мне еще не сняли швы, сама вернулась в дом, находящийся довольно далеко от больницы. В семнадцать я провела полгода в госпитале Гуанчжоуских военных сил, с первого октября, дня образования КНР, до Праздника весны. Родители тогда находились на севере Гуандуна, и от них не было никаких вестей. Я не плакала, уже привыкла. Я стала самостоятельной еще в девять лет.

В двадцать два года я лежала в клинике медицинского института Сунь Ятсена в Гуанчжоу в отделении эндокринопатии, на том же этаже находилось отделение тяжелых почечных заболеваний и палата для больных редкими заболеваниями. Если днем обнаруживали труп больного, то его вывозили на кушетке, и это было привычное дело. В маленькой палате, где я лежала, была двадцатисемилетняя девушка.

В первую же ночь был слышен надрывный плач — это плакали матери и дети, было беспокойно. Следующей ночью, в еще более поздний час опять кто-то плакал. Слышно было, что это родители оплакивают своего ребенка; из коридора доносилась речь медсестры, и из-за того, что она говорила, они плакали до потери сознания. Не знаю, в который час, но было темно, когда соседка по палате встала, и, скрестив руки и положив ладони на плечи, стала слушать. Через москитную сетку не было видно выражения ее лица. Я спросила:

— Сестрица, тебе страшно?

Прошло много времени, прежде чем она внезапно заговорила:

— У них у всех есть те, кто их оплакивает. Когда я умру, кто будет плакать по мне?

Я сглупила и сказала:

— У тебя есть папа и мама, которые будут плакать. Это только по мне плакать не будут.

Девушка ничего не ответила и на ощупь задернула сетку. Я уставилась на слабый лунный свет за окном, и на меня внезапно накатила грусть. Если бы я умерла сегодня вечером, то действительно бы никто не стал плакать? Где мои родители? Нет ни телефонной, ни почтовой связи. Скучают ли они по мне?

В ту ночь мне просто необходимо было поплакать. Но слез не было, лишь слегка увлажнились уголки глаз. Я вспомнила, как плакала, когда была маленькой, всегда кричала: «Ма-а-мочка!», и чем сильнее кричала, тем больше проливала слез. Я беззвучно зашевелила губами, будто произнося «ма-а-мочка»… Это было странно. Я попробовала вновь беззвучно позвать «па-а-почка», но и в этот раз не заплакала. Если я заплачу, то кого же мне тогда звать? На кого я могу положиться? О ком я буду скучать? Такой темной ночью, когда по палатам бродит смерть, кого мне слезно просить о помощи?

Некого.

Некого.

Во сне я увидела умершего деда. Он спустился с койки в морге. Я, одетая в рубашку для больных, как раз ложилась в больницу. Медсестра сказала, что мой дед хочет меня повидать. Я подумала: «Дед умер, уже прошло несколько лет, как же так?.. Господи, неужели он не умер, а на него просто никто не обращал внимания в больнице?» На полу действительно лежал дед. Медсестра не выдала ему одежду, поэтому в холоде его обнаженное тело свернулось калачиком, его тощая спина изогнулась, будто лук. Он сказал:

— Врач вызвал меня к себе, сказал, что я не переживу этот день. Они не разрешают мне больше здесь жить, придумай, что мне делать!

Его руки были холодны как лед, я стояла на коленях перед ним и держала их, не отпуская. Я не могу плакать, я должна беречь свои силы, чтобы согреть его своим теплом, я спасу его жизнь! Я продолжу держать его руки, не дам ему умереть. Дедушка упал в обморок. Никто не пришел мне помочь. Я здесь окоченею. Я умру от холода. Я боюсь, что вот-вот сама потеряю сознание и отпущу его руки. Мои руки связаны с его жизнью! Даже если я смертельно устану, заледенею, я не могу ослабить хватку. Но у меня на самом деле не осталось ни капли сил. Я волнуюсь. Я боюсь. Я начинаю злиться. Если умру, то, думаю, кто-нибудь заменит меня и поможет деду, а значит, я могу позволить себе умереть. Холодно, холодно, холодно… Я проснулась. Все тело было заледеневшим.

Следующие несколько ночей мне снились подобные сны. Во сне я уставала еще сильнее. И в каждом из снов я была свидетелем того, как кто-то умирал, или кто-то наблюдал, как умираю я, или как я была на собственных поминках, или как мы с умершим старым другом блуждали по незнакомому городку и не могли найти место, куда бы нам хотелось отправиться.

А вот другой сон.

Я вместе с каким-то путником шла по гористой местности, покрытой очень редким лесом. И в кустарнике впереди был мертвец. Я не осмеливалась посмотреть на него. Мы залезли в потрепанный грузовик марки «Цзефан»[54]. Там был большой канал, похожий на речку Хунци, вода в нем текла не очень быстро, он был всего лишь три-шесть сантиметров глубиной. Когда мы взбирались на гору, автомобиль заглох, мы вышли из него. Огляделись, а в воде канала кровь! И много-много расчлененных трупов, и все это были трупы школьников! Руки, руки, один кусок ноги, еще один, портфель, башмачки, еще ноги… Ох, голова! Как вышло, что так много школьников умерли в реке? Почему нет ни одного целого трупа? Из водопропускной трубы тоже торчали трупы, на этот раз они были целые. Непрерывно, один за другим они выскальзывали наружу. Два скрюченных трупа застряли в отверстии трубы.

Я изо всех сил закричала:

— Они же все дети, столько много детей умерло! Как же они умерли?

После пробуждения перед моими глазами все еще стояла эта картина с ручками, ножками и другими частями тела. В трубе голова школьника; скрюченное тельце другого.

Меня тошнило. Желудок выворачивало. В моей голове кто-то очень хотел сойти с ума, но я умышленно сдерживала его. Я хотела пойти позагорать. Хотела нажать на выключатель воспоминаний.

Фромм писал: «Сон — это универсальный язык человечества. (…) Когда мы спим, нам не нужно приспосабливать внешний мир к своим потребностям. (…) Мы свободны от бремени труда, от необходимости нападать или защищаться, от необходимости наблюдать за действительностью и овладевать ею. Мы видим сны, создаем в своем воображении истории, никогда не происходившие наяву и порой даже ни на что не похожие».

Во сне я в банке у окошка считала деньги, кажется, я их получала. Пачка купюр по пятьдесят юаней. Когда я досчитала до последней, то обнаружила, что банкнота на три пятых порвалась на два неровных отрезка. Я сказала сотруднику банка:

— Эта купюра не годится, поменяйте, пожалуйста.

Сотрудница, довольно полная женщина средних лет, категорически отказала:

— Не могу поменять, я вам давала целую, это вы ее порвали.

— Это не я порвала, и рваные купюры вы должны принимать.

Эта толстая женщина заявила:

— В этом случае она не подлежит возврату.

Я сказала:

— Дайте мне скотч, я ее склею.

Она ответила:

— Бесполезно, они плохо клеятся.

— Дайте, я заклею и покажу вам.

Я хотела ровно совместить части банкноты, но один кусочек всегда сдувало ветром, и чем больше я ее теребила в руках, тем больше купюра рвалась. От соседнего окошка ко мне подбежал старик, он был очень наглым, и, протянув руку, схватил купюру и превратил ее в кусок неровно порванной бумаги. Я поспешно вышла наружу и приклеила эту бумажку на землю. Внезапно она стала размером с банное полотенце. Купюра настолько истрепалась, что ее было сложно собрать, и чем сложнее становилось, тем с большим упорством я пыталась привести ее в нормальный вид, и оттого очень устала. Пришла полная сотрудница банка, посмотрела на то, как я на земле собираю этот пазл, и стала указывать, как и что делать, из-за чего я все больше выбивалась из сил, но не могла остановиться.

Усталость. Во сне, собирая по частям эту бумажку, я израсходовала все свои силы. Как же истолковать этот сон? Быть может, эта бумажка — это ты, только испорченная, разбитая ты. Это твой внутренний мир, это стоимость человеческой жизни. Ты осознала свой дефект и хочешь себя восстановить. Тебе не нравится сломанная ты. И ты считаешь, что этот дефект не твоя вина. Купюры становятся испорченными прямо в банке, значит, вина на нем. Но банк отказывается поменять их тебе на новые. Ты жалуешься, что банк дал тебе рваную купюру, однако не существует такого государственного органа, который бы разъяснил тебе твои права и выдал новую купюру. Ты вынуждена сама собирать все воедино, склеивать, сама несешь ответственность за свою ценность. Ты пробуешь собрать этот пазл, Ли Ланьни, но как бы ты ни собирала его, он все равно будет раздроблен на мелкие кусочки. Ли Ланьни не хочет соревноваться сама с собой.

И хотя эта купюра порвана, ее реальная ценность не аннулирована. В одном банке сотрудники отказались тебе помочь, но это не значит, что в целом во всей этой системе не найдется того, кто согласится принять тебя, признать тебя. Успокойся. «Не надо бояться, надо верить». И я знаю, что ты веришь.

Дело было в Шэньчжэне, мы с друзьями обедали. Кто-то заговорил об одной красавице, которая работала в офисе и страдала от клинической депрессии. Каждый день по утрам она наряжалась и садилась за рабочий стол у окна в приемной в здании высотой в несколько десятков этажей, размышляя, когда же ей прыгнуть вниз. Друг сказал:

— Такое чувство, будто эта депрессия распространяется только на офисных работниц, странно-то как.

На самом деле не обязательно. Неважно, женщина или мужчина, процент больных депрессией в Шэньчжэне гораздо выше, чем в других городах. Мужчины не ходят к врачам, в этом они упрямы, и потому терпят поражение: мужчин, совершивших самоубийства, больше, чем женщин. В книгах написано, что семьдесят процентов людей, умерших от рака, инсульта, инфаркта и прочих заболеваний, на самом деле умерли от депрессии. Я посоветовала друзьям почитать известных специалистов по психиатрии. Депрессия коррелирует с самоубийствами, а также является одной из причин такой общественной проблемы, как рост насилия.

Один из друзей искренне спросил:

— А много в Шэньчжэне больных депрессией? Почему я ни одного не встречал?

Я ответила:

— Мертвые — мертвы, а те, кто еще жив, неохотно встречаются с людьми. А еще есть те, кто переехал за границу, и не ясно, живы ли они. То, что одна я, страдающая депрессией, все еще жива и нахожусь здесь, просто смешно, это даже не несколько человек. Сейчас же… Скажем так, быть в депрессии — это нормально, а не иметь ее — наоборот.

Другой друг сказал:

— За границей немало художников и писателей умерли от депрессии. Кажется, что обладающие творческими способностями люди особенно сильно подвержены этому заболеванию.

Я ответила:

— А давайте быстро проверим, у кого еще здесь есть депрессия? За столом мы все радостные, но как только мы сравним наше состояние и разберемся в нем, то в итоге у каждого окажется депрессия. Конечно, такую депрессию называют легкой.

Рядом со мной и вокруг точно были люди, больные депрессией, они болтают с тобой и смеются, будто все нормально, но в их мыслях бесчисленное количество раз во всех деталях обдумывался план самоубийства, их беспощадная решимость непоколебима, они, как снайперы — уже направили дуло винтовки на цель и готовы выстрелить в любой момент. Когда их труп будет постепенно остывать и твердеть, живые люди скажут: «Немного не доглядел!» Люди выбирают избегать, уклоняться, упускать из виду, преуменьшать.

Когда же люди поймут и протянут руку помощи?

Эндрю Соломон в своей книге «Демон полуденный» писал: «Недавно один редактор из „Нью-Йоркера“ сказал мне, что у меня, вероятно, никогда не было депрессии. „Да хватит тебе, откуда у тебя возьмется чертова депрессия? Я не покупаюсь на такие штуки, как депрессия“». Кажется, мы были в каком-то заговоре с этим человеком, вызывая большое чувство солидарности у мира. И я сталкивался с несколькими такими людьми, по сей день это не перестает меня изумлять. Один врач, который страдал от депрессии, сказал следующее: «Уж лучше я заболею раком, по меньшей мере, я могу рассказать о том, что это такое. Но депрессию не видно, ее нельзя ощутить, как боль, никаких проявлений».

Когда-то я в тайне радовалась тому, что шрам от скальпеля после операции, напоминавший чем-то лозунг, появился на моей шее, по нему сразу было заметно, с какими трудностями мне пришлось столкнуться. Люди совсем не понимают, что такое депрессия. Как только слышат, что ты болен ею, тут же открывают свои рты: «Да забудь об этом! Нужно мыслить шире, быть сильнее». Бывает даже те, кто попытается убедить тебя: «Да не грусти! Не мелочись. Депрессия от безделья появляется». А кто-то смерит тебя взглядом и скажет: «И где же твоя депрессия? Что-то не вижу. Глупый ты. Врачи тебя обманывают».

Нет ни одного больного тяжелой депрессией, который мог бы с точностью описать все трудности, с которыми ему пришлось столкнуться. Нервная система просто отказывается это формулировать. А то, о чем можно рассказать, находится не так глубоко, и это не так страшно, и тем более нет необходимости это скрывать. Потому что эти вещи не выразить словами.

Часто меня спрашивают: «Насколько нестерпима депрессия?» И я не могу найти слов, чтобы ответить. Тем многим, кто меня спрашивал, я отвечала только: «Депрессия страшнее рака».

Сьюзен Зонтаг однажды говорила: «Болезнь — это темная сторона жизни, это своего рода другое гражданство… Сама по себе болезнь вызывает в человеке первобытный ужас. Людям так тяжело смотреть смерти в глаза… Любая серьезная болезнь, причины который непонятны и которую пытаются безрезультатно лечить, наполняется смыслом. Она становится метафорой».

В книге «Болезнь как метафора» она рассказывает о раковом больном, который, столкнувшись с этой своего рода атакой, чувствовал боль в душе. Чаще всего мы проигрываем в этой войне не тогда, когда раковые клетки уничтожают здоровые, смертельные ранения появляются из-за неуважения к человеческому достоинству.

Когда я лежала в операционном центре на кровати под номером четыре[55], я была в ясном уме, под местным наркозом, и то, как врач стерилизовал место операции, как вводил анестетик, как взял скальпель и сделал первый надрез, как внутри шевелились инструменты, как врач говорил медсестре принести ему что-то, как медсестра докладывала врачу о моем состоянии — все это было ясным как день.

Февраль в Гуанчжоу — самое холодное время. Операционный стол был тоже холодным, а одежда для пациентов с дырой в груди не особо защищала от холода. Я чувствовала, что металл, из которого сделан стол, действительно крепкий, высокого качества, хорошо прилипал к спине, отчего мерзли даже внутренности. Из-за такого холода конечности заледенели и онемели, сознание было восприимчивым и живым. И хотя с помощью капельницы в организм поступало успокоительное, однако можно было почувствовать холод лекарства, которое текло по трубочке; сосуды будто пили прохладительные напитки и тем самым понижали температуру тела.

Первая операция прошла успешно. Они приостановили свою работу и переговаривались рядом. Все ждали результатов биопсии. Холодно! Я прислушалась, и издалека до меня доносились звуки в соседних операционных, а вблизи — болтовня врача и медсестры. На одном из столов операция уже завершилась, медсестра, стоя у большой двери, звала родственников больного. Тут и там тягуче распевал песню звонкий девичий голос: четвертый стол — поменяли — подмели. В голове совсем пусто. Мне нужно время, чтобы все прояснилось. Я на четвертом столе. Врач и медсестра вновь начали трудиться. Почистили все с правой стороны шеи.

Разрезали нерв, перевязали кровеносные сосуды, вытерли лимфу с находящихся рядом мышц. Как же холодно! Я вся холоднее металла, из которого сделан стол. Я не думала о том, как они справятся с этими метастазами, я лишь размышляла над тем, как перетерпеть эту операцию. Молилась, вновь и вновь.

Постепенно эффект от анестезии пропал; было больно, очень-очень больно, так больно, что я уже не чувствовала холода. Больно! Рану тянуло, щипало, жгло. Я стиснула зубы так, что во рту стало кисло, они онемели и, казалось, шатались — интересно, могли ли они сломаться? Чем больше я сжимала губы, тем больше они становились похожими на резину, зубы скрипели, и боль никак не унималась. Никаких других мыслей не было, я лишь неоднократно умоляла: еще анестетика, еще анестетика! Мне нужно больше анестетика! И мне ввели еще шприц. Прошло некоторое время, и анестетик снова перестал действовать, я стонала и умоляла, и мне вновь ввели его. И опять. И вот дошли уже до пятого шприца! Почему врач не дает мне достаточно анестетика? Я же живая!

На трех из четырех прочищенных лимфатических узлов были раковые метастазы.

Февральская операция. Апрельская проверка. Мне сделали рентген всех костей тела, томографию мозга, легких, шейного отдела, в результате я потеряла сознание на столе аппарата, и меня принесли в кабинет врача, чтобы оказать скорую помощь. Один друг говорил, что если я после серии томографий теряю сознание, почему же другие не теряют? У тебя слабая воля, а потому и депрессия. Друзья и даже родители больного его совсем не понимают, пренебрегают им, неудивительно, что Сьюзан Зонтаг упомянула, что она «чувствует злость» и «с горечью наблюдает». Она говорила: «Нужно отойти от всех этих смыслов болезни, от всех этих метафор, наверное, только так мы можем освободить людей и даже утешить их. Однако только лишь уклониться от них не поможет, нужно полностью отказаться от этих метафор. Их нужно раскрыть, раскритиковать, изучить и, наконец, покончить с ними».

Результаты томографии шейного отдела. Вверху листка было написано, что и слева и справа обнаруживаются лимфатические узлы. Я спросила:

— В итоге рак просто перекочует и появится снова? Или во время операции все не до конца почистили?

Специалист ответил:

— И то и другое возможно.

Химиотерапия была похожа на военную операцию, удары следовали один за другим, один курс лечения, во время которого нужно было принимать лекарства, длился двадцать один день, затем передышка в семь дней. Бах, бах, бах, бум, бам! Прошло уже пять курсов и еще оставалось шесть дней. Из-за химиотерапии Ли Ланьни упала в обморок, и ее отвезли в центр скорой помощи.

Что потом?

Потом главный специалист Пекинской онкологической больницы сказал:

— После операции она, возможно, не будет ходить, положите ее в больницу, прооперируйте.

Жестом он показал, что слева нужно сделать длинный разрез, и с правой стороны тоже нужно сделать надрез в форме буквы «S» вплоть до задней части шеи.

— Как только я увидел шрам на твоей шее, сразу понял, что тебе неудачно сделали чистку.

Специалист по шейному отделу позвал врача из отделения патологии и двух практиканток, которые окружили меня и осматривали мой шрам, изучая то, что называется неудачной операцией. Специалист по шейному отделу сфотографировал мой шрам и сказал:

— Нам нужны фотографии для материалов, ты не возражаешь?

Я ответила, что нет. Но я изо всех сил старалась прикрыться, чтобы студенты, просматривая слайды, не увидели безобразный рубец рядом с зеленоватым истощенным лицом.

А что потом?

………

Я просто ненавижу вспоминать те ощущения после операции.

Даже сейчас, приводя в порядок свое сознание, мне постоянно хочется сбросить ношу этих воспоминаний. В ней страх, отчаяние и унижение. Их мощь попросту разрушает мою волю к жизни, силу духа. Я всегда избегаю слова «отчаяние». Доходит до того, что, если я ненароком натыкаюсь на рассуждения Спинозы об отчаянии, я признаюсь, что в дальнем уголке моей души, затянутое туманом, сидит именно оно. Моя повседневная жизнь и болезнь сплелись воедино. Я, какой-то бедный пациент с периферии, в жизни являюсь лишь нулем без палочки. И этим дням нет конца. Будучи человеком, я уже потеряла свое достоинство. И достоинство жизни было опорочено. Так зачем же жить?

В газете «Наньфан душибао» была следующая публикация: «Сегодня Всемирный день по предотвращению самоубийств». Один из подзаголовков гласил: «80 % самоубийц страдали от депрессии».

В начале 2007 года исследовательский психологический кризисный центр Пекина вместе с другим занимающимся теми же проблемами центром опубликовал статистические данные под заголовком «Самоубийства в Китае и меры по предотвращению». В Китае каждый год двести восемьдесят тысяч человек кончают жизнь самоубийством, это главная причина смерти людей в возрасте от пятнадцати до тридцати четырех лет. Около двух миллионов человек пытались совершить самоубийство.

Травма, нанесенная миру во время Второй мировой войны, привела к увеличению заболеваний психическими расстройствами в Европе и Америке на целых полвека. Мы — страна с населением в один миллиард триста миллионов человек, сколько у нас квалифицированных психиатров? За ежегодным увеличением количества нейротиков и антисоциальных людей, за цифрами, показывающими наш экономический рост, скрывается бомба замедленного действия, а за приростом финансового состояния — спящий вулкан. Какой же тип людей сосредотачивает власть в своих руках? А какой без устали трудится ради благосостояния? Какой участвует в развитии людей, обучает их? Какой тип людей останется в виде нашего коллективного бессознательного?

Не могу писать. Вскоре остановилась. Отошла от компьютера. Ли Ланьни включила функцию подавления памяти; это такой механизм снятия стресса, попытка отделить сознание от прошлого. Душа болит. Она окаменела. Чувство потери контроля.

Отпустите Ли Ланьни. Дайте ей отдохнуть.

Шэньчжэнь. Солнечный полдень. Иду одна по улице Хунлин.

Перекресток, стою жду, когда погаснет красный и загорится зеленый. Внезапно я увидела компьютер, тот самый компьютер, который я оставила в Гуанчжоу. На закрытом плоском черном ноутбуке я увидела голову Эйнштейна. Любой человек в мире знает это лицо. Растрепанные седые волосы, глубокие морщины, загадочное выражение лица, смышленый взгляд, в уголках губ застыла озорная насмешка. Он смеется: «Не осмеливаешься подойти?» Поток машин, людей, светофоры, многоэтажки, деревья — все отдаляется от меня… Голова идет кругом. Тело не двигается, душа просится в полет.

Точно. Голова Эйнштейна. Он улыбается. Он улыбается оттуда, сверху. Редкие облака разлетелись, его белые волосы растрепались, озорные морщинки, взгляд будто говорит: «Не осмеливаешься подойти?»

Это просто игра воображения или психоз?

Ненавижу воспоминания! Кровь закипает у меня внутри, обжигает так, что кажется, я взорвусь. Пустить кровь, нужно срочно пусть кровь!

Наконец я купила шприц. Дома была только моя собачка Чжоу Лэлэ. Скорее, приступим.

Не могу найти жгут. Сначала я попробовала затянуть на руке собачий поводок — не получилось! Слишком тонкий, с ним сложно управиться. Но я все же решила воспользоваться им. Правой рукой обернула и затянула его вокруг левого плеча и придавила пальцем ноги конец веревки. Открыла одноразовый саморазрушающийся шприц на десять миллилитров, его игла была достаточно толстая, я воткнула ее в самую толстую вену на сгибе локтя. Вошло две трети иглы. Не могу вытащить, застряла. Прибежала Чжоу Лэлэ. Я испугалась, что она устроит беспорядок, и торопливо вытащила шприц. Ничего не вышло.

Я поменяла шприц на пятимиллилитровый. Иголка у него намного тоньше, с ней легко управиться. Придерживая запястье, я воткнула иглу с тыльной стороны ладони. Там очень тонкие вены, очень гладкие, раз за разом я втыкала иглу и попадала куда угодно, кроме сосудов. Я включила в комнате люстру и настольную лампу. Начали. Кровь через иглу поступала в шприц, который был слишком тонким. Он наполнился. Переполнился. Кровь продолжала течь по запястью и тыльной стороне ладони. На столе появлялись лужицы ярко-красной крови. Я поспешила к раковине. Включила свет над ней.

В белоснежную раковину я вылила свежую кровь из шприца. Как будто расписывала ее. Рисовала круг, еще один. Один большой круг, посередине еще один — они напоминали спираль. Круглые кровяные потеки на дне раковины, очень красиво. На кайме раковины, на кафельной плитке, на деревянном полу в гостиной, в кабинете, на письменном столе были капельки крови. Круглые-круглые.

Это поистине похоже на произведение искусства. Очень красивого оттенка красного. Я провела пальцем по одной капельке — жидкая. Немного пахла рыбой. Там, где я проткнула кровеносный сосуд, вздулся синий пузырь, в нем застоялась кровь.

На следующий день я продолжила.

Взяла шелковый чулок, чтобы перевязать предплечье, затянула так, чтобы было и туго, и удобно. Неудивительно, что Сань Мао повесилась на чулках. В исторических драмах император часто дарит шелковый платок своей наложнице, чтобы она покончила с собой, и этот материал изначально был самым подходящим по плотности и мягкости. Шприц на десять миллилитров. Успех. Постепенно он заполнился свежей кровью, блестящей, немного теплой, совсем чуточку более глубокого красного цвета, чем вчера. Когда я вытащила толстую иглу из вены, кровь все же ударила параболической струйкой и чуть не задела компьютер. Голова слегка кружилась. Считается ли это самоповреждением[56]?

Обычно я очень боюсь вида крови. Если вижу, что у какого-то другого человека или животного идет кровь, то прихожу в ужас. На меня наваливаются страх и тошнота, бьет дрожь, но когда я испытываю нестерпимую тупую боль в душе, обязательно пускаю кровь, и от ее вида, вытекающей из вены и струящейся по раковине, на сердце становится немного радостнее. Меня охватывает чувство удовлетворенности, жизнерадостности.

Завтра, послезавтра, после послезавтра. Продолжаю это делать.

Иногда я сомневаюсь: может, то, что я пишу — мусор? Часто я забываю, о чем хочу сказать, в голове роятся тревожные мысли. Как только они возникают из глубин моей души, я подавляю их и вдавливаю обратно. И похоже, что у этих мыслей своя жизнь, они не подчиняются мне. Они постоянно всплывают и задают мне громким голосом вопрос: «Ли Ланьни, закончишь ли ты эту книгу? Ли Ланьни, я ведь на самом деле сомневаюсь. А если тебя вновь одолеет депрессия, еще более сильная, сможешь ли ты закончить? Или ты, быть может, внезапно умрешь? Если я дам тебе шанс умереть, ты умрешь? Ли Ланьни, если метастазы переберутся в твой мозг, то ты уже не допишешь книгу. Ты не хочешь сходить в онкологическую больницу на проверку, глубоко в душе ты боишься. Ты не хочешь вновь проходить через операции. Не надо так сильно бить по клавиатуре. Ты хочешь забить меня до смерти! Позволь мне выйти, подышать свежим воздухом».

Читаю газету. «Янчэн ваньбао»: «В Шэньчжэне число покончивших с собой превышает количество погибших в авариях на дороге, за последние годы цифра превышает две тысячи человек в год, среди самоубийц большую часть составляют представители среднего класса; в прошлом году в автомобильных авариях погибло девятьсот десять человек». Эту тему обсуждали на собрании постоянного комитета ВСНП в городе Шэньчжэнь, когда рассматривали план развития местного медицинского обслуживания, было подчеркнуто, что общество должно уделять внимание психогигиене горожан. Я была довольна.

Несколько лет назад я купила книгу «Жизнь — это любовь» и сразу поставила ее на полку. За последние несколько дней я дочитала ее. Мать Тереза говорила: «Я благодарна и счастлива получить премию во имя всех голодающих, нагих, бездомных, изувеченных, слепых, прокаженных, всех тех, кто чувствует себя ненужным, нелюбимым, лишенным заботы, исключенным из общества, тех, кто стали для общества обузой и кого заставляют стыдиться себя». Так и есть. Я и бедная, и больная, и одинокая. А она представляла нас на вручении Нобелевской премии мира, она понимает, уважает, оберегает тех, от кого отвернулись другие. Да, каждая жизнь достойна уважения, каждый из нас важен. Не имеет значения, болен ты или имеешь инвалидность, или умираешь. Моя миссия — не умереть после того, как я заболела раком, а потом депрессией, и искренне изложить свою душу на бумаге. Подобно тому, как рубец, оставшийся на моей шее, сфотографировал тот специалист, чтобы показать пример неудачной операции и потом открыть эту информацию для будущего поколения докторов. Моя же цель — сделать так, чтобы будущие поколения были более здоровыми, жили более благополучно.

Перед ужином я купила книгу в яркой обложке издательства «Илинь», она называется «Граф Монте-Кристо». Купила ради самого последнего предложения на последней странице. Первый раз я читала этот роман в конце 1978 года, тогда я лежала в больнице имени Сунь Ятсена. Эта фраза переводится примерно так: «…когда Господь отдернет пред человеком завесу будущего, вся человеческая мудрость будет заключена в двух словах: ждать и надеяться!»[57]

Мне очень нравится эта фраза!

Но за последние годы я ее подзабыла. Сейчас я запишу свое самое заветное стремление, я надеюсь, что никогда его не забуду: ждать и надеяться!

Когда я впервые услышала название «Екатеринбург», оно было мне совершенно незнакомо. Человек, который горячо любит Россию, но никогда в ней не бывал, при ее упоминании первым делом вспомнит кино, книги, музыку и живопись, особенно пейзажи XIX века. И названия двух городов — Москва и Санкт-Петербург — тоже на слуху и, несомненно, известны каждому.

А Екатеринбург? Звучит как название туристической достопримечательности из-за присутствия слога «бург» — «крепость». Еще в самолете мы начали его обсуждать, ведь летели на празднование дня города. Я уверенно сказала, что он находится в Сибири. В нашем представлении, благодаря декабристам, Сибирь — место, наполненное романтическим духом.

Мы никогда не слышали о Екатеринбурге, поэтому у нас не было никаких ожиданий. И именно поэтому я была удивлена тем, каким знакомым он показался мне, когда мы туда прибыли.

Во-первых, пейзаж. Мы прилетели во второй половине дня. Когда наши ноги коснулись поверхности екатеринбургской земли, мы словно очутились на огромном живописном полотне: вокруг простирались бескрайние березовые рощи, по небу плыли облака — густые и объемные; художник, один из членов нашей делегации, не переставал восхищаться насыщенным серым цветом. И даже на четвертый день нашего пребывания в Екатеринбурге мы не переставали восхищаться облаками над ним. Откуда берется такая красота?

Улицы города словно переносят тебя в Китай пятидесятых-шестидесятых годов прошлого столетия. Здесь практически нет высоток, автобусы — такие же «гармошки», как и те, на которых мы ездили в детстве. «Гармошка» в центральной части автобуса скрипит при каждом повороте. Еще одним напоминанием служат зеленые насаждения по центру улиц, скверы и бульвары, одежда людей и дома, в которых они живут. Я подумала, что если бы какой-нибудь режиссер задумал снять фильм о Китае пятидесятых-шестидесятых годов, то ему всего лишь надо приехать с камерой в Екатеринбург. Правительство города пригласило нас посетить завод тяжелого машиностроения. О боже, он выглядел один в один с заводом по производству бумаги в городе Гуанчжоу, где я проходила производственную практику в средней школе. Даже кусты вдоль дороги, ведущей на завод, были похожи! И я вспомнила своего мастера-столяра. Этот завод тоже пропитан нашей историей, здесь когда-то учился Цзян Цзинго[59], и именно тут он познакомился со своей женой Фаиной Вахревой[60], а еще здесь учился председатель КНР — Цзян Цзэминь[61].

Тут я почувствовала некую абсурдность реальности. Каким образом место, в котором я никогда не бывала, внезапно оказалось таким же, как и город, в котором я выросла? И тут внезапно пришло озарение: после 1949 года Китай был отражением, «переизданием» Советского Союза. Политическая система, строительство городов, заводы тяжелого машиностроения — все это мы создавали по образцу СССР. Мы жили в скопированном, как бы в «желтокожем» Советском Союзе. И поэтому даже незнакомый город кажется таким родным и близким, словно возвращаешься в объятия матери. Это был неожиданный результат поездки, путешествие в Екатеринбург превратилось в «поиск корней».

Я сняла классический кадр: длинная бордовая деревянная скамейка в сквере, облупившаяся от старости. Никто на ней не сидит. Перед скамьей стоит еще более облупившийся автобус, он действительно древний, даже нам, выросшим среди таких же старых вещей, странно его видеть. Высоко над автобусом — разноцветные облака, он блестит под лучами заходящего солнца. Как раз в этот момент в передней части автобуса виден спящий на руле водитель. Мне знакома эта атмосфера города. При виде этой картины я поняла, почему сегодня моя душа не была потрясена, возбуждена и не испытывала подъема. Прошлое определяет наше настоящее. У меня даже появилось желание никуда не уезжать и остаться тут навсегда. По сравнению с шумными и оживленными большими современными городами мне больше по нраву такая провинциальная патриархальность. Ведь я знаю, что только такие мрачноватые и скучные места порождают раздумья.

Вечером в День города в центре был салют — над рекой Исеть, название которой можно перевести как «река, в которой много рыбы». Все горожане пришли на берег полюбоваться на него, поэтому, когда мы собрались домой, вокруг было море людей и пробки на дорогах. Несколько трамваев застряли посреди улицы, народ толкался, пытаясь в них влезть. И я снова вспомнила, как в детстве ходила в кино в ДК железнодорожников, а потом на трамвае номер один возвращалась домой. На улице точно так же негде было яблоку упасть, также стояли заблокированные трамваи, в которые также было не влезть, и я возвращалась домой пешком, продираясь сквозь потоки людей.

В августе по вечерам в Екатеринбурге прохладно, некоторые горожане даже надевают теплую одежду на меху. Я навсегда запомнила автобус в сумерках, лица людей в окошках с отсутствующим выражением и словно застывшим взглядом. Я как будто увидела себя сидящей среди них, и мой взгляд также ничего не выражал.

Следующим пунктом назначения после Санкт-Петербурга стал Владимир. Я уверена, что девяноста процентам китайцев это название незнакомо. Почему? Да потому что знающим Россию китайцам незнакомы иные названия, кроме Москвы и Санкт-Петербурга. Это все равно что при упоминании Китая иностранцы назовут лишь Пекин или Шанхай.

Однако художникам название этого города знакомо. Они скажут: «Владимир? Знаем-знаем!» В России есть известная на весь мир школа живописи — Владимирская школа. Видите, все-таки есть связь с искусством!

Находясь во Владимире, ты понимаешь, почему именно здесь появилась Владимирская школа живописи с ее насыщенными красками и четкой композицией. Здесь ты оказываешься в атмосфере яркого цвета, прежде всего, — синего и белого. На фоне лазоревого неба возвышаются белоснежные каменные храмы. Именно они и монастыри представляют специфику Владимира. Белокаменные церкви высятся повсюду, просто возьми фотоаппарат и в любом уголке увидишь их — в центре и на окраине города, в поле и даже на воде. Один прекраснейший храм как раз находится посреди водной глади, во время экскурсии по церквям я купила фото с его изображением. Я была потрясена увиденным на этом фото. Храм высотой два с половиной этажа, но, несмотря на старость и белокаменные стены, покрытые пятнами, он по-прежнему восхищает людей. Посреди сверкающей поверхности реки, омывающей его со всех сторон, в лучах заходящего солнца на куполе сияет золотой православный крест. В тот момент я подумала, что это самое прекрасное место в России. Уникальное, спокойное, завораживающее.

Однако увидеть эту красоту нелегко. Сначала нужно ехать более часа по здешним полям, но скажу вам честно, это время не будет потрачено напрасно. За пятнадцать дней моего пребывания в России только здесь я прочувствовала всю широту русских полей — необъятных, спокойных, плодородных. А еще в небольшой березовой роще женщины продавали русские традиционные платки. На ощупь эти платки напоминали кашемир. Когда десять лет назад мой муж ездил в Россию, то привез мне такой темно-серый платок, мне он так нравился, что жалко было носить, и в итоге его поела моль. Пересекая эти поля на пути к тому храму, невольно вспомнились знакомые с детства русские народные песни. Эти знакомые мелодии строка за строкой прорастали в сердце с каждым шагом по русскому полю. Как давно у меня не было таких прекрасных ощущений!

В другом белокаменном храме одного монастыря я услышала самое восхитительное мужское пение. Этот храм был простой и без лишних украшений, и песня была тоже простая, но звучала так, словно пела сама природа — чисто и негромко, своей чистотой напоминая младенца. Пятеро священников в черных одеждах стояли в центре храма, один запевал, остальные подхватывали. Боже, я никогда не слышала такого чистого, без единого фальшивого звука, пения! Они исполняли религиозное произведение, и их голоса поднимались вверх, к куполу. Когда я стояла там, в такой атмосфере, у меня появилось ощущение, что рай должен быть именно таким.

Пушкин здесь повсюду. В Царскосельском парке — Пушкин, подпирающий голову рукой и погруженный в думы; в сквере в центре Санкт-Петербурга — Пушкин, взмахивающий правой рукой; на Арбате в Москве — худой и невысокий Пушкин со своей красавицей-женой. В блистательном XIX веке в России было множество деятелей искусства, но никто не смог сравниться с Пушкиным по значимости. Судя по всему, талант, пылкость, смелость, романтизм — это те качества, которые любят русские, и именно они соединились в личности Пушкина.

В детстве я часто переписывала от руки стихи Пушкина. Его произведения «Царское село» и «Моя родословная» я записывала в отдельную тетрадку с мягкой обложкой. А еще мне очень нравилась повесть «Станционный смотритель». Наше поколение выросло на русской литературе и музыке. И такое наше глубокое отношение русская молодежь вряд ли поймет: человек из другой страны, говорящий на ином языке и вообще азиат, принадлежащий к другой этнической группе, и так хорошо знает их культуру — это может показаться им чем-то абсурдным.

Я побывала в петербургском Зимнем дворце и в московском Кремле; я думала о том, что когда-то талантливый поэт жил среди этого сияющего великолепия. А ведь еще есть русский балет и русские красавицы. Дом Пушкина находился рядом с Зимним дворцом, и каждый день поэт проходил по блистательной Дворцовой площади. Интересно, каково это — жить в таком месте? Писать стихи и отправиться на дуэль ради женщины и чести, а потом, после смерти — повсюду твои статуи. Его жизнь навечно запечатлелась в его поэзии. В исторических материалах сказано, что прототипом Анны Карениной в одноименном романе Толстого стала дочь Пушкина. Дочь красавицы тоже выросла красавицей, но из-за того, что муж злоупотреблял алкоголем, лицо ее всегда было печально. Говорят, ее темперамент и меланхолия тронули Толстого, и она стала прототипом персонажа его романа.

Время течет, словно вода. Свет талантов XIX века окутывает нас, наши мысли, жизни, чувство прекрасного, а также наши горести и радости. «Свет» — так говорят оптимисты, пессимист же скажет «тень» либо «груз». Эти таланты всегда находятся перед нами, заставляя нас почтительно склонять головы, ощущая, что в нашей жизни и в жизни любимых людей чего-то не хватает. Так, например, перед лицом Толстого нам кажется, что наша жизнь недостаточно суровая, а перед Пушкиным — что в ней не хватает романтизма или любви, способной потрясти небо и землю. Сейчас русские кажутся грустными, и, должно быть, их грусть оправдана, ведь столько талантов довлеет над их головами, насмехаясь над их жизнью, которая оставляет желать лучшего.

Талант выбирается Богом, благодаря ему ты излучаешь свет, испытываешь страдания и погибаешь. Вспомним талантливого человека из нашей страны — А-Бина[62], а ведь ему даже памятник не поставили. Он был очень талантлив, а его «Луна над источником»[63] звучала словно голос самой природы. Не знаю, правильно ли так говорить. Обычно словами «звуки природы» мы описываем какие-то вещи, не относящиеся к этому грешному миру, но музыка А-Бина полна страданий, и поэтому я все равно считаю, что она — голос природы.

«Область Чаочжоу, к югу от нее море»[106].

В детстве, читая такие стихи, я проникся Чаочжоу.

Чаочжоу стал моим наваждением, моей привязанностью к родным местам.

Тонкий и тихий говор, утонченные арии, постные яства, древние усадьбы, а еще учтивые местные нравы и обычай передавать книги из поколения в поколение — все это сложилось в уникальную культуру.

Я был взращен этой культурой. Тут мне вспоминается матушка, вспоминается молоко, которым она вскормила своих детей.

Река Ханьцзян — это мать-река Чаочжоу. Я часто с удовольствием отправлялся прогуляться на ее спокойные и уютные берега, поразмыслить о судьбе Чаочжоу, обдумать, почему эта земля породила такую культуру, а еще отыскать ответ на вопрос, почему в человечестве появилась такая общность, как «чаочжоусцы».

Чаочжоу влюбляет в себя. Оставшиеся с древних времен храмы часто невольно переносят вас в историю. Они спокойно рассказывают вам о взлетах и падениях, о расцвете и увядании, излагают, что правда, а что ложь.

Входя в эти храмы, ты как будто переносишься в собственное детство, переносишься в глубины себя.

Таков человек — одной ногой он увяз в мирском, а другой вступил в мир духовный.

Воспоминания детства воистину прекрасны. Они как мечты, сопровождающие человека всю жизнь.

Чаочжоусцы любят мечтать. Может быть, это связано с историей Чаочжоу и с его культурой. Как гласит изречение, «коли земля худая, то сажай кипарис и сосну; если бедна семья, то вели сыновьям учиться». Учиться ведь нужно для воплощения мечты, воплощения идеалов человека.

Годы быстро летят, детство далеко позади. Можно ли его вернуть? Что оно дарит, оставаясь в сердце, — радость? Или тепло? Или тихую грусть?..

Сейчас я все также часто хожу туда, где бывал в детстве, чтобы вернуть свою потерянную искренность, свою непорочную детскость. Мне кажется, что если в обществе кому-то недостает искренности, то разве сможет он устоять на ногах? Если страна или нация утратили детскую устремленность к знаниям и совершенствованию, то разве смогут они долго процветать и не впасть в упадок?!

Укрытый мелким мартовским дождем Чаочжоу — лучшее место для поездки. В это время хорошо, раскрыв зонтик и подбирая под его защиту пятки, погулять среди изумрудной зелени старых акаций на улице Вэньсинлу, послушать шелест дождя, скатывающегося с листьев деревьев. С одной стороны находится красная стена училища при Храме Конфуция, украшенная окнами в виде цветочного узора и карнизом, с которого каплет вода. По другую сторону — черные лакированные ворота сада семьи Сунов, вывеска которого выполнена из резного камня. Если неторопливо пройтись по тихой-тихой асфальтовой улочке до самого ее конца, то передо мной вся в воде, но от этого не менее величественная, предстанет обновленная и изысканная усадьба — резиденция семейства Чжо.

О, Чаочжоу, за тысячу шестьсот лет на тридцати шести твоих улицах и в ста двадцати четырех переулках сколько усадеб разных эпох и династий скрылось под завесью дождя, сколько шелковых и хлопковых зонтов под твоей нежной моросью и зеленью искали в глубине твоих нешироких переулков резиденцию Сюя — зятя сунского императора, усадьбу минского министра Хуана…

Под дождем в неге и безмятежности брожу по чаочжоуским дворам. В узких переулочках, где прежний гранит залит цементным покрытием, друг на друга нанизаны ворота. В жилищах Чаочжоу издавна ценили композицию и обстановку. При входе стоит защитный экран, украшенный деревянной резьбой, обойдя его, оказываешься перед шестистворчатой резной дверью в гостиную; во внутреннем дворике стоит керамический чан, где выращивают лотосы, а на деревянных колоннах висят черные лакированные доски с золотыми парными надписями. Полураскрытый зонт из черного шелка, узкая-преузкая цветочная аллейка влекут вас дальше к воротам другого семейства.

Так, с юга города до самой его северной точки, под дождевую капель с карнизных цветов, под шелест учтивых приглашений зайти на чай, я дом за домом обошел весь Чаочжоу, познакомился с ним.

Чаочжоу — это мир дождя. Весной, летом, осенью и зимой — на все четыре сезона приходится двести дождливых дней. На улицах и в переулках, на работу и домой, под дребезжащие звонки велосипедистов в цветных дождевиках, потихоньку и спокойненько, приподнявшись на цыпочки, идут, открыв зонты, прохожие.

Парящая в воздухе морось пропитала чистую и незатейливую культуру Чаочжоу, накопилась в местных горах и водах.

Протяжные мелодии чаочжоуской оперы за долгие пятьсот лет своей истории прославили ее как одну из десяти главных оперных школ Китая. Тонкие-претонкие голоса и покачивающаяся, словно ива на ветру, поступь актеров, похоже, берут начало в шелестящем местном говоре и неторопливой походке под зонтом. Дочь известной гуандунской писательницы Хуан Цинъюнь[107], побывав в Чаочжоу, была очарована свежестью здешней культуры и, едва вернувшись в «город баранов»[108], стала донимать свою маму: «Как так, не может же в Чаочжоу жить какой-то другой народ?»

Но более всего во вскормленной влажным климатом культуре Чаочжоу не оставляет равнодушным ажурная вышивка по шелку местных женщин. В старые времена по здешним обычаям девушкам из богатых семейств не полагалось днем показываться на улице, а дочерям из очень богатых семей еще и не пристало ходить пешком, вот и приходилось им день-деньской заниматься рукоделием. Маленькие девочки с пяти-семилетнего возраста по многоцветным образцам начинают свое обучение. Полуторатысячелетние традиции определили изящество нравов, и все женщины Чаочжоу овладели вышивкой. Странствуя по бесконечным переплетающимся улочкам и переулкам Чаочжоу, часто можно увидеть, как за полуоткрытыми воротами собираются две-три девушки — одна скамейка, две подушки, несколько круглых лекал, нежные пальчики — так в галереях перед домами молодые вышивальщицы, крепко держа иглы, проворно проходятся ими по поверхности полотна и тихонько болтают.

Чаочжоуские женщины большие мастерицы не только в вышивке, но и в нарядах, для одной головы могут придумать семь-восемь причесок. Больше всего радует глаз — цветок в волосах. Молодые девушки украшают волосы красными цветами вроде розы или гибискуса, а женщины среднего возраста и постарше вставляют в прическу один-два, а то и целый пучок ароматных цветов магнолии или жасмина. И потому неудивительно, что с четырех утра на уличных рынках появляются старушки, расставляющие лотки со свежими цветами, а в глубине переулков ходят девчушки с цветочными корзинками, звонко зазывающие покупателей. Из-за климата и культуры все чаочжоуские женщины носят сандалии на деревянной подошве. Чаочжоу находится в субтропиках, погода здесь мягкая и дождливая, в деревянной обуви можно избежать сырости, а когда помоешься и наденешь деревянные сандалии на босу ногу, то это очень приятно. При ночной прогулке стук деревянных сандалий слышен далеко, и в тихих переулках злодеям трудно втихаря творить свои паскудства. В такой атмосфере чаочжоуские женщины с иглой в руках и лекалами перед глазами взрастили в себе умиротворенный характер и утонченные умения в вышивке.

Древний Чаочжоу — это и мир воды. Здесь есть Восточное озеро, Западное озеро и восемнадцать прудов. Спокойная и чистая гладь этих вод вскормила народные нравы Чаочжоу. Ранней весной в марте, когда обильно идут благодатные дожди, водоемы покрываются рябью, а городок становится изумрудным. В это время на западе и на юге старого города у подножия городской стены радует глаз ожерелье прудов, отражающих свет — Пруд у Южного рва, Академический пруд, Пруд Цзоу Ци, Пруд Чэнь Ци. Когда я учился в начальной школе на юге города, то после звонка, оповещавшего о конце занятий, часто бегал на горку за Академическим прудом играть в прятки, а на берега Пруда Цзоу Ци мы ходили бросать камешки. Эти два озерца, находившиеся неподалеку от моей школы, что бы ни случилось, навсегда останутся в моем сердце.

Академический пруд — место, где хорошо искать тишины и обращаться помыслами к древности. Когда Хань Юй[109] управлял Чаочжоу, то вместе со знакомым монахом совершил немало благих деяний в Кумирне клацающих зубов, располагавшейся на берегу этого пруда. Когда народ встречал прибывшего на должность в Чаочжоу Хань Юя, в толпе был и этот монах, но его страшные зубы не понравились Хань Юю, и тот принял его за злодея. На следующий день монах выбил себе два зуба и отнес их в управу к Хань Юю, которого потряс этот поступок, и он приказал переименовать маленький храм на юге города в Кумирню клацающих зубов. История об этом жива уже более тысячи лет.

Хань Юй, писавший об упадке восьми династий и о путях укрепления Поднебесной, хотя и пробыл в Чаочжоу всего лишь восемь месяцев, однако обрел при жизни вековую славу благодаря своей поддержке образования, воспитания нравов, строительства дамбы, получившей его имя, внимания к сельскому хозяйству и, главное, благодаря эссе «Молитвенное обращение к крокодилу»[110]. «Без мудрейшего господина Ханя сердца людей остались бы дремучи»[111]. Не может ли статься, что сообразительность, утонченность, вдумчивость и стремление к знаниям жителей Чаочжоу являются благими плодами давней просветительской деятельности сановника Ханя? Неудивительно, что жители Чаочжоу с благодарностью вспоминают Хань Юя. Ныне многие из достопримечательностей Чаочжоу связаны с именем Хань Юя. В центре города проходит улица Чанлилу, на горе Хулушань выстроен Павильон почитания Хань Юя, у подножия горы Ханьшань расположена Кумирня господина Ханя, на дамбе Хань Юя расположена Терраса моления крокодилу, на реке Ханьцзян стоит связанный с легендами о Хань Юе мост Сянцзыцяо.

На самом деле мост Сянцзыцяо был построен уже в сунскую эпоху[112]. Он имеет двадцать четыре постоянные опоры и восемнадцать понтонов, поэтому ему не страшно стремительное течение; это такой плавучий мост, который можно поднять и опустить, открыть и закрыть. Строки из стихотворения «Восемь чудес Чаочжоу»[113] «Весенним утром дыбятся волны на реке Сянцзян, восемнадцать лодок замыкают картинный мост» как раз и описывают весенний подъем воды у моста. В местной частушке издревле поется: «Что за прелесть мост на реке Сян, при нем восемнадцать лодок и двадцать четыре опоры, на каждой опоре по красивой башне, вот только из двух ржавых буйволов один куда-то смылся». Куда же делся один из двух буйволов, поставленных на мосту для укрощения вод? Унесен весенним половодьем или же бык обрел бессмертие и устремился на Небо? Вот уж сколько лет поют эту частушку, а загадка так и не прояснилась. В прежние времена мост Сянцзыцяо служил и переправой, и местом для торга, на его двадцати четырех опорах имелось двадцать четыре терема или беседки. На пятистах метрах моста торговцы зарабатывали себе на жизнь, а под мостом стояли популярные в свое время увеселительные «лодки с навесами». Эти лодки всегда были украшены цветами, на них пели и танцевали сестричка Пу, девица Цзэн, Девятая тетушка Цзэн[114]… Говорят, что имена этих прекрасных и благоухающих обитательниц цветочных лодок из Чаочжоу «не уступали в славе красавицам с реки Циньхуай в Нанкине и гетерам с реки Чжуцзян».

Ныне же опоры, как и встарь, на месте, а вот под мостами по вечерам уже не слышится шелест ласковых голосов с «лодок с навесами».

Чаочжоу — это еще и мир колодцев. Дождь, пруды и колодцы внесли в эти места чистоту и одновременно смягчили чаочжоуские нравы. Утром и на закате пришедшие за водой юноши и девушки собирались вокруг колодцев, находившихся за усадьбами. Сколь прелестны узкое кирпичное око колодца, откуда доносится плеск воды, поросший зеленым мхом оголовок и растущее рядом с ним коричное дерево, выпускающее в марте нежную зелень. Колодезная вода в Чаочжоу по-особенному чиста и сладостна, из-за этого местные мужчины отличаются утонченной красотой, а женщины — кротким взглядом. Сочетание чудотворных гор и красивых вод, соединение мужского и женского начал превратило чаочжоуских мужчин в удивительных мастеров. Свидетельства тому — золоченая резьба в переулке Саньцзясян, поделки из соломы и бумажная вырезка с набережной Шандунти, цветные фонари и ароматические мешочки с улицы Кайюаньцзе, керамика с цветочным орнаментом из района Фэнси. Виртуозные мастера Чаочжоу ни в чем не уступают местным женщинам, искусным в вышивании по шелку. Взять только золоченую резьбу из переулка Саньцзясян, уже этот шедевр прославил их повсюду и на века. Эти мужчины деревянным молотком и стамеской вырезали в спокойном переулке, ведущем к шумной улице, историю древнего города, тихую народную песню и изящный дух чаочжоусцев.

Колодцы Чаочжоу неразрывно связаны со здешними каменными арками. Если миновать колодец усадьбы Чжо, что на улице Вэньсинлу, то под зеленой сенью фениксовых деревьев у ступеней моста Цзюбаньцяо найдется двуокий колодец, а неподалеку возвышается Арка четырех ученых. Отсюда до Нижнего рынка по улице Саньхуали чередой идут древние колодцы, старинные лавки и известные арки, как говорится: «Лучшее в Поднебесной — это Чаочжоу».

Каждый из колодцев овеян своей легендой. Ставший достопримечательностью Лотосовый колодец славен тем, что ровно в полдень в его кристально-чистых глубинах распускаются лотосы. У Колодца долга другая история. Семьсот лет назад, когда спасавшийся от монгольских войск сунский император Чжао Бин, изнывая от голода и жажды, проходил рядом, из колодца вдруг хлынула вода, и ее можно было черпать рукой. Находившийся в отчаянном положении император, глядя на выплескивающуюся чистую колодезную воду, оперся на колодец и невольно зарыдал: «Даже колодец исполнен чувства долга к государю, как же мне его отблагодарить?» Бегство минской красавицы Хуан Унян с талантливым юношей из Цюаньчжоу Чэнь Санем связано с древним колодцем в районе Хуаюаньсян на западе города. Именно у этого колодца девушка бросила одну из своих вышитых туфелек, чтобы все подумали, что она утопилась, а сама сбежала к возлюбленному на юг провинции Фуцзянь. Не знаю, жалко ли было расставаться с городом красавице Хуан Унян, когда с вышитой сумочкой в руке она изящно проходила через девяносто шесть арок Чаочжоу.

«Прекрасные горы, красивые воды привлекают гостей, после тумана и дождей возвращается ясная погода» — так описаны красоты и нравы Чаочжоу на парных надписях, выполненных уставным почерком темно-лотосового цвета и украшающих Беседку Солнца и дождя на Западном озере. Западных озер в Поднебесной аж тридцать шесть, но резьба на скалах Западного озера в Чаочжоу удивительна и неповторима. На площади в восемь километров на озерных скалах находятся двести двадцать пять памятников резьбы. Они охватывают тысячу триста лет династий Тан, Сун, Юань, Мин и Цин. Эти стихи, воззвания и предостережения рассказывают об историческом прошлом Чаочжоу. В этом городе родились два лауреата дворцовых экзаменов[115], его удостаивали посещением десять первых министров; здесь были вскормлены сто восемьдесят два обладателя высшей ученой степени, и в каждом доме не затихает шелест перелистываемых при чтении страниц. Как гласит известное изречение, «коли земля худая, то сажай кипарис и сосну; если бедна семья, то вели сыновьям учиться». Со времен династий Тан и Сун здесь из поколения в поколение почиталась ученость и передавались книги. Неудивительно, что ученики в Чаочжоу год за годом и месяц за месяцем не ослабляли усилий в учебе. Подобная устремленность к учебе дошла и до наших дней, результаты выпускных экзаменов в школах Чаочжоу зачастую лучшие в Гуандуне.

О, Чаочжоу, Чаочжоу, сегодня, вчитываясь в тебя, как в книгу с историей в тысячу семьсот лет, я не смог сдержать себя и написал любимому городу эту оду — «Укрытый дождем Чаочжоу».

На западном берегу озера Дунтинху, где в него впадают реки Сянцзян[116] и Цзыцзян[117], возвышается городок с тысячелетней историей под названием Линьцзыкоу. Окружающие его реки и озера создали удобную сеть транспортных артерий: тут много лодок, сплавляемого по воде леса и бамбуковых плотов, а также много барабанщиков-плотогонов, которые трудом на воде зарабатывают себе пропитание. «Днем повсюду тысячи плотогонов, по ночам тысячи светильников» — так можно описать былой облик древнего поселения.

Из года в год поколения сильных, мускулистых, с почерневшей на солнце кожей плотогонов, отличающихся широким необузданным нравом, тянут перекинутые через плечо канаты, сжимают в руках крюки, едут верхом на плывущих по реке бревнах, живут в домах, стоящих на высоких сваях в воде, едят из подвешенных котелков, несут с собой сплетенные из бамбука туеса с вином, обнимают хунаньских девушек и выкрикивают бурлацкие запевки… Среди великих рек и озер ищут они тепла и пропитания. Это могучая, окутанная тайной культура тысячелетиями существовала на воде, в книгах этих людей описывают эпитетами «трудолюбивые», «смелые», «мудрые», «несгибаемые», «преданные», «отважные».

Кроме прозвища «почтенный барабанщик-плотогон» их еще называют «тягловыми гостями», «тягловыми рабочими», а иногда — «стариной, что тащит плот» или «стариной барабанщиком с плота». Даос по фамилии Гань, который присматривает за храмом у озера Дунтинху в городке Линьцзыкоу, рассказал нам, что их называют «почтенными барабанщиками-плотогонами» только в районе слияния рек Сянцзян и Цзыцзян по той простой причине, что там укладка плотов идет под бой барабана. Под барабан плотогоны опускают багры и спускают на воду бревна; барабанный бой придает им сил.

Старинный городок Линьцзыкоу был основан еще при династии Восточная Цзинь (317–420) и с древности играет роль транспортного узла в южной части озера Дунтинху. Здесь располагалась крупнейшая пристань, на которой велась меновая торговля товарами из северных и южных провинций страны. Береговая линия озера образует изгиб, что делает географическое положение этой местности удобным для постройки пристани, с запада впадает река Цзяцзян, с востока — река Сянцзян, на север простирается озеро Дунтинху; если плыть по нему вниз, то доберешься до самой Янцзы. С севера Гуанси, востока Сычуани, востока Гуйчжоу, запада Хунани прибывают сюда непрекращающимся потоком тунговое масло, лесоматериалы, бамбук мосо, каменный уголь, коровьи шкуры, свиная щетина, табак, ртуть, лечебные травы, даже опиум и прочие товары из горных мест. Они прибывают в этот пункт транзита, после чего часть из них отправится на север по озеру Дунтинху до Юэяна[118] и Уханя и дальше до Нанкина и Шанхая; другая часть отправится на восток по реке Сянцзян в города Чанша, Чжучжоу, Сянтань, Хэнъян, Юнчжоу[119], дойдет до провинций Гуандун и Гуанси. Доставленные сюда по воздуху из крупных городов пищевая соль, хлопковая пряжа, отрезы тканей, керосин, лекарства, мыло, стиральный порошок, сахар и другие бытовые товары, а также машины и оборудование уже на следующий день проходят распределение на потоки. Больше всего прибывает сюда из провинций Юньнань, Гуйчжоу, Сычуань, с юга и севера Хунани, а также Гуанси и Гуандуна плотов с древесиной, бамбуком и лодок из горбыля (грубые доски без обработки рубанком и тунговым маслом сбивают гвоздями вместе, в пункте назначения сначала распродают товар, который привезла лодка, затем разбирают ее на доски и тоже продают как сырье). В день их прибывает более сотни. Толпятся и теснят друг друга тысячи судов, сотнями рядов выстроены плоты с деревом, что в стихах описано так: «Сотни плотов идут по озерам и рекам вниз, широким потоком спешат к реке Цзыцзян».

На небе мириады звезд, бескрайни водные просторы, отражение месяца рябит в клокочущих волнах, оставляемых плотами. Изо дня в день тут поджидают корабли, заводят плоты в доки и заводи старого города, нанимают лодочников и плотогонов, подыскивают рулевых и мастеров ритуала (это барабанщики-плотогоны, которые могут совершать магические действия), криками подзывают носильщиков и кули с корзинами, не счесть хозяев лодок, арендующих мачты, паруса, рули… Они здесь родились, прожили и умерли, они прекрасно знают географию этого водного края с его бесчисленными реками и озерами. Эти храбрые и решительные моряки из древнего городка не глядя управляют лодкой, все они мастера плотового сплава. Прежде чем малые плоты из древесины и бамбука спустятся сверху по течению в озеро Дунтинху, их собирают в более крупные партии. Либо проводят перегрузку с больших лодок и барж, идущих против течения с больших рек и озер, на малые, чтобы те могли зайти в узкие протоки; здесь человеческий труд заменяет машины… И так из года в год. Вот почему в этом древнем городе зародилась профессия «почтенного барабанщика-плотогона», который живет на воде и, работая на ней, зарабатывает себе на пропитание. В этих богатых водоемами местах односельчане привыкли называть всех тех, кто кормится с воды, «почтенными барабанщиками-плотогонами».

По статистике, за последнюю тысячу лет количество людей, живущих в городе Линьцзыкоу, превышало три тысячи человек, нередко достигая пяти тысяч. Среди них больше половины населения составляли плотогоны-барабанщики, рулевые, гребцы, а также «босоногие носильщики с корзинами», участвующие в сооружении плотов, отборе и доставке товара. Часть населения составляли ремесленники: плотники, кузнецы, производители бамбуковых изделий, медники. Работа остальных мужчин и женщин, занятых в чайных домах, кабачках, музыкальных труппах, домах «весенних радостей» и «украденной блаженствами души» и ресторанчиках хунаньской кухни, также была связана с жизнью моряков. Из храма у озера Дунтинху, обнесенного синей стеной с желтой черепицей, за исключением нескольких дней, когда наложено табу на управление лодками и плотами (это пятый, четырнадцатый и двадцать третий дни каждого лунного месяца), почти постоянно доносятся звуки гонгов, барабанов, взрывающихся хлопушек, звонкие голоса молящихся монахов, не стихают громкие запевки плотогонов… Особенно громко выкрикивают они запевку «Плотогонов реки Цзыцзян», и, кажется, будто сотрясаются горы. В ней есть такие слова:

В Поднебесной чудесные горы и реки, много отмелей на Цзыцзян. На «раз, два!» — поднимай мачту, на «раз, два, три!» — растягивай парус. Кому ведомы радости и тяготы плотогона? Девушке, что ждет, когда спущусь на юг Янцзы. Коварны подводные рифы и мели, прошел тысячу ли по озеру Дунтинху и обернулся за день…

В водном краю много даосских и буддистских храмов, крепки религиозные верования, почти в каждом доме есть алтарь, все совершают поклонение предкам. Об этом в древней книге было сказано: «Характером люди из Чу тверды и стойки, любят приносить жертвы духам». Поэтому ритуалы поднимания и опускания плота, проводимые барабанщиками-плотогонами, стали такими изощренными. Человек, который отвечает за запуск плотов, называется мастером по ритуалу. Сначала он должен провести наблюдение за небесными знамениями, на основании чего выбирает день и час, благоприятные для начала работ. Затем на берегу у храма озера Дунтинху возводят алтарь, на него плотогоны выкладывают ароматные палочки и свечи, бумажные деньги для поднесения богам, а также сваренную курицу и свиную голову. Кроме того, нужны еще фрукты, рисовая водка, зеленый чай. По четырем углам столика с подношениями, а также в землю мастер ритуала втыкает пять палочек из сандалового дерева, зажигает пять свечей белого цвета, призывает «духов пяти сторон» (это предок-учитель горы Мао-шань почтенный господин Ли, предок-учитель плотогонов, бессмертный учитель Железный бык, а также дух реки и дух местности Туди). Сразу после этого барабанщики-плотогоны выстраиваются за мастером ритуала, повернувшись лицом к табличкам с именами божеств, выглядят они при этом очень серьезно, бормочут слова молитвы: «Сегодня у храма такого-то в такой-то местности собралось столько-то человек, плоты или лодки отправятся туда-то, молим богов сделать наш путь спокойным, послать попутный ветер, пусть реки станут полноводными, без перекатов и запруд». Помолившись богам, лодочники съедают курицу и свиную голову — буквально это называется «жертвоприношением зубам», или «пиром по особому поводу», еще такую трапезу называют «угощением перед поднятием плота». Курицу, или «голову феникса» (ее еще называют «головой пары фениксов»), предназначают тому, кто управляет лодкой с помощью бамбукового шеста. Куриная голова обозначает «главу», то есть отвечающего за направление движения, и имеет значение пожелания удачи. Глаза и уши свиньи с почтением отдают рулевому, который съедает их с вином, — тем самым выражают пожелание, чтобы его глаза были зоркими и ничего не проглядели, а уши не упустили ни одного звука, тогда плот сможет без происшествий добраться до пункта назначения.

Ритуал спускания плота на воду привлекает большие толпы жителей городка и моряков. Видя собравшуюся публику, мастер ритуала может продемонстрировать несколько переданных ему предками волшебных приемов, добавив тем самым оживления. Например, трюк с переноской воды в ведре без дна. Молодой моряк шестнадцати-семнадцати лет медленно спускается с дамбы с двумя большими ведрами без днища и останавливается перед публикой. И тут старейший барабанщик-плотогон, мастер по ритуалу, рисует пальцем в воздухе знаки и произносит заклинания, после чего молодой ученик вновь не спеша подходит к стоящему у берега плоту, медленно наклоняется и наполняет ведра водой. Затем опять без спешки возвращается назад, проходя мимо зевак — из двух полных ведер без днища не выливается ни капли воды. Или же волшебство с усмирением петуха. Один из плотогонов приносит предназначенного в качестве жертвоприношения петуха, над головой которого мастер по ритуалу сначала сжигает три листа бумажных жертвенных денег, затем вырывает из головы птицы три перышка и произносит «заклинание перерождения». В нем сказано: «Это не простой, а священный петух, ниспосланный матушкой-императрицей, может изгонять нечистую силу и демонов, покоряет призраков восьми сторон света…» На этого петуха мастер ритуала указывает пальцем и произносит заклинание, после чего птица больше не кричит и не шевелится, даже зрачки ее неподвижны — сама покорность. Ноги и крылья петуха освобождают от веревок, сажают на землю. Как бы ни кричали вокруг люди, петух даже не шелохнется.

Выход плотов обязательно сопровождается боем гонгов, их называют «гонгами зачина», они предупреждают все находящиеся неподалеку лодки о том, что надо быть внимательными во избежание столкновений. Когда плот готовится к сплаву вниз по реке Цзыцзян, часто бьют в барабаны, отдавая тем самым команды, поднимая боевое настроение, укрепляя бодрость духа. Обычно, как только звук дойдет от пристани у храма до переулка Барабанного боя, возле которого причаливают перевалочные судна, делается пауза, между двумя этими пунктами расстояние примерно в четыреста метров. Связано это с опасением испугать слишком громкими звуками Царя драконов из храма у озера Дунтинху. Разгневанный Царь драконов может послать сильнейшие ливни и ветры, что неблагоприятно для судоходства. Весь оставшийся путь по озеру для управления навигацией плотогоны используют гонги вместо барабанов.

Перед отправкой плота плотогоны заливают себе в глотку водку из зерна, после чего с криками и гиканьем запрыгивают на плот, одновременно начиная работать бамбуковыми шестами; плот из бревен отчаливает от берега и медленно движется вперед. Самое страшное во время сплава — если бревна разойдутся или судно пойдет ко дну, поэтому на все действия и слова на плоту накладывается много табу и ограничений. Ни в коем случае нельзя употреблять такие слова, как «перевернуть», «тонуть», «разойтись», «бить», «перевернуться», «укатиться», а также их омонимы[120]. Предметы на плоту нельзя класть горизонтально, перед началом и по окончании сплава нельзя просушивать женскую одежду, черпать рис крышкой от котла или беспричинно стучать по мискам и тарелкам. Во время сплава моряки под бой барабана часто распевают арии из пьесы «Избиение золотой веткой», но слово «бить» произносить нельзя, его заменяют на выражение «молочение золотой веткой». Если волны невысокие, и плот идет ровно, то плотогоны заводят известные всем запевки с реки Цзыцзян, что помогает прогнать одиночество и побороть усталость. Обычно начинает пение кормчий с шестом, стоящий на носу плота: «Хей хей эгегей! Хорошо сплавляться в марте, раз сходил, второй вернулся, а там и на третий сплав пошел. Как не полюбить сестричку из терема на воде, любовь весенним вихрем ударила мне в грудь, ударила мне в грудь». Тут же плотогон, стоящий в хвосте, подхватывает запевку: «Хей хей эгегей! Разойдитесь, тучи, разойдись, туман, синий дракон спускается вниз по реке, несусь на облаках, еду на тумане, бревна, вставайте в ряд. Сестричка из терема на воде, какая ты послушная! Кто другой стучит в твою дверь, им не откроешь, ждешь, когда постучится старший братишка…»

Озеро Дунтинху так обширно и широко, что не видать берегов, на нем часто случаются штормы и подстерегают опасности. В «Песне о шторме на Дунтинху» есть такие слова: с «девятого дня первого месяца начинается шторм Яшмового императора», заканчивается «взметающим реку штормом на двадцатый день двенадцатого месяца», всего за год бывает около двадцати штормов. В песне поется: «Дунтинху широко и далеко, как вздыбятся и опустятся волны, не видать солнца, коли ветра нет, волны высотой в три чи[121], при ветре высотой в три чжана[122], чуть замешкался, разойдутся бревна, лодка перевернется, и все пойдут на корм рыбам». Видя начало шторма, хозяин судна (обычно вместе с плотогонами сплавляется один из владельцев) начинает бить в гонг, кланяться, стоя на коленях, возжигает курения и отрубает курице голову, моля богов о защите. После того как опасность миновала, обычно не благодарят богов за исполнение обета, связано это с поверьем о том, что «по озеру проплывают мелкие скупцы, жадные до денег, они дают богам беспорядочные клятвы и обеты». А ведь не кто иной как барабанщики-плотогоны находятся перед лицом самой большой опасности. Приближаясь к опасной отмели или водовороту, почтенные плотогоны начинают отчаянно колотить в гонг, выкрикивая в один голос: «Держи шесты!», «Греби веслом!»; лица у моряков гневные и суровые, они стоят по краям плота, который мотает из стороны в сторону, на них обрушиваются огромные волны, порой они дружно кладут шесты на плечо как копья и выкрикивают: «Шест! Шест!» И тут же зазвенят несколько гонгов, загремят подобно раскату грома голоса: «Первый шест, стоп! Второй шест, зацепляй! Третий шест, упрись намертво! Бряц, бряц, бряц! Ух, ух, ух!» На лицах полная сосредоточенность на работе: когда необходимо просто выжить и преодолеть опасность, все мысли о богатстве, славе, любви и ненависти отброшены прочь. Остаются только долг и ответственность!

В былые годы почтенные барабанщики-плотогоны из города Линьцзыкоу принадлежали к разным разрядам. У каждого разряда была своя цена за работу, которую писали на листочках красной бумаги и вывешивали на всеобщее обозрение на стенах храма у озера Дунтинху, тем самым показывая, что «ни старик, ни младенец не будут обмануты». Разряды носили название «золотого», «серебряного», «медного», «железного». Барабанщики-плотогоны золотого разряда совершали сплав из Линьцзыкоу по озеру Дунтинху до города Ханькоу или шли на запад провинции Хунань против течения, что занимало два-три дня и стоило сто серебряных юаней; для серебряного разряда плата составляла пятьдесят юаней, а для медного — всего тридцать юаней. Принадлежащих к железному разряду называли еще «бурлаками» или «жилетами» (чтобы уменьшить трение веревки о плечи, бурлаки надевают жилеты, защищающие плечи), их заработок составляет всего шесть-десять юаней. Неудивительно, что многие завидуют большим заработкам плотогонов золотого разряда, приговаривая: «Девушки из теремов на воде сойдут для картин, серебро почтенных барабанщиков-плотогонов высится башней».

Мужчины, чья жизнь проходит рядом с водой, с детства учатся управлять плотами и кораблем, пересекать реки и хорошо плавать. Чтобы из простых моряков подняться до уважаемого и почитаемого всеми барабанщика-плотогона золотого разряда, нужно всю жизнь прилагать для этого усилия — это может быть борьба не на жизнь, а на смерть. Нужно не только быть физически крепким, обладать недюжинной силой, выдержкой и терпением, но еще и знать все о воде, владеть хитростями и приемами управления плотами и судами, разбираться в знаках небес, то есть в астрономии, небесных явлениях и в географии. Посмотрев в небо, увидеть расположение звезд и направление ветра, а осмотревшись вокруг, определить, будет ли сильный ветер, дождь или шторм. Более того, надо обладать знаниями о традиционной медицине, шаманских практиках, колдовстве и ядах, ритуалах поклонения богам. Конечно, не отнять и таких требований к членам золотого разряда, как справедливость и добросердечность, умение быть сплоченными и организованными, обладать талантом к управлению и личным обаянием… Наверное, поэтому в древнем городке, пусть таком обветшалом, но еще сохраняющем очарование старины и дух таинственности, до сих пор стоят четыре храма предкам-покровителям золотого разряда плотогонов, в которых перед именными табличками совершают поклонение «мудрости», «храбрости», «преданности» и «честности». Мудрость воплощает господин Гань-гун, храбрость — господин Лю-гун, преданность — господин И-гун, честность и братство — господин Вань-гун. Про этих людей можно сказать строками из классики: «Пригласили почтенных господ в прославляющий их подвиги и деяния Зал вознесенных к облакам, среди них книжники с кормлением в десять тысяч дворов»[123].

Полное имя храбреца господина Лю-гуна — Лю Хушэн, он с детства обучался боевым искусствам, преуспел в таких техниках, как «кулак с блуждающим следом»[124], ушу с горы Мэйшань, тайцзицюань[125], прекрасно владел такими видами гибкого и твердого оружия, как кинжал, пика, грабли, палка. Как-то раз он сплавлялся против течения вверх по реке Цзыцзян вместе с барабанщиками-плотогонами и шестнадцатью шестовыми. На их пути была опасная каменистая отмель под названием «Львиные скалы», бригада Лю-гуна вела за собой всю группу. Подобно луку, готовому выпустить стрелу, плотогоны вцепились пальцами и уперлись ногами в бревна плота, почти прижавшись к нему всем телом, так они медленно передвигались вперед, ведь на них висело бремя ответственности в тысячу цзиней, устали так, что чуть не харкали кровью, но не отступили ни на шаг, продержались больше четырех часов. Если бы ведущая бригада плотогонов сделала хоть шаг назад, это повлекло бы за собой опрокидывание идущих вслед за ними лодок и даже уничтожение плотов и гибель людей. Об опасностях Львиных скал есть такие стихотворные строки:

У поэта Цзю Чуаня есть «Баллада об отмелях на Цзыцзян», в которой поется так:

В другой раз во время сплава случился ливневый паводок, на плоты с шумом обрушивались огромные волны, стало понятно, что моряк, отвечающий за кормовые весла, не справляется, возникла реальная угроза того, что плот рассыплется… Господин Лю в несколько прыжков примчался в хвостовую часть плота и начал изо всех сил выворачивать весла; намотанный на весло канат отдавил ему мизинец, но тот так и не отпустил рук… Или еще такой случай: несколько беглых солдат устроили дебош на плавучей пристани на реке Цзыцзян. Слухи об этом донеслись до господина Лю, он поднял с земли и понес две каменных колонны для швартовки, каждая весом более ста килограммов, казалось, он не шагает, а летит, руки не дрожали, одышки не было. Он грохнул эти камни рядом с двумя смутьянами, которые тут же в страхе отступили назад.

Мало кто из почтенных барабанщиков-плотогонов силен в грамоте или похвастает высоким уровнем образования; в повседневной жизни они немногословны, едва ли станут высказывать какие-либо глубокие истины, но все они уважают общие интересы, готовы пожертвовать личным и малым ради общего блага, исполнены чувства национальной гордости и любви к родине. Это случилось в сентябре 1941 года во время второй обороны города Чанша: рота с одного японского десантного катера прошла от Юэяна через озеро Дунтинху, приблизившись вплотную к городку Линьцзыкоу, намереваясь продолжить движение по реке Цзыцзян в южном направлении. Об этом стало известно представителю золотого разряда барабанщиков-плотогонов по имени И Дагуан. Он повел за собой пятьсот собратьев, плотогонов и моряков, которые привели к устью реки сотню судов, рыболовных плотов и плавучих пристаней. Кроме того, бревнами из нескольких десятков плотов они заблокировали проход по реке. Господин И-гун даже снес стоящий на высоких сваях в воде столетней давности дом своей семьи, а толстые деревянные колонны, служившие опорами, бросил посередине реки, на них прикрепил самодельные подводные мины, железные крюки, бамбуковые колья и другие предметы, мешающие движению. В результате рота с вражеского десантного катера застряла в устье реки Цзыцзян рядом с древним городком Линьцзыкоу на неделю, еще два десантных катера были подорваны подводными минами, которые И-гун изготовил сам. Поэтому позже господина И не только пригласили на торжественную церемонию принятия капитуляции японской армии, которая проводилась в уездном городе, его лично встречал и благодарил принимавший капитуляцию командир дивизии от партии Гоминьдан Ян Ботао. Через какое-то время односельчане собрали средства и материалы и возвели храм в честь господина И-гуна еще при его жизни, где поклоняются «преданности».

С давних времен говорят о том, что на пути кораблей и плотов лежат семь опасностей. Только на отрезке реки длиной в сто ли между уездом Синьхуа из округа Баоцинфу[126] и городом Линьцзыкоу насчитывается семьдесят два опасных переката. На территории уезда, начиная от порта камфорного дерева, где есть пост Вэньцзин-ган, до пруда Тростниковой рощи на реке Сянцзян, всего на нескольких десятках ли встречается девять поворотов и тридцать шесть излучин. Излучины извилисты, течение здесь быстрое, очень много водоворотов и часты подводные течения. Как говорят моряки: «Тебя уничтожат семь из десяти напастей». В песне есть слова: «Отмели духов и водяные орехи в излучинах — люди не работают в поле, круглый год живут за счет перевернувшихся кораблей». Речь идет о том, что живущие неподалеку от двух этих мест люди так часто спасают людей и вылавливают вещи из воды, что им некогда обрабатывать поля, а не о том, что они радуются чужой беде. Вот почему кто-то описал профессию барабанщика-плотогона такими словами: «Тех, кто строит дома-пещеры, хоронят живыми под обвалами, а коли умрет тот, кто управляет лодкой, его некому похоронить». Течение на больших реках и озерах стремительное, если случилась беда, то тела отыскать очень сложно. Кто-то так развил эту мысль: «В жизни людей три тяжких дела — ковка железа, управление плотом и изготовление соевого сыра тофу»; «Знающий воду — умрет на воде, владеющий ножом — погибнет от ножа…» К счастью, почтенные плотогоны отличаются веселым нравом, их не отпугивают тяготы и опасности. Подтверждением тому служат слова из песни о перекатах: «Корабль, ускоряясь, идет против течения через отмель, человек на это не сетует, упавший в воду хозяин судна не жалуется на небо. Мои ничтожные кровь и плоть попадут в животы к рыбам, выброшу свои кости и снова возьмусь за шест». Барабанщик-плотогон из золотого разряда по имени Вань Южэнь, получивший от односельчан прозвище «Бодхисаттва», прекрасно знал об опасностях, что подстерегают тех, кто кормится с воды, знал, что выжить непросто и необходимы сплоченность и взаимовыручка, только тогда можно избежать беды и сохранить всеобщее благополучие. Еще когда главой семьи был отец господина Вань-гуна, он продал доставшиеся от предков четыреста му[127] приозерных земель, основал первое в древнем городке «Общество босоногих носильщиков», которое должно было помогать носильщикам-кули, работающим на воде, гребцам и представителям других угнетенных слоев. Отец передал свое дело сыну Вань-гуну, как рясу и патру[128], тот вложил туда все свои накопления плотогона золотого разряда, чтобы создать «дом для барабанщиков-плотогонов водного края», который бы помогал еще большему числу товарищей по цеху. Вот почему в Линьцзыкоу помимо храма у озера Дунтинху появился еще и храм в честь господина Вань-гуна, где поклоняются справедливости и братству.

Если завести разговор о господине Гане, то в водном краю о нем слыхали все. Он не только был главой золотого разряда плотогонов, вел ритуал спуска плотов и судов на воду, умел показывать волшебство, рисовать знаки в чашке с водой, читать заклинания, излечивать болезни и изгонять нечистую силу, но также при помощи компаса он исследовал фэншуй местности, ища подземные жилы, соединяя миры инь и ян… Я вырос в водном краю, в детстве у меня как-то раз застряла в горле рыбья кость, и я два дня не мог есть. Тогда отец отвез меня на лодке к потомку господина Ганя в третьем поколении, это был даос Гань, смотритель храма у озера Дунтинху. Помню, что старший даос Гань был с бородой, одет в даосский халат, на лице была улыбка; он непринужденно обменялся с отцом приветствиями, расспросил о причине недомогания, принес чашку с водой, прищурившись, прошептал над ней какие-то слова, затем сжег над чашкой несколько желтых листов бумажных денег, приказал, чтобы я выпил всю воду с размешанным в ней пеплом. Вскоре он спросил, не голоден ли я, в ответ я кивнул, и тогда женщина по фамилии Цзян, что сидела рядом и перебирала овощи, поднялась и принесла из кухни пиалу с остатками риса, на который вылила несколько капель соевого соуса. При виде риса меня охватил острый приступ голода, я быстро проглотил эти остатки.

Прошло тридцать лет, а старинный город Линьцзыкоу и храм у озера все те же, почти не изменился и смотритель храма даос Гань, он стал восьмидесятилетним стариком, но зрение и слух у него по-прежнему острые, в руках нет дрожи, а спина прямая, только усы и борода поседели. Если завести с ним разговор о легендах про то, как почтенные барабанщики-плотогоны рисуют в чашке с водой, лечат болезни и изгоняют нечисть, смотритель Гань знает о них все и с готовностью рассказывает. По словам старика, использование воды с растворенным в ней талисманом для лечения болезней является частью даосской медицины, важнейшую роль играет прочтение заклинания мастером по ритуалу, тем самым он передает силу космоса и самого мастера начертанному на бумаге талисману, который уничтожает болезнь. Старец добавляет, что современная наука доказала, что вода может слышать, видеть, распознавать и запоминать. У даосов есть формула: «Высшая доброта лечит через воду», речь идет о древней и мистической практике «заклинаний над водой». В конце старый даос добавил: «Для практики рисования знаков на воде или заклинаний, написанных на талисмане, необходимы два условия: в сердце даоса должны быть добрые намерения, в голове — содержание, а в животе — сила. Только тогда послание, направляемое мастером по ритуалу, проникнет в воду и лучше в ней абсорбируется».

Почему же почтенные плотогоны питают ко всему этому такое пристрастие? Смотритель Гань говорит откровенно, что к этому нас принуждает профессия. В прошлом на озере Дунтинху не случалось заиливания, оно казалось таким бескрайним и загадочным. Плоты и суда, проходившие по озеру, часто попадали в шторм или сбивались с курса, поэтому стояли посередине озера по десять дней, по полмесяца, а иногда и еще дольше. Более десятка плотогонов и гребцов оставались без пропитания и лекарств, могла начаться эпидемия, вот уже не иначе как «взываешь к нему — оно молчит, кричишь земле — не отзывается». Такие ситуации — испытание для предводителя бригады, по сути, он может прибегнуть только к рисованию знаков над водой и чтению заклинаний, чтобы излечить больных. В жизни каждого члена золотого разряда было время, когда он «нес груз ароматного мальчика-прислужника», что означает пребывание в статусе ученика у мастера барабанщика-плотогона. Каждый год начиная с весны ученики должны обходить с визитом дома вдоль рек и озер, неся за спиной мешок с зерном, компасом, записными книжками. На каждой пристани они выясняют и записывают, сколько требуется древесины и разных товаров для купли-продажи, еще они ведут запись изменений уровня воды во время приливов на реках и озерах, а также сведения об опасных перекатах и стремнинах. В-третьих, знакомятся с лесами, горами и полями по пути следования, с лечебными травами, которые там произрастают, и с их целительными свойствами. В-четвертых, по пути ищут особенных, одаренных людей, к которым можно было бы пойти в ученики. Учеба может длиться от года до трех-пяти лет. Старательные и исполнительные ученики недалеки от того дня, когда шестами начнут поднимать волны на воде. Для передачи знаний потомкам опытные барабанщики-плотогоны накануне ритуала опускания плотов на воду проводят еще процедуру, которая носит название «созерцания духа великого мастера». Барабанщики-плотогоны стоят перед табличками с именами учителей-предков и наблюдают за состоянием мастера, который вызывает в памяти ассоциации и ведет диалог с душами предков — так собратья укрепляют духовные узы друг с другом.

В реальной жизни почтенные плотогоны далеко не бездарны, разбираются в магии, но таких, кто бы перенял «тайные истины и знания», мало. Причина в том, что барабанщики-плотогоны почитают такой принцип: «Если у человека есть деньги, но нет чувства справедливости, то передавать [ему учение] ни в коем случае нельзя; если же денег нет, но есть чувство справедливости, то передать тайные знания можно». Когда мы были маленькими, старики рассказывали нам о былых временах, так вот в Линьцзыкоу был один барабанщик-плотогон по фамилии Цянь, который не только мог рисовать знаки в чашке с водой, знал заклинания, мог взлетать на карнизы и ходить по стенам, гадать и исчезать… Когда господину Цяню стукнуло семьдесят лет, он задумал передать свои умения. Он отказал своему единственному сыну, считая, что тот пусть и преданный долгу человек, но нрав у него вспыльчивый, и этим может легко навлечь на себя несчастья. Взгляд господина Цяня обратился на девятилетнего внука. Как-то раз дедушка захотел показать простое волшебство, чтобы внук увидел, какие чудеса умеют вытворять барабанщики-плотогоны, кроме того, он хотел проверить, каковы намерения и устремления внука. Находясь в комнате, он сказал ребенку: «Внучок, запри дверь на замок, посмотрим, сможет ли дедушка отпереть замок без ключа и открыть дверь в комнату». Внук запер дверь, и они с дедом оказались снаружи. Он увидел, что дедушка бормочет заклинания, и вдруг дверь и впрямь открылась. Внук был потрясен и выкрикнул: «Дедушка, вот, оказывается, что ты умеешь! Научи и меня скорее, я смогу легко воровать в домах у людей». Услышав это, дедушка только с досадой покачал головой; через какое-то время он умер. Рассказывая эту историю, старик-рассказчик вздохнул: если в сердце человека нет принципов, бытовавших в старину, а мораль его шаткая, каким бы хорошим ни было тайное знание, он не сможет его усвоить, и оно в конечном итоге рассеется как дым.

Опытные плотогоны из Линьцзыкоу прекрасно знают, насколько опасна их работа, поэтому они придают такое значение погоде, географии местности и гармонии между людьми. Наиболее важной они считают погоду. «Опираясь на помощь небес и богов, ведем плот, получаем пропитание от воды» — этими словами можно описать самосознание барабанщиков-плотогонов. Этим можно объяснить, почему они поклоняются такому количеству самых разных мастеров-предков. Среди богов, которым они поклоняются, есть Верховный достопочтенный Владыка Лао (он же Лао-цзы), бодхисаттва Гуань-инь Южных морей, четвертый господин Ян (Ян сы-е[129]), генерал Дин (Дин Фэн[130]), молодой господин Лю (Лю И[131]), господин император Гуань (Гуань Юй), великий император Южного пика[132], Царь-дракон озера Дунтин, матушка Тянь-хоу[133], бессмертный Люй Дунбинь и другие. Среди них боги буддистские и даосские, люди, солдаты и генералы — кого только не встретишь. Но все они так или иначе связаны с водой. В отличие от других водных областей почтенные барабанщики-плотогоны из Линьцзыкоу исконно и неизменно поклоняются господину Дунтин по имени Лю И. Они считают, что Лю И из этих краев. В «Общем географическом описании» эпохи Тан сказано: «Лю И — человек из района реки Юаньцзян и уезда Сянъинь, родился он в селе Сянбинь». Удивительное совпадение заключается в том, что село Сянбинь находится в подчинении у городка Линьцзыкоу, а Сянъинь — это центр уезда, на территории которого тот находится. Еще они думают, что Лю И — искренний и честный человек. В годы под девизом правления Ифэн (676–679) эпохи Тан Лю И отправился в столицу, чтобы сдать экзамены. Он провалился и на обратном пути домой встретил пастушку, она представилась как дочь Царя-дракона озера Дунтинху, ее отдали в жены за малого Царя-дракона реки Цзинхэ, но муж издевался над ней, и она просила господина Лю заступиться за нее. Невзирая на опасность для жизни, молодой барин выполнил поручение… Позже они с дочерью Царя-дракона породнились. Также местные жители считают, что у господина Лю любящее сердце, и он близок к народу. По легенде, Лю И надевает устрашающую маску зеленого цвета с длинными клыками, в которой является в присутственное место в храме подводного царства, где ведет следствие, утверждает справедливость, принимает подношения в виде ароматных курений. В конце рабочего дня он снимает ужасную маску, вновь обретая облик красивого молодого ученого, он живет в любви и радости с девой-драконом посередине озера Дунтинху.

Под влиянием жизненного примера господина Лю И почтенные барабанщики-плотогоны из Линьцзыкоу тоже дерзают любить и ненавидеть, это настоящие мужчины, придающие большое значение эмоциональным узам и чувству справедливости. Когда они вместе тянут плот веревками, то, оказавшись на отмели, скидывают всю одежду и бросаются в воду голяком. У всех них черное мускулистое тело, только ягодицы белые. Если в таком виде напорются на стирающих или моющих в реке овощи девиц и женушек, то намеренно начинают их дразнить непристойными движениями, крутят задами, дерут горло любовными куплетами: «Сестричка стирает в реке, в руке у нее валек, братец знает, что у тебя доброе сердце, вот вернусь и украду тебя». Если им попадутся робкие и трусливые деревенские девушки и молодые хозяйки, то все как по команде повернутся к ним спиной, опустят голову и закроют глаза, ничем ни привлекая внимание. Если же им повстречается дерзкая и раскованная старшая сестрица или невестка, то они, напротив, горделиво запрокидывают голову и вытягивают шею, громко выкрикивая: «Что вышла замуж, что нет, муж скитается по воде, у девяти из десяти плотогонов в одном месте чешется. Сплавимся раз от Юэяна до Ханькоу, в карманах денежки завелись — можно и покутить». Видя, что плотогоны никак не уймутся, женщины могут разразиться бранью: «Что это за вороны тут раскричались? А, течением принесло плотогонов. Скажу без бахвальства: ты что мне не покажи, я побрезгую, что ты староват!» Конечно, случается и такое, что со стороны мужчины чувство, а девушка не возражает, и в такой ситуации из ее уст могут сорваться более нежные слова: «Чуть краешком выглянет солнце из воды, а сестричка уже пошла на реку стирать, слегка поколачиваю валиком по белью, тру его о камни, думаю о суженом, ая-ая-аая-я-я».

Время утекает подобно воде в реке Цзыцзян; спускается темнота. Всего пятьдесят лет назад в верхнем течении Цзыцзян была построена электростанция, и это замедлило течение реки. Кроме того, более десяти лет в огромном водохранилище Трех ущелий скапливалась вода, и ее приток из Янцзы в озеро Дунтинху стал сокращаться. Как только озеру стало не хватать водной подпитки, стало сжиматься и поле деятельности плотогонов из Линьцзыкоу. Затем в районе озера возникла необходимость по «затоплению части земель для снижения риска наводнений», жителям древнего городка ничего не оставалось, как переехать. В районе впадения Цзыцзян в озеро стали исчезать дома, веками стоявшие на сваях в воде. Исчезли ряды плотов и лодок, которые раньше не мог охватить взор, не услышишь больше трудовых запевок «Перекаты на Цзянцзян» и «Бурлаки с Цзыцзян»… Остается только тяжко вздыхать и с грустью вспоминать былое. Дома односельчан были снесены, они уехали, а лодки продали. Остались только старинные храмы — у озера Дунтинху и в честь почтенных господ Ганя, Лю И и Ваня.

В наши дни в каждом из храмов на старинной дамбе есть смотритель. Кто же их сюда прислал? Они ответят, что пришли сами. А вознаграждение за это они получают? Ответом будет: «Нет». — «А вы из каких мест?» Их ответ вас поразит: «Мы потомки барабанщиков-плотогонов».

Я сам выходец из этих мест, а теперь проезжий гость в водном крае. В часы досуга люблю побродить по старым храмам Линьцзыкоу, постоять там, потрогать предметы. Мне нравится не только прекрасная легенда о Лю И, который был исполнен любви и благородства, еще больше нравится его скульптурное изображение, где он одной рукой прикрывает лоб, вглядываясь вдаль. Даос-смотритель поясняет, что Лю И всматривается вдаль, потому что скоро стемнеет, а многие «водные гости» еще не вернулись с рейда, вот бог и беспокоится, где же они.

На симпозиуме в Гэньхэ у Большого Хингана я говорил о метаниях своего духа и трудностях существования. Я знал, что на самом деле рассказываю все это бескрайним лесам и облакам за окном, стремительным рекам, столь поразившему меня полету бабочек, которые, оказывается, пролетают путь в сто десять километров, а еще последнему племени эвенков-охотников и той старой упрямице Марии Со[134], не пожелавшей переехать к подножию гор.

Однажды по дороге на работу сын вдруг спросил о бегстве на небеса Льва Толстого, чем поразил меня до глубины души.

Уходить. Удирать. Куда удирать? Дело было весной, но я неожиданно почувствовал, как меня вихрем закружила снежная буря.

Сто лет назад. В снежную бурю столетней давности из глубины истории показались железнодорожная станция Астапово, а следом старик. Как на смертном одре он вдруг срывался с кровати и не терпящим возражений голосом упрямо кричал: «Удирать, надо удирать!»

Да, в год, когда ему исполнилось восемьдесят два года, 27 октября 1910 года старик Лев Толстой написал письмо жене, снежной ночью, стараясь не шуметь, сел в коляску и в сопровождении врача и дочери тайно покинул родной дом. Ехали по разбитой и тряской дороге, в пути восьмидесятидвухлетний старец занемог, пришлось отказаться от поездки в коляске и под чужим именем сесть на поезд, но и это не помогло. Путники были вынуждены сойти с поезда на станции Астапово, где в красном флигеле начальника станции больной старик слег окончательно.

Случилось это 7 ноября 1910 года, шел одиннадцатый день, как Лев Толстой покинул свой дом.

В тесной комнатушке в красном флигеле у железнодорожной станции Астапово он простился с этим миром. Красное и белое. Снег. И режущий глаза цвет дома.

Когда в лесу с грохотом падает дерево, содрогается все вокруг, ощущая невосполнимость и масштабность потери. Той ночью за окном мела и кружила бесконечная вьюга: она то мела, кружась, то кружилась, заметая. Что должно было осесть — осело, что должно было взметнуться — взметнулось.

«Удирать, надо удирать!» Да, я знал, что снежная буря столетней давности на станции Астапово взбудоражила меня, этот отступнический, непостижимый для обывателя непростительный поступок был умопомешательством с его стороны — разве это не похоже на бешеное гранатовое дерево? Или мятежный белый парус над гладью морской?

Да, если речь о дереве, то это именно гранатовое дерево, гранатник из «Одиссеи», не обрезанный, как положено саженцам. На Дону, в Греции. Где бы ни возникало отступничество, его невозможно извести, выкорчевать, оно все равно дает поросль. Четвертуешь, посадишь за решетку, в ссылку сошлешь — семя его не сдается, не падет ниц, не встает на колени; глубокой темной ночью беспощадный и послушный хозяину хмурый раб, возможно, будет пытаться извести его, но гранатник все равно рассеет свое потомство по земле.

Слезами наполнилось гранатовое дерево!

Снег, буря; эти бесконечные зимние вьюги когда-то надломили его ствол, хлопья снега, вихрем кружа по миру, докружили до моего нутра. Замешательство, пустыня и равнодушие.

Скажи мне, это меряются силой бешеный гранатник и обложенное снеговыми тучами небо? (Противоборство, оно везде и во всем. В традициях, в идеологии, в чувствах, в вульгарности.)

Скажи мне, это тот безумный гранатник громко кричит о том, что вот-вот появится новая надежда? (Выживший в трудных условиях. Без выхолащивания, самостный, без генных мутаций.)

Скажи мне, где-то там, в глубине всего живого, в мире самых сокровенных мечтаний, расправляющий свои крылья — это то самое бешеное дерево? (Там, где курочки и ястребы. На коньке крыши, в сорной траве и рисовых полях. У студеного и прозрачного родника, в этом безмолвии небес, там, где есть место разгуляться крыльям.)

Да, этот покинувший свой отчий дом старик представлялся мне в образе бешеного гранатника. Лев Толстой всегда ассоциировался у меня с гранатовым деревом среди людей; в постоянном противоборстве с небом, местами расколовшимся и обожженным от ударов молнии мощным деревом с чугунным стволом и растрескавшейся от мороза корой.

«Удирать, надо удирать!» — эти слова оказались для всех свидетелей тех исторических событий исполненными особой важности, настоящим откровением и проявлением любви. Сказанное принадлежит истории; возможно, оно затеряется во времени, а может, останется надолго. Это семена, которые взойдут, как только будут брошены в землю, даже сквозь железобетон они имеют шанс прорасти.

Чтобы человек мог стать человеком, чтобы человек мог быть похожим на человека, он должен удирать? Бегство — разве это не возвращение обратно? Разве бегство — это не путь к себе домой? Да-да, иногда бегство именно и есть путь домой.

Возможно, русскому человеку свойственны какая-то мрачность и нетерпимость, именно эти особенности национального характера, заложенные где-то на генном уровне, всегда были мне интересны: царство небесное и муки адовы, противоборство и покорность течению, куда же причалит мятежное сердце? Как будто изголодавшийся человек в кромешной тьме вдруг увидел свет звезды или буханку хлеба с солью. Бабочка в море, крылья над водной гладью. И душа, тронутая этим белым парусом, падает к нему в объятия, крепкие и надежные, как у родного брата:

Как-то на новогоднем вечере в университете я прочел лермонтовский «Парус», прочел жадно, безнадежно, пылко, беспокойно.

Я родился в самом сердце лёссовой равнины и до студенческой поры никогда не видел моря, тем более не видел парусов, но во мне всегда была какая-то страсть и непреодолимая тяга к белым парусам и этой морской синеве. Я вырос в холоде и голоде, во времена моих детства и юности семья наша жила крайне бедно, да и в молодости в животе у меня постоянно урчало от голода.

Родители были крестьянами, отец мел улицы да собирал мусор на рынке. Попрошайничеством и подаяниями он сумел накопить мне на учебу, хотя сам был человеком совершенно необразованным. У отца не было кругозора вообще, даже склонности думать не наблюдалось, он не испытывал ни любви, ни интереса к культуре. Где-то под одеждой он носил небольшую фляжку, к которой любил прикладываться в минуты отдыха.

Но отцу нравилось, что я учусь, покупаю книги и читаю. Он любил, когда я забирался с книгой в стог сена на гумне или на соломенную крышу дома, и прохладными летними вечерами он мог слушать, как я читаю что-то для него недосягаемое, например Михаила Лермонтова или Ромена Роллана. Березы. Чернокожие жители Миссисипи. Именно эти непостижимые, столь далекие от нашей равнины вещи успокаивали мое взбудораженное сердце.

Именно они притягивали и моего абсолютно неграмотного отца.

Помню, как однажды еще в средней школе я, забравшись на стог сена, прочел «Надпись на валуне» Константина Паустовского про те самые дух и плоть человечества. Это потрясло меня не меньше белого паруса. В детской голове еще долго продолжала крутиться мысль о Балтике, что «кипит холодной пеной, как чертов котел», где сотни лет жили латвийские рыбаки. Там за слоем мглы, в море недалеко от маленького рыбачьего поселка лежит видимый издалека большой гранитный валун. Когда-то рыбаки высекли на нем надпись:

«В память о всех, кто погиб и погибнет в море».

Надпись на валуне. Эпитафия. Высечена не на камне, высечена с треском на моем теле. Это жжение и потрясение от прочитанного так со мной и остались, как будто мелкими стеклянными осколками по всему телу застряли все те, кто погиб и еще погибнет в море.

Столь избегаемое в китайской культуре слово в той эпитафии говорило о неизбежном, все люди смертны, кто-то успевает подумать о смерти, а кому-то даже и этого не дано, но умирают одинаково все. Участь, избежать которой не может ни одно живое существо, основной закон природы.

Смерть определяет жизнь, как сказано, все мы для смерти рождаемся, для смерти живем. Не узнав жизни, не сможешь понять и смерть. Такое возвышение гибели меня потрясло еще больше и перевернуло мой взгляд на мир.

Загадочность. Море — это такая загадочная карма и соблазн. Уйти в плаванье и потерпеть кораблекрушение — смертельно опасное искушение, авантюра. Все знают об опасности и риске, но всегда находятся мятежные души, которые все-таки уходят в море и водят там дружбу с беспощадными волнами.

Море — это соблазн, притягивающий души, что ищут успокоения, жаждут тишины. Да-да, смерть, возможно, тоже своего рода освобождение, особая цена за свободу. На этом опасном пути собираются души тех, кому суждено тут погибнуть.

Белый парус отправился в путь по венам и взял курс к морю. Куда он держит путь? В край родной? Страну далекую?

Где бросит якорь этот белый парус? Я вспомнил об одной книге — «Дикие травы»[135]. Путник, недолгая жизнь, бесконечная дорога, мизерность бытия и бесконечность пути. Дела человеческие безбрежны, как Вселенная[136].

Да-да, надо удирать, идти к предначертанному судьбой морю, разве время — это не море?

Люди гибнут во времени, оно линейно, и чем дальше, тем быстрее все движется, и сколько его осталось, чтобы тратить впустую? Пора прощаться — прощайся, пора оставить — оставь. Начав путь по венам, не пора ли отбросить все лишнее? Уныние, страх. Следуй своему внутреннему зову. Время, как море, закат, как кровь. Ты — белый парус. Поднятый и растерзанный парус. Но и крылья бабочки могут затушить пламя огня.

А как же большое море? Нынешнее большое море уже совсем не то, разве есть в нем та загадочность и тот соблазн? Есть ли в нем откровение судьбы и неизведанность?

Большое море вымарано человечеством до безобразия, леса, где раньше было место поэзии и лирике, замусорены людьми, сад человечества вырублен.

Я подумал о том, что, приехав в самое сердце Большого Хингана, я увидел бескрайний зеленый массив вновь посаженных лесов и был им совершенно упоен, но при этом очень сокрушался, что больше не могу видеть настоящих, коренных лесов, что последнее племя охотников-эвенков больше не может заниматься ни охотой, ни добычей рыбы. Почему мои глаза наполнились тогда слезами?

Самое незабываемое впечатление в той поездке к Большому Хингану оставила встреча с Марией Со, последней шаманкой горных эвенков.

Когда по требованию правительства спуститься вниз к подножью гор ради комфортной и «наполненной счастьем» жизни эвенкам подсунули бумагу, чтобы поставить на ней отпечаток пальца в знак договора, и даже выделили денег на переезд, вся эвенкийская деревня, все двести тридцать один человек приложили свои пальцы, только эта девяносточетырехлетняя старуха Мария Со не дала согласия на смену места жительства.

В ее мире безбрежные дикие леса — вот то место, где должны жить эвенки.

Как жить дальше? Все выбирают жить по-разному, слишком много людей предпочитали покоряться и терпеть, они выбирали не сопротивляться, кто-то вставал на сторону врага ради своей личной выгоды, многим из них удавалось удачно пристроиться в жизни, сделать карьеру, да еще и гордиться этим.

Но если бы кто-то из них вдруг пришел в день сегодняшний, вспомнил Льва Толстого или Поля Гогена на острове Таити, которые прожили свою жизнь как личности, не как рабы, по собственной воле надевшие путы мнимой славы и корысти, и вот тогда из того красного флигеля у железнодорожной станции, где умер Лев Толстой, пришло бы ему озарение.

Свобода, свобода духа, ты должен быть самим собой, избавиться от тяжелого ярма, скрывающегося под разными личинами, только тогда ты сможешь снова возродиться. И кроме себя самого больше ни на кого положиться нельзя.

Свобода и независимость — нет ничего важнее этого. К тому же для нас, впитавших с молоком матери культуру коллективизма, где у каждого свое место, и правитель должен вести себя как правитель, министр — как министр, а отец — как отец, независимость часто бывает актуальнее свободы.

Я знаю, что вырубка лесов для эвенков, живущих охотой, — катастрофа, и это катастрофа для всего человечества в целом.

Культура исчезает бесследно, начать вести упорядоченную и монотонную жизнь в долине у подножия гор для эвенков, всегда живших в горных лесах, означает обрубить их лесные корни, пережать им сосуды кровеносной системы. Мария Со этого не хочет, но судьба вынуждает ее стать последним оплотом упорства духа.

Это прогресс? Или трагедия? Привычная жизнь охотников оказалась вне закона, они больше не могут носить оружие. Чтобы сохранить его, один эвенкийский поэт ушел со своим любимым охотничьим ружьем далеко в горы и прятался там от полицейских. В итоге полицейские окружили его, прижав к отвесной скале, но поэт не сдался и, закрыв глаза, прыгнул со скалы вниз вместе со своим охотничьим ружьем. К счастью, падая, он зацепился за большое дерево, не разбился и смог продолжить бегство. Эвенк добрался до одной из охотничьих стоянок, но там его уже поджидал полицейский патруль, и тогда один из преследователей, вытянувшись по стойке смирно, отдал поэту честь и крикнул: «Брат, сдавайся!»

Культуры больше нет, кто будет рыдать по этой утрате?

Поэт ответил: «Охотничество исчезло, пришло время промышленной цивилизации, которая превращает жизнь в унылое существование. Если в этом высокоразвитом мире полицейские готовы стрелять в людей, ну что ж, пускай в меня стреляют».

Стреляйте, давайте, стреляйте. Я отдам честь наставившему на меня оружие брату. Кто-нибудь из любви к поэзии сможет похоронить потом мое тело?!

Однажды, когда писатель Ужерту брал интервью у Марии Со, его поразило одно высказывание шаманки:

«Раньше земель для охоты и оленеводства было много, на тысячи километров тянулись, доходили аж до уезда Хума в Хэйлунцзяне. Мы на выпасе оленей могли уходить как угодно далеко. В то время повсюду водились лоси, олени, белки. Но сейчас все изменилось, вокруг одни люди, одни браконьеры. Прошло всего-то несколько лет! А у нас теперь даже места для собственного стойбища нет, нам негде пасти своих оленей! У нас отобрали ружья, это все равно что перебить всю нашу посуду для еды… И самая насущная проблема теперь — найти место для выпаса оленей. Я должна вернуть наши леса, вернуть наше охотничье оружие. Когда я думаю о том, что у эвенков нет больше ружей, нет больше пастбищ, мне хочется плакать, я плачу даже во сне!»

Кто потерял леса? И чем могли теперь утешиться лишившиеся лесов, лишившиеся охотничьих ружей эвенки? Печаль по утраченной родине глушилась лишь алкогольным дурманом. Я знал, что Мария Со не пьет вообще. Двое из пятерых ее детей погибли от пьянства, она всем сердцем ненавидела эту отнявшую жизнь у ее родных и бесчисленных сородичей заразу. Поэтому пили у нее за спиной, по-тихому, но остановить это тайное пьянство она была не в силах.

Орочонов-оленеводов осталось чуть более двухсот человек, за последние двадцать лет много молодежи умерло именно от пьянства. «О том, что в горных районах запойно пьют охотники племени Аолугуя, известно было практически каждому, временами кто-то из племени спускался с гор за выпивкой, и часто случалось так, что купленное выпивали еще на полпути к дому, так и не добравшись до конечного пункта. Немало их по пьянке в лесу померзло да в реках потонуло».

А еще на лесоповале лесорубы могли обменять охотничью добычу или панты на пару бутылок водки, все из-за их повальной страсти к алкоголю. За выпивку они были готовы отдать тебе все что угодно.

Говорят, настоящих якутских эвенков осталось не больше пятидесяти человек, от кочевой жизни и тяги к бутылке у них стала пропадать способность к деторождению.

Если раньше они пили, чтобы согреться, приободриться и по праздникам, то теперь это скорее был способ убить время, скрасить одиночество, приглушить душевные страдания.

Водка для них — это поминки. «Быть живым» на самом деле — это смерть стоя. Смерть культуры. Их страдания и мучения выражались лишь в неровной пьяной поступи и злобе алкогольного дурмана.

Я размышлял о том, как в 1851 году впервые в истории США с речью выступил вождь индейского племени. В год, когда был зафиксирован как стихийное бедствие чудовищный ураган, произошло еще одно важное, вошедшее в историю страны событие. Американские власти за сто пятьдесят тысяч долларов принудительно выкупили два миллиона акров исконных индейских земель и вынудили племена рожденных здесь, возмужавших, проживших тут в радости и печали жизнь, похоронивших в этой земле своих предков индейцев немедленно покинуть эти территории. По этому поводу с полной кровавых слез обвинительной речью выступил тогда вождь племен Сиатль, после которой демократическое правительство США выразило свое особое почтение этому человеку, пообещав, что город, который построят на присоединенных землях, будет назван его именем — этим городом стал нынешний Сиэтл.

Это была речь настоящего дитя природы, в его словах чувствовался дух этих земель, они были наполнены дыханием далеких рек и бескрайних просторов. Что оставила нам речь вождя?

В памяти человечества когда-то уже были подобные воспоминания, раньше все думали и рассуждали примерно так же и следовали этой очень естественной и понятной любому человеку морали. Все человеческие радости и печали, все придуманное и созданное человеком не может идти вразрез с природой. Кроме речи индейского вождя Сиатля сегодня, пожалуй, не встретишь столь глубоко запавших в душу примеров. США подарили миру «Уолдена»[137] Торо. Почему его так тянуло к жизни в природе? О какой духовности тосковал Торо в «Уолдене»? Почему именно эта духовная жизнь стала для него пристанищем? Сегодня перечитывая речь вождя Сиатля, я подумал о бесстыдстве так называемой цивилизации.

Все верно, именно бесстыдстве. Да-да. Куда по ошибке свернула кривая колея модернизации и индустриализации? Можно ли повернуть все вспять и вернуться к истокам? Идешь себе — иди, не стоит сворачивать со своего пути. Приведет ли к счастью и благополучию эта дорога? Где в каждом из нас находит отклик голос индейского вождя столетней давности?

«Как можно торговать небом или теплом земли? Эта идея очень странная.

Если воздух больше не будет чистым, реки не будут кристально прозрачными, что тогда мы сможем купить?

Для нас земля всегда была священна. В нашей памяти и в нашем опыте каждая сосновая иголка, каждая песчаная коса, каждый дымок в чаще леса, каждая полянка и стрекочущая букашка священны. Капля древесного сока, стекающая по ветке, попадает прямо в память краснокожего человека.

Когда после смерти души бледнолицых возносятся на небо, они давно уже не помнят, где родились. А мы и после своей смерти никогда не забываем эту прекрасную землю, потому что она нам мать родная, мы с ней едины. Благоухающие цветы вокруг — наши сестры, олени, лошади и ястребы — наши братья, горные вершины, сочные луга, тепло молочного жеребенка и человек — это все одна семья.

Поэтому когда Великий вождь из Вашингтона сообщает, что хочет купить у нас землю, он требует от нас слишком многого. Великий вождь говорит, что оставит нам надел земли, чтобы нам хорошо жилось, и тогда он станет отцом и будет заботиться о нас, своих детях.

Скорей всего, это значит, что мы обдумаем твое предложение о покупке. Но это будет непросто, потому что для нас эта земля священна. Сверкающая в реках вода — это не просто вода, это кровь наших предков. Если мы продадим вам эту землю, вы должны помнить, что она священна, просим вас непременно научить ваших потомков тому, что эта земля священна, и скажите им, что каждое призрачное отражение на чистой глади озера рассказывает о жизни и памяти нашего народа, в журчании воды — тоже голоса наших предков.

Реки — наши братья, они утоляют нам жажду, несут наши каноэ, питают наших детей. Если мы продадим вам эту землю, просим вас непременно научить ваших потомков, что реки — это наши общие братья, и относиться к ним надо, как к любимым братьям.

Я знаю, что бледнолицые не могут понять наши идеи. Для них один участок земли ничем не отличается от другого, ибо они — чужаки, которые могут под покровом ночи взять и унести все, что им захочется. Земля для них не брат, а враг, которого следует догнать и покорить. Они, не задумываясь, присваивают могилы отцов, отбирают земли детей. И им все равно, что отцам будет негде покоиться, а детям негде рождаться. В их глазах матери, земля, братья, небо продаются, покупаются и отнимаются точно так же, как стадо овец или стеклянные бусики. Их жадность пожирает землю, оставляя за собой пустыню.

Я, правда, не понимаю… Наши пути так не похожи на ваши. Зрелище ваших городов режет нам, краснокожим, глаза, в городах бледнолицых нет места тишине, тут негде послушать, как распускаются почки на деревьях или стрекочут крыльями насекомые. Шум городов лишь режет нам слух. Здесь не услышишь крика охотящегося в ночи ястреба или устроивших в пруду перепалку лягушек. Какой тогда смысл в этой жизни? Я — краснокожий и многого не понимаю. Мы, индейцы, предпочитаем мягкий ветерок над прудом; нам больше нравится дыхание ветра, дыхание, наполненное свежестью послеполуденного дождя или ароматом сосновой смолы.

И воздух, который нужен всему вокруг, для нас, краснокожих, тоже очень ценен. Звери, деревья, люди — все вокруг им дышит, и только бледнолицым все равно, чем они дышат. Они, как окоченевший мертвец, не ощущают зловония. Если мы продадим вам эту землю, вы должны помнить о том, как ценен для нас воздух, у воздуха и всего вокруг общий дух.

Ветер дал первый глоток воздуха нашим предкам и унес с собой их последний выдох. Если мы продадим вам эту землю, вы должны помнить и оберегать ее независимость и священность, чтобы каждый приезжающий сюда бледнолицый мог почувствовать ветер, пропитанный ароматом луговых трав и цветов. Только так мы обдумаем ваше предложение. И если мы его примем, у нас есть одно условие: бледнолицые должны будут относиться к диким животным на этой земле, как к своим братьям.

Мы — дикари, и мы не понимаем, почему бледнолицые могут оставлять гнить в прериях тысячи мертвых бизонов, которых они истребляют прямо из своих поездов?

Мы — дикари, и мы не понимаем, почему дымящие железные кони важнее бизонов, которых мы убиваем, только чтобы поддержать свое существование?

Чем люди отличаются от диких животных? Не станет животных, человек умрет от одиночества и тоски. Потому как, что бы ни случилось с животными, это вскоре происходит и с человеком. Все вокруг взаимосвязано.

Вы должны научить своих потомков, что земля у них под ногами — это прах наших предков. Пускай они уважают эту землю, скажите им, что своим плодородием она обязана жизни наших сородичей. И как мы говорим своим, вы скажите своим детям: земля — это мать наша. Что бы ни случилось с землей, это обязательно произойдет и с людьми на ней. Если человек плюет на землю, он плюет в самого себя. Мы знаем: земля не принадлежит человеку, человек принадлежит земле. Мы знаем: все вокруг взаимосвязано, как кровные узы объединяют людей в один род, так и в природе все неразрывно связано друг с другом.

Даже Бог бледнолицых, что шел с ними рядом, как друг, и вел с ними беседы, не смог избежать всеобщей участи. В конце концов все мы станем братьями, и мы это еще увидим, мы убеждены, что однажды бледнолицые наконец поймут, что у них с нами один и тот же Бог.

Возможно, вы считаете, что иметь Бога — это примерно то же самое, как вы хотите обладать нашей землей, но это не так. Бог, он для всех один, и в своем сострадании он одинаково справедлив и к бледнолицым, и к краснокожим. Для Бога самое ценное — это земля, и причинять вред этой земле означает оскорбить его. Бледнолицые в итоге исчезнут и, может быть, даже быстрее любой другой расы. Пачкая свою постель, когда-нибудь вы задохнетесь от смрада собственных испражнений.

Но в момент гибели сила Бога зажжет вас ярким пламенем, точно так же как эта сила привела вас сюда и наделила правом распоряжаться и этой землей, и краснокожим народом на ней.

Такая участь для нас — загадка, потому что мы не знаем, когда истребят всех бизонов, приручат всех лошадей, люди заполонят собою леса, а красоту горных вершин порушат провода.

Куда делись заросли? Они исчезли!

Куда делись ястребы? Они пропали!

Жизнь кончилась! Началось выживание!»

(Прошу простить меня за слишком длинную цитату, наедине со своими переживаниями, перед лицом вымирающих эвенков, мне хотелось достоверно процитировать речь вождя, не подвергая ее какой-либо переделке и пересказу, не сокращая, не перевирая, прямо-таки гвоздем вбить в текст, чтобы стало чуть полегче на сердце.) За сто с лишним лет эти простые истины, озвученные индейским вождем в его речи, с переменным успехом продолжают вести борьбу почти со всеми упомянутыми злодеяниями современности, люди так до сих пор и не сумели услышать предостережение вождя.

Когда видишь, как исчезают реки вокруг, как вырубаются леса, как свирепствует смог, в какой растерянности пребывают человеческие умы, думаешь: сколько еще должно заплатить человечество за этот урок? Какая чудовищная цена назначена за прозрение? Богатство копится в злодеяниях, а человечество тем самым обрекает себя на бесперспективность. Человек — это не только плоть, распущенность плоти происходит из распущенности духа. Каким должен быть дух, чтобы не посрамить собственную кровь? Как стать достойным той судьбы, что уготована для пришедших однажды в этот мир?

Трагедия природы в драматизме человеческого характера, в безграничном стремлении к захвату и освоению всего вокруг. Куда приведет нас такая история?

Природа не есть частная собственность человека, человек не противостоит природе, человек принадлежит природе, но с течением времени он превратил ее в производственный материал, сделал предметом рабства. Природа имеет свойство восстанавливаться, но ненасытность людей приводит к разрушению этой способности, к полному краху — уже начали исчезать отдельные виды. Проблемы, с которыми сталкивается природа, возникают как неизбежное следствие промышленного развития. Природа не есть частная собственность человека, природа — дом для человечества, нам нужно учиться экономить, а не отнимать, не растрачивать впустую. Природу разрушают люди, и человечество разрушается не природой, а им самим.

В окружающем мире человек обращает внимание только на воздух, воду, озеленение, но это все материальные проблемы. Он игнорирует при этом свою принадлежность этой природе, ему недостает духовности и чувственности. Человек — дитя природы, но он лишь один из ее многочисленных детей.

Возможно, за последние тридцать лет ВВП в стране растет быстрее, чем когда-либо, но при этом мы все ощущаем безграничное одиночество, наш дух подавлен, усталость от развращенности плоти не дает успокоиться нашим душам. Уже давно тело человека покрывают не лохмотья, а вот душа его по-прежнему в рванье. Вместе с материальным благополучием у нынешних потомков дракона[138] появилась на лице самодовольная улыбка нувориша, но что за ней? Заглянешь за нее, а там, на сколько хватает взгляда, одна лишь бескрайняя пустыня, болото да зловонная топь.

О подобном насильственном развитии, о прогрессе разрушительного характера я запомнил высказывание нобелевского лауреата Имре Кертеса[139]:

«Политика единоличной власти, захваченной насильственным путем и неограниченной ничем и никем, приводит к губительным последствиям. Если не к гибели человеческой и разрушению материальных богатств, то к падению духовности человека. А делается это при помощи идеологии. В XX веке, в эпоху тотального обесценивания, все превратилось в идеологию, которая в какой-то момент создала свою собственную шкалу ценностей».

Сильнейшей идеологией сейчас является ВВП. Я промолчу. Запустение, бескрайнее запустение.

На симпозиуме в Гэньхэ я говорил о метаниях своей души, во избавление от которых я покинул взрастивший меня родной край. С этим прощанием, не в детстве и не в отрочестве, а уже в зрелом возрасте, с началом заката жизни, когда кровь моя устала бить ключом, меньше стало во мне предубеждений, меньше упрямства. От чего пора очищаться, от того очищаюсь. От дутой славы, никчемного подхалимства, лицемерных речей, разлагающихся душ; устал я, вымотался, только запустение и осталось, и больше ничего.

Бежать, удирать из этого по-поросячьи теплого, уютного до бессознательности болота, выйти из страха, остаться один на один с собственной душой, только тогда удастся разглядеть весь цикл своего перерождения от немощности к силе.

Был ли путником восьмидесятидвухлетний старик? И да и нет. Его бегство на небеса длилось чуть больше десяти дней. Старческая бодрость, упорно гнавшая его вперед, безоглядное, без шанса на возвращение расставание, его неотступное желание из последних сил доказать что-то кому-то, своему нутру, себе неповторимому.

Для человека самое важное ежеминутно помнить о том, что нельзя утратить свою самость. Даже если суждено прожить жизнь длиной в один день, каждый имеет право издать гортанный крик при рождении. Слепое следование за толпой подавляет тебя, ограничивает, сковывает, форматирует. Маска начинает прирастать к лицу, твоя кровь со временем превращается в грязную воду, неспособную передать ни печаль, ни скорбь.

Все прежнее становится невозвратным, пережив житейские бури, начинаешь понимать притягательность и силу простоты, осознаешь, что единственный правильный путь — это мир и покой внутри.

Где взять нам этот мир и покой? В религии или любви? В искусстве или бескрайнем звездном небе? Светлячки на ночном небосводе в пору моей непростой юности научили меня ценить красоту и стремиться к прекрасному. Разлетающиеся в разные стороны зонтики одуванчиков научили меня истинной сути естества: сеять, размножаться на дальние расстояния, осваивать новые генные территории. И это воспитало во мне уважение ко всем биологическим видам на земле.

Религия или любовь? Искусство или бескрайнее звездное небо? Где искать ответ? Столько лет ищу и все равно так и не смог разглядеть маячащий где-то вдали образ.

Даже если ты никогда не покидал свой дом, когда-нибудь это сделать придется. Там, вдали от родных мест, если вдруг зайдет речь об отчизне, может, больше не будет этих эмоциональных всплесков. Страна далекая станет краем родным, а родина превратится в чужбину.

Это и есть житейская буря, это и есть предназначение.

Снежная буря. Откуда-то из глубин истории надвигается снежная буря, все ближе и ближе, никуда от нее не деться.

Колея на заснеженной дороге, кашель больного старика, все громче и громче. Та колея была и пламенем, и знаком судьбы. И точкой, и перепутьем.

(Возможно, до сих пор я так и не сумел точно выразить, что за призраки зовут меня, но мне всегда казалось, что я должен последовать их зову. Откуда-то из глубины упрямо призывал к себе свой народ внутренний голос.)

Что это было, в конце концов? Чистота, порыв, страсть, инстинкт или упокоение от усталости? Красота «чужбины» или какой другой соблазн?

В мире слишком много скверны. Кто ж захочет погрязнуть в злодеяниях? Испоганив природу, кто станет убегать от смога в поисках нового рая? (Да и где найти чистую землю на свете?) Не верю больше я в эти ценности, не обманете. Может, и правда мой выбор — глупость, как у того парижского художника Гогена, тоже «по дурости» сбежавшего на Таити. Человек не может одеревенеть настолько, чтобы разучиться заглядывать себе в душу. Это непростительная распущенность.

Ницше сказал: «Змея, не сумевшая избавиться от своей кожи, обречена на смерть». Поэтому старик Лев Толстой пустился в бега от давних житейских бурь.

Житейские бури, житейские бури!

Прочь иллюзии, прочь иллюзии!

Я понял, что в своем стремительном бегстве Лев Толстой пытался обрести внутреннюю безмятежность. Он в одночасье распрощался с родным краем, которому будет только лучше, если ты подпитаешь плодородие его земли своей гибелью. Как было заведено, зверь, питающийся испражнениями, пожирает испражнения; кому положено есть мясо, ест мясо. Кто носит короткий рукав, тому не по пути с тем, кто носит длинный рукав.

Рвать раз и навсегда лучше, чем латать друг друга, разбежаться и забыть обо всем. Эту не дошедшую до потомков идеальную, непревзойденную красоту невозможно повторить, невозможно скопировать, твое всегда принадлежит тебе и не может принадлежать никому кроме тебя.

И с той самой снежной бури я осознал, что за сто прошедших лет она так и не кончилась, и буря эта не в текстах, не в словах, ее невозможно изобразить, она внутри тебя.

И возможно, бежишь ты в сторону пустыни, нет, в сторону запустения.

А что остается? Я подумал о жизни той самой Марии Со. Проблема в том, что вырубленный лес больше уже не лес, но я все равно слышу ее упрямый крик: «О лес, я буду с тобой до конца!»

Я знаю, что из добрых побуждений для эвенков строят целые поселения, но разве тем самым им не отрезают дорогу домой в леса? Полагаю, что мы должны сформулировать лесную этику, суть которой состоит в рациональной и духовной значимости существования лесов. Духовный смысл в том, что Бог посадил лес на этих землях, так неужели нам надо непременно этого лишиться и утратить духовность окончательно, чтобы задуматься о его восстановлении? Человек сумел построить самолет, но он не в состоянии создать семя растения или сделать воробушка. Если мы будем ждать, пока земля погибнет, реки пересохнут и русла их потрескаются, то времени, отведенного человечеству, останется все меньше. Покинувшие леса эвенки оставили людям свое откровение — так ли уж неизбежна подобная участь для всего человеческого рода? Уйдя однажды, ты не сможешь вернуться. Останется тебе лишь бескрайняя пустыня!

Как не смог вернуться Лев Толстой. Надвигается снежная буря, закрутившая землю сто лет назад.

И я глубоко благодарен той самой снежной буре!

Доведись в моей деревне в каком-нибудь доме родиться малышу, как тотчас буквально все жители будут в курсе. И это отнюдь не потому, что новость побегут разносить родственники, просто за порогом такого дома появляется определенный «знак». В подобных случаях люди прибегают к самому первобытному и самому эффективному средству передачи информации — белозубым алым устам, действенность у него поразительная!

Что же именно представляет собой этот «знак»? О нем стоит рассказать.

Если в семье рождается мальчик, за воротами сжигают пучок травы и поверх золы кладут камешек. Размер его неважен, главное, чтобы это был камень. Такой знак будет обозначать «радость по случаю рождения сына».

Если же в семье рождается девочка, то за воротами поверх золы от сгоревшей травы кладут кусочек черепицы, выражая таким образом «радость по случаю рождения дочери».

Удивительно, но этот кусочек черепицы должен быть тщательно отобранным, то есть быть абсолютно целым и без единой трещинки. А почему, никто объяснить не может.

Итак, независимо от того, что именно лежит поверх золы, камешек или черепица, местные жители, встречаясь друг с другом, непременно делятся новостью о прибавлении в семействе соседей. Новость о рождении мальчика сообщается радостно, точно этот мальчик только что появился в вашем собственном доме. При этом, сколько бы ни весил малыш, практически все будут говорить: «В такой-то семье только что родился богатырь…» Вот такая беспредельная радость искренне выплескивается из сердец простых крестьян.

Разумеется, деревенские поздравляют и тех, у кого родилась девочка. Однако их эмоции гораздо скромнее, нежели ликование по случаю рождения мальчика. Слова поздравления произносятся с осторожностью, кроме того, в них звучат нотки сочувствия и успокоения, словно поздравляющие извиняются за какую-то промашку. Так что в деревне с ее простыми нравами и обычаями, похоже, все еще бытует менталитет «предпочтительного отношения к сыновьям».

Независимо от того, кому именно радуются в семье новорожденного, чужим людям до этого события гораздо меньше дела, чем самим ее домочадцам. Сегодня мы коснемся лишь такого случая, как «радость по случаю рождения дочери». И здесь нам в первую очередь хочется рассказать о трех женщинах под одной крышей. Эти три женщины — свекровь, невестка и новорожденная малышка.

Под первый мощный крик новорожденной хозяин семейства убирает обратно давно заготовленный камешек, после чего кончиками трех пальцев осторожно берет черепицу и несет ее к воротам, где сжигает траву и сверху кладет кусочек черепицы, тем самым возвещая всех о своей радости. Тем временем в самом доме тоже разыгрывается захватывающее представление…

Как сказывают люди, в тот момент, когда разрешившаяся от бремени роженица видит, что никакого «перчика» у ее чада не имеется, все ее мечты разбиваются в прах. Молодая мать недовольно прыскает и убирает руки от своего дитя. Какое-то время она безутешно рыдает, в то же время ненароком наблюдая за свекровью и поглядывая на мужа — новоиспеченного отца, чтобы угадать, отчего он впал в ступор: одурев от радости или же по какой другой причине. Если свекровь окажется мудрой и великодушной женщиной, из ее уст можно будет услышать такие заветные слова: «Ах ты тыковка, нам всяк пригодится, это дитя родилось у нашего очага».

Едва прозвучит такая фраза, как невестка начинает утирать слезы, после чего с головой уходит в разглядывание маленького красного комочка: смотрит и не может насмотреться. Еще бы, ведь это ее собственное дитя, и как бы то ни было, семья его приняла.

Теперь представим, что свекровь попадается мудрая, но при этом консервативная. Такая начинает тут же утешать невестку, а у самой глаза на мокром месте, и голос невольно дрожит от скорби и досады. Напоследок она наигранно добавляет: «Деточка, какая же ты несчастная… Ведь нынче разрешается рожать только одного! Ай-ай-ай!»

От такого сочувствия невестке становится только хуже. Если роды проходили без повитухи, то силы окончательно покидают молодую женщину, и тогда она горько убивается на пару со свекровью.

Тогда вставляет свое слово стоящий в сторонке муж: «Чего плакать? Бестолковые, вон какая послушная малышка». И тут свекровь с невесткой разом успокаиваются и, потупившись, устремляют свои взоры на покинутую всеми малышку. «Ну, полноте! Кто же говорит, что малышка непослушная? Гляньте, какая милая мордашка!» В одно мгновение эти трое: две женщины и молодой папаша — начинают бороться за право взять ребенка на руки. В результате, как более опытная и ловкая в таких делах, верх берет бабушка. А помогают ей в этом хотя бы такие слова: «Ты, неумеха, даже не притрагивайся! И ты, сынок неуклюжий, отойди в сторонку! Давайте-ка лучше бабушка обнимет нашу паиньку…» И тогда эти двое отступают.

Розовый пупсик превращается в бабушкину внучку, та берет ее в свои надежные руки и начинает, покачивая, баюкать. Не в силах насладиться своим счастьем, она по-старушечьи, нараспев приговаривает: «Ах ты красотка, ах ты душенька, ах ты кровиночка, сердечко мое, золотце драгоценное».

Ну а лежащая на кровати невестка и стоящий подле нее муж только и успевают переглядываться да улыбаться друг другу.

Остальная женская половина дома, другие невестки или сестры мужа все это время ждут новость на кухне. Услышав «родила», они чуть не прыгают до потолка. Получив радостную весть, они тотчас раздувают печь, подбрасывают в нее хворост, скорее кипятят воду, чтобы отварить яйца и лапшу, которыми они будут потчевать «состоявшуюся мать, родившую драгоценность»!

Ах! Вот уж и правда, радость так радость!

Теперь же представим, что свекровь женщина злобная. В таком случае она всегда будет искать повод прицепиться к невестке, и между ними появится обоюдная вражда. Почуяв недостаточное почтение, свекровь начнет испытывать к невестке вечную неприязнь. Рождение внучки свекровь воспримет как горе, ведь это станет темой для пересудов, кроме того, она начнет сокрушаться, что в будущем некому будет за ней ухаживать.

Итак, она медленно подходит к роженице, словно у нее появляется редкий благоприятный случай отомстить. Увидав, что родилась девочка, свекровь тут же издает звучный протяжный стон. И пусть она не произносит никаких жестких слов, от ее тяжелого театрального вздоха у невестки спирает дыхание, а сердце уходит в пятки. И пройдет еще немало времени, прежде чем невестка успокоится и оттает.

Однако бывают свекрови, которые не ограничиваются стоном, а пускают в ход колкости: «Ух, в этом месяце мальчики не родятся. Это у соседей наших: что с восточной стороны, что с северо-западной — у всех сыновья. Мы же вроде никому зла не причиняли, да и предки наши не отличались дурным нравом, ан нет… Эх, судьба горемычная…»

От такого нытья заводится и невестка, в ответ она смело заявляет: «Да идите вы уже по своим делам, не нужна нам ваша забота», — и с этими словами демонстративно поворачивается спиной к свекрови. Стоящий рядом муж пытается быстро их помирить. Успокаивая жену, он по-доброму выпроваживает мать, уговаривая ее пойти поспать, отдохнуть и так далее. С этих самых пор он душевно отдаляется от своей матери.

Как бы то ни было, на самом деле такая свекровь не имеет ничего против этой малышки. Не верите? Пока девчушка растет, бабушка нередко припасает для нее всякие вкусности, интересные и забавные вещицы. Себя же она обделяет всем этим добром, полученным в подарок от дочерей или зятьев. Но как бы она ни подкупала свою внучку, для той самым родным человеком будет оставаться мать, а не бабушка, к которой она не испытывает никаких определенных чувств. Пока внучка лакомится угощением, она может ласково лепетать: «Бабушка». Но едва бабушка с распростертыми объятиями громко подзывает ее к себе, та норовит убежать подальше. От такого явного неприятия свекровь готова, что называется, скрежетать зубами и топать ногами. Опять же, в душе она подозревает, что ребенка против нее настроила мать. Тогда она забирается на теплую лежанку и, проклиная всех, кричит: «Вот ведь чертовка, дитя неблагодарное, и есть в кого!»; «А ну, чертовка, поздоровайся с бабушкой. Не подойдешь, так пеняй на себя. В следующий раз принесу вкусненького, только попроси у меня!» Но это она только так говорит — едва у бабушки появляются новые лакомства, она тотчас приносит их внучке и делает это с большой готовностью.

А что если никакие уговоры не помогают, и ребенок не подходит к бабушке? Тогда последняя, точь-в-точь как старая наседка, едва снесшая яйцо, принимается бегать за малышкой, распустив в стороны руки-крылья, хлопая себя по заду, ласково кудахча и неловко перебирая ножками… Наконец она нагоняет внучку и засовывает лакомство той прямо в ротик… А потом свекровь морщит западающие губы и подолом утирает слезы. Глядя на убегающую малышку, она что-то без конца мямлит, продолжая талдычить свое.

Выше мы на первый план вывели свекровь, отведя невестке вторую роль. Между тем есть типы невесток, о которых можно поговорить отдельно. Это пессимистки и оптимистки, которые отличаются друг от друга как небо и земля.

Невестке-пессимистке, независимо от того, злая или добрая у нее свекровь, в такой важный момент будет абсолютно все равно, успокаивают ее или пытаются укорить. Она отворачивает свое лицо и молча увлажняет слезами подушку. И как бы вы ни старались, чтобы ей ни говорили, она будет все пропускать мимо ушей, с головой погрузившись в свои страдания. Словно назло кому-то, она даже не повернет головы в сторону малышки. Поэтому оставленная матерью кроха, напрягая ножки и морща личико, будто маленький котенок надрывно заходится в крике.

Наконец сердобольная повитуха берет на руки младенца и подносит к самому лицу матери, чтобы та посмотрела на свое «творение», которое она почти десять месяцев вынашивала в своем чреве. А смышленая кроха, словно нарочно уловив удобный момент, начинает махать в воздухе своими розовыми кулачками, колошматя себя по лицу, как будто ругая себя и успокаивая свою мать. А сколько эмоций отражается на ее мордашке. Под конец она закрывает глазки, кривит губки и как по заказу дарит матери сладкий зевок и беззубую улыбку. И тогда новоявленная мать на мгновение замирает, потом смягчается и становится словно реченька в тихую погоду. Она тянется к малышке, берет ее на руки и прижимает к груди. Теперь она любуется ею, поглаживает, покачивает и баюкает. Переполняющая ее любовь, найдя выход, отныне никогда уже не иссякнет.

Невестки-оптимистки в большинстве своем женщины открытые и боевые. Такая невестка, убедившись, что родила девочку, лишь вздрогнет, точно от неожиданности, после чего тут же возьмет себя в руки. Она не плачет и не сердится, и тем более не придает значения всяким выходкам свекрови. К тому же она быстро забывает о любых недомоганиях после родов. Едва услышав, что ей для восстановления сил собираются принести подслащенную воду, она рывком поднимается с лежанки, принимает в руки пиалу и без всяких уговоров начинает пить.

Она даже не ждет, когда вода приостынет, а вместо этого начинает звучно и быстро прихлебывать, пока не напьется. Мощный душевный запал, который обнаруживается у невестки в эту минуту, красноречиво рисует картину ее будущего счастья.

Отставляя пустую пиалу, молодая мать переводит дух. Эта оптимистка, полная новых надежд, уже смотрит в будущее и с твердой решимостью заявляет: «Нужно еще постараться. Вот потружусь как следует и рожу еще. Буду рожать, сколько потребуется, пока не рожу малыша с перчиком!»

В эту минуту она и помнить не помнит про политику государства по планированию рождаемости. Ее слова просто обезоруживают присутствующих, и какое-то время все смотрят на нее, выпучив глаза и открыв рты…

Зачастую не проходит и нескольких дней, как заявление этой веселой, боевой женщины облетает всю деревню. Рассказчики выбирают места полюднее, в их зону охвата попадают все: и взрослые, и дети, и парни, и девушки. И даже «повторный эфир» не уменьшает количества слушателей. Ведь в очередной пересказ для большего «смака» добавляются новые «специи». Талант и артистические способности рассказчиков выходят на более продвинутый уровень, вызывая у слушателей бездну впечатлений!

Если такой рассказ записать во всех деталях, он бы пользовался потрясающим успехом. Но доведись потом спросить о первоисточнике, следы приведут к повитухе, которой и достанутся все лавры. Да только неудобно будет ей получать свой авторский гонорар.

На самом деле никакого позора для родившей девочку матери тут нет, и, как бы то ни было, «радость по случаю рождения дочери» все равно присутствует.

В завершение скажем пару слов о маленьких внучках. Эти крошки, чье появление на свет сначала не очень-то радует окружающих, проходят домашнюю закалку и уже совсем скоро садятся за учебную скамью.

Одни девочки не ставят перед собой высоких целей. Научившись бойко читать, они не стремятся учиться дальше, не понимая, к чему им, допустим, та же геометрия. Они решительно отставляют в сторону свой портфель и берут в руки корзину домохозяйки.

Оказавшись за школьным порогом, они сразу вступают во взрослую жизнь. Слушая постоянные шуточки уже созревших сверстников и сверстниц, они тотчас начинают грезить о любви и, едва отметив совершеннолетие, быстро выскакивают замуж.

Родители в день помолвки, а также в день свадьбы обычно получают от семьи жениха какую-то сумму денег. Окружающим сложно сказать, рады они или нет, когда получают этот «выкуп за невесту».

Молодая женщина рассматривается как «плодородная земля». И если молодожены как следует «потрудятся», то уже очень скоро они «удобрят ее семенем». А там глядишь, и месяцев через десять у них появится свой «урожай».

Естественно, что в их доме, прямо как в прошлом поколении, разыграется спектакль под одним из названий: «Радость по случаю рождения дочери» или «Радость по случаю рождения сына». Потом такие женщины примутся опекать свое чадо да сторожить мужа. Так и пройдет их спокойная, заурядная жизнь в заботах о собственной «драгоценности».

Разумеется, среди девочек находится очень много весьма настойчивых экземпляров. Возможно, под воздействием деревенских песенок, воспевающих мальчиков и уничижающих девочек, а может, просто наслушавшись историй о своем появлении на свет, такие девочки берут всю свою волю в кулак и, едва переступив порог школы, остервенело бросаются на учебу. Особо старательные кроме учебы занимаются еще и домашней работой.

Пока девочки из других семей роются в навозе, выходят замуж и гремят бесконечной посудой, понапрасну растрачивая свою жизнь, те, другие, проходят все ступени обучения в школе, а потом поступают в университет и уезжают.

Всех, кому удалось «уехать из деревни», считают выдающимися. Среди таковых немало талантливых девушек вроде легендарной Хуа Мулань[140] или Ли Цинчжао[141]. Если такая девушка прославится и про нее начнут говорить по радио или по телевизору, то для родной деревни это станет большой честью. Поэтому доведись туда приехать журналистам, желающим узнать, как она росла, их тотчас обступят местные жители, борясь за право сказать какие-нибудь добрые слова… А еще через некоторое время эта успешная дочь заберет в большой город за счастливой жизнью своих родителей. Многочисленных родственников кроме праздного любопытства неизбежно посетит мысль «воспользоваться связями», и начнется череда бесконечных радостных визитов в город. А потом они в красивых обновках возвратятся в деревню. Едва ступив на родную землю, они тотчас побегут делиться городскими новостями, рассказывая, куда ходили, что ели, что пили. Они без устали будут хвалить добрых предков девочки и восхищаться ее счастливыми родителями. И тут уже даже слова бессильны описать их эмоции.

Можно сказать, что семьи, в которых вырастают такие девочки, значительно приумножают свою добрую славу. Талантливые девушки в родных деревнях всегда на слуху. Истории о них всегда вызывают интерес и порой даже приобретают легендарный характер. Пересказанные тысячу раз, они по-прежнему вызывают в деревне неподдельное восхищение, от которого слушатели еще несколько дней цокают языком и завистливо досадуют на то, что такая девочка родилась не в их семье, отныне она всегда будет ставиться в пример детям.

И в этом заключается великое счастье от «радости по случаю рождения дочери», можно сказать, это ее предельное выражение. Ведь радость, в конце концов, это именно радость, и лица у людей светятся счастьем!

Как и все деревушки, раскиданные по равнине Хэда, наше село напоминает еще не раскрытую книгу в зеленой обложке. В листве деревьев ютятся ветер, птицы и дела минувших лет. Приземистые дома, словно вяжущие язык плоды мелии, сплошь покрыты следами, которые оставило после себя время. Пруд в зарослях зеленой травы посреди деревни похож на зеркало, от него исходит мягкий, приятный свет. Кажется, что широкую глинистую дорогу проложил порыв ветра, который затем умерил свой пыл и принялся дуть на копны сена, гумно, огороды, дворы, пристань, задние дворы, проникая в каждый деревенский уголок.

Протекающая здесь река Уси несет с собой печальные песни рыбьих стай и отражение бескрайней синевы небес, придавая деревушке опрятный и свежий вид. После дождя речная вода становится мутной, образуя многочисленные воронки и увлекая за собой мелкий мусор с верховьев реки: циновки, ветви деревьев и рваную одежду. В детстве я не знал, где река берет свой исток и куда впадает. Я даже не знал ее имени. Я был невежествен, ничего не ведая ни о реке, ни о времени, ни о мире.

Больше всего мне нравилось находиться дома. Когда я вспоминаю наш старый дом, на память приходят красный бабушкин сундук и дневник отца в черном переплете. Я помню наш стол, лишенный глянцевого блеска. Его тусклый мрачный вид внушал мне беспокойство. Этот стол был самым древним предметом в доме. В его незыблемости таилось суровое величие. Со двора внутрь проникало сияние желтой глины. Каждая вещица в доме была мне знакома. Я знал, что метла из рисовой соломы стоит за серой дверью. Ведра с рисом держали у бабушки под кроватью. В курятнике лежали сваленные в груду сельскохозяйственные инструменты, хранились корзины с рассадой и тазик для мытья ног.

Дом был мал, меньше некуда, потолки — низкие, ниже некуда, внутри — тускло и темным-темно. Внутренний двор был размером с полкомнаты, в доме — одна комнатушка, которую перегораживала циновка. Внутреннюю половину отвели родителям под брачные покои. Здесь все было красного цвета: резная кровать, малый комод, шкаф, стол, деревянный стул. Плетеный короб, в котором хранилось постельное белье и верхняя одежда, громоздился на шкафу, а сверху лежало нечто, завернутое в коричневый платок и напоминавшее дневник в кожаном переплете. Во внешней половине комнаты стояли бабушкины кровать и кресло. Если сесть в кресло, раздавался резкий скрип, похожий на бабушкин кашель.

Очаг находился перед бабушкиной кроватью. Разумеется, он был весь черный от копоти. С потолка свисали два крюка: один — для керосиновой лампы, другой — для овощной корзины, куда от случая к случаю клали помидоры, зеленые финики, сочные медовые персики и водяные орехи. Посудный шкаф стоял в углу, в нем хранилась фарфоровая посуда с голубой росписью, на которой было отпечатано имя отца. Помню, что в то время мне больше всего нравилось сидеть на кухне на соломенной циновке.

В печи было черным-черно. От прогоревшей рисовой соломы шел слабый аромат. Яркие искры дарили мне ощущение тепла. Перед дождем всегда дул сильный ветер. Дым не находил себе выхода и попадал обратно в комнату. Тогда дом наполнялся едким запахом гари. Начинался дождь. Он барабанил по зеленой черепице крыши. Я лежал в объятьях бабушки и слушал всякие мрачные истории под дробь дождя. Мне было несказанно тепло и приятно.

Перед воротами находилось гумно. Его окружал зеленой стеной высокий орешник. Южнее проходила главная деревенская улица, усеянная угольным шлаком. В детстве я часто сидел на пороге, играя комками глины и внимательно наблюдая за прохожими. Еще южнее протекала река Уси. Вымощенная зелеными плитами пристань утопала в прозрачной воде. Два склонившихся тополя переплелись ветвями, образуя зонтик.

Летом после полудня, дождавшись, когда взрослые уснут крепким послеобеденным сном, я выскальзывал из дома и бежал на пристань. Среди водорослей плавали рыбы, скользя меж них так же ловко, как я улизнул со двора. С реки дул ветер, он приносил с собой частицы водяного пара. Временами слышались далекие крики птиц. Из-за этих криков все вокруг: копны сена, кучи золы, дома, свет — все-все казалось мне незнакомым. У берега росла мелия, одинокая, совсем как я. Иногда с ее ветвей с плеском падал в воду плод.

Был июль, солнце перевалило за полдень. Вороны крепко спали, устроившись в тонком слое ила. Люди улеглись в бамбуковой роще на кроватях из бамбука и укрылись от солнечных бликов большими веерами из пальмовых листьев. У въезда в деревню под сенью гигантской старой софоры перед большим квадратным отполированным временем столом старики собрались за игрой в кости. Земля усеяна втоптанными окурками сигарет. Продавец чая и закусок раскинулся в кресле-качалке. Наигрывая на флейте, пришел старик из соседней деревни, собиравший ржавый лом. У входа в деревню он купил чашку чая и, обмахиваясь летней шляпой, как веером, следил за игрой. Одинокая равнина, одинокое небо, одинокие дома, одинокое детство…

В том году мне было то ли три, то ли пять лет, я точно не помню. Все равно те времена остались в далеком-далеком прошлом. Когда начинаю вспоминать, что-то помнится ясно, а что-то теряется во тьме. В конце июля бабушку похоронили посреди пшеничного поля.

В июле деревню наполняло тихое очарование. Дома, напоминавшие белых голубей, пламенеющие стога сена, улочки — как прожилки у листьев, навевающие тоску колодцы и кучи пепла, — все это скрывалось в тени деревьев, словно погрузившись в воспоминания о счастье. Ветер смешивал свежий, сладкий аромат поливного риса с запахом глины и приносил из-за темно-зеленой линии горизонта розовато-лиловую улыбку бобовых соцветий. Ветер скользил над просторами и безбрежным безмолвием полей, несся сквозь чистое, прозрачное небо и непостижимый поднебесный мир и останавливался перед деревней, чтобы перевести дух. Широкая дорога из глинозема сплошь поросла очереднопыльником, крестовником и индийской астрой. Их стройный хор тянулся до следующей деревни, до селений, напоминавших лоскутки одежды, и уносился в неведомые дали. По обеим сторонам дороги, ведущей в деревню, высились стройные тополя. Они держали друг друга под руки, словно играли свадьбу. Ветер пронизывал их насквозь, доставляя благопожелания в каждый деревенский уголок. Некоторые ворота были полураскрыты, но большинство — широко распахнуты, и ветер попадал прямиком в пустые внутренние дворы. Судя по влажной земле, недавно здесь прошел дождь. Он как раз возвращался к себе домой. На стенах виднелось несколько пятен плесени — фотокарточки, которые оставил дождь в свой прошлый визит. Кувшин из фиолетовой глины на длинном столе был наполнен чаем. Несколько беспорядочно расставленных стеклянных стаканов погрузились в сон. На их боках голубели цветы, очертаниями напоминавшие подсолнечник. Над столом вилась муха, исполняя затейливый танец. Она вставала на цыпочки и кружилась, по ее лбу сочился пот, а ветер усаживался в кресло из бамбука и любовался этой пляской.

Лучи солнца почти не достигали земли. Только на заднем дворе, проникая сквозь редкие листья виноградной лозы, они освещали мирно растущую траву. Я проводил на заднем дворе все время, выкладывая из глиняных черепков, веточек ивы и кусочков базальта мозаику своей души. Я разбивал сады, прокладывал реки, сооружал городские стены и дома, сотворял людей, создавая свой собственный мир. Никто меня не тревожил, все наслаждались сладким сном в темных, сырых комнатах. Лишь солнце озаряло мою спину так же, как озаряло фиолетовую виноградину. На заднем дворе хранились основные запасы моего счастья. Здесь обитали тупоголовые улитки, неторопливые пауки и семиточечные божьи коровки; росли трехцветный амарант, садовый бальзамин и какие-то неведомые мелкие голубоватые цветы. Все это казалось мне прекрасным. Я сидел неподвижно, бездумно глядя в голубое, как царство грез, небо. Как-то раз я увидел двух незнакомых женщин, которые пролезли сквозь рейки невысокой изгороди, окружавшей задний двор. На их головах были повязаны скрученные жгутом платки, они носили просторную одежду из батика. Их рукава украшала вышивка в форме рыбьих скелетов, а на спинах был вышит лик ребенка, напоминавший цветок османтуса. Каждый их шаг сопровождался серебристым перезвоном. Неужели в такой глуши можно встретить пришлых из еще более далеких деревень! Я раз за разом спрашивал себя, где находятся эти дали, долго ли до них добираться. В тот день дума о дальних краях незаметно, подобно семечку, запала в мою душу, обрекая меня на жизнь скитальца.

Почти каждый день шел дождь. Стук дождя по крыше напоминал звук шагов, которые то ускорялись, то замедлялись. В такое время в деревне становилось еще сумрачней. Капли дождя перескакивали с одного древесного листа на другой. Если внимательно прислушаться, можно было расслышать, как пьет воду птаха, как стрекочет цикада, как тихонько всхлипывает гусеница на поверхности листа. Во время дождя в деревне не пели. С дороги доносились хлюпающие звуки, на резиновые сапоги налипала глина. В такие минуты все в округе отправлялись домой. Из-за дождя жизнь в деревне замирала. Если же во время дождя пойти к пруду за водой, то непременно можно было повстречать белоснежную цаплю. Ее оперение блестело от дождевых капель. Взгляд у цапли был чист и светел, как у моей первой любви. В такие минуты каждая травинка плакала от счастья, оставаясь навеки запечатленной в памяти. Поверхность воды под дождем покрывалась пузырями. Если опустить в воду ноги, рыбка могла ущипнуть тебя за палец. Дождевая вода, смешавшись с землей, текла в пруд с журчанием и плеском, наполняя пейзаж умиротворением. Вода в пруду оставалась изумрудно-зеленой. Это был цвет древесной листвы, цвет ночи, цвет спокойствия. Тем временем дождь по-прежнему стучался в ворота и двери, которые в такой час были плотно прикрыты. Сквозь них сочился безмятежный уютный свет — оранжевый, как кусок бисквита. Дым поднимался из печных труб, струясь над огородами, на которых росли бобы, люффа и водяной шпинат. Ах! В эти минуты все вокруг наполнялось невыразимым теплом, напоминавшим тепло отцовских глаз. Иногда дождь мог припустить с утра и спустя некоторое время прекратиться. Тогда над деревней подобно старому другу появлялось солнце, повсюду разливалась жаркая влажная музыка.

Я частенько удостаивал своим посещением рощу, расположенную к западу от деревни. Там было полно моих друзей. Больше всего я был привязан к мелии, потому что, как и она, я рос худым и невысоким, а еще потому что она дарила мне свои плоды. Их нельзя было есть, зато ими можно было стрелять из пращи по птицам. С вязом я тоже дружил, потому что у него были сладкие съедобные орешки, а из его листьев получались звонкие свистульки. А еще там росли павловния, лещина, цедрела, дикие воковница, гранат и яблоня. Все вместе они и составляли эту рощу. Ветка переплеталась с веткой, лист — с листом, образуя комнату, где я мог жить, и какую просторную комнату! Не иметь ничего и обладать всем. Посреди рощи была небольшая полянка. Больше всего мне нравилось сидеть там и читать письма, которые присылали мне сумерки. Я глядел на розовеющее небо, на неподвижные верхушки деревьев, на возвращающихся в гнезда птиц, на вползающий в деревню мрак, на луну, которая обнажала белоснежные пальцы ног. В такие моменты мне не было никакого дела до такой надоедливой штуки, как время. В полной тишине я закрывал глаза и наслаждался счастьем, медовым и сладким, как колыбельная. Когда из деревни раздавался звон посуды, мать принималась звать меня, выкликая мое детское имя[146]. Зов плыл во тьме, но я всегда делал вид, что не слышу. Как я мечтал провести так всю ночь! Тогда я бы смог поболтать со звездами, росой, травами и светлячками. Все вокруг наполнял запах перегнившей опавшей листвы. Просидев долгое время в темноте, я с большой неохотой возвращался домой в компании легкого ветерка. Тогда я не понимал, что такое дом. Я знал, что это отправная точка моего пути и место, куда я должен в итоге вернуться.

В деревне было несколько домов, окруженных тайной. В них жили старики совсем преклонных лет. Они сидели в плетеных креслах, любовались сумраком, не издавая ни единого звука. Ничто, кроме воспоминаний, не имело для них никакого значения. Лишь малая часть их сущности все еще пребывала в этом мире, большая же часть уже обратилась в прах. С незапамятных времен они сидели вот так, глядя смерти в лицо, словно разыгрывая партию в шахматы. В финале их ожидала трагедия, и выигрывала всегда смерть. Пол в этих домах был покрыт мхом, на кухне сквозь него пробивались сеянцы, а в чанах для воды жили луны прошедших лет. Паутина, сгнившее зерно, остатки воды в битых кувшинах, тростниковая изгородь и сундуки красного цвета… Ах! Лучи солнца снова проникли в дом. Может быть, это случилось в последний раз? Когда-то я много раз испытывал желание войти в дверь такого дома, но так ни разу и не сделал этого. Ржавые сельскохозяйственные инструменты, заплесневевшие крышки кастрюль и горшков, деревянные скамейки, пустившие ростки, — обо всем этом я знал, но было там что-то, мне неведомое. Вот так и я вертелся снаружи вплоть до того дня, когда упустил свой последний шанс…

Помню, как вслед за бесконечными дождями наступала осень, и дикие гуси собирались на юг. Я знал, что придет день, когда и я уйду. Осень научила меня тосковать.

Как и все небольшие города к югу от Янцзы, мой родной городок представлял собой лабиринт, позволявший затеряться во времени. Дома здесь хранили отпечатки пальцев множества людей. Разные эпохи переплелись, наслоились друг на друга и смешались. Утро настоящего дня и утро вековой давности ничем не отличались с виду. Сегодня ворота скрипели так же, как несколько столетий тому назад. Солнце оставалось прежним. И ворота, вполне возможно, тоже были прежними.

Река неслышно омывала городок с юга, как будто намеренно не издавая ни единого звука. В реке отражались небо и дома. Улицы пересекались, напоминая чернеющий тутовый лист. Переулки были похожи на извилистые прожилки и скрывались в темной глубине. Если посмотреть с высоты вниз, можно было увидеть выстроившиеся стройными шеренгами коньки крыш. Эта картина напоминала вид старой поношенной одежды, сплошь покрытой заплатами, которую вывесили на просушку. Блеск перламутровых раковин, вставленных в резные окна для украшения, резал глаз.

Самыми оживленными улицами городка были Южная и Северная. На Южной улице находились аптека, соевая лавка и парикмахерская. На Северной улице располагались кузница, лавка, торгующая изделиями из бамбука, и магазин цветов. Магазинчики теснились по обеим сторонам улиц, как коробки спичек. Обе улицы пересекались, упираясь в самую длинную в городке пароходную пристань. По ее краю шел ряд отполированных до блеска металлических колец, к которым привязывали лодки. С отмели у основания стен магазинов и лавок были видны отметины от воды. Я помню, как в детстве вырезал там имя одной девочки.

Утром, стоило только забрезжить рассвету, жизнь принималась бить ключом. Воздух пропитывался ароматом печеных лепешек, жаренного в масле хвороста и соевого творога. По Южной улице волнами неслись крики зазывал и торговцев, наперебой расхваливающих свой товар. Местный диалект У на слух нежен, как сливочные конфеты. Голоса плыли вместе с туманом, заполняя все вокруг. Лужи за ночь покрывались тонким слоем льда. Если на него наступали, он хрустел и трескался. Хруст льда отзывался в переулках непринужденным эхом. Когда туман понемногу рассеивался, толпы мало-помалу рассеивались вместе с ним. Теперь городок напоминал стакан охлажденной кипяченой воды. Из печных труб начинал вяло выползать дым.

Мгновенно наступал полдень. Солнце грело ласково. Это был редкий для декабря погожий денек. Солнечные лучи сияли ярко, опутывая рыболовной сетью все вокруг. В такое время городок походил на бутылку заплесневевшей наливки. Из хлопковой мастерской раздавался стук чесальных машин. Если поднимался ветер, вместе с ним из аптеки неслись смешанные ароматы коптиса, солодки и ширококолокольчика. В чайной лавке с шипением закипала вода, но никто не шел заваривать чай. У дверей крутился тихий ветерок. Старики ставили свои хлопчатобумажные туфли поближе к жаровням и печкам, где тлела только что прогоревшая зола и временами потрескивали редкие искорки.

В три часа дня небо внезапно хмурилось, намекая, что вот-вот пойдет снег. Лавки и магазины закрывались раньше обычного, потому что зимой во время снегопада городок всегда пустел. К этому времени автобус, напоминавший битое жестяное ведро, уже возвращался обратно из города. Только последний рейсовый пароход из Даюйчжая еще не прибыл. В сумерках на улицах было темно, мрачно и пусто, как будто грабители смели все подчистую. Резкий ветер пронизывал до костей, точно резал острым ножом. Куски черепицы и деревянные двери магазинов и лавок, потревоженные ветром, издавали тихий звук, будто всхлипывали. Высокие окна, выстроившиеся вдоль улиц, походили на лики умерших. Спустя какое-то время раздавался гудок. Это причаливал рейсовый пароход. Бабушка возвращалась домой с корзинкой, полной зелени. На улицах бушевал разнузданный ветер. Небо совсем почернело, как сокрытый в поле колосняка водяной каштан. Ветер стучался в дома, теребя дверные кольца. По комнате разливались аромат риса и гниловатый запах засоленной зелени. Сильный ветер с грохотом ломился в серую дверь. С каждым ударом внутрь проникал луч света. Казалось, ветру под силу раздуть или загасить похожую на цветок боба керосиновую лампу, стоявшую на столе. Когда думалось, что лампа вот-вот погаснет, комнату внезапно озарял яркий свет. Тогда ты думал, что лампа уже ни за что не потухнет, и в этот момент она гасла, выпустив струйку дыма. Бабушка снова разжигала лампу и клочком бумаги протирала стеклянный плафон. На улице начинал идти снег.

Моя семья жила на правом берегу Янцзы в ее нижнем течении, в краю, богатом озерами и реками, чьи вымощенные каменными плитами берега поросли ивами.

Я помню звонкий плеск весел в зарослях тростника хмурым утром, помню непрерывный шум майского дождя, что идет день за днем, помню тоскливое чириканье воробья, забившегося под черепицу. Зеленоватые каменные плиты, резные оконные створки, кресла с сиденьем в форме персика, взмахи оранжевого маятника часов слились воедино и обернулись скрипом деревянной лестницы, который донесся из какого-то черного серповидного оконца и разлетелся эхом по переулку.

Сумерки, овечье стадо и девушки, срезающие траву. Миновав усыпанную фиолетовыми цветами мелию, яркий луч выхватывает простые предметы, создавая спокойную, безмятежную картину. В такое время я любил забираться на самый верх нашего старого дома и глядеть на стройные шеренги гребней крыш, на теплый дым печных труб, на размытую линию горизонта, вдыхая аромат пшеницы, невозмутимо витавший в воздухе. Я слышал шаги людей в доме. Я ощущал себя счастливым. Счастье — это такое чувство, которое очень трудно передать словами.

Черной дождливой ночью, раскрыв бумажный зонтик от солнца, я выходил из сырого дома и шлепал по мокрым переулкам. По обеим сторонам улицы выстроились ровные ряды ворот. Некоторые ворота были наглухо закрыты, некоторые — полуоткрыты или приоткрыты едва-едва. Яркий свет на фоне потемок придавал ночи глубину. Я стоял посреди лужи, чтобы прохлада ночи и воды проникла внутрь моей резиновой обуви. Вода мерцала у ворот, словно маня и подавая таинственные знаки. Если бы в тот момент ворота заскрипели, как скрипели сотни лет тому назад, и на улицу вышла печального вида девушка с классической прической узлом, я бы растерялся от нахлынувшего счастья. Шум дождя то нарастал, то стихал, его дробь то ускорялась, то становилась медленнее…

На юге почти во всех внутренних двориках на красного цвета притолоке ворот развешены сухие листья бамбука, на черных воротах красуется латунное кольцо, а у порога лежат несколько битых кувшинов. Дождь льет, тихо шурша. Во дворе темно. Когда входишь туда, кажется, что попал в историческую хронику, ощущаешь тяжесть, осознаешь мимолетность бытия. Виноградная лоза, кедр, подорожник, портулак переплелись, составляя резное полотно картины. Дом давно требует ремонта, узорчатые окна, инкрустированные перламутровыми раковинами, оплела паутина, стены оклеены новогодними картинками за прошлый год. В чашке светло-синего фарфора налито сладкое рисовое вино… Я часто размышляю о том, что дома на моей родине очень и очень стары…

Не бывает нерушимых домов. Когда дом ветшает и приходит в негодность, его сносят. После сноса дом превращается в груду обломков. Каждый такой обломок может обернуться дворцом. В детстве я как-то во время купания нащупал в воде и вытащил на свет несколько ледяных черепков. Они остались в моей памяти. В тот миг голубое небо распахнуло свои границы. Мы просидели полдня на мосту. Мы не знали, как эти черепки попали в реку, в каком году река проложила здесь свое русло, как давно из клюва неосторожных птиц в землю упали семена деревьев. Мы заблудились во времени. Поэтому я считаю, что мы живем загадками, которые сменяют друг друга. Мы вечно пытаемся их разгадать, но чем больше гадаем, тем меньше понимаем. Когда-нибудь настанет день, когда мы исчезнем. Мы сами превратимся в загадку.

Я проникся духом и историей домов моей родины после того, как покинул ее. В каждом незнакомом месте я постоянно ищу дом, который мне понравится, чтобы в нем поселиться. На самом деле я не знаю наверняка, какой именно дом я должен выбрать. Я никогда не смогу найти нужный мне дом. Я прекрасно это понимаю. Но смысл заключается в поиске. Я мог бы сказать, что это вопрос формы, но форма сама по себе определяет содержание. Я перевидал множество домов, и каждый из них по-своему трогал мое сердце. Дома бывают скрытные, а бывают нарочито грубые. Встречаются дома солидные и благопристойные и дома, исполненные классической простоты. Я знаю, что это не просто дома, потому что в них сквозит душа, а дом, обладающий душой, может стать родным. В каком-то смысле дом в своей правдивой безыскусности значит больше, чем семья. Пройдут годы, и прежние семьи исчезнут, оставив после себя лишь следы на потертых камнях, пропитанных тунговым маслом балках и старой рисовой соломе. Пусть даже о ком-то сохранится память, это будет лишь намек на ощущение, которое затаится в самом дальнем, теплом уголке души. Я покинул родные места, уезжая все дальше и дальше. Но как бы далеко я ни бежал, я по-прежнему слышу песни, что распевают на ветру дома моей родины.

С самого раннего детства я знал, что каждая комната имеет свой запах. Двор был пропитан смешанным запахом пролитой гаоляновой водки, старых резиновых галош и жестяных банок. В кладовой пахло зерном: пресный запах необрушенного риса резко бил в нос, запах же пшеницы был нежным и обволакивающим. Еще в кладовой витали запахи железной утвари и удобрений. В спальне пахло старой ватой, нафталином, хлопчатобумажной тканью и клейстером. На кухне царил запах рисовых зерен, еще там пахло золой и засоленной зеленью.

Разумеется, в центре кухни высился сложенный из кирпича очаг. В далеком прошлом печи выкладывали из необожженного кирпича. Даже дома в то время строили из сырца, что уж говорить о печах. Маленьким я как-то видел такой очаг. У него был смешной вид, он походил на беременную женщину, которая присела на корточки. На очаге стояли два котла, их называли внутренний и внешний. Во внутреннем котле готовили овощи, во внешнем — варили рис. Если в хозяйстве держали поросенка, то во внутреннем котле для него готовили еду, а для приготовления овощей и варки риса использовали внешний котел. Котлы были большие, глубокие, изготовленные из черного металла. Крышки для котлов делали из елового дерева, с обеих сторон пропитывая их тунговым маслом. Щели заделывали известью. На крышках лежали кухонные лопатки. В те времена кухонные лопатки из нержавейки были редкостью, в основном все пользовались алюминиевыми и медными.

Внешние стенки очага по форме напоминали дугу. Кирпичи обмазывали известью. За долгое время они покрывались сажей и копотью, становясь серо-желтого цвета. Впоследствии знающие люди обкладывали свои печи белыми изразцами. Внизу у печи было квадратное отверстие, которое обычно никак не использовали. В снежную погоду туда ставили мокрую обувь на просушку. За ночь обувь полностью высыхала.

У внутреннего края очага между двумя котлами было углубление. В него ставили глубокий чугунок с конусовидным дном. Туда же клали большой и малый медные черпаки. Большим черпаком набирали воду в котлы, малым черпаком наливали воду в чугунок. От близости к огню вода в чугунке нагревалась. Мы умывались этой водой после еды, но мне не нравился ее запах, напоминавший рисовый отвар.

С детства я помню, как взрослым нравилось подшучивать над детьми. Они спрашивали меня, буду ли я содержать их, когда вырасту. Я отвечал, что, конечно, буду. Тогда они спрашивали, где же я буду их держать, может быть, в чугунке? Я соглашался. На самом деле, тогда я не знал, о каком чугунке идет речь и что это такое. Сверху над чугунком торчал кирпич серповидной формы, туда вешали деревянное сито для варки на пару. От старости зеленоватое бамбуковое сито почернело и оставалось липким, сколько его ни протирай. Еще над очагом было углубление для фигурки бога домашнего очага. Когда год подходил к концу, сюда помещали изображение божка, отпечатанное на красной бумаге и наклеенное на деревянную доску.

Говорят, что если хочешь узнать, чистоплотен ли человек, проще всего заглянуть к нему в кухню. А если хочешь понять, содержит ли он кухню в чистоте, нужно посмотреть на его ветошь для мытья посуды. В семьях, где за чистотой следят, женщины носят эти тряпки на реку, трут мылом и без устали отбивают валиком. Отстирав дочиста, тряпку кладут на крышку котла, чтобы тепло от готовящейся пищи высушило его насухо. Просушенная тряпка похоже на хрустящее печенье. В семьях, где чистота не в почете, тряпки всегда черные и влажные на ощупь, как дохлая мышь. Тряпками моют посуду, а котлы чистят мочалками из люффы.

Приготовить еду — тоже дело непростое. Молодой отварной рис белоснежен, благоухает, на вкус сладковат, как солнечный свет или роса. Если сварить старый рис, он сначала пожелтеет, а потом станет серым, точно покроется пылью. На вкус он тоже не слишком хорош, отдает плесенью и дождевой водой. Когда варишь рис, в определенное время пар начинает приподнимать крышку. Тогда нужно убавить огонь в печи и ни в коем случае не открывать крышку, иначе пар и аромат мгновенно улетучатся. Рис необходимо томить в пару до полной готовности. На это требуется от трех до пяти часов. Когда рис готов, следует отблагодарить котел. Обычно в печь кладут один или два сплетенных из соломы узелка. Когда солома сгорит, из котла послышится бульканье, как будто пригоревшие зернышки риса кричат от боли. Больше подкладывать солому в печь не нужно. Но и не следует торопиться снимать с котла крышку. Лучше дождаться, пока воздух вокруг насквозь пропитается ароматом риса. Это означает, что работа сделана. Если в доме живут старики, им трудно угодить. Если перелить воды в котел, рис разварится в кашу и будет налипать на зубы. Считается, что тогда не останется сил для работы. Если недолить воды, рис будет твердым, как камень, и старики скажут, что им можно подавиться. Так что раздоры между свекровью и невесткой на самом деле частенько начинаются с варки риса. Когда рис сварен, на кромке котла остается беловатый налет, который образуется от смеси рисового отвара и пара. В детстве нам не разрешали его есть, говоря, что если дети съедят эту пенку, кожа на лице огрубеет. Маленьким мне очень нравилось ее есть. С возрастом кожа у меня на лице не огрубела, напротив, стала очень тонкой. Зимой от сухого ветра у меня трескались губы, а в уголках рта появлялись ранки. Каждый день во время ужина мать подводила меня к очагу, ненадолго приподнимала крышку котла, чтобы витавший над котлом пар попал мне на ранки. И тогда ранки, не знаю почему, понемногу заживали.

Перед очагом обычно стоял шкаф для посуды. Его верх сплели из тонких бамбуковых веточек. Плетение было таким густым, что даже муравей не смог бы пробраться внутрь. Нижнюю часть сплели из толстых стеблей. Между стеблями оставались широкие щели, совсем как в окружавшей двор изгороди. Внутри хранили ножи и кухонные доски. Свиной жир держали в зеленом глиняном кувшине. Внизу стоял чан для воды. Воду приносили с реки, иногда туда попадала пара рыбешек. В воду клали цинковый купорос. Маленьким я пил воду прямо из чана. Чашка для воды была вырезана из тыквы. В детстве я услышал от взрослых, что умершие родственники — это луны, заключенные в чане с водой. Однажды ночью я встал попить воды, увидел в чане отражение луны и испугался так, что не мог вымолвить ни слова.

В горшках рядом с чаном для воды хранились соленья. Их готовили из зелени. После сбора зелень мыли, просушивали, развесив на плетеной изгороди огорода, мелко крошили и сушили на солнце, разложив на бамбуковых подносах. Спустя несколько дней зелень выкладывали в горшки, посыпая каждый слой солью. Зелень плотно утрамбовывали, накрывали тонкой бумагой и обвязывали жгутом из рисовой соломы. Этот жгут походил на косичку, которую носили при династии Цин. Горшок переворачивали вверх дном и помещали в керамический чан, в котором часто меняли воду. Похожим образом готовили сушеный редис, разве что приправ для него требовалось больше. В ход шли бадьян, укроп и острый перец. Перед тем как класть редис в горшки, его топтали ногами. Я как-то услышал, что лучше мять редис немытыми ногами. С тех пор я никогда больше не ел сушеный редис. Если слегка обжарить соленья в масле и сдобрить ими рисовую кашу, получится очень вкусно. Как говорят у меня на родине, выйдет так вкусно, что брови отвалятся.

За очагом все было иначе. Сюда попадало совсем мало света. Если присесть там, тело насквозь пропахнет золой. Щипцы для дров всегда стояли справа у стены так, чтобы их было удобно брать. Я садился рядом и начинал плести узелки из соломы. Мне с самого раннего детства нравилось это занятие. Каждый год на Праздник весны нужно было наплести узелков, и эту работу всегда выполнял я. Когда готовили еду, на растопку шла рисовая, пшеничная или любая другая солома. Лишь ближе к концу года, когда на пару варили пампушки, в печь кидали тростник и хворост. Сбоку в печи было отверстие, где держали коробок спичек с зелеными головками. Маленьким я любил сидеть рядышком и играть. Спички нужны были мне для игры, они изображали монахов. Я обряжал их в рясы, сделанные из жертвенных денег. В зимнее время мне нравилось разводить огонь. Языки пламени сверкали передо мной, грели лицо, отчего оно становилось ярко-красным. Иногда в печи пекли ямс или твердые конские бобы. Даже когда пламя гасло, из печи по-прежнему вылетали редкие искры, обдавая теплом все вокруг.

Я проснулась от тоскливого звука — едва светало.

Открыла глаза, включила свет, уперлась спиной в изголовье кровати, медленно соображая, откуда идет звук: вот оно что, на реке шумит пароход. Этот звук, густой и низкий, натыкаясь на волны, захлестывая сам себя, пробирался вперед; он становился все ближе, и казалось, что пароход идет уже через изголовье моей кровати. Так шуметь мог только большой пароход. Мне доводилось мельком видеть их солидные корпуса на берегу реки, но я и понятия не имела, что перед рассветом пароходы стонут, словно язык их сжигает какая-то тайна. Шум раздался внезапно, он ярко вспыхнул, и речные волны превратились в раскаленное горнило.

То была моя первая ночь на берегу Дунцзян[147]. С марта по август 2013 года я снимала квартиру в доме на берегу реки. В верхней части двери красным баллончиком по оцинкованной жести были выведены цифры: «610». Для этого семиэтажного здания я была жильцом шестьсот десятой квартиры. Она нелепо выделяется в череде моих жилищ: и в родительском доме в Хами, и в женском общежитии в Урумчи, и в горном домике в Линнане я жила не одна. Но здесь, в съемной квартире у реки, я оказалась в полном одиночестве, вырванная из прежней жизни, словно сердце из тела.

Меня спрашивали:

— Где ты живешь?

— На берегу реки.

Мне нравились эти слова: берег, река. Я приехала из пустыни на Северо-Западе и никогда не надеялась, что в моем распоряжении окажется целая река; прожив много лет на окраине страны, я привыкла к холодному безразличию пустыни, и хотя одинокие дни у Дунцзян вовлекали меня в незнакомый строй жизни, в них все же таился давно привычный мне дух; из всего, что я испытала на юге, эти дни стали самыми острыми.

Моя жизнь в съемной квартире началась так же резко, как грохот пароходного двигателя — он пронесся по речной ряби, пронзил воздух, отрезав пути к отступлению, ударил в барабанные перепонки, разбудил меня, и я поняла, что увязла в полном боли лабиринте выживания[148] и должна мобилизовать все клетки тела, чтобы одолеть эту новую жизнь, поджидавшую меня с камнем за пазухой. Даже в эту минуту я еще не знала, где и в каком времени нахожусь, не знала предела своих чувств, не знала, как долго смогу бороться; в минуту, когда земля еще не прокалилась от солнечных лучей, в миг между светом и тьмой, между началом и концом, я, словно перелетная птица, что странствует по чужим землям, должна была одним рывком взмыть в воздух, пробраться через городской лабиринт, уворачиваясь от буйных, слепящих неоновых огней, долететь до бетонных зарослей, а там влиться в причудливый обряд, слой за слоем содрать с себя кожу, смиренно сдаться на волю победителя и наконец обрести новую жизнь.

Мост Ваньцзянцяо был серым. Вдоль незатейливых поручней шла пешеходная дорожка, середину моста отвели под проезжую часть, а от нее низкими перильцами отгородили необычно узкую велосипедную дорожку. Это место напоминало мне мост Сидацяо в Урумчи — с него открывался вид на храм в парке Хуншань, а с моста Ваньцзянцяо была видна пагода Цзиньаочжоу на берегу Дунцзян.

Каждый раз, когда я ехала по мосту на велосипеде, у меня перехватывало дыхание. Вот женщина посадила грудничка в мешок за спиной и что есть силы жмет на педали, руки и ноги ее отливают черным блеском; вот мужчина в соломенной шляпе и в шлепанцах катит на трехколесном велосипеде, в кузове везет овощи, они просвечивают темно-зеленым из-под пластиковой пленки (едут на рынок в Сицунь). У рикши нет клаксона, и потому всю дорогу он кричит: «Посторонись, посторонись!», и велосипедистам приходится останавливаться и жаться к обочине; в дождливый день люди едут с зонтиками в руках, накидывают на плечи дождевики, надевают резиновые сапоги; вот отец приподнял полу дождевика и укрыл ею сидящего за спиной ребенка, а сам, раскрасневшись, крутит педали.

На мосту я часто видела старух: редкие волосы едва прикрывают череп, лицо как грецкий орех, спина горбом, на ногах с высушенными пальцами — темно-коричневые пластиковые шлепанцы (до чего странно: почти все старухи ходят в совершенно одинаковых шлепанцах), она медленно ковыляет по мосту, похожая на крошечный старый домик, от которого лучше держаться подальше, тронь мизинцем — и он тут же обрушится.

Сразу за мостом начинается район Ваньцзянцюй. Он не похож на район Гуаньчэн[149], что сохраняет королевские манеры, несмотря на упадок, Ваньцзянцюй отличается и от Наньчэна[150] — нового, чистого и величественного, словно айсберг. Здесь же повсюду висит запах сырости, оттененный илом, водорослями и гнилым деревом. Оказавшись среди кучки приземистых бежевых пятиэтажек, я с изумлением заметила, что их стены покрыты фантастическими следами обильных дождей — темно-бурыми, светло-бурыми. В Урумчи зимой с карнизов свисают сосульки. И сосульки, и дождевые потеки висят пучками, целясь остриями вниз. В стороны от главной улицы отходят бессчетные переулки, в глубине которых прячутся нунминьфаны[151] — большие ворота, отдельный двор, все построены по разным лекалам, но перед воротами каждого дома стоит пара горшков, а в них кустики люйло[152] с огромными листьями.

Наш район с квартирами под сдачу — не простая городская окраина: все эти здания построены местными крестьянами на их собственной земле, одни живут в них сами, другие сдают в аренду, и потому оседлая жизнь здесь мешается с кочевой. В лицах квартирантов царит неразбериха, их выражения неясны, словно в глубине океана столкнулись все течения разом и замутили воду. Я хотела снять жилье с гостиной и одной спальней, но таких квартир уже не осталось, были только трехкомнатные (одна гостиная и две спальни). Время поджимало, раздумывать было некогда, и я второпях выбрала трехкомнатную квартиру с балконом на запад, в гостиной стоял деревянный диван, на тумбочке — старый телевизор; две спальни — большая и маленькая, в каждой по широкой кровати, балкон разделен бетонной перегородкой, на одной половине кухня (там стоял газовый баллон), на другой туалет (с душевой лейкой).

За все эти пять месяцев я ни разу не села на диван в гостиной, чтоб посмотреть телевизор, каждый раз проходила мимо; деревянный каркас на кровати в маленькой спальне так и остался голым — на нем лежали чемоданы; в кухню я купила чайник, чтоб кипятить воду, и чашку. Вся моя жизнь сосредоточилась в большой спальне. Перед тем как заселиться, я попросила хозяйку только об одном: поставить в квартиру стол и стул. Она принесла обшарпанный деревянный стол и нехитрый стул из стальных трубок. И обстановка в большой спальне стала такой: двуспальная кровать и письменный стол у той стены, что ближе к двери, к стене напротив приставлен узкий платяной шкаф и небольшой туалетный столик. Мне ничего не оставалось, как сосредоточить жизнь в большой спальне: во всей квартире только здесь был кондиционер.

Я возвращалась домой вечером, и каждая минута, каждая секунда до утра, когда я уходила из дома, была моим золотом, которое не хотелось тратить попусту. Все это время я сидела в спальне, читала или писала. Наше крохотное литературное племя все же владеет кое-каким колдовством, секретным уменьем, заклинающим пламя: что бы ни случилось, я всегда могу сбежать в волшебное зеркало слов[153]. Я смотрю на себя со стороны: мужская душа в женском теле. Мой дух насыщен мужскими чертами, но тело, плоть, что носит в себе матку, оно — неотвратимый рок, безжалостная судьба, оно вечно борется с мужским началом моей души[154]. Изящные коварные письмена понемногу сплетаются на экране, медленно заполняя сначала одну страницу, за ней другую.

Так проходит много, много времени, и мой ум слабеет, хочется громко кричать. Одиночество никуда не пошлешь, не прогонишь[155]. Мне стало ясно: ты избавляешься от одиночества, забываешь о нем, а оно тотчас же является снова, и на этот раз ему нужно еще больше. Есть лишь один выход: пустить одиночество в свою жизнь. Я почти слышу, как оно термитом буравит мое сердце, кости, мозг, оно захватило мое тело и свило в нем гнездо[156]. Одиночество берет себе не только душу, оно нападает и на тело[157]. Бешеное сердцебиение вдруг мощным потоком обрушивается на грудную клетку, дыхание сбивается, я стучу себя по груди, что есть силы вдыхаю, и одиночество отступает. Скоро оно придет снова. Остается лишь отдернуть москитный полог, свернуться клубком на кровати и, тараща глаза, терпеть, пока усталость не возьмет свое, и тогда забраться под тонкое одеяло и нырнуть в реку сна.

День за днем я томилась в своей квартирке. Когда сидеть становилось невмоготу, я выходила на балкон и замирала там, в глаза лезло семейное счастье, царившее в доме напротив. Я казалась себе бесом одиночества, нелюдимым и скучным, взирающим на дорогу, что уходит вдаль[158]. Когда сидеть становилось невмоготу, я искала предлог, чтобы выйти из дома, хотя бы за стиральным порошком. Миновав разномастные нунминьфаны, я вышла из переулка на проспект, нырнула в супермаркет, купила порошок и только на обратном пути поняла, что меня настиг небывало сильный ливень. Покрывшись гусиной кожей, я шла под холодным светом желтых фонарей[159]. То был ливень, с которым не поспоришь, сильный и упрямый, он крепко-накрепко обвил мое тело, не давая времени на раздумья. Зонт был все равно что игрушечный, его мотало из стороны в сторону и пару раз едва не вырвало у меня из рук. Я пробиралась вперед, словно Дракула, который скитается по ночам в поисках крови; мне нужно было поскорее отыскать свой насест, во что бы то ни стало[160]. Я родилась в Хами — оазисном городе с самым низким в стране уровнем осадков — и дома у нас никогда не было ни зонтов, ни дождевиков, ни резиновых сапог, поэтому за всю жизнь я не запасла и крупицы опыта борьбы с дождем. Я брела через море воды, изо всех сил стараясь нащупать пока не знакомый мне нунминьфан. Когда, промокнув до нитки, я наконец зашла в холл, из моей груди вырвался протяжный вздох. Здесь тоже какой-никакой, а дом.

В шестьсот десятой я ни разу не готовила. Не хотелось покупать плиту, а вместе с плитой — масло и приправы, и тратить время, чтоб накормить одну себя. Вместо этого я приходила к лавочке у входа в супермаркет и брала себе суп малатан (без перца) с ламинарией, грибами, пекинской капустой, редькой и ростками бамбука. Несколько минут после малатана мой рот ничего не чувствовал, словно там все еще бушевало пламя. Я подозревала (нет, я была почти уверена), что лоточник добавляет в суп маковые зерна. На улице, где стоял супермаркет, теснились ресторанчики, гостиницы, школы, жилые дома — все здесь отличалось от скрупулезно продуманного и потому аристократично-элегантного ансамбля у театра Юйлань в Наньчэне[161], здесь повсюду громоздился беспорядок и хаос аграрного общества.

В супермаркете я покупала только молоко, яблоки и хлеб, ничего больше. С первого же дня на съемной квартире я думала о следующем переезде. Вещи для меня были лишь помехой при смене жилья. Пожалуй, больше всего денег в супермаркете я выложила за тот самый москитный полог розового цвета. Инструкция предписывала продеть проволоку сквозь отверстия в сетке, но я провозилась с пологом целый час, и все впустую.

Я едва не плакала: что же делать? Позвать на помощь соседей?

…….? Нет! Ни в коем случае!

Это все равно что выдать себя врагу.

В шестьсот десятой я жила почти отшельником, храня молчание, словно немой лосось[162], я боялась, что меня увидят, запомнят мое лицо, узнают распорядок дня, догадаются, что я здесь — совсем одна. Слишком опасно. Оборвав связь с миром, я похоронила себя в могиле, которую сама же и вырыла, и чем дальше я рыла, тем глубже она становилась. Я уже заразилась разобщенностью, безродностью, не отпускавшей меня в любое время года[163], я стала нелюдимым и чуждым всем преступником, незаметным одноклеточным, скрывшимся из мира людей. Я считала ниже своего достоинства выкраивать дополнительное место в общем коридоре полкой для обуви, как это делали соседи. Нет, у меня было много места, всюду царила пустота; к тому же по обуви люди могли что-то узнать обо мне (о моей работе, доходах, вкусах), и это могло быть опасно. Никто не предупреждал меня об угрозе; это уродливая интуиция обратила меня в улитку, вокруг которой вырос толстый панцирь.

Я научилась запираться. Впервые в жизни: я затворяла дверь, закрывалась на стальную щеколду, сверху вешала железный замок — крак! До чего же звонким казался лязг замка в пустых мрачных комнатах. Этот бессмысленный звук, изо дня в день сотрясавший квартиру, почему-то неизменно выстреливал куда-то в глубину моего сердца. Только после этого щелчка на меня, как по волшебству, опускался покой. Потом я плотно закрывала окна, задергивала шторы, снимала одежду, шла в душ, надевала пижаму, грызя яблоко, читала, ложилась в кровать и засыпала беспокойным сном. Ни вечером, ни ночью, ни утром я не разговаривала — я была одна. Жизнь стала простой, устоявшейся, окостеневшей. Изо дня в день в неизменное время я делала одно и то же: бах! Хлопнула дверью, заперлась на замок. А соседи мои держали двери нараспашку, и я видела их циновки, простыни, кухонные лопатки, спины, длинные волосы. Они шумели, воспитывали детей, готовили, принимали гостей, смотрели сериалы, ссорились, занимались любовью, спали; я же не могла слиться со своим домом и разделить его малые беды — даже завладев тремя ключами (первый — синий магнитный блинчик — от главного входа, второй — от простого замка в шестьсот десятую, третий — от замка с секретом) и став свободным, уверенным в своей безопасности жильцом, я все равно чувствовала себя масляной звездочкой, что плавает по воде.

Снаружи дом был облицован красным кирпичом, и в нем никогда не гостил грязный рыбный дух; все лестницы, стены, квартиры, туалеты, кухни — все от пола до потолка было покрыто кафелем. На стенах висели большие таблички-предупреждения: «Не шуметь», «Не мусорить», «Оповестите арендодателя за неделю до выезда из квартиры»; на всех этажах через лестничный пролет шел коридор с квартирами дверь в дверь, у каждого порога — полка для обуви и урна. Поэтому с виду дом почти не отличался ни от многоэтажек с апартаментами, ни от янфанов[164] с цветниками, ни от горных коттеджей, однако уровень безопасности здесь был несоизмеримо ниже. Я не могла не беспокоиться о себе; все время казалось, что где-то в темном углу притаилась беда, до поры до времени она прячется, но постоянно следит за мной зоркими холодными глазами. И в многоквартирных, и в частных домах, и в зеленых райончиках люди подолгу живут на одном месте, и даже если рядом поселился непорядочный человек с чудовищными привычками, в случае чего у вас всегда найдутся и свидетели, и доказательства. Район с квартирами под сдачу — уже не деревня, еще не город, это переходная зона, где город перемешался с деревней. Жильцы останавливаются в таких квартирах всего на пару дней, недель, месяцев и ведут себя безрассудно, дико, пугающе.

Я ни разу не видела хозяина дома: по документам он был из местных крестьян, а на самом деле уже пробился в высшее общество: носил дорогие часы, ездил на спортивной машине, держал любовницу, отдыхал за границей. Со мной вели дела посредники — супружеская пара: жена — худенькая, миниатюрная, с хвостиком, всегда утомленная, голос слабый (полная противоположность тучной, вспыльчивой, темпераментной и острой на язык квартирной хозяйке из фильма «Разборки в стиле Кунг-фу»[165]); ее муж — рослый и смуглый, шлепанцы на босу ногу, выше жены на целую голову, неразговорчивый до крайности (за все время я не услышала от него ни слова). У стены холла было свалено три или четыре десятка велосипедов, в центре стоял диван из дерева, чайный столик, старый телевизор. Супруги жили в боковой квартире рядом с холлом. Несколько раз мне удавалось заглянуть в приоткрытую дверь: посреди непроглядной темноты громоздилось барахло, вздымался москитный полог.

Хозяйка отправляла мне сообщения: мисс Янь, общая плата за этот месяц семьсот восемьдесят юаней (аренда двухкомнатной квартиры стоила шестьсот пятьдесят, остальное — плата за воду и электричество). Читая сообщения от хозяйки, я слышала у своего уха ее легкий и сладкий, будто клейкий рис, шепот, из-за чрезмерного желания угодить голос казался почти заискивающим[166]. Хозяйка напоминала мне ветку мимозы: худая, кожа да кости, тусклая, робкая, в разговоре она тщательно подбирала слова — только бы не обидеть квартиранта. Все время, пока я жила в шестьсот десятой, хозяйка была вежлива и дружелюбна; а как-то раз она даже выручила меня.

Я не могла сообразить, как поставить москитный полог над кроватью, и не решалась попросить помощи у соседей, в отчаянии я вспомнила о хозяйке, схватила телефон, набрала ее номер. Услышав, в чем дело, она ответила, что мигом придет. Скоро раздался стук в дверь. Я открыла замок и впервые пустила в свою квартиру чужого. Изумленный взгляд хозяйки скользнул по стопке книг на письменном столе, по открытому ноутбуку, по чашке.

Она объяснила, что с пологом есть хитрость: продев каркасные дуги через сетку, нужно найти в середине место, где они пересекаются, словно две дороги, а потом потянуть вверх, чтоб получился свод, вот и все. Ее руки мерно, степенно перебирали складки полога, поддергивали ткань, словно она была единственной хозяйкой маленького отрезанного от мира царства. Не прошло и десяти минут, как перед нами вспучился огромный четырехугольный полог, я встала у изголовья кровати, хозяйка — в ногах, мы подняли марлевую юрту и прикололи ее к кровати с четырех сторон, потом как следует закрепили. Полог был великолепен, в моей съемной квартире он казался попавшей в беду принцессой.

Я хотела переехать в двухкомнатную: мне ни к чему были две спальни. Хозяйка неизменно качала головой: «Нет, честное слово нет». Объясняла: «Это после Чуньцзе[167] квартиры пустеют, а сейчас все битком». Я подозревала, что она хочет побольше на мне заработать, но тут же корила себя за такие мысли.

Однажды я сидела у входа в супермаркет и ела свой малатан, как вдруг зазвонил телефон — номер шаньтоуский, я невольно замешкалась (у меня в Шаньтоу[168] никого не было), но телефон пиликал и пиликал, и голос его был упрям и настойчив. Почему-то мне слышались в этом звонке бесстыжие нотки — он словно нашел границу моего терпения и собирался прорваться за нее, захлестнув меня палящим огнем. Звонок превратился в преследователя, в вымогателя, он заставил меня нажать кнопку «принять вызов».

Женский голос, грубый, как дрова, с места в карьер спросил: «Это вы хотели поменяться на двушку?» Я оцепенела. Откуда у нее мой номер? И откуда известно, чего я хочу? Не дожидаясь ответа, женщина на том конце продолжала трещать, беззастенчиво и нагло: «Я ваша соседка, у меня двушка, хочу поменяться». В ее голосе слышалась деревенская фамильярность, недовольный ропот, жгучая назойливость. Ах… Двухкомнатная квартира, о которой я мечтала.

Я поспешила домой, по дороге раздумывая, кто она — хозяйка такого страстного и бойкого, уверенного и по-дикарски здорового голоса: скорее всего, молодая очаровательная девушка, настоящая крестьянская дочь, много лет проработала в дельте Чжуцзян и недавно переехала из Шаньтоу в Дунгуань, чтобы начать здесь новую жизнь; потому она и торопится, потому и сорвала с себя невидимые доспехи, в которых ходят друг перед другом незнакомцы, и явилась ко мне в чем мать родила. Но я увидела перед собой беременную женщину: метр шестьдесят ростом, маленькие ручки и ножки, черные как смоль волосы, бледная кожа, асимметричные глаза. В ней не было ни капли обычного для беременных спокойствия, наоборот, жгучим возбуждением эта женщина напоминала миниатюрный ядерный реактор.

Живот ее круто выпирал, седьмой месяц, не меньше. Весной 2005 года мой живот тоже выгнулся дугой; тяжело ступая, я шагала по улицам Урумчи в поисках пропитания, точно самка дикого зверя. Беспомощно озираясь вокруг, я заметила мужчину, он шел мне навстречу. Я хотела его окликнуть, но он, глядя прямо на меня, свернул за угол и как ни в чем не бывало ушел. В тот миг я почувствовала себя одинокой старухой, которую бросили в пожар войны. Эта дуга поставила крест и на моем честолюбии, и на страсти побеждать. Мужчинам неведомо, через какие пугающие перемены проходит женщина, когда ее беременная матка набухает, им неведом гнетущий ужас, что преследует женщину с того самого мига, как она обнажила живот и улеглась на операционный стол, и до первого крика младенца. Они знают лишь, что, родив, женщина становится совсем другой.

Очевидно, беременная и хозяйка уже неплохо спелись: они вовсю спорили о том, сколько я буду платить за квартиру после переезда. Это меня покоробило. Я еще не согласилась на обмен, а они препираются, сколько я буду платить — пятьсот пятьдесят юаней или пятьсот. Чтоб уговорить меня переехать, беременная уверяла, будто квартплата за двухкомнатную всего пятьсот юаней; хозяйка нежно возразила: «Разницу в пятьдесят юаней сами добавите». Беременная рассердилась, вспыхнула, глаза, губы и ноздри загуляли по лицу; задыхаясь от злости, она процедила: «Добавлю, добавлю». Тут же повернулась ко мне: «Родители приезжают, как тут быть, надо менять квартиру…» — теперь беременная приторно улыбалась и была с ног до головы окутана сказочным сиянием; выражение ее лица менялось со скоростью молнии. Я напугалась, заподозрив, что это ребенок пнул мать из утробы, приказывая ей прекратить склоку.

Мы поднялись на шестой этаж. Беременная взбиралась наверх довольно ловко, хотя не без труда. Открыла замок, толкнула дверь вперед и вжалась в дверной проем, животом наружу, чтоб я могла пройти. Она прижималась к двери словно распятый, пригвожденный к кресту. Этот жест был исполнен дружеского доверия, так маленький зверь подставляет большому свое брюшко. Привыкнув к холоду, к борьбе, к отверженности, я вдруг попала туда, где меня приняли и были мне рады, и неловкость сковала меня по рукам и ногам. Едва ступая, я прошла внутрь, скромно прижалась к стене, искоса оглядела квартиру, чтобы ничем не нарушить данное мне доверие. Я просто постою, вот так. Но беременная твердила: «Смотрите-смотрите, не стесняйтесь». Сфокусировав взгляд, я едва не закричала от страха.

В квартире было тесно и мрачно, словно там заперли целый сонм теней, и каждая говорила сама с собой. Мне не хотелось ни к чему прикасаться. Отовсюду выпирали окоченелые, тяжелые вещи. В квартире, словно в звериной утробе, стояла душная неизбывная жара, все источало первобытную, мощную волю к жизни; здесь соединилось, переплелось мужское и женское; жидкости и секреты, которыми пропиталось пространство, смешались, склеились и превратились в несмываемую маску с запахом сточной канавы, и она паутиной приклеилась ко всему вокруг[169]. Всюду я чувствовала нечистоту, она исходила и от чашек, и от блюдец, и от бутылок, и от кувшинов, и от двуспальной кровати, застеленной летними циновками, и от сваленных в кучу подушек (лишенные наволочек, истертые, они приглушенно лоснились), и от бирюзового кожаного дивана в гостиной. Я стояла, чужая всему, как лесбиянка, и не могла спокойно принять то, что вижу.

Когда беременная сказала, что хочет посмотреть мою квартиру, я не нашла сил отказать.

Она прошла за мной по пятам и стала вторым чужим человеком, посетившим мою квартиру.

Она ходила по комнатам, нерешительно оглядываясь, часто и тяжело вздыхая. Беременная словно не могла поверить, что здесь-то я и живу. «Ох, светло; ох, просторно; ох, ничего лишнего». В гостиной не оказалось чайного столика, в кухне она не нашла ни сковородок, ни тарелок, в большой спальне на кровати был только полог, простыня, подушка и одеяло, а в маленькой спальне — чемодан с выдвижной ручкой и рюкзак. Вот и все. Она бродила по квартире, охая и вздыхая. Вернувшись в гостиную, беременная посмотрела на меня в упор и сказала с упреком:

— Что же вы так тратитесь, — потом заботливо добавила: — Сколько лишнего за аренду отдавать приходится, — и сочувственно заключила: — Совсем своей выгоды не разумеете.

Мы стояли очень близко — я почти прижималась к ее животу. Я ощущала согревающий жаркий запах, что шел из ее утробы, он сковал меня по рукам и ногам (то был запах обоеполого существа). Ребенок в чреве беременной через ноздри, глаза и рот матери опутывал меня какой-то сверхъестественной силой, он хотел взять надо мной власть, чтоб я приняла решение в его пользу. Вдруг с улицы донесся резкий крик, он звонко шлепнулся о кафель и закружил по гостиной. В тот же миг я очнулась и проглотила согласие, которое уже висело на кончике языка.

И кое-как выдавила:

— Я подумаю.

Я понимала волнение беременной: скоро рожать, нужна помощь родителей, а родителям нужна своя комната. Но у меня были почти те же мотивы, что и у нее: тело беременной диктовало ей, что делать, а мое тело диктовало мне. Чутье подсказывало, что переехать в двухкомнатную квартиру беременной — не просто убрать полог с одной кровати и поставить на другую; возможно, последствия этого переезда окажутся куда более губительными, чем можно вообразить.

В шестьсот десятой мне была предоставлена свобода: я не знала, кем был предыдущий жилец, чем он (или она) здесь занимался, были у него дети или родители, любимые или враги — просторные комнаты давно все стерли, не оставив чужого духа. Я внесла чемоданы, смахнула пыль, подмела пол, чтобы постепенно пропитать новое жилье своими привычками, подчинить своему распорядку. Я открывала ноутбук, начинала писать, и воздух в комнате наполнялся частицами моего тела. Обычно я садилась за стол около трех часов утра; вечером я возвращалась, включала ноутбук и чувствовала, что настроение, которое осталось в комнате после ночной работы, до сих пор не рассеялось. Я садилась за стол и погружалась в ежедневный круговорот. Мы были неразлучны с квартирой, как кровь и плоть, она стала моей частью. Даже тоскливая пустая гостиная и маленькая спальня, в которой я не провела ни дня, пропитали собой мою жизнь, каждая по-своему. На какое-то время они стали моими. Здесь я постепенно поверила в себя, научилась полнотой духа противостоять одиночеству плоти.

Разве могла я переехать в квартиру беременной? Сколько раз на этой лихорадочной двуспальной кровати тесно сплетались мужчина и женщина! Я вовсе не порицаю секс, не считаю его темным, гадким и грязным; но от одной мысли, что ради экономии в сто пятьдесят юаней я поселюсь там, где кто-то совокуплялся, лягу на кровать, которая до сих пор хранит теплый и густой запах сырой рыбы, меня охватывало отвращение (квартиру можно поменять, но кровать слишком большая, ее не перенести)! В тесной квартире беременной повсюду висел запах размножения, повсюду были следы соединения мужчины и женщины. Солнце и пыль стократно усиливали этот запах, и невооруженным глазом было видно, как рыбная вонь стелется по комнатам. А мне теперь здесь жить. Да уж, люди, кочующие с места на место, с каждым новым переездом теряют вовсе не жилье, а вкус к совершенству, вкус к мелочам. Кое-как обжился, а пора переезжать — вечно обходишься тем, что есть, словно бездомный пес.

Как-то вечером я поднялась в свою шестьсот десятую, заперла дверь на замок и принялась за стирку. Машинки у меня не было, одежды скопилось много, приходилось отстирывать ее в ванной. Вдруг в ровную, мерную, привычную песню журчащей воды ворвался другой голос: тук-тук, тук-тук — в мою дверь кто-то стучал.

Стучал требовательно и нетерпеливо — почти ломился в квартиру.

Что это был за стук! Одна дробь сменялась другой, человек за дверью знал, что внутри кто-то есть, и что этот кто-то все слышит. Стук хотел пробить брешь в моей оцинкованной двери; стук был отчаянный, как самоубийца, наглотавшийся яда; стук сотворил такое землетрясение, что весь пол покрылся трупиками пыли.

У меня грохотало в ушах, сердце бешено билось, дыхание стало рваным, словно я глотала воздух из кислородного баллона. Кто это? Может быть, гаркнуть как следует: «Кто?!» Нет. Я приросла к табурету: руки — в тазике с мыльной водой, шлепанцы на босу ногу, спина горбом, так и сидела, не шевелясь, а сердце готово было лягушкой выскочить из груди.

Может, соседский парень нарвался на неприятности, и теперь его ищут враги? Или девушка этажом выше, та, что работает в гостинице, раздразнила какого-нибудь негодяя, он, напившись, явился ее искать, да вот ошибся этажом? Или те супруги, что, прикрываясь торговлей в лотке, на самом деле продают наркотики и любовь на час? Ох… Или просто кто-то возвращался домой с работы да ошибся дверью? Приехал в гости, но перепутал номер квартиры? Я собрала в памяти все, что изо дня в день замечала за распахнутыми дверями соседей, тщательно взвесила, и открывать дверь теперь совсем не хотелось.

Волны стука становились сильнее и сильнее.

Может быть, собака из богатого дома по соседству отравилась моим мусором? Жили в том доме на широкую ногу: высокие ворота, четыре этажа с крыши и до фундамента облицованы бежевым кирпичом. Балкон светлый и просторный, как еще одна комната. Но никто не выносил туда стул, не садился, балкон скучал без дела. День за днем он пустовал, в непогоду мерцал под каплями дождя, в ясные дни — сверкал на солнце. Он был совсем рядом с моей квартирой. Я никогда не бросала мусор со своего балкона. Наши мусорные баки стояли за углом особняка — и ничего больше меня с этими богачами не связывало. Но кто знает, все возможно. Я не смела двинуться с места, стук в дверь словно пригвоздил меня к картине, висевшей на стене.

А может быть, я случайно обидела соседа из смежной квартиры? Но я не знала, что за человек мой сосед. Волосы встали дыбом от страха, казалось, что стучащий уже за моей спиной звук был до того четкий, что я слышала каждый его оттенок. Сердце колотилось, как барабан, я тихо встала, обернулась — никого. Медленно вышла из туалета — в гостиной тоже пусто. Я замерла на месте, напряженно затаив дыхание. Стук шел прямо из-за двери, он гремел и гремел, не затихая, словно стену заколдовали, и она теперь не только не ограждала от звуков, а стократно их усиливала. Я стояла, как каменная глыба: холодна и неподвижна, несмотря на водоворот шума, бушевавший вокруг.

То была минута настоящего страха, реальность происходящего пугала меня сильнее любого фильма ужасов. Этот страх был рожден самой жизнью, он был подобен крепкой стене, такой громадной, что ее невозможно сдвинуть; в сравнении с ним страх от триллера казался листом бумаги, который можно легко проткнуть кончиком пера. Да, так все и было: у меня не нашлось храбрости открыть дверь, я не знала, что за человек стоит снаружи — лоточник или безработный, преступник или богатей, но любой из них мог быть извращенцем, полным злых мыслей. Я не знала, на что этот человек способен; возможно, на все.

В новостях я видела, что пятеро мужчин, все приезжие, из-за неудач в работе сговорились встретиться в Дунгуане, снять квартиру на берегу Дунцзян, заклеить дверные щели изолентой и отравиться угарным газом — это случилось в конце марта, как раз когда я переселилась на съемную квартиру. Двое из них в конце концов решили, что не хотят умирать, и на полпути к смерти сбежали. Хозяин квартиры пришел напомнить об арендной плате, но не смог попасть внутрь — дверь оказалась забаррикадирована компьютерным столом. Справившись с дверью, он увидел, что на полу лежат трое мужчин, все аккуратно одеты. Им было по двадцать с небольшим, безработные, приезжие, они остановились на съемной квартире — совсем рядом. Каждый раз, когда я проходила мимо того дома, казалось, что сквозь мое сердце продернута стальная проволока, если дышать неглубоко, ничего не чувствуешь, но стоило набрать в грудь побольше воздуха, и боль становилась такой звонкой, словно меня хлестнули плетью.

Когда-то я учила пословицу «Смешались рыбы и драконы»[170], но ее истинный смысл поняла, только переехав на съемную квартиру. Этот район весь был — запах, весь — поле битвы между жизнью и смертью, он был порабощающей силой, которая превращала человека в трусливого зайца и внушала: твои соседи способны пойти на самое жестокое преступление, какое видел мир. Я знала, что в горячке эти люди могут и покалечить. Но от новости про самоубийц мой страх не рассеялся, а стал еще тяжелее. Когда люди грабят, насилуют, воруют, в них по-прежнему сохраняется жгучая страсть к жизни; но эти решили наложить на себя руки — привели одежду в порядок, легли на пол и, вдыхая ядовитый газ, медленно остановили сердцебиение. Пугающие подробности давили на меня черной тучей — место происшествия было совсем рядом! Я словно воочию видела двух выживших, как, собрав последние силы, они выскочили за дверь и, захлебываясь от слез, нетвердой походкой прошли мимо моего дома к реке.

Спустя целую вечность — на самом деле десять минут — стук прекратился.

С ним ушли и мрачные мысли.

Я вымыла руки, отдернула полог, с полчаса полежала на пустой двуспальной кровати, и ко мне постепенно вернулись силы, чтобы встать и выстирать оставшуюся одежду. Страх сжигает много калорий. Я была так слаба, словно пожертвовала кому-то всю свою кровь.

На другой день хозяйка сказала:

— Та женщина из Шаньтоу вчера к вам заходила, сказала, никого нет дома. Но я своими глазами видела, как вы поднимались наверх.

Волосы зашевелились у меня на голове, я глядела на хозяйку, а она на меня — похожая на огромный клубок подозрений, принявший человеческий облик.

Оказывается, это была она — беременная!

Откуда у нее столько сил? Откуда такая настойчивость?

Спрятанные в сердце слова, скребя когтями по полу, вырвались наружу: «Я не меняю квартиру!» Я ощутила болезненное облегчение от того, что перешагнула внутренний барьер и произнесла эти неловкие слова. И тут же добавила: «Совсем нет времени на переезд».

Беременная быстро нашлась, как быть, — выселила из квартиры бирюзовый кожаный диван, поставила его в конце общего коридора — избавилась от него окончательно и бесповоротно! На освободившееся место она поставила небольшую кровать, и дело было решено. Когда мы с диваном встречались, мне казалось, что его взгляд полон ядовитой обиды. Вся вина за его изгнание ложилась на меня. Я его погубила. В его глазах я была двуличной, лживой, коварной, бездушной, своекорыстной, узколобой, ненормальной и черт знает еще какой.

В следующий раз мы с беременной встретились у входа на лестницу: я спускалась вниз, она шла наверх. Наши тела охватил жгучий стыд из-за того, что однажды они допустили друг друга так близко. Ее живот стал еще больше. Шаг за шагом она поднималась вверх, ее ноги, словно столбики плоти без костей, не жалея сил, взбирались по ступеням. В сером сумраке лестничного пролета мы в последний раз переглянулись и тут же отвели глаза. С тех пор кредитор и должник поменялись местами, а при встрече глядели в сторону[171]; с тех пор, проходя мимо, мы больше не замечали друг друга; с тех пор она стала дальше от меня, чем рай, мы переродились и зажили новой жизнью, каждая — своей[172].

Я терпеть не могла того пса. Шерсть его была изжелта-белая, свалявшаяся, как у бездомного, однако бродил он повсюду с самым беспечным видом. Пес знал, что за ним стоит могущественный покровитель, и потому, завидев, как я качу велосипед в холл, трусил ко мне, заходясь в громком лае. Услышав брань квартирной хозяйки («Бобик!»), пес замирал на месте, недовольно ворча.

Мне рассказывали, как одна рафинированная писательница затеяла судебную тяжбу из-за того, что ее укусила собака; думаю, боль от укуса была адская, раз она не выдержала и сорвала с себя вуаль утонченности. Намереваясь избавиться от этой вуали заранее, я возмутилась:

— Чья собака? Завели, так держите дома, а выгуливайте на поводке.

Квартирная хозяйка робко улыбнулась, надеясь меня задобрить:

— Жилец с пятого этажа уехал в командировку, оставил мне. Через пару дней заберет.

Ее глаза, словно черные бобы, живо бегали под длинными узкими веками. Она с упреком посмотрела на грязного пса и тем особым голосом, которым говорила с ним, крикнула: «Бобик!» — пес тут же послушался, поджав хвост, затрусил вдоль стены в темный угол и спрятался там, словно его и не было.

Как-то раз я надела платье в цветочек и катила на велосипеде домой; когда я зашла в холл, пес, дремавший в дальнем углу, вдруг проснулся, одурев со сна, вздыбил свою грязную шерсть и, хрюкая, приготовился броситься на меня. Пришлось крикнуть ему, как кричала хозяйка: «Бобик!», но пес и ухом не повел, он бежал следом и уже поравнялся с моей лодыжкой. Я слышала, как он пыхтит, как воздух свищет в его пасти, словно ветер в старых деревьях. Испугавшись не на шутку, я снова крикнула: «Бобик!»

Словно мать, увидавшая, что ее ребенок набедокурил, хозяйка торопливо выбежала из своей комнатки и уставилась на пса:

— Бобик, ты ослеп?

Пес мигом сообразил, в чем дело, и повесил голову, его удали как не бывало. Я пристала к хозяйке:

— Почему не возьмете пса на привязь, вдруг он кого-нибудь укусит? Что тогда?

Она подняла слабые веки, боязливо оправдываясь:

— Нет-нет, он не кусается!

Мое унижение теперь обратилось в гнев:

— Если не возьмете собаку на цепь, позвоню в сто десять[173].

Услышав мои слова, хозяйка подняла бельевой шест, которым развешивала одежду, и попыталась огреть пса, бранясь на все лады:

— Ты почему своих не узнаешь? Ух, собачьи твои глаза, гляди, на кого бросаешься… — Пес же, трусливо пятясь назад, снова скрылся в своем темном углу.

Я смотрела на этот спектакль и понимала, что меня дурачат.

Одеревенелыми руками я прислонила велосипед к стене, одеревенелыми ногами шагнула на лестницу, кивнув хозяйке одеревенелым затылком.

Но чертов пес по-прежнему каждый день попадался мне на глаза. Кто его хозяин? Почему его так долго нет? Чем он занимается? Когда вернется? Каждый день, ложась под полог, я строила новые и новые версии. Хозяин собаки… Он превратился в человека-невидимку, поселившегося в одном со мной нунминьфане. Я знала, что этот человек существует и что он (или она) завел собаку. Вот и все, что было мне известно. Но встречаясь глазами с этим грязно-белым псом, я каждый раз проклинала его хозяина (или хозяйку). Доходило даже до фантазий: я мечтала, что узнаю, на каком этаже и в какой квартире этот человек живет, сделаю отмычку, проберусь к нему домой и переверну там все вверх дном.

Дом, где я жила, раскрывался медленно, точно картина в свитке: за каждой дверью была норка, в которой жил озиравшийся по сторонам зверек, с утра он одевался и выходил искать еду, ночью снимал одежду, валился в постель и спокойно засыпал. Норки разделялись тонкими, как бумага, бетонными стенами, но души этих зверьков были далеки друг от друга, словно между ними раскинулись реки и моря. Ряды норок выстраивались один над другим и, затвердев, превращались в цементное дерево; такие же деревья были справа, слева — повсюду, из них вырастали неровные строи, которые, множась и множась, заполнили все пространство у реки Дунцзян. Из речной влаги и волн приморского жара родилось особое дыхание этого места, путаное и пылкое, грубое и печальное.

За пять месяцев, проведенных на съемной квартире, я говорила только с двумя людьми: с квартирной хозяйкой и с беременной. И питала ненависть лишь к одному человеку: к хозяину собаки. Еще одну женщину (я называла ее «с третьего этажа») я крепко запомнила, хотя видела только в профиль; теперь я с изумлением понимаю, что ее появление на короткой ленте времени приблизило нежданную развязку.

Та квартира на третьем этаже, справа от лестницы, отличалась от прочих — ее дверь была украшена плакатом: иссиня-черный фон, по нему мчался черно-красный гоночный автомобиль в ореоле ослепительного сияния и видоизмененных надписей с названием автомобиля на китайском и английском, которые превращали изображение на плакате в миниатюрную арену, красочную и изящную. Казалось, дотронься до этого плаката — и окажешься в чудесной стране, далеко-далеко от всех остальных квартир. Я представляла, что здесь живет выпускник научно-технического вуза: полный амбиций, он приехал в дельту Чжуцзян искать работу — костюм с узкими брючками, в руке сумка с ноутбуком, короткие волосы уложены лаком, тонкие пряди стоят торчком, чистые ногти.

Но жилец, которого я увидела, разительно отличался от нарисованного моим воображением.

В тот вечер, возвращаясь домой, я медленно взбиралась по ступенькам и увидела ее. Взгляд, которым мы обменялись, пригвоздил нас к полу. Какой сокровенной была эта секунда: словно пара зверей с рентгеновским зрением, мы увидели друг друга насквозь, увидели тела, одежду, занятия, доходы и будущее друг друга. Мы глубоко вдохнули, почувствовав, как сердце поскреб ледяными коготками маленький котенок. Я была одета в темно-синий костюм с юбкой, черные чулки и черные кожаные лодочки на танкетке. Она — высокая, крепкая, в сочно-зеленых шортах с низкой посадкой, талия не мягкая, не гибко-змеиная, а по-здоровому грубая; полная грудь упруго распирает декольтированную ярко-фиолетовую кружевную майку, словно под ней — два помело; тонкие длинные брови, высокие скулы, необычно красный цвет губ — такой бывает только у Дракулы, когда он отлепился от человеческой шеи, — влажно-красный, источающий тусклый рассеянный свет[174].

Это мой взгляд ее растревожил? Лицо девушки исказила гримаса. Да, она ослепительна, исполнена нежности и напитана соками[175], словно ползущая змея, но ее изъяны все же бросаются в глаза:

сочно-зеленое — ярко-фиолетовое;

грубая талия — круглая грудь;

скулы — губы.

В выборе одежды ей не хватало опыта, она не знала, что матовым можно оттенить яркое, и оно засияет еще ярче, а обнажив все ложбинки и холмы, женщина превращается в стеклянную коробку, прозрачную и набитую всякой всячиной. Она не понимала, что и зачем скрывать, так неумелый преступник оставляет после себя уйму улик на месте происшествия. Она старалась превратиться в яркую взрослую столичную женщину, но глубоко внутри нее по-прежнему жила трусливая деревенская девчонка. Я с изумлением поняла, что красная спортивная машина висит прямо над ее головой, словно бантик. Теперь эта девушка смешалась до неразличимости и с убогими дверными проемами, и с аляповатым коридором, и с грубыми запахами, и казалось, что она и дом странно подходят друг другу. Она не была Лолитой, застрявшей между девочкой и женщиной, она несла в себе деревенский сумбур, спешку, суету, и в ее крепком спелом теле текла какая-то неведомая сила.

Мы смотрели друг на друга: темно-синее с черным против сочно-зеленого с ярко-фиолетовым.

Она вдруг ни с того ни с сего повернула свое упругое тело цвета раковин каури, нырнула в квартиру и захлопнула дверь.

Почему она не решилась пройти мимо меня, показать себя вблизи? Чутье ли подсказало, что в наряде есть изъян? Она вернется в квартиру, переоденется, поправит макияж, снова выйдет из дома и пойдет по улице, сверкая и переливаясь, как прекрасное сокровище. Мир, вот и я.

Впервые я увидела ее в конце апреля; во второй раз — в конце июля.

Сидя на пластмассовом табурете у лотка с малатаном, я принялась за еду и заметила, что у женщины рядом знакомый профиль, вгляделась получше — она, с третьего этажа. Черная газовая футболка, воротник украшен серебристыми стразами; белоснежные шорты со стразами по краям, черные кожаные босоножки на толстой подошве; щиколотки такие тонкие, что их легко обхватить одной ладонью, длинные пальцы с багровыми ногтями, на большом — три стразы. Она переменилась. Тело вчерашнего подростка, наполненное жизнью, оттененное слюдяным блеском, казалось острым, как лезвие ножа, и шептало о совращении, в один миг наполняя мужские реки влагой. В ней уживались пленительная, сводящая с ума сила и коварное, лукавое очарование. За три месяца, всего за три месяца, а может быть, за одну ночь деревенская наивность рассеялась, бесследно исчезла под пристальным взглядом городских неоновых огней.

Она заказала немного морской капусты, редиса и побегов бамбука, ничего больше, ее порция едва прикрывала дно чашки. Ела она быстро, палочки, толкавшие еду в рот, тревожили самые тайные струны в моем теле. То было прекрасное мгновение: великолепная кожа, изгиб виска, косточка на лодыжке, открывающиеся и закрывающиеся губы, теплые волосы… Я была совсем близко, я могла почувствовать жар ее рук и ног, услышать едва заметную перемену в ее ритмичном дыхании. Она тоже меня узнала: крошечные волоски на голенях едва заметно приподнялись, колени чуть сместились. Она не хотела со мной встречаться. Жаль, что нельзя стать невидимкой.

Она резко встала, моим глазам вдруг открылись крепко обтянутые маленькие вздернутые ягодицы. Я глядела на нее снизу вверх, как на миниатюрную многоэтажку, что в одночасье выросла на пустыре. Она открыла сумочку, вытащила ворох мелких денег, пересчитала, протянула лоточнику. Вдруг я услышала крик, хриплый и набухший:

— Опять цены подняли! Никакой жизни людям не даете!

В тело девушки будто вселилась колдунья и кричала чужим голосом из ее гортани. Она вся пламенела, глаза метали молнии, юное личико, непорочное и невежественное, взорвалось наглым криком[176]. Боже, боже. Кровь хлынула у меня от пяток ко лбу, кусок стал поперек горла. На моих глазах красота дробилась на части: будто кто-то подбросил блюдечко, и оно упало, и раздался звон.

Оказалось, она ни капли не изменилась; оказалось, и красоту, и утрату я придумала, глядя на нее; оказалось, она только в этот миг и была настоящей — девушка из съемной квартиры с пачкой грязных измятых мао[177] в руках, с глазами злобной базарной торговки. Да, она была не принцессой, выращенной на прекрасном грунте, а курицей, что сбежала из курятника и копалась в земле в поисках пищи, полагаясь только на себя и свои крылья. Она считала каждый грош и не упускала своего. Но даже такая, вульгарная и нелепая, она все равно источала кружившее голову очарование.

Виляя задом, покачиваясь, она вышла на дорогу — призрачная, как комета — махнула шлейфом и предстала перед зрителями[178]. Она остановила моторикшу и тут же исчезла в светлячково-пепельных сумерках. Она помчится в ослепительное, роскошное место, навстречу чистым и благоуханным людям, прочь от съемного жилья, от малатана, от бедности, убогости, мрака. Она пойдет к свету, шаг за шагом. Каблуки будут ритмично биться о мраморные ступени, словно клавиши фортепиано. Я сидела с застывшей улыбкой на лице, испытывая странное облегчение.

Она съехала даже раньше меня.

Дождливым днем в начале августа она вышла из холла на улицу: в одной руке — сумочка и зонт, в другой — большой красный чемодан с выдвижной ручкой, совсем голый под дождем. Она спрятала лицо под зонтом, но я видела, что вместо макияжа на ней какая-то мазня, под глазом — синяк, рядом с ухом — ссадина. Ее избили, и притом сильно. Ее прекрасное тело превратили в боксерскую грушу, хотя провести по нему перышком — уже преступление. Прячась от меня, она отвернулась и прибавила шаг, но ее отчаяние и резкое дыхание клубились вокруг, как сухой лед на сцене. Беззащитный красный чемодан мягко стрекотал колесами, мокрый от дождя; словно лисий хвост, он уплывал все дальше и дальше, пока наконец не скрылся в моросящем тумане.

Я увидела, как квартирная хозяйка накладывает собаке еду, и сказала:

— Девушка с третьего этажа в самый дождь съезжает, дождалась бы хорошей погоды.

Ответ меня огорошил:

— Это я сказала ей съехать.

Она встала — спокойный и решительный голос, худенькое тело:

— Приходили трое мужчин и избили ее, уж не знаю, за что. Этак она рано или поздно умерла бы у меня на квартире. А я не хочу кусок хлеба терять.

…, и не было никого слабее.

Последний рубеж, отделявший в людском мире добро от зла, был попран[179], меня пронзила резкая боль. Даже грязный пес оказался сильнее той деревенской девушки. В какой-то миг она превратилась в голую беззащитную улитку, которую кололи и кололи острым[180]. Когда высохли слезы, она взяла чемодан и вышла на улицу, подставив себя ветру и проливному дождю, пустые глаза наполнились водой, освещая дорогу[181]. Она должна была собрать волю, стянуть губы в нитку, не давая своему телу рассыпаться в прах[182].

Я поднялась наверх свинцовыми ногами. Проходя мимо третьего этажа, увидела, что дверь с плакатом распахнута настежь, словно дырка от вырванного зуба. Охваченная преступным любопытством, я подошла к двери, скользнула внутрь глазами. Как странно! Квартира совсем не сочеталась с крикливой одеждой ее обитательницы: внутри было опрятно и чисто, и ничего, совсем ничего лишнего. Кровать, диван, табурет — все на своих местах. Чистая корзина для мусора, на полу ни соринки.

Ночью хозяйка не выходила у меня из головы, я поняла, что до этого дня совсем ее не знала. Хозяйка исполняла свои обязанности как нельзя лучше. Ей был известен каждый шаг девушки с третьего этажа, каждый шаг остальных жильцов — и каждый мой шаг. Я содрогнулась от ужаса. Вспомнила тот вечер, когда мы, скрестив ноги на двуспальной кровати, возились с пологом и болтали, и я была благодарна ей, а она наметанным рентгеновским глазом уже просканировала мою комнату, определив мой возраст, занятия, увлечения. Помню, как она едва заметно дернулась, увидев груду книг в спальне, но ничего не сказала. Может быть, вся ее любезность ко мне появилась только из-за этих безмолвных книг. В них была мощь сорной травы, растущей во льну[183].

Ночью мне приснился сон: огненно-красная гоночная машина с плаката больше не мчится по трассе, а падает в темно-синее море. Пока она летит вниз, ослепительный свет фар льется в глубину океана, ярко освещая давным-давно укрытые тьмой уголки — на миг все складки морского дна стали видны как под лупой. А потом машина медленно-медленно скрылась под водой.

Когда в середине августа я сказала хозяйке, что съезжаю, она ничуть не удивилась, лишь равнодушно хмыкнула:

— М-м.

Штопая день за днем пространство между севером и югом, я заразилась меланхолией переезда, и не было от нее лекарства[184].

Каждый вечер я стояла на балконе, мужественно верша обратный отсчет, и глядела на улицу, на крышу соседнего особняка, как она покачивается под дождем, словно плавучий остров. Сумерки сменялись тьмой, подробности пейзажа торопливо отступали, как на ускоренной пленке, с шелестом протирая мои глаза и память, добела, дочиста, и тогда я отдергивала полог, ложилась и закрывала тяжелые, как большие ящерицы, веки[185].

Я только и делала, что собирала вещи, набив очередной чемодан или мешок, бросала его на кровать. Я была бережлива и не покупала лишнего, но за пять месяцев все равно обросла большим грузом. Как зависим человек от вещей: каждый день нам нужна кровать, постель, вода, еда, полотенце, одежда, лишившись чего-то из этого списка, мы страдаем. Да, вещи служат подспорьем в оседлом быту, но у перекати-поля жизнь превращается в адаптированную книгу с огромными лакунами между строк.

В последний вечер перед переездом, укладывая на балконе одежду, я вдруг замерла на месте — увидела, как черная ночная рубашка мягко полощется на ветру, словно сброшенная мной оболочка юности, словно останки любви[186]. На мгновение я почувствовала себя зародышем, запертым в черной влажно-жаркой матке Гуандуна, бессильным освободиться из заточения. В этот миг не было слышно ни плача младенцев, ни лая собак, ни пароходных гудков, ни ругани — вокруг царила мертвая тишина. За голым балконом стояла огромная величественная картина, написанная для меня одной. Сколько таких же дождливых ночей я тихо пережила наедине с собой! И это была не последняя. Истомившись в противоестественном одиночестве на съемной квартире, я отчетливо поняла: даже самая убогая и примитивная семейная жизнь лучше таких бесприютных дней, — и это стало единственной нестираемой правдой, которую я делила и с хозяйкой, и с беременной, и с девушкой с третьего этажа.

Переехав в кондоминиум с лифтом, я шла по утомительно-длинному коридору, и с каждым моим шагом над головой раздавался щелчок, и загоралась лампочка… Так я и шла навстречу свету, шаг за шагом к новой жизни — чистой, опрятной, изысканной и полной порядка. В первую ночь на шестнадцатом этаже я проснулась от шума электропилы под окном и долго не могла заснуть. Пила жужжала на разные лады, напомнив мне первую ночь на берегу Дунцзян.

Мне все хотелось выглянуть в окно и посмотреть, что это за река — Дунцзян.

Бродим по улице Люличан-си.

Древние лавочки из серого кирпича и с красными колоннами — большие и маленькие, высокие и низенькие — стоят вперемежку, цепочкой скрываясь вдали. Людей на улице немного. Мы выбрались всей семьей. Сыну семь лет, самый озорной возраст. Мы неспешно прогуливаемся, шаги наши петляют то влево, то вправо.

Вдруг по мне как будто бы медленно прокатилась волна электрического тока. Сначала волосы, потом глаза, нос, рот, гортань; дальше она спустилась к сердцу и наконец онемением разлилась по всему телу. Это что еще за заклятие меня настигло? Для такого самочувствия не было никаких причин.

Приезжая в Пекин, мы непременно посещаем район Люличан, это уже стало нашей традицией. И каждый раз мы идем туда без определенной цели и особых ожиданий — просто побродить. Историй и легенд о Люличане много: один человек в груде старья нашел вазу династии Мин времен Чэн-хуа (1464–1487); другой в интересах общественности содействовал приобретению древних произведений каллиграфии и живописи, являющихся национальным достоянием, и сумел предотвратить продажу одного такого сокровища за границу; еще кто-то немного изменил вывеску, написанную больше сотни лет назад Вэн Тунхэ[187], и опять повесил ее, и это стало предметом досужих разговоров; а еще кто-то среди вороха старых книг обнаружил несколько обрывков листков с ксилографическими оттисками, относящихся к династии Сун, и, сличив их с книгами той эпохи, восстановил кусок, который ранее считался утраченным. Это все равно что писать письмо на бумаге с узором из цветов сливы: что пишешь и кому — не имеет никакого отношения к рисунку, очертания цветов стали фоном, равно как и приписываемые цветам сливы качества и поэтичность. Люличан и есть такая бумага для писем: что бы ты ни написал, все равно проглядывается узор основы. Хотя со временем Люличан все же изменился, как если бы древнюю картину отредактировали в Photoshop'e: подправили цвет и яркость, подкрутили контрастность и насыщенность, поработали инструментами «ластик» и «штамп», — и получилась современная версия старого сюжета. Месторасположение и атмосфера остались прежними, а вот люди сменили древние платья на современную одежду; старые книготорговые лавки превратились в книжные магазины «Чжунго шудянь» и «Старая книга»; а такие известные лавки, как «Жунбаочжай», «Хуайинь шаньфан», «Цуйвэньгэ», «Идэгэ» и лавка кистей «Ли Фушоу»[188], внешне практически не изменились: книги, иероглифические свитки, картины, старинные вещицы, так называемые «четыре сокровища кабинета ученого» — кисти, бумага, тушь и тушечница… Когда меня кто-нибудь спрашивает, что такое Люличан, я обычно именно такими мазками обрисовываю эту картину, но, конечно же, это не дает полного представления о Люличане.

В этот раз мы впервые взяли на Люличан сына. В книжном магазине сначала пришлось отыскать книгу с картинками хищников в стиле гунби[189], чтобы унять его непослушание и упрямство, и только тогда мы смогли спокойно листать и искать книги для себя. Сейчас, когда я написала эти строки, мне вдруг кажется забавным, что зоопарк и Люличан сходятся как раз в этих картинках с животными. Раньше сын мало сталкивался с каллиграфией и живописью, но, увидев, что я по пути уже успела купить разграфленную бумагу сюаньчжи[190] для писем и ксилографическую книгу прошивной брошюровки с золотыми и серебряными брызгами на обложке — великолепное издание с налетом старины, — он тоже вдохновился. Когда я просила сына помочь мне выбрать узор на бумаге для писем, он еще сильнее воодушевился и спросил меня, могу ли я подарить ему прошитую вручную тетрадь с разлиновкой для копирования стихов. Им в первом классе разрешают писать только карандашом. Я задумалась и не ответила: в моей душе столкнулись трепетное отношение к бумаге сюаньчжи и желание поддержать порыв сына.

Деньги с кредитной карточки стремительно таяли, а пакеты в руках становились все тяжелее и тяжелее. Кроме бумаги для писем и прошитой книги я еще купила бумагу для написания парных надписей, какими украшают двери, кое-какие книги, серебряную и зеленую штемпельные краски — редкие цвета. Представляю, как где-нибудь неожиданно для всех поставлю печать не привычного красного, а серебряного цвета, и потом, как нашаливший ребенок, отойду в сторону и буду поглядывать на реакцию окружающих, унимая в душе бурю радости.

В лавке «Жунбаочжай» случайно набрели на выставку каллиграфии и картин Фань Цзэна[191]. Выглянув на улицу со второго этажа, мы увидели «каллиграфию знаменитого Цигуна», разложенную прямо на уличных лотках и терзаемую ветром; наивная манера письма оставляла своего рода неуместное тихое разочарование.

В какой бы картинной галерее я ни оказалась, всегда начинаю все оценивать и критиковать. Мне кажется, я даже становлюсь непохожей сама на себя. В такие моменты я практически полностью отдаляюсь от эстетических критериев прошлого, и каждый комментарий — не важно, в одно слово или в длиннющую тираду, не важно, есть ли слушатели, или же я говорю себе — исходит от сердца. Точно! То заклятие, воспользовавшись моей уязвимостью, охватило меня именно в такой момент. По мне медленно прокатилась электрическая волна, оставив во всем теле чувство онемения. Я уже давно порвала с каллиграфией и каллиграфическим миром. Так почему же я вдруг опять оказалась в его власти? Может, я увидела в этих картинах и иероглифах свою прежнюю и теперешнюю жизни? Бумагу для писем я покупала, чтобы действительно писать письма, бумага для парных надписей предназначалась в подарок, серебряная и зеленая краски — я вспомнила — они для того, чтобы ставить личную печать на титульной странице моего сборника рассказов, который вот-вот выйдет. Другими словами, ничто из этого не возвращало меня снова к чертам и линиям иероглифов. Но сейчас у меня возникло ощущение, будто бы в глухом бескрайнем древнем лесу подул морской ветер: или как если бы в поддоне клетки с канарейками среди грязи и перьев вдруг возник мир поэзии династии Тан[192]. Неожиданно во мне стало подниматься странное чувство, сильное, смутное и неуклонное. Я была приятно удивлена, ощутив это. Это удивление было настолько резким, что я даже стала в нем сомневаться. Сейчас я совершенно точно уверена, что Люличан — это большое магнитное поле. Клетки моего тела и все составляющие их элементы представляют собой горстку песка с небольшим вкраплением черных минералов, живущих в разных уголках моего организма, они радуются или печалятся, повинуясь велениям души. Когда магнитное поле, излучаемое Люличаном, становится достаточно сильным, эти черные частички тотчас же собираются из закоулков, улиц, канав, горных хребтов, из-под земли и из-под деревянных домишек и выстраиваются в правильные, покорные фигуры, которые проявляются у меня в сердце. Они, эти черные частички, как раз имеют отношение к тому, что называется «художественной страстью».

Я поспешила вперед и нагнала мужа, листавшего какое-то старое издание. Охваченная некой неясной сладостью, я без тени смущения заявила ему: «Во мне пробудились чувства к старой любви».

Любовь к каллиграфии привил мне мой отец, когда мне было года четыре-пять. Он мечтал, повзрослев, я унаследую его профессию и стану врачом, который, кроме искусства врачевания, будет прекрасным почерком выписывать рецепты. Сейчас, вспоминая это, я понимаю, что для отца как для врача было огромным сожалением иметь скверный почерк. Мой дед по отцу очень здорово писал иероглифы. Даже спустя тридцать лет после его смерти собиратели каллиграфии останавливали моего отца на улице, упрашивая отдать им хоть клочок бумаги с иероглифами деда. Наверное, в детстве отец часто завороженно следил за тем, как изящно дед выписывал кисточкой назначения пациентам. Неизвестно, по какой причине отцу передалась только профессия деда, а вот способность к каллиграфии утерялась. Когда прежние мечты уже невозможно было воплотить самому, он возложил свои надежды на меня и с самого моего детства воспитывал из меня каллиграфа.

В мои четыре-пять лет, в семидесятые годы прошлого столетия, каллиграфией мало кто занимался. Помнится, у меня была всего одна тетрадка для копирования иероглифов, очень ценная вещь. Она предназначалась для прописи иероглифов средних размеров по красным контурам, странички были из грубой бумаги и не впитывали тушь. Ну и еще дед оставил после себя простенькую тушечницу. В то время не было готовой туши в бутылочках, и каждый день, разводя тушь, я вымарывалась так, что становилась похожа на далматинца. Современные педагоги склоняются к тому, что развивать способности ребенка надо, отрабатывая множество конкретных навыков. Согласно этой теории, тренируя навык растирания туши, я, вероятно, развивала координацию глаз-рука и мелкую моторику. Однако они, вероятно, никогда не узнают, что одного и того же результата можно достичь разными способами.

Дети больше всего любят игры. Перед тем как добавить в тушечницу немного воды, надо сложить бумажный самолетик; порастирали немного тушь — теперь надо бы и поиграть. Вот почему тушь всегда получалась серенькой, а иероглифы водянистыми.

Когда в гости пришел приятель отца, та чумазая девчонка-непоседа вдруг подняла голову и без капли страха уставилась на него. «Ха-ха!» — рассмеялся дяденька, увидав в руке у крохи кисточку для письма. Будучи каллиграфом, он подарил ей прописи для каллиграфии и научил кое-каким приемам. Если мне не изменяет память, это были прописи по трактату «Линфэй цзин» династии Тан. Через несколько лет еще подарил книгу с иероглифами в стиле кайшу[193] каллиграфа Лю Гунцюаня[194]. О трепетном отношении того дяди к каллиграфии говорил внешний вид прописей. То, что они были в идеальном состоянии, можно и не говорить — ни одна страничка не загнута и на каждой книге аккуратно написано, где и когда она была приобретена, и стояла подпись. Это были мои первые книги по каллиграфии. Знания и интерес к каллиграфии у меня появились по большей части благодаря легендам и историям. Сейчас, вспоминая эти истории, я понимаю, что они носят воспитательный характер, сюжетная линия слабо разработана, структура у них линейная, с ярко выраженной дидактической направленностью. Как мог Ван Сичжи[195], занимаясь каллиграфией и ополаскивая кисти в пруду, сделать воду черной настолько, что пруд в итоге стали называть «чернильным прудом»? Лю Гунцюань встретил безрукого старика, писавшего иероглифы ногами, и стал у него учиться, а когда вернулся домой, истратил восемь больших чанов воды, отрабатывая написание иероглифов. Чэн Мао[196], когда Цинь Шихуан[197] посадил его в тюрьму, неустанно работал над созданием официального письма лишу[198]. Впоследствии все герои этих историй без исключения становились известными каллиграфами. Эти истории как нельзя лучше отражают желание китайских родителей, чтобы их сыновья «стали драконами»[199], и мой отец также не нарушал общепринятые нормы. Под влиянием непростых социальных факторов мое желание заниматься каллиграфией постепенно сходило на нет, а вот ожидания отца уже не ограничивались изящным почерком на рецептах…

В восьмидесятые годы ощущалось настроение возрождения культуры, и в нашем городке начали образовываться различные художественные ассоциации, и я тоже пролезла в Ассоциацию каллиграфов. Отец заказал для меня на почте журнал «Каллиграфия». Это был первый после Культурной революции журнал о каллиграфии. Очень хорошо помню первый номер, который попал ко мне в руки — с иероглифами каллиграфа Бай Цзяо[200], написанными цаошу[201]. Иероглифы были написаны легко и талантливо, они мне сразу чем-то понравились. Взрослые решили, что я уже разбираюсь в каллиграфии, и больше не сомневались, подойдет ли такой узкоспециализированный журнал для двенадцати-тринадцатилетней девочки. Это было похоже на то, как сейчас многие родители наряжают своих чад во фраки, и несоответствие детских манер зрелости наряда вызывает у них снисходительное умиление, но внешне они только одобрительно кивают и хвалят.

Когда я училась в третьем классе младшей школы, одну мою каллиграфическую работу выбрали для участия во всекитайской выставке, или, как говорили у нас в семье, «дочкины иероглифы дошли до столицы». В то время атмосфера в художественных кругах была девственно чиста и непорочна. Городок, где мы жили, отнесся к моему достижению радушно и благосклонно. Я до сих пор не понимаю, какое отношение к искусству имеют участие в выставках, публикации в журналах и продажи работ по заоблачным ценам. Однако несомненным было то, что все вокруг, включая моего отца и даже меня саму, подталкивали меня идти дальше. Все шло своим чередом.

Мне кажется, в этих неприкрашенных воспоминаниях о каллиграфии уже можно увидеть развязку истории. В моих отношениях с каллиграфией было больше влияния извне. И я потому смогла освободиться, что всегда воспринимала ее как что-то чужеродное. По правде говоря, когда двери в храм Каллиграфии одна за другой распахивались передо мной, я и сама как будто начинала чувствовать запах возжигаемых там благовоний. Мне казалось, что каллиграфия нравится мне еще больше. Я не жалела на нее времени, а отец не жалел денег на лучшую аньхуэйскую бумагу — сюаньчжи. В юные годы я часто клала около стола пачку бумаги сюаньчжи марки «Красное знамя» и писала иероглифы ночи напролет. И сколько же в такой пачке листов, спросите вы? Сто листов, размером в четыре чи по длинной стороне. Я начинала тренировать иероглифы по кайшу Лю Гунцюаня и Янь Чжэнцина[202]. Потом мне понравились работы Хуан Тинцзяня[203] и Су Ши[204], выполненные скорописно-травяным стилем. Стиль лишу я тренировала по надписям на стеле «И ин бэй», стиль большой чжуань[205] — по «Надписям на каменных барабанах» У Чаншо[206], малый чжуань[207] — по работам Дэн Шижу[208]… Холодная или страстная, своенравная или спокойная, осмотрительная или необузданная — я познакомилась со всеми манерами письма. Зимними вечерами, прописывая иероглифы, я часто засиживалась до тех пор, пока у меня не начинало урчать в животе, тогда, перехватив что-нибудь сладкое, я скорей бежала обратно на свое поле боя… В древности было такое выражение, означавшее «усердно трудиться»: «В третью стражу еще горит свет, а в пятую стражу уже встает с петухами».

Так вот я могла и до пятой стражи писать иероглифы! когда тренировала «Объяснение Шести царств» и «Цянь чу ши бяо», могла сидеть по семь-восемь часов, не вставая.

Мое непосредственное активное участие в событиях каллиграфического мира несомненно продлило мою жизнь в искусстве. Однако же меня никогда не покидало болезненное чувство: это не мое! Я была тесно связана с каллиграфией внешне, но внутренне мы с ней близки так никогда и не стали. В наших отношениях всегда сидела заноза, причинявшая мне страдания — торжественное и благоговейное выражение лица моего родителя и его ожидания в отношении меня. Я прилагала усилия, но результат выходил прямо противоположный.

Когда после окончания института я вернулась в родные края устраиваться на работу, то есть когда я уже стала совершенно самостоятельным человеком, я объявила во всеуслышание, что с каллиграфией покончено и мне больше нравится литература. Отец предпринимал попытки поправить положение, говорил, что одно другому не мешает, но я была непреклонна и заявляла, что полностью ухожу из каллиграфии и не буду больше ни писать, ни участвовать в каллиграфических мероприятиях!

Возможно, внутренне я никогда и не участвовала в них. И сейчас я лишь разыгрывала заранее отрепетированную сцену, которую оттягивала так долго. А то, что я иногда была поглощена каллиграфией, — это просто я, позабыв о себе, вживалась в роль. Симона Вейль[209], когда привела метафору этой «чужеродности», в общем смысле говорила о том, что вода у пловца вызывает смешанное чувство наслаждения и страдания: плавание доставляет ему радость, а усталость — боль. Если он хочет плыть, то вода для него — наслаждение, а если хочет остановиться, то она становится мучением.

Каллиграфия была для меня источником страданий.

Я всегда хотела остановиться.

Ради самой себя.

Не из-за кого-то.

Остановиться?!

Поезд мчался навстречу ветру, синие васильки около железнодорожных путей легонько махали своими листиками-ручками, с платформы доносились голоса продавцов, пейзаж за окном превратился в одно сплошное полотно — как тут было остановиться? И кто наделил меня такой неимоверной старательностью?

То, что мне удалось сесть на этот несущийся вперед поезд, в глазах других выглядело невероятной удачей. В год, когда мне исполнилось двадцать, меня выбрали в качестве члена правления уездной ассоциации каллиграфии. Правление состояло из девяти человек. Кроме меня и еще одной сопливой девчушки остальные были мужчины-каллиграфы среднего и пожилого возраста. Уездная ассоциация каллиграфии представляла из себя общественную организацию с тремя «без»: без рабочего помещения, без штата сотрудников и без денежных средств. Уездное отделение Китайской федерации литературы и искусства было отчим домом для таких организаций, как наша, и когда у нас проводились собрания, мы ходили туда на чай. Федерация литературы и искусства располагалась в районе Чаошань в традиционном для этих мест домике; если идти с улицы Вэньхуа-лу надо еще свернуть два раза. Крыша внешней стены поросла зеленым мхом, дверные рамы были сделаны из прочного камня. Когда проходишь первые ворота и с внешнего дворика смотришь во внутренний, сразу ощущаешь его бесхитростную простоту и душевность: посреди двора в чане растут лотосы, летом листья-шапочки приподнимаются и под ними, прячась в листве, иногда распускаются один-два цветка. Чан с лотосами был темно-коричневого цвета со светло-болотным узором. Поверхность чана была равномерно поделена четырьмя медальонами в форме тыквы-горлянки с народными мотивами вроде пары уток мандаринок. Это был древний дом. Заходя в Федерацию посидеть, работники культуры ощущали себя в «изысканном обществе».

Жаль, что когда я оказалась в этом дворике в должности члена правления Ассоциации каллиграфии, дым сражения уже приближался в мою сторону. Первое заседание Ассоциации каллиграфов оказалось настоящим военным противостоянием. Какая-то народная художественная группа стала местом, где развернулась прямо-таки уменьшенная версия настоящего исторического политического раздора. Алебарда синего дракона, длинное копье со змеевидным лезвием, секира, меч «итяньцзянь», кинжал «чешуйка дракона» — в ход шли все средства, то и дело раздавался звук скрещивающихся клинков, в каждом выпаде была мощь и энергия, желание подавить.

Эти события произошли восемнадцать лет назад. Мне кажется, я потому имею смелость и силы описывать те события, что один персонаж, стоящий за кулисами, развязал мне язык, и имя ему — время. Эти события относятся к двум моим уважаемым учителям. Господин Цянь был основателем и председателем нашей уездной Ассоциации каллиграфии, на то время он был переизбран уже в третий раз. Его имя звучало на весь регион Чаошань, и его уважали в каллиграфических кругах. Базовые навыки в каллиграфии он приобрел, тренируясь писать осколком красного кирпича, он копировал вэйскую надпись с каменной стелы «Эпитафия Чжан Сюаня / Чжан Хэйнюй» и выработал свой собственный стиль. Когда я с ним познакомилась, он был уже состоявшимся каллиграфом в возрасте. Господин Цянь преподавал китайский язык и литературу у моего отца в средней школе. Когда мы с ним общались, он иногда вспоминал истории из детства моего отца. Например, однажды на экзаменационном билете были написаны три темы на выбор для сочинения. Мой отец невнимательно прочитал задание и сдал три сочинения, причем все были написаны блестяще. Господин Цянь всю жизнь жил литературным трудом, каждый раз, когда я бывала у него дома, его стол был завален записями. Иногда я до глубокой ночи слушала, как он, разворачивая свиток за свитком, рассуждал о каллиграфии. Бывало, он так воодушевлялся, что мне приходилось стоять около стола и помогать ему держать работы. Господин Цянь был человеком искусства. Но объяснять каллиграфию не было его сильной стороной. У него я только полировала свои уже имеющиеся знания. Даже после стольких лет редкие, труднопроизносимые профессиональные термины кучей слипшихся комочков хранятся в моей памяти. Был и другой важный персонаж. Когда я училась во втором классе средней школы, Ассоциация каллиграфии проводила одно мероприятие, на котором я увидела до странности худого человека; о нем мне как-то рассказывал господин Цянь, и я подошла к нему поздороваться. Впоследствии этот человек стал моим Мастером. Его специальностью был русский язык, а в новом полугодии оказалось, что он ведет у нас английский. То было свободное и светлое время. Наша школа имела историю, школьные порядки были незамысловаты и справедливы. Директор по имени Цзя Ифан сам был учеником, а потом и учителем в нашей школе, чем невероятно гордился. Таким образом между мной и Мастером завязались ученическо-преподавательские отношения. В учебном корпусе нашей школы у моего учителя была своя каморка, и на письменном столе всегда лежали кисть и тушь. Учитель со всеми был в хороших отношениях, и к нему часто заходили друзья побеседовать — все они знаменитости нашего города. В переменках между занятиями мы, его ученики, часто забегали к Мастеру пописать каракули и иногда без всяких церемоний шутили с ними. Бывало какой-нибудь младший школьник, озираясь по сторонам, словно чайка, заглядывал в кабинет учителя, сжимая в руках только что написанные сочинения, и тогда все собравшиеся в комнате окружали его и наперебой высказывали свое мнение. Мой Мастер всегда высказывал больше поощрительных отзывов, но когда дело касалось таких важных моментов, как выбор образцов каллиграфии для копирования, он давал советы по делу, и если ученик был смышленым и продолжал работать, он тоже становился учеником нашего Мастера. В преподавании у Мастера никогда не было кастовых предрассудков, он никогда не настаивал на том, чтобы ученики повторяли его манеру. Десять с лишним лет назад мы организовали первую выставку каллиграфии нашего учителя и его учеников, и она стала настоящей сенсацией. Специалисты недоумевали: у всех восьми учеников стиль письма очень отличается друг от друга, а у некоторых вообще не видно преподавательской школы. За это я очень уважаю учителя: как хороший педагог он передавал суть, а не внешние приемы. Среди учеников учителя я была единственной девочкой, меня называли Хэ Сяньгу[210] среди Восьми даосских бессмертных. Я дружила только с мальчишками и, общаясь с ними, слабо осознавала половые различия. Жена Мастера даже немало беспокоилась из-за меня по этому поводу.

Говоря о господине Цяне и о Мастере вместе, я стараюсь быть максимально объективной и справедливой. В то время господин Цянь хоть и занимал место председателя Ассоциации каллиграфов, но из-за возраста был вынужден выйти из Народного политического консультативного совета. Мастер же был первым заместителем председателя, и его авторитет рос день ото дня, вполне естественно, что он придет на смену господину Цяню. Много лет спустя я поняла, что учитель уже был негласным преемником Ассоциации каллиграфов. Однако же во всем мире нет более неудобного и опасного места, чем «наследник трона». Есть и те, кто бросает завистливые взгляды, есть и те, кто принимает выжидательную позицию и наблюдает издалека, а император подсознательно всегда недолюбливает наследного принца. Когда, как отражение в зеркале, появляется наследник, бессильное желание вернуть молодые годы начинает пожирать человека изнутри. Это человеческая слабость. Отношения господина Цяня и Мастера всегда были благородными. И тем не менее господин Цянь принял оборонительные меры против Мастера. На собрании по распределению обязанностей на новый период Ассоциация каллиграфов многозначительно учредила должность «старший заместитель председателя», и, конечно же, им стал не мой Мастер. Я убеждена, что Мастер не придавал значения этой тонкой комбинации, а господин Цянь не вполне отдавал себе отчет в том, что делает, но, конечно, были и те, кто хорошо понимал всю ситуацию — они-то и вели закулисные игры, они-то и размахивали мечами во дворе с лотосами. Естественно, не без молчаливого согласия господина Цяня. От острия их мечей веяло холодом, они могли с большого расстояния перерезать глотку. В тот день во дворике с лотосовым чаном у меня в душе все клокотало, но я не могла издать ни звука. Бедная, двадцатилетняя я.

Я запрокинула голову, чтобы не видеть, что происходит во дворике. Мне очень хотелось схоронить свои мысли где-нибудь подальше, в синем небе или в белых облаках. В этот момент мой взгляд скользнул на дикорастущие фуксии, свисавшие с черепицы крыши. В главном дворе Китайской федерации литературы и искусства на крыше строения по левую руку рядами росли фуксии, был как раз период их цветения. Каждый цветочек был таким изящным, таким трогательным! Они льнули друг к другу, напоминая церковный хор. Я человек неверующий, и уж тем более я далека от христианства, но я вдруг услышала пение псалмов, доносившееся со скатов крыш, и увидела укутанные в платья торжественно-возвышенные фигуры — самих тел я, конечно же, не видела.

Когда уже спустя много лет после того, как бросила каллиграфию, меня спрашивали, не потому ли я ушла, что мой Мастер потерпел поражение, и я как представитель партии «наследного принца» ощутила безнадежность своих перспектив, я сразу же начинала отпираться. Подсознательно такое упрощение меня задевало. Более того, тогда все в правлении, не говоря уже о господине Цяне и Мастере, относились ко мне хорошо, в какой-то степени я была их общей ученицей и гордостью. Но сейчас, возвращаясь в прошлое и еще раз обдумывая всю ситуацию, нельзя полностью исключить и такого варианта. Кроме того, в маленьком городе такие понятия, как эстетические критерии и художественный суд — это какие-то заоблачные материи. Суды — это для тех, у кого нет крыльев, а кто умеет летать, обломав крылья, неизбежно падает на землю. Такая безнадежность хотя и дальновидна, но и последовательна до конца. Тот конфликт оставил очень сильный неприятный осадок у меня в душе. С тех пор я боюсь мэйнстрима, сторонюсь заниматься делами управления, и мое такое отношение вызывает у людей крайнее недоумение.

«В поле травы есть ползучие…»[212] Большинство работников народного искусства я могу сравнить лишь с сорняками. Я и сама такой вырванный с корнем сорняк. У моего Мастера было по-другому, у него очень прочные отношения с каллиграфией. Он пророс из ползучей травы, превратившись в орхидею. Мастера постепенно теснили из Ассоциации каллиграфов, пока он совсем не оказался за дверьми. Но он был человеком талантливым и многосторонним, и впоследствии его кандидатуру выдвинуло Уездное общество поэзии в качестве руководителя. Но я-то знаю, что больше всего он все же любил изящество черных и белых линий. У людей сжималось сердце, когда они видели, как несправедливо обошлась с Мастером судьба. Эта боль была не острой, а приглушенной, распирающей изнутри и уже пустившей отростки. Но тем не менее каллиграфию Мастер не бросил; он составил учебное пособие, издал книгу, восхваляющую каллиграфов прежних эпох, и еще составил энциклопедию о выдающихся каллиграфах-земляках прежних эпох. В этой последней книге напротив своего имени и имени господина Цяна Мастер поставил многозначительные точки.

Господин Цянь скончался в возрасте восьмидесяти трех лет. Жена Мастера, узнав об этом, сразу поспешила в больницу и от лица своего мужа сделала три земных поклона перед телом усопшего. Искренность, с которой она кланялась, растрогала всех присутствовавших. Люди близкого круга поняли, что таковы были принципы самого Мастера, всегда державшегося с достоинством, как бы горько и обидно ему ни было. В то время Мастер как раз был занят изданием энциклопедии о выдающихся каллиграфах-земляках прежних эпох и уже даже получил расписку о приеме в печать. Он был в нерешительности, надо ли включать работы господина Цяня в сборник, раз тот уже скончался. Ликвидация печатных пластин — что с экономической точки зрения, что по энергозатратам — может испугать кого угодно. Но только не моего Мастера. Я знаю, что это был для него непросто, возможно, в душе он колебался, но в конце концов он сделал этот шаг. Смерть господина Цяна стала для Мастера и испытанием, и его звездным часом.

Господин Цянь умер, но его каллиграфия продолжает жить. Мастер доказал, что ничто не может затмить блеск искусства господина Цяня.

Прошло уже столько лет, и я уже не занимаюсь каллиграфией, но я все равно отношусь к Мастеру как к своему Учителю. И все больше уважаю его.

Когда закрывается дверь, открывается окно. Вернувшись из Пекина, с Люличана, домой, я зажгла сандаловые благовония в кабинете, расстелила войлочный коврик, положила на него лист бумаги сюаньчжи и стала растирать в тушечнице хуэйчжоускую тушь. Благоухающий дым, поднимавшийся словно утренний туман в горах, щекотал ноздри. Казалось, я могу в нем заблудиться, потеряться, но никогда прежде я так ясно не ощущала собственное «я», как теперь. Две длинных, в четыре чи, полоски бумаги с семью декоративными кружками предназначались для написания вертикальных семисловных парных надписей для украшения дверей. Сейчас я их положила горизонтально; возможно, разрежу их на листы, чтобы сделать альбом с каллиграфическими работами, или же напишу на них длиннющее письмо — какой бы ни была форма, она всегда будет отражением наших внутренних мыслей.

Многочисленные каллиграфические стили иероглифов временно отошли на второй план. Уже не важно, были ли это надписи на панцирях и костях цзягу-вэнь или иероглифы с бронзовых сосудов цзинь-вэнь; были ли это стиль малый чжуань династии Цинь[213] или иероглифы с бамбуковых дощечек династии Хань[214]; не важно, была ли это гравировка на стеле «Ши чжу мин» или на стеле «Ши чэнь бэй»; или это была надпись, написанная спонтанно, в порыве вдохновения, или же это был официальный указ — все эти великие имена и их манера письма стали фоновой музыкой. И не важно, были ли это работы Чжун Яо[215], двух Ванов[216] или же «мускулы Яня и кости Лю»[217]; не важно, были ли это произведения Чжан Сюя[218] и Хуай Су[219] или Су Ши и Ми Дяня[220]; не важно, были ли это творения Тан Иня[221] и Сюй Вэя[222] или Ван До[223] и Фу Шаня[224] — все это настроения и внутренние миры других людей, которым не дано понять, какое тихое чувство зажглось в душе у женщины, встретившей на Люличане свою прежнюю любовь.

Кисть в моей руке начала свое путешествие. Тушь разливалась по бумаге, а мои мысли воспаряли ввысь. Никогда еще я не писала иероглифы с такой силой и страстью, при этом сохраняя такую душевную невозмутимость. Никто за мной не гнался, и никто не сдерживал меня — у меня самой в душе кипели эмоции, заставляя меня то двигаться быстро, то замедляться; где-то вести линию свободно, а где-то задерживаться. Местами тушь скапливалась, но линия тут же снова становилась живой и подвижной, практически летящей, кое-где переходя в «летящий белый»[225]. Путы, окутывавшие мое тело, наконец-то ослабевали. Я услышала дыхание океана, я почувствовала прикосновение ветра к моей руке, мой взгляд затуманился и по телу разлилось радостное ощущение любви и несгибаемой воли — деревья казуарины тянулись вдоль всего океанского побережья, скрываясь вдали… Когда я отложила кисть, я обнаружила, что все мое тело покрывает тонкий слой пота.

Влажный след туши после стольких лет наконец предстал передо мной в новом свете. Или, может, я должна была расстроиться? Ведь, сказать по правде, за те годы, что я не тренировалась, моя техника уже была не та. Но отчего же мне было так спокойно? Неужели только сегодня я нашла себя в этом мире черного и белого? Неужели, только вернувшись в состояние младенчества, я могу снова без оглядки погрузиться в любовь? Может, это и есть способ приблизиться к искусству? Больше не сдерживая чувств и инстинктов.

Я опять засела за историю каллиграфии и каллиграфические прописи, но в сердце у меня волей-неволей появились новые переживания. В юности, изучая Ван Сичжи, известного как «Святой каллиграфии», я обращала внимание только на его искусство и мало что знала о его жизни. Если бы тогда, перед тем как переступить порог двора с лотосовым чаном, я прочитала его биографическую справку, я бы сделала другой выбор, и моя личная история, возможно, была бы иной. Палец, водящий по строкам, постоянно ненароком задевал струны души, заставляя их, в зависимости от нажима, звучать то звонко и мелодично, то мягко и робко.

В династию Восточная Цзинь[226] борьба за власть не прекращалась. Ван Сичжи происходил из знатной семьи и не мог не оказаться при императорском дворе. В год, когда ему исполнилось двадцать, он последовал за своим дядей Ван Дунем, поднявшим войска и устроившим восстание. Их родственники, более двадцати человек, находившиеся в столице, в городе Цзянькане (современный город Наньцзин), каждый день приходили с повинной ко двору, им грозила казнь девяти поколений семьи. Чудом им удалось избежать этой участи, но это стало серьезным испытанием для Ван Сичжи. Это событие затронуло и некоторых людей, сыгравших в его жизни важную роль. Во-первых, из-за Ван Дуня погиб Чжоу И, покровительствующий Ван Сичжи. Другим был дядя Ван Сичжи, Ван И, он примкнул к мятежникам, однако через несколько месяцев сильно заболел и умер. Ван И был не просто дядей Ван Сичжи, он был его учителем каллиграфии. Сначала Ван Сичжи учился у госпожи Вэй стилю чжэншу[227], а потом он пошел в ученики к своему дяде, и в его стиле во многом читается манера письма Ван И. За какие-то короткие семь месяцев власть правящего дома пошатнулась, род Ван Сичжи подвергся смертельной опасности, чиновники, подсиживавшие друг друга, нравственные принципы и родственные чувства — все оказалось втянуто коварную в игру… И Ван Сичжи тоже было всего двадцать лет!

Что для Ван Сичжи мог значить тот конфликт во дворе с чаном лотосов?! В сравнении с его жизнью это были лишь мелкие неприятности. Но в одном я чувствую себя более несчастной — мне кажется, что искусство ближе всех стоит к душе, оно практически является последней чертой жизни. Когда Ван Сичжи подвергся гонениям со стороны двора и не мог удовлетворить свои политические амбиции, он обратился к искусству, и это тоже был хороший путь отступления. А мне, куда мне было отступать?

На лугах Искусства, на огромных плотных травинках распустились цветы скрученника[228], линдернии[229] или галинзоги[230]. Однако же по ним топтались коровы и бараны, их скрывали навозные кучи — и цветы искусства погрузились глубоко в землю.

За эти годы ко мне постепенно пришло понимание: что в каллиграфии, что в литературе, что в любом другом виде искусства тех, кто приходит в искусство из дворцов, очень мало, большинство из них начинали свой путь из народа. Дорога извилистая, и мало кому удается дотронуться до белого мрамора ограждений Моста Золотой Воды[231]. Войдя в императорский дворец, кто их них знает, в каком зале — в Зале Высшей гармонии, Зале Сохраненной гармонии или Зале Полной гармонии — будут объявлять имена победителей столичных экзаменов? И только те из них, кто обладает необычайной силой духа, могут, несмотря на напряженную обстановку, рассмотреть, сколько фигурок животных, защищающих от злых духов, расположено на коньках крыши Зала Высшей гармонии.

Иногда, когда я изучаю каллиграфические работы, бывает, и сама берусь за кисть. Но не стану называть это искусством.

Сын, когда видит меня за письменным столом, всегда с завистью спрашивает:

— Мама, научишь меня?

Я даю ему бумагу и кисточку и говорю:

— Вот возьми, порисуй.

Не выпускать из-под контроля черное и помнить о белом. Насколько же это тонкая грань! За столько лет я так и не постигла ее. Я лишь успеваю следовать мыслью за ходом движения кисти. А что до сына, то я не осмеливаюсь быть ему наставником. Посмотрим, какая у него судьба.

Лотосовый чан во дворе уже унесли, а сам дом перестроили. Уже много лет я не видела трогательных цветов фуксии, свисающих с черепицы крыши.