Обложка в 6 красок работы художницы М. Пашкевич.

Задача № 27

Ю. П. Голубева (Москва).

Печатается впервые

Кр. b8, Ф а4, Л d6, h6, С d8, К b7, е5, П b3, е2, g3, h2, h5.

Кр. f5, Л h4, С f4, П е8.

Мат в 2 хода.

Задача № 28

К. Булля (Ю. Африка).

«Natal Mercury» 1928 г.

Кр. g1, Ф е2, С g7, П с2, с3, с6, g8.

Кр. f5, Л b2, с5, С b1, П b8, g5, g6.

Мат в 3 хода.

За правильные и исчерпывающие решения обеих задач подписчикам журнала «Мир Приключений» будут выданы 5 призов: 1) Левман «Современная шахматная задача» ч. I и II; 2) То же, что и 1; 3) Капабланка «Моя шахматная карьера»; 4) С. Тартаковер «Нью-Йоркский турнир 1927 г.»; 5) Кмох «Защита в шахматной партии» и «Календарь шахматиста».

Решения следует направлять исключительно по адресу редактора отдела: Ленинград, Вас. О., 10 линия 39, кв. 63, Арвиду Ивановичу Куббель. Последний срок отсылки решений 5 нюня (по почтовому штемпелю). Право на участие в розыгрыше премий имеют только подписчики: индивидуальный, каждый участник коллективной подписки и каждый член семьи подписавшегося, нужно лишь наклеить ярлык с бандероли пли указать № подписки.

_____ ХРОНИКА.

После некоторого затишья шахматная жизнь оживляется.

В конце марта начался большой чемпионат г. Ленинграда, в котором участвует 20 чел., разбитых на 2 группы. Из каждой группы первые 4 победителя выходят в финал. Из мастеров играют Ильин-Женевский, Арв. Куббель, Левенфиш (вышел на турнира после 5 тура), Модель и Романовский, а также весь цвет молодежи I-й категории: Островский, Равинский, Алаторцев, Чеховер, Степанов и др.

Московский большой чемпионат начался 7 апреля при 16 участниках, которые играют по 1 партии. Состав его слабее прежних турниров, из мастеров играют только Григорьев, Зубарев и А. Рабинович.

Оба чемпионата закончатся не ранее конца мая.

Как интересное и заслуживающее внимания явление можно отметить, что отдельные чемпионаты Союзов в Ленинграде разыгрываются при участии персонально приглашенных мастеров. Так у Рабпроса играют м. Ботвинник и Романовский, у Пищевкуса — м. Готгильф и Модель, у Химиков — м. А. И. Куббель.

Наконец, в июле шахкомиссией ВЦСПС будет проведен международный рабочий шахматный турнир в Москве. Кроме индивидуального турнира будет происходить также турнир команд. Ожидается приезд до 50 участников от разных стран.

За границей в апреле состоялся международный турнир в Рамсгэте (Англия), в котором 7 иностранцев играло против 7 англичан. Победили, конечно, первые при соотношении 31½: 17½. Отдельные результаты: Капабланка 5½, Рубинштейн и Вера Менчик 5, Мароци и Колтановский 4½, Султанбеев (заменивший д-ра Вайда) 4, Зноско-Боровский 3. Из англичан лучшего результата добились Томас 3½ и Етс 3.

Легкая победа Капабланки при указанных условиях неудивительна. Поражает успех Веры Менчик, первой женщины, повидимому, не уступающей в силе международным мастерам. Еще в последнем туре она имела возможность сравняться с Капабланкой, но в понятном волнении свела выигранную партию только к ничьей. Капабланка, Вера Менчик, Рубинштейн и Колтановский провели турнир без поражения.

Затем весною же, в связи с большой выставкой, состоится международный турнир в Барселоне (Испания), организация которого поручена гроссмейстеру Рети.

Почти обеспечен матч Алехин — Боголюбов, т. к. по последним сведениям Боголюбову удалось преодолеть финансовые затруднения. В таком случав это крайне интересное единоборство «русских диоскуров» состоится осенью текущего года.

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК.

С. И. С. (Москва). Присланная партия очень слабо играна белыми и поэтому не пойдет.

Д. Г. Ш. (ст. Слюдянка). Из ваших задач воспользуемся для поощрения № 2, несмотря на старую тему.

И. Г. Р. (п/о. Никольское на Черемшане). Как правило, первые ходы в задачах не должны начинаться шахом или взятием черной фигуры: Ваша шестиходовка является обыкновенным окончанием партии и ни в коем случае не заслуживает названия задачи.

Многим. В виду запоздания в выходе журнала «М. Пр.» все поступающие на конкурс решения принимаются, хотя бы указанный срок был пропущен.

Автор рассказа получил премию на Всесоюзном Литературном Конкурсе «Мира Приключений» 1927 г.

ГЛАВА I.

— Война? Война, милый мой, прекратится на земле не раньше, чем последняя инфузория сожрет предпоследнюю, — не раньше.

Штеккер закончил свою энергичную сентенцию не менее энергичным жестом, стукнул пустой кружкой по мраморному столику и окинул взглядом жующий и чавкающий зал.

— Все это — материал для будущей войны, — продолжал он, жестко улыбаясь. Они и их дети, и дети их детей.

Собеседник проследил за его взглядом и содрогнулся, глядя на живое человеческое море.

— Ну, и вы тоже… готовитесь?

— Да, только об этом нельзя говорить вслух.

— Отравляющие газы?

Штеккер барабанил пальцами по столу, следя за дымом сигары.

— Д-да, — сказал он наконец, поворачиваясь к собеседнику: — это будет в свое время сюрпризик, перед которым побледнеют иприт, льюисит и все, что было до сих пор в области военной химии.

— Секрет, конечно?

— Надеюсь, да… Хотя вынюхивают его усердно. Но ведь это у нас — «меры борьбы с вредителями и болезнями злаков», — мирная химическая промышленность, так сказать, — он сухо засмеялся.

— В чем же будет сила этого яда, на который вы возлагаете такие надежды?

— Видите-ли, он должен быть средством для ударов молниеносных, оглушающих… Вещество, которое своим действием наводило бы неодолимый ужас, уничтожая в бойцах всякую мысль о возможности борьбы… Одно прикосновение его вызывает жгучую, невыносимую боль. При вдыханий его смерть почти мгновенна. Оно проникает сквозь все оболочки органического происхождения, прожигая их насквозь…

— Но ведь против всякого яда, в конце концов, существует противоядие!

— Противоядие, разумеется, найти можно и должно, чтобы оградить своих бойцов. И я его открыл… после двух лет работы… Но пока его будут искать те, на кого обрушится мой газ, он свое дело сделает. Ибо обычная защита здесь бессильна: яд просачивается сквозь ткани одежды, если в ней есть хоть доля органических волокон или малейшие поры. Ну, вот… Вообразите себе, какое впечатление будет производить такая туча, когда она широкою волной поползет на противника… Понимаете ли? паника, безумие, отчаяние. Ничего живого на пути не останется…

Гейслер смотрел на собеседника почти с ужасом.

— И вы можете говорить об этом так спокойно? Неужели вы, занимаясь подобными исследованиями, не думаете о том, что они направлены на живых людей, которым они несут страдание и смерть?

Штеккер помолчал с минуту.

— Страдания единиц и миллионов единиц не идут в расчет на весах истории, — сказал он наконец сухо, — и когда помнишь об этом, то все становится очень просто и ясно.

_{— Страдания единиц и миллионов единиц не идут в расчет на весах истории. — сухо сказал Штеккер.}

— И что же, работа над этим новым оружием уже закончена?

— К сожалению, далеко нет. Еще много придется повозиться. Но я своего добьюсь.

— И он будет называться, этот новый газ?

— Он будет называться «штеккерит». Полагаю, что на это я имею право?

Гейслер молчал, глядя в задумчивости на копошившийся людской муравейник.

ГЛАВА II.

В лаборатории сгущались сумерки, и Штеккер зажег огонь. Исчезли неясные тени под ровным светом, струившимся от матовых полушарий под высоким потолком.

За окном вдруг сразу стало темнее, будто опустили на него мутную завесу. Тишина стояла невозмутимая, какая бывает в предвечерний час в обширных пустых помещениях, когда останешься в них один, утомленный дневной суетой и шумом.

Штеккер сегодня задержался здесь дольше обыкновенного для выполнения новой работы и на пол-часа перед этим отдался ленивому far niente, куря сигару. Он перебирал в памяти все, что видел и слышал втечение последних дней.

Гейслер сказал как-то:

— Попробуйте поставить себя на место тех сотен тысяч, которых будут травить вашими газами, как крыс или сусликов.

Штеккер презрительно усмехнулся.

— Странное сопоставление! Сотни тысяч — это пушечное мясо, предназначенное железными законами пополнять статистические рубрики убитых и раненых. А он принадлежит к числу тех, которые являются самодвижущей силой в сложном ходе дел человеческих. Случайность, конечно, возможна всегда, — он вспомнил трагическую судьбу Саккура[1] погибшего в разгаре своей работы. Ну что же, он сумеет встретить смерть достойным образом, как подобает ученому и мыслителю, без воплей и ужасов. Но это нисколько не меняет сущности дела.

Штеккер бросил докуренную сигару, потянулся и перешел к рабочему столу, где стоял прибор для испытания физиологического действия исследуемых газов. Под большим стеклянным колпаком сидела уже очередная жертва, большая серая крыса, беспокойно забегавшая при приближении человека. Штеккер посмотрел на нее несколько секунд, выжидая, пока она отодвинется к дальнему краю резервуара, в стороне от подводящего крана, потом впустил облачко красноватого газа под колокол и стал наблюдать.

Крыса забилась, в угол, не трогаясь с места, и только когда первая багровая струйка, стелющаяся по дну, лизнула ноги, она, почувствовав ожог, жалобно закричала и заметалась в прозрачной клетке, стукаясь носом о стекляные стенки, поднимаясь на задние лапки, царапая передними преграду и вытягивая кверху голову в смертной боли и ужасе.

Штеккер равнодушно следил за знакомыми этапами действия газа и ждал. Крыса, бегая от стенки к стенке, наткнулась на небольшую колодку, поставленную посреди дна и возвышавшуюся над ним на несколько дюймов. В одно мгновение она вскарабкалась наверх и глядела на подымающееся снизу багровое море, вся дрожа и облизывая обо же иные лапы. Но дышала она по прежнему спокойно, — вне облака присутствие газа не беспокоило животное. С этим то и приходилось бороться больше всего и пока безуспешно. Газ имел колоссальную плотность и чрезвычайно медленно смешивался с воздухом, двигаясь густой волной. И сейчас было то же, несмотря на примеси, имеющие назначением облегчить распространение ядовитого облака. Правда, оно давало о себе знать издали слабым приторным запахом, уже знакомым Штеккеру, но запах этот, вызываемый именно летучими примесями, не был ядовит, хотя и причинял легкое головокружение.

Штеккер прекратил впуск газа под колпак. Затравливаемая крыса, сидя на подставке, несколько успокоилась и только жалобно попискивала. Тогда экспериментатор пустил в ход пропеллер, вделанный в верхнюю крышку колокола. Завертелись лопасти и волна воздуха всколыхнула осевший внизу газ. Красноватые струйки его завихрились спиралями и быстро поползли кверху. Одна за другой стали лизать они дрожащее тело загнанного зверька, заметавшегося снова от страха и боли. Но вот плотный клубок ядовитого дыма, подхваченный вихрем, взвился кверху и окутал голову животного. Крыса пронзительно закричала, подняла кверху лихорадочно раскрытый рот и задышала тяжело и прерывисто, потом в судорогах свалилась на бок. Еще пол минуты — и багровый туман колыхался уже над совершенно неподвижным телом. Штеккер остановил пропеллер и открыл кран, через который вбрызнулась под колокол струя распыленной жидкости, втечение минуты поглотившей газ, наполнивший уже почти весь резервуар. Опыт был кончен. Он снял колпак с тарелки и осмотрел внимательно мертвое животное. Наружные признаки ничем не отличались от виденных уже много раз раньше. Воспаленная кожа, клочья выпадающей шерсти, помутневшие глаза, окрашенная кровью пена во рту — ничего нового.

Штеккер равнодушно взял труп через бумагу, швырнул его в ящик и позвонил. Явился служитель, ленивый и сонный парень, взятый временно взамен заболевшего старожила лаборатории.

— Уберите, — сказал ему Штеккер, — показывая на ящик. — И приготовьте к завтрашнему утру морскую свинку из большой клетки.

Служитель все с тем же апатичным видом взял за хвост мертвую крысу и пошел к двери. Штеккер покачал головою. Он недолюбливал этого неповоротливого, странного человека, глядевшего всегда исподлобья и скупого на слова.

— Экая сонная тетеря, того и гляди каких нибудь глупостей наделает сдуру. Ну, да, слава богу, через три дня вернется старый Густав.

Он подошел к маленькой двери, от которой несколько ступеней вели вверх по узенькой лестнице в небольшую темную комнату, служившую для опытов над действием различных лучей на исследуемые вещества. Помещение было глухим тупиком, не имевшим другого выхода, и без окон, так как работы производились без дневного света. По пути Штеккер оглядел несколько стальных балонов, стоявших подле двери. Они были наполнены готовым газом под большим давлением и стояли здесь временно, перед отправкой на испытательный полигон. Смутная мысль мимолетной тревогой шевельнула мозг — Убрать бы их отсюда поскорей! — Проверил манометры, осмотрел краны, — все было в порядке.

Сзади послышались шаги. Вошел снова служитель и стал передвигать что-то на столах.

— А как с собакой, господин профессор? — спросил он таким голосом, точно ему лень было ворочать языком.

_{— А как с собакой, г-н профессор? — спросил служитель.}　

Штеккер взглянул на небольшую клетку, стоявшую на высоком столе у окна, в которой дремала, свернувшись клубком, маленькая собачка. Она подверглась накануне воздействию газа в слабой концентрации, и на завтра ее ожидало вскрытие для исследования состояния внутренних органов. А пока она спала, повизгивая по временам и вздрагивая всем телом.

— Дайте ей корму и оставьте здесь, я займусь ею завтра утром.

Служитель молчал, словно прячась в затаенном углу лаборатории.

Штеккер поднялся по узким крутым ступенькам, зажег свет и задернул штору, закрывавшую плотными складками проем двери. Он подошел к столу, на котором стоял большой спектроскоп, плоский стекляный сосуд, наполненный газом, катушка Румкорфа и еще несколько приборов. Здесь работа была спокойной, методической, в ней не замечалось бега времени. Сменяли друг друга цветные линии в поле спектроскопа, то яркие, то еле различимые, жужжал однообразно индуктор, в дальнем углу скреблась мышь. Часы внизу пробили девять, — Штеккер машинально сосчитал удары; где-то далеко хлопнула дверь.

Так прошел час, может быть, больше… И вдруг протяжный, полный смертельной боли и страха собачий вой ворвался в темную комнату и замер… Штеккер вскочил на ноги, вдруг охваченный внезапным ознобом. Минуту он прислушивался, — вой сменился визгом надрывным, пронзительным…

Он повернул выключатель и бросился к двери, но, отдернув штору, остановился как вкопанный, пе смея ступить дальше. Узкая дыра внизу была заполнена багровой массой, которая тихонько колыхалась и медленно ползла вверх со ступеньки на ступеньку, подобная отвратительному, гниющему студию.

ГЛАВА III.

Ужас сковал его неподвижностью. Он не смел верить своим глазам, он еще не отдавал себе отчета в том, что случилось, но где то в глубине шевелилось уже сознание непоправимой беды и душу захлестывал неодолимый страх.

Газ вырвался из баллонов, — это было несомненно. К тому, что он видел, присоединился и едва уловимый знакомый сладковатый запах, в значении которого ошибиться было невозможно. Но тогда… тогда конец. Ядовитое облако, двигаясь кверху, закупорило единственный выход и поднималось дальше, заполняя постепенно каменный мешок, в котором он оказался захлопнутым, как в ловушке.

Штеккер облокотился на стену, чтобы не упасть, — у него кружилась голова, и во рту вдруг стало отвратительно сухо. Он не знал, сколько времени прошло в этом оцепенении, но когда он пришел в себя и взглянул вниз, помимо воли жалкий, растерянный крик вырвался из его груди. Он помнил твердо, что при первом взгляде на лестницу верхние четыре были свободны от газа; теперь из под багровой колыхавшейся массы поднимались только две, — все остальное было уже затоплено. Он закричал еще раз, но теперь уже умышленно, надеясь услышать какой нибудь, отклик. Ответом был визг собаченки, бьющейся в железной клетке внизу.

Тогда Штеккер вспомнил о небольшом окошечке, бывшем в стене его Западни, открывавшемся, правда, не на улицу, а внутрь лаборатории, откуда шла лестница. Он бросился к этой темной дыре, словно ожидая оттуда спасения… Но это, конечно, оказалось иллюзией. Из окна, приходившегося почти под потолком просторной высокой комнаты, ничего нельзя было рассмотреть. Свет был погашен, и в окно вливалось еле заметное мерцание звезд. В этом скудном освещении казалось, что черная масса колышется чуть не под самым окном.

Штеккер распахнул его и высунул голову, — тишина и мрак. Он вынул коробку спичек, зажег одну из них и попытался осветить темнеющий провал. На несколько секунд в трепетном мерцании огонька увидел он ближайший угол комнаты и откинулся назад: пола, столов, табуретов уже не было видно, — они скрывались под пеленой багрового тумана, очертания и границы которого трудно было уловить. На фоне чуть освещенного извне окна еле намечались контуры клетки, в которой металась и выла затравленная собака. Штеккер еще раз крикнул в темную бездну — новый жалобный вой ответил ему из глубины.

Снова он бросился к двери. Красноватые волны покрыли еще одну ступеньку, и приторный запах ощущался все сильнее. Первым его движением было — спуститься вниз и захлопнуть дверь, закрывавшую узкую щель, но, сделав шаг, он остановился. Для того, чтобы добраться до двери, надо было чуть не до плеч погрузиться в ядовитое, жгучее облако, — Это было равносильно смерти.

Он задернул штору в надежде хоть сколько нибудь задержать движение газа, отошел к столу и, опустившись в бессилии на табурет, сидел так некоторое время, не отрывая глаз от темных складок материи, из-за которых скоро должна была появиться отравленная волна.

Трудно было собрать мысли, метавшиеся в воспаленном мозгу. — Что делать? И как это случилось? Служитель ли по нечаянности или из любопытства отвернул кран баллона, или газ сам прорвался через неплотный затвор? И почему оказалась открытой дверь внизу? Неужели он сам забыл ее захлопнуть за собой? Но это все не то. Сейчас главное — что делать. Неужели конец… сегодня… в этом каменном мешке?

Собаченка внизу взвизгнула еще раз отчаянным голосом и замолкла.

Он вспомнил крысу, затравленную два часа назад… Неужели и он испытает через час, через два все то, что чувствовали эти животные, умирая в своих клетках?

Страшным усилием воли Штеккер взял себя в руки. Надо спокойно обсудить положение и поискать пути к спасению. Из комнаты выхода нет. Телефон? Он внизу, чтобы добраться до него, надо прорваться через узкую дыру, закупоренную газом… Да и все нижнее помещение полно им, он сам видел… Значит, что же? долбить стену? На столе лежал маленький молоток с заостренным концом. Он ухватился за эту мысль. Сколько же времени потребуется, чтобы пробить таким оружием кирпичную кладку? Часа три — четыре? Он взял молоток и ударил им по стене. Посыпались мелкие осколки штукатурки, известковая пыль. После нескольких минут обнажился кирпич, от которого самые сильные удары отбивали лишь незначительные обломки. Штеккер оглянулся назад: багровый туман выползал из-за складок шторы и змеился струйками у порога.

Он почувствовал, как давящий ком подкатил к горлу и захватил дыхание… Короткое рыдание вырвалось из груди надорванным звуком, в котором он не узнавал своего голоса. Все тело вдруг покрылось холодной испариной. Он машинально вытер платком лоб и продолжал смотреть на струйки тяжелого газа, расползавшиеся по направлению к его ногам. Еще минута, и стоять на этих холодных плитах будет немыслимо.

В это мгновение странный звук привлек его внимание. В дальнем углу копошились две темные фигуры и пищали визгливыми голосами. Это были крысы, выгнанные газом из подполья, — те самые, которым впоследствии, вероятно, было бы суждено также попасть сначала в капкан, а затем под колокол в большой лаборатории. Животные метались по комнате, попадая временами в дрожащие бурые клочья, и каждый раз вскрикивая от боли. Вдруг обе они, словно сговорившись, прыгнули к длинному столу, стоявшему вдоль стены, противоположной окну, и вскарабкались на его гладкую поверхность.

Штеккер окинул взглядом пол, — газ лизал уже подошвы его ботинок. Непроизвольным движением бросило и его туда, где жались в углу напуганные зверьки. Он вскочил на верхнюю доску стола и встал, прислонившись к стене, бледный, растрепанный, страшный, с блуждающими глазами, сжимая в руке рукоятку молотка. — Что же дальше? бороться против неизбежности или… Он снова взглянул вниз, где багровые волны колыхались у основания стола и между ножками табуретов. В сущности так просто было положить конец всему: броситься вниз и вдохнуть раз этот тошнотворный студень…

Он вспомнил страшный крик затравленного животного под стекляным колпаком и вдруг весь задрожал мелкой, неуемной дрожью. Нет, это всегда успеется… Надо бороться, пока есть еще хоть искра надежды. Выбрав место на высоте груди, он придвинулся к стене и стал ожесточенно долбить ее молотком. Снова посыпалась штукатурка, обломки кирпича, белая пыль. Он работал с исступлением, не останавливаясь ни минуты, обливаясь потом. И работа принесла успокоение. Не то, чтобы родилась надежда, а просто он всем существом ушел в эти лихорадочные удары, чувствуя, как медленно падает перегородка, отделяющая его от мира. Надо проломить только небольшое отверстие, позвать на помощь, увидеть людей.

Он взглянул еще раз назад. Газ поднимался уже до половины высоты стола, а выбоина в кирпиче была глубиной не больше кулака. Штеккер вздохнул всей грудью; голова закружилась от приторного противного запаха. Какое безумие! Надо было начать работу гораздо выше, как можно выше, чтобы газ не успел подняться к ногам. Взгляд его снова упал на табурет, стоявший шагах в трех от стола. — Чорт… как мог он допустить такую ошибку? Ведь через полчаса на столе уже нельзя будет стоять.

Несколько секунд он простоял в нерешительности, потом вдруг положил молоток у стены, застегнул почему-то наглухо пиджак, стиснул зубы и прыгнул вниз… Жгучая нестерпимая боль охватила ноги до колен. Казалось, что по коже водили раскаленными зубьями железной пилы; эта боль сверлила мозг, сводила судорогой мускулы, туманила глаза. Он испустил звук, похожий на рычание, и сделал шаг вперед… Судорожным движением схватил он табурет и бросил его на стол. В глазах темнело, ноги горели невыносимо. Шатаясь, как пьяный, шагнул он назад к столу, почти упал на его край и со страшным напряжением втащил на доску вдруг осевшее, расхлябанное туловище.

Минут пять лежал он на столе, корчась от боли, и плакал бессильными, холодными слезами. Потом боль несколько улеглась и вместе с тем началась снова работа мысли. Он взглянул через край стола и всмотрелся пристально в колеблющееся красное море: оно колыхалось почти на том же уровне, повидимому скорость движения его убывала. Или это только показалось? Он посмотрел на часы, было четверть двенадцатого, но он не знал, когда началась катастрофа. Во всяком случае впереди была еще вся ночь, — помощь придет не раньше утра, если до тех пор он останется жив. А пока надо что-то делать, чтобы не сойти с ума в этом жутком ожидании.

С трудом ступая на обожженные ноги, он дотащился до табурета и передвинул его в угол стены, чтобы дать больше устойчивости телу. Затем, преодолевая страдания, сжав зубы, чуть не плача от боли, вскарабкался на шаткую деревянную площадку и встал на ноги. Он вспомнил вдруг свою недавнюю жертву, как она спасалась на колодку, предусмотрительно поставленную посреди резервуара. Ему почудилось что-то странное в этом сопоставлении, какая-то дьявольская насмешка судьбы. Но еще раз взял он себя в руки и отбросил назойливые мысли. Нелепая фантастика, игра возбужденных нервов. Сейчас надо думать об одном и даже не думать, а только делать — долбить, долбить, пока еще могут пальцы держать молоток.

И он принялся в третий раз за свою работу, выбрав место в стене недалеко от угла. Он весь как-то сжался, стиснул зубы и, не оглядываясь назад, наносил удары. Они падали один за другим частые, гулкие, упорные, под ними сыпалась белая и красная пыль, и отчетливо слышно было ее шуршание в напряженной тишине, становившейся с каждой минутой непереносимее. Казалось даже, что самое страшное это не то, что творится там, за спиной, на каменном полу, куда он боится оглянуться, а именно эта грызущая, убийственная тишина. И он бил по стене с остервенением, шепча проклятия сквозь стиснутые зубы, борясь гулом ударов с пугающим молчанием. Он уже потерял сознание времени в этом неустанном напряжении, когда снова шум под ногами заставил его взглянуть вниз.

Это крысы бегали от угла к табурету, тыкались головами в молчаливые стены с жалобным писком. Газ поднялся до уровня стола и, обжигая их, полз клочьями по его поверхности.

Штеккер опустил руки и только теперь почувствовал, насколько он утомлен и разбит этой лихорадочной работой. Все тело было в поту, мокрые волосы падали на глаза, пальцы дрожали от напряжения и еде держали молоток. Сердце стучало больными толчками, легким не хватало воздуху. Он машинально следил глазами за суетой загнанных животных и вдруг вздрогнул. Крысы остановились у табурета и, подгоняемые болью, начали карабкаться по деревянным ножкам. Еще секунда и одна из них, добравшись до верху, в слепом ужасе бросилась на человека и, цепляясь за костюм, стала взбираться по ногам, по туловищу, все дальше к голове.

Штеккер закричал от страха и отвращения и свободной рукой схватил вздрагивающее тельце.

Крыса забилась под его пальцами с жалобным писком и впилась зубами в мякоть ладони. Он оторвал ее от себя и швырнул в угол комнаты, потом ногой стал сбивать второе животное, копошившееся на табурете и увертывавшееся от ударов. Табурет качался и грозил каждую секунду опрокинуться в этой молчаливой упорной борьбе. Наконец ударом носка он подбросил крысу в воздух, и, описав дугу, она погрузилась в студень, лежавший под ногами, и исчезла.

_{…Крыса забилась под его пальцами и впилась　зубами в мякоть ладони…}

Штеккер облокотился об угол стены, задыхаясь и дрожа с головы до ног. Силы его покидали, он с трудом мог стоять. Казалось, что дощечка, на которой он нашел спасенье, подымалась и опускалась ритмическим движением.

— Ну, что же? Продолжать работу дальше? Поздно… Газ настигнет его раньше, чем он сделает половину дела. К тому же он чувствовал, что не может двинуть рукой, что мускулы отказываются действовать.

Глаза его машинально приковались к огню лампочки, точно она гипнотизировала его своим немигающим светом. Мысли путались, он терял сознание действительности. И вдруг случилось что-то новое, что он даже не сразу понял в своей странной летаргии: свет погас… Штеккера окутал непроглядный мрак, в котором клубился близко под ногами смертный туман.

Полная, всеохватывающая, мертвая тишина…

Несколько секунд он растерянно вглядывался в непроницаемую темень, думая, что он стал жертвой галлюцинации, что нужно только сделать над собой усилие, чтобы совладать с нервами и заставить себя снова увидеть свет. Но все попытки оказались тщетными. Это не был оптический обман. Лампочка погасла, в этом тоже виноват был газ, нарушивший где-нибудь неплотный контакт, а может быть она просто перегорела. Штеккер стоял неподвижно на своем шатком убежище, оглушенный ужасом случившегося.

Теперь он не мог даже видеть, как подбирается к нему то неумолимое, что колышется где-то тут, под ногами, — близко ли, далеко ли, он не мог теперь этого знать. Подымается ли оно? А может быть остановилось? Может быть волна начала спадать и возможно еще спасение?

Штеккер вспомнил о спичках. Осторожно, стараясь не выронить маленькую коробку, он вытащил ее из кармана и дрожащими пальцами пересчитал деревянные палочки. Их было только три, три вспышки света в хаосе тьмы. И сейчас же, не в силах сдержать непреодолимое желание взглянуть вниз, он зажег одну из них. Вспыхнул желтоватый огонек, но то, что он выхватил из мрака, было смутно и неясно. Во всяком случае поверхность стола не была видна, ее скрывала густая темная пелена; однако уловить, до какой высоты она поднялась, было невозможно при этом трепете мерцания. Штеккер все же жадно вглядывался в багровое море, окружавшее его убежище, пока спичка, обжигая пальцы, не погасла. И тьма вокруг снова сомкнулась плотной завесой.

Теперь мыслей в голове уже не было. Оставался слепой инстинкт, заставлявший бороться за жизнь до последней возможности. Он снова сжал в кулаке рукоятку молотка, которую не выпускал все это время, нащупал пальцами левой руки сделанную в стене выбоину и уже вслепую, почти наудачу, стал долбить каменную стенку, останавливаясь только временами, чтобы перевести дыхание. В горле пересохло, в голове стучало, перед глазами метались огненные вихри. А он все стучал, стучал, не думая ни о чем, почти забыв об опасности. Но это не могло продолжаться без конца. Удары становились все слабее, падали наудачу, пальцы дрожали, от времени до времени их перехватывало легкой судорогой. И вот, наконец, при сильном косом толчке, заостренный конец соскользнул по неровной поверхности, пальцы разжались, и молоток, вырвавшись из руки, упал в темноту и глухо стукнулся где-то под ногами. И наступившую тишину прорезал дикий, уже почти нечеловеческий крик:

— Спасите! Спасите!

Как бы в ответ внизу раздался бой часов. Прозвучало двенадцать ударов и воцарилось окончательное молчание.

Круг неизбежности замкнулся. Впереди оставалась смерть, но когда? Сейчас? Через пять минут, через десять, или через час? А может быть позже? Может быть проклятое облако остановилось и уже оседает вниз? Или оно продолжает подниматься? Ничто не говорило больше о приближении или удалении невидимого врага. Ни звука, ни искорки, ни запаха… Даже и запаха, — вероятно, притупившееся чувство перестало воспринимать его.

Казалось нелепым стоять здесь в темноте на табурете, чуть не под потолком, еле удерживаясь на дрожащих, обожженных ногах. Так просто казалось — соскочить и выйти, выбежать вон, на свет, к людям… А между тем…

Жгучая боль в ступнях пронизала его до глубочайших извилин мозга. Конец? Яд захватил его последнее убежище!

Он вытащил из кармана спички и дрожащими пальцами попытался зажечь одну из них. От неуверенных ли движений, или от сырости она вспыхнула мгновенно слабой искоркой и погасла, ничего не осветив. Не раздумывая он схватил последнюю и чиркнул по коробке. Спичка загорелась и снова бледный огонек осветил темный угол… Штеккер нагнулся, лихорадочно глядя вниз. Табурет торчал еще одиноким островом в багровом море, — боль обманула его приступом от старого ожога. Но туча поднималась, это было ясно.

Спичка погасла — последняя… Он торопливо обшарил карманы, пощупал подкладку костюма, потряс коробочку, — ничего… На этот раз все. Бороться дальше было бесполезно. Он хотел броситься вниз, покончить поскорее с ужасным ожиданием, но воспоминание об испытанной от прикосновения яда боли удержало его снова. Он скорчился на табурете, опершись в угол, и глядел воспаленными глазами в темноту. Кто-то сказал вдруг почти рядом насмешливым голосом: — Страдания единиц и даже миллионов единиц не принимаются в расчет на весах истории…

Он испуганно оглянулся, будто ожидая кого-то увидеть в мертвом хаосе, потом вспомнил: ведь это его собственные слова, сказанные вчера Гейслеру. Вчера? Или тысячу лет назад? Когда все это началось?

Мутный образ пятном выдвинулся из темноты… Он вгляделся: крысиная голова, неестественно большая, с оскалом зубов в разинутом рту. Он отмахнулся, — пятно потонуло во мраке. Кто-то вздохнул за спиною и тронул его влажной ладонью… Он закричал еще раз таким жалобным, совсем звериным криком. Потом мрак наполнился невнятными шорохами, вздохами, движением смутных контуров.

Теперь Гейслер говорил откуда-то из дальнего угла:

— Попробуйте поставить себя на место тех сотен тысяч, которых будут травить вашими газами…

И запекшиеся губы выдавили жалкий ответ:

— Да, это страшно — умирать… Потом наступил хаос и забвение.

_____

Только к вечеру следующего дня лаборатория была очищена от газов. В первой комнате нашли мертвую собаку в клетке. Вся кожа ее была покрыта волдырями и язвами, шерсть, висевшая клочьями, почернела и истлела. Морда была оскалена в судороге предсмертного воя.

Краны у баллонов с газом оказались отвернуты: служитель, заменявший старого Густава, исчез.

Розыски показали след его в направлении французской границы, гостеприимно открывшей свои объятия тому, кто впоследствии, при тщательном расследовании, оказался офицером французского генерального штаба.

В верхней комнате на столе, подле табурета, лежал человек с совершенно седыми волосами и выражением непередаваемого ужаса в остекляневших глазах. Тело его было нетронуто ожогами, кроме нижней части ног. Очевидно, он упал на стол после того, как движение облака прекратилось и газ осел вниз, просачиваясь в наружные щели.

В куче мусора, подле головы человека лежал молоток и пустая коробка из под спичек. Па полу, изуродованные ядом, в клочьях висящей шерсти валялись трупы двух крыс с вылезшими из впадин глазами.

Это было все. Штеккера хоронили через три дня с большой торжественностью. Говорились речи, центром которых была мучительная смерть на научном посту героя долга.

Гейслер слушал эти слова и думал упорно о своем, о том времени, когда безумие человечества останется в далеком прошлом и история развернет новую страницу, о которой сейчас мечтают и упрямые фантазеры, и люди крепкой воли, идущие к далекой, но неизбежной цели.

Нашему сотруднику С. Н. Стебницкому, только что вернувшемуся в Ленинград, пришлось провести год среди коряков — коренного населения северной Камчатки. Он был учителем в туземной школе. Впечатления С. Н. Стебницкого живы и интересны и отлились в форму помещаемого здесь рассказа «Эвелхут», первого чисто литературного опыта молодого автора.

Предпосылаем рассказу краткие суммарные сведения о коряках — плод личных наблюдений С. Н. Стебницкого. Он принадлежит к школе молодых этнографов, созданной за последние годы проф. В. Г. Богоразом-Таном и проф. Л. Я. Штернбергом. Работая под руководством В. Г. Богораза, он и получил командировку на Камчатку от Музея Антропологии и Этнографии Академии Наук СССР.

Маленький, затерянный среди тундры поселок полуоседлых охотников на морского зверя и рыболовов. 12 юрт-землянок. За недостатком дерева только остов юрты делается из шестов, самые же стены — из земли. Дымовое отверстие служит одновременно окном и дверью этого полунодземного жилища. Настоящее жилище пещерного человека! Пища— мясо оленя, горного барана, медведя и морского зверя — лахтака, тюленя, моржа и главная— сушеная рыба «юкола». Хлеб — редкое лакомство.

Летом рыба — кета, красная, горбуша, кижуч — в огромных количествах входит в реки из моря. Оседлые коряки всем поселком скочевывают на устья рек и вылавливают рыбу по несколько тысяч штук на хозяйство. Рыбу сушат на ветру, подвешивая на вешала-юкольники. В дурную погоду рыба не высыхает, а сгнивает. Остаются одни кости. Это значит, что зимой предстоит голодовка. Другой способ заготовления рыбы — «кислые ямы». Рыба сваливается в яму по несколько сот штук, слегка засыпается землей и подгнивает. Кислые рыбьи головки — корякский деликатес.

Летом 1928 года рыбы на Камчатке было так много, что в некоторые реки она буквально не вмещалась. По берегам рек во время отлива можно было наблюдать нечто вроде барьера из рыбьих трупов — жертв борьбы за место в пресной воде.

Морской промысел неверен и опасен. Охота на пловучих льдинах каждую минуту грозит смертью. Ветер с берега часто отрывает лед, и охотник гибнет в волнах Берингова моря.

Голодовка — бытовое явление в жизни оседлого коряка. Постоянный недоход рыбы или неудачная заготовка, неудачный морской промысел, отсутствие лисицы зимой, недоснабжение факторий Дальгосторга охотприпасами — все это достаточные причины для голодовки. Но для коряка ничего не составляет провести 3–4 дня без куска пищи. Коряк в обычной дневной, — правда, великолепно приспособленкой к суровым условиям тундры, — одежде может спокойно проспать целую ночь, свернувшись калачиком на снегу в 20-градусный мороз.

По тундре в 20-50-100 км от поселка кочуют оленеводы. Их жизнь всецело зависит от привычек и потребностей оленя. Зато олень служит им почти единственной пищей, дает им материал для одежды и для жилища. У каждого хозяина в табуне от 150 до 600 оленей, а иногда — несколько тысяч. Зажиточный хозяин — оленевод уклончиво отводит разговор местного советского работника о строительстве нового быта и ликвидации 100-процентной неграмотности: «Нам ничего не надо. Наша еда вокруг нас ходит».

Молодое поколение — корякские ребятишки — в этом отношении полная противоположность старикам. С каким рвением набрасываются они на учебу! Утром чуть свет они являются в школу: «Учитель, вставай, учи». По окончании уроков на предложение итти домой отвечают: «Нет, ты нас еще учи, мы будем сидеть тихо». Это рвение скрашивало трудность условий школьной работы. А условия были действительно незавидные. В классе либо замерзают чернила, либо печурка так накалилась, что буквально нечем дышать. Ученики снимают свои меховые кухлянки и сидят полуголые — совсем дикарята каменного века: волосы черные, всклокоченные, глазенки раскосые, блестящие, лица смуглые, замазанные жиром и копотью. Древние парты ходят ходуном от малейшего движения учеников. Мест не хватает. Чернильницы падают. Тетради — самодельные из оберточной бумаги. Половина учеников совсем не понимает по-русски.

Школа — бывшая церковь. Алтарь — квартира учителя. Священники-миссионеры в свое время добрались и до Камчатки. Но коряки, оффициально православные, остались непоколебимыми шаманистами.

По представлению коряков, весь мир населен бесчисленным количеством злых духов — нинвитов. Нинвиты — невидимы. Они носятся в воздухе и ловят невидимыми сетями души людей. Поймав, поджаривают и съедают. Человек от этого болеет и умирает. После смерти человек сам становится нинвитом. Нинвиты быв ют людские, звериные и птичьи. Внешний облик их: черное мохнатое тело, огромные красные глаза, огромные уши, пасть с длинными острыми зубами.

Шаманы — люди, подверженные особой полярной нервной болезни, — якобы имеют власть над нинвитами и понимают их язык. В жертву злым духам приносятся собаки и олени на особых жертвенных местах, где есть деревянное или каменное изображение духа данного места. Праздники, приуроченные к главным моментам оленеводческо-хозяйственного и промыслового года, тоже тесно связаны с шаманством. Шаман делает предсказания как пройдет отел оленей, как они перенесут зиму, удачен ли будет промысел. Неотъемлемой принадлежностью шамана является бубен, особая шаманская одежда, полуженская-полумужская, шаманский нож, копье. Коряки твердо верят, что шаман может вылечить любую болезнь и даже воскресить мертвого.

Все эти верования в настоящее время сохранились в полном расцвете так же, как и корякский фольклор, чрезвычайно богатый фантастикой и иногда очень красивый и интересный.

_____

В землянке еще совсем темно. Но между досками, которыми закрыто на ночь дымовое отверстие, белеют узенькие полоски света. Дымовое отверстие — единственное сообщение землянки с внешним миром. Оно служит одновременно окном, дверью и дымоходом.

Краснощекая Каманха выглянула из спального полога, где она спала вместе с другими женщинами. Посмотрела наверх — пора! Ей сегодня утром много дела. Эвелхут поедет на морскую охоту — надо все приготовить. Она осторожно выползла из полога, стараясь никого не разбудить. В землянке был мороз? немногим меньший, чем на дворе. Но девушку это не стесняло, несмотря на то, что ее странный меховой наряд представлял собою широко открытое декольте, оставлявшее без всякого прикрытия ее грудь, руки и плечи. Она неторопливо сложила костер, развела огонь, повесила над огнем чайники, приготовленные еще с вечера и, когда замершая за ночь вода оттаяла, помылась, выплевывая изо рта на руки. Потом достала «иняюсьгын»— дорожный мешок Эвелхута, сделанный из тюленьих шкур, и принялась укладывать в него все необходимое для охотника: пачку патронов, маленький дорожный чайник, несколько кусочков кирпичного чаю, неначатый коробок спичек, немного юколы — сушеной рыбы, запасные торбаза и чижи (меховая обувь). Ничего не забыла. Холод основательно пробрал ее. Но она нарочно не* хотела надевать верхнюю одежду.

_{Каманха}

— Ну, разбужу. Как посмотрит на меня сейчас. Ласкать будет. — Она опасливо оглянулась — не проснулся ли кто-нибудь из старших — и поползла в угол, где спал Эвелхут. Эвелхут — еще неполноправный член семьи. Поэтому он спит не в пологу, а отдельно от всех — на шкурах. Он только второй месяц «отработывает жену)) у старого Эмленвиля и старик еще не решил — выдать или нет за него Каманху, младшую дочь.

— Эв0, гумнин нмпсь’а клавул… (Эво, мой красавец-муж) — шептала Каманха, склонившись над ним и глядя горящими черными глазами на его смуглое, чернобровое лицо.

Она легла рядом с ним и зубами взяла его за ухо. Он проснулся, открыл глаза.

— И-ка ка, — замерзнешь.

— А ты меня согрей, — лукаво сверкнув глазами, отвечала она.

Потягиваясь, он протянул руки и хотел привлечь ее к себе, взяв за плечи.

Но она не даром слыла самой ловкой девушкой в Вороньем поселке.

— Не взять тебе меня, как лису-чернобурку.

Они принялись весело возиться, но так, чтобы не нашуметь. Пока старик не объявил своего решения, они должны быть чужими друг другу. А увидят — все дело пропало.

— Каййе, Каманха, бешеная моя чернобурка…

Но к морю надо поспеть с рассветом. Эвелхут порывисто прижал к себе Каманху и тотчас же оттолкнул, вскочил и принялся оправлять смявшуюся за ночь одежду. Каманха налила ему горячего кирпичного чаю, заварив покрепче. Охотник ничего не ест перед уходом на промысел. Но чай разогревает и разгоняет кровь, дает меткость глазу и твердость руке. Опорожнив пятую чашку, Эвелхут стянул поясной ремень, хорошенько заткнул нож в ножны, взял свое ружье-винчестер и быстро, привычными движениями, вскарабкался по гладкому бревну с зарубками, служившему выходной лестницей. Каманха надела кухлянку, красиво расшитую бусами и бахромою из ремешков, и, взбежав по бревну не менее ловко, чем ее жених, вынесла его дорожный мешок.

_{Эвелхут}

Вместе запрягали собак. Разбуженные хозяйским пинком, собаки лениво вылезали из ямок, протаявших под ними за ночь, встряхивались и послушно шли за хозяином. Скоро цуг из 5 пар был в полном порядке. Эвелхут уложил на нарту ружье и мешок, взял остол — толстую палку с железным острием, с помощью которой тормозят нарту на раскатах. Затем он слегка подтолкнул нарту и крикнул:

— Хак-хак, хак-хак! Услышав команду, собаки подхватили все сразу и легкая нарта заскользила по крепко промерзшему снегу. Эвелхут смеясь кивнул Каманхе:

— Аттаукон, нав‘о! (прощай, жена).

Каманха залезла на высокие подмостки амбара-юкольника, уселась там и стала смотреть вслед быстро удалявшейся нарте… Сколько девичьих дум подслушали эти длинноногие корякские амбары для сушеной рыбы… Она готова была просидеть хоть целый день.

— Камо! — мама зовет. Ты там чего делаешь? — позвала старшая сестра Лектын.

— Юколу достаю.

— Какая юкола, когда сегодня будем есть мясо. Сама знаешь, отец вчера привез. Совсем одурела девченка. Поди, воды принеси…

Эвелхут тем временем уже успел доехать до моря. Он достал из мешка свою гордость — бинокль. Нынешним летом он удачно выменял этот бинокль у японца на шкурку летней лисицы, которую ни за что не хотел брать «советский купец» из «торговой юрты». А бинокль — хороший помощник на морской охоте. Он навел его на Пологой перевал. — Если там спокойно, значит берегового ветра не будет и можно ехать спокойно на лед хоть за 10 верст, не боясь что он оторвется от берега. — А разве у Эвелхута не будет удачи, когда ему помогает в охоте такая женщина, как Каманха. Хотя Каманха еще не жена его, все же, когда он уезжает на морскую охоту, она не шьет, не режет, не скоблит шкуры и про себя шаманит, чтобы морские духи послали ему удачу. И у нее должна быть большая сила. С тех пор, как Эвелхут живет у Эмленвиля, он ни разу не возвращался с промысла без добычи. Теперь уже наверное скоро старик отдаст ему Каманху…

Эвелхут спустился на лед с крутого каменистого берега. Лед был разбит недавним морским ветром и ехать приходилось с большой ловкостью и вниманием. Приходилось переезжать широкие трещины, выбирая льдины покрупнее и понадежнее. Быстро соображать— выдержит ли, не треснет, не перевернется ли льдина. Как объехать широкую полынью, чтобы следующая не заставила вернуться обратно. Они напряженно работали вдвоем— Эвелхут и передовой пес Авахли. Авахли — опытная собака. Он без команды знает, куда свернуть. Не даром он уже восьмой год ходит в упряжке Эвелхута. В одну и ту же осень Теннои, отец Эвелхута, надел алык — собачью сбрую, на спину щенка Авахли и дал осгол для самостоятельного управления нартой своему одиннадцатилетнему сыну. И вот теперь достаточно одного движения хозяина, чтобы верный пес понял, чего от него хотят, и потянул за собой весь девятиголовый мохнатый отряд туда, куда надо. Больше часу понадобилось, чтобы отъехать верст 5 от берега.

— Кхх… — вполголоса произнес Эвелхут, застопорив нарту остолом. Собаки остановились. Бинокль охотника устремился на показавшуюся вдали черную точку… Полынья? Тень от льдины? — Нет, совершенно ясно: большой лахтак лежит на самом краю полыньи. Жирный. Ну, теперь не зевать. Каманха, думай хорошенько про своего охотника, там, у домашнего огня. Достань из своего мешка плосколицого деревянного идола, намажь ему губы лахтажьим жиром и поставь перед огнем…

Взяв ружье в правую руку и копье в левую, Эвелхут пошел вперед, низко пригибаясь и прячась за каждый ледяной выступ. Потом пополз на животе. Ползти пришлось довольно долго. Но вот он вынул из-за пояса лахтажий ласт, начал скрести им по льду. Получилось совсем так, как будто ползет лахтак. Эвелхут приподнялся на локтях и крикнул, подражая голосу тюленя — Кхук! кхук!

Лахтак поднял сонную голову, посмотрел на охотника. Но Эвелхут снова пополз, поскребывая ластом по льду. Осторожно укрепил ружье на деревянных ножках, приделанных к стволу. — Кхук! кхук!

Лахтак снова поднял голову, на этот раз быстрее, с тревогой. Охотник не дал ему одуматься. Выстрел — и тяжелая голова зверя, словно оборвавшись, сунулась в воду. Метко, и даже слишком. Хрупкая с краю льдина обломилась от резкого движения убитого наповал зверя. Лахтак медленно сполз на воду. Скорее! Если жирный, — еще немного продержится. Оставив ружье, Эвелхут бросился с копьем к лахтаку. Наконечник копья, впившись, останется в теле животного даже если оно утонет, а древко, прикрепленное длинным ремнем, всплывет, как поплавок…

Крак! — копья он не бросил. Оно едва спасло его от гибели, зацепившись концом за соседние льдины… Льдина, на которой он стоял, не выдержала упора ноги. Эвелхут провалился по пояс. Если бы не копье, он наверняка потонул бы. Как и все коряки, Эвелхут не умел плавать. Все же он кое-как выкарабкался. Но тем временем лахтак потонул.

_{Эвелхут провалился в воду…}

— Каййе, отчего такая неудача?… Наверное Каманха совсем плохо шаманила… Какая некрепкая голова у этой девченки! Всегда в одно время о разном думает!

Он вынул нож и тупой стороной лезвия с досадой принялся выжимать воду из шерсти штанов и обуви. Подобрал копье и ружье и вернулся к собакам. — Куда же теперь ехать? Часа два он мыкался по льдинам, каждую минуту рискуя выкупаться еще хуже, если не совсем потонуть. Продрог. Давно бы пора вернуться — с берега все тянет да тянет.

— Чэх-чэх, чэх-чэх, — он круто завернул собак налево и поехал к берегу. И все бы обошлось хорошо, если бы не эта маленькая нерпушка. Она попалась как раз на самой дороге. Совсем еще детеныш. Но ее шкурка, такая чистенькая, нежная, с едва заметными темными пятнами, как серебряная блестела на солнце. Конечно, мясо и жир с такой маленькой в счет не идет. Но как обрадуется Каманха, когда он принесет ей эту красивую шкурку. Какие славные торбасы (обувь) сделает она себе из нее, каких понаделает мешочков для бус, иголок и прочей женской мелочи. Он скажет, что нарочно убил эту нерпушку, чтобы сделать ей подарок, и она смеясь схватит его за уши и прижмет к груди его голову.

Убить такую нерпушку не стоило труда. Но все же пока он над ней возился, береговой ветер, давно уже усилившийся, успел превратиться в частые яростные порывы. Несомненно лед уже начал отходить от берега.

— Хак-хак! Хак-хак-хак! Скорей, сухомозглые! — заторопил Эвелхут собак. Помчался по льду, плохо разбирая дорогу. Временами лед с треском выгибался под нартой, как резиновый. Один раз даже проломился и нарта стала тонуть. Но собаки изо всех сил, всеми сорока лапами уперлись в лед и вытянули нарту на надежную льдину. Невпервой им было спасать жизнь хозяину. И все же, когда стали подъезжать к берегу, ясно обозначилась темная полоса сажени в три шириной между пловучим ледяным полем и береговой закраиной.

— Так… Теперь как буду?.. Здесь останусь. — Спешить дальше некуда.

— Кхх…

Собаки остановились. Ветер все сильнее и сильнее. Если будет так один день — лед не уйдет. А если два, три… Лед уйдет в теплое море. Эвелхут погибнет… В прошлом году лед ушел в конце этого месяца… Сейчас все-таки рано было бы… А четыре года назад лед ушел как раз в это время и даже немного раньше… И унес Ахалли и Тэнгэлхута… А в прошлом году пропал Тнакуи, Муллинвиль с Ольховой речки… Нынче — я… А дядя Тальпываль спасся… Он нашел место, где лед задерживается дольше. Он поехал на мыс Иль‘ун… — На Иль‘ун! — блеснуло в голове у Эвелхута.

— Чэх-чэх-чэх! (налево) — Он замахнулся на собак остолом и снова началась бешеная езда, каждую ми-нуту грозившая смертью.

Худое опасное место скала Иль‘ун. Полно там злых духов. Потому что нехорошее дело было на этом месте. Давно, давно, еще старикам их деды рассказывали об этом, как о давнем— стоял там корякский острожек. И был этот острожек немирный — воевал соседние корякские поселки, уводил женщин и отбирал запасы. Потом пришли русские в Камчатскую землю. От самого большого начальника русских был указ: «Немирных инородцев тех усмирять всякими мерами, впрямь и заводом и из ума выводя и жесточью растрачивать». Проведали русские про Иль‘унский немирный острожек и явились усмирять его под началом «прикащика», «верного холопа царского». «Приниманы они были с честью и любовью, как приятели, дарены щедро, почиваны довольно и ни в чем не имели отказа» — так гласит казачья отписка царю Петру. И таким приемом «введены были в оплошность». Утром на другой день на Иль‘уне был праздник и большое шаманство. На самом высоком месте скалы торчал кол. На кол посажена мертвая голова «царева прикащика» — лицом к восходящему солнцу. Кругом лежали убитые холопы царские — казаки. Никто не спасся. Коряки плясали, пели, били в бубны, убивали собак и головы их тоже втыкали на колья к востоку. Собаки — это жертва душам убитых, которые теперь стали злыми духами— нинвигами. Трое суток без перерыва длилось празднество на скале Иль‘ун. Потом острожек скочевал куда-то далеко, на западный берег Камчатки.

С тех пор скала Иль‘ун считается жилищем злых духов. Во время осенних праздников Кита и Тюленя, когда старики и шаманы едят мухоморы и пьянеют от них, они приходят сюда убивать собак, пляшут, бьют в бубен, произносят заговоры и заклятия. Потом опять целый год скала стоит пустая, одинокая. Люди даже мимо нее не любят ездить. Только вороны с криком стаями кружатся над разлагающимися собачьими трупами.

Вот и сейчас, завидев нарту Эвелхута, две вороны сорвались с самой верхушки скалы и полетели, сердито каркнув. — Скорее! — уже темнеет. Ветер то какой стал. Прилив начинается. Может быть прилив задержит лед. Отошел? Не отошел?

От мыса по льду ползла длинная тень. Голая каменная стена смотрела хмуро, враждебно. Лед отошел. Черная лента воды аршина в 3 шириной обвивала все подножие скалы. Эвелхут знал берег на многие десятки верст в обе стороны от Вороньего поселка. Но у этой страшной скалы он никогда не был, слышал только от стариков: Иль‘ун — скала злых духов — отвесной каменной стеной обрывается прямо в море, в неизмеримую глубину. — Вот куда приехал… А вдруг дядя Тальпываль врет, что он спасся на Иль‘уне…

Он оглянулся: где тут разбежишься! Как раз против площадки широкая полынья и ни одной надежной льдины. Но тут его осенила догадка. Спасены и он, и собаки, и добыча! Он торопливо принялся выпрягать собак. Вывалил на лед убитого по дороге лахтака и красавицу нерпушку. Свернув ремни нарты, он подвел ее к самому краю льда, взял за задние копылья и стал наводить, как мост. Так веселый Тнанкав спас семерых товарищей. Передняя дуга нарты крепко зацепилась за обледенелый камень, торчавший на площадке. — Только бы не сорвалось! Только бы выдержало! — Когда вода подымала льдину, задники полозьев едва держались на ней самыми концами.

Эвелхут поспешно надел ружье. Хотел взвалить на спину лахтака. Льдину подкинуло волной. Нарта затрещала. Сорвалась? Нет. Он бросился к нарте, укрепил ее как мог и, забыв про добычу, перебежал по нарте на берег. На земле!

— Авахли, сюда. — Но собака догадалась и без приглашения. Она гуськом перебирались по нарте. Крак! — Hapта осела, сорвалась. Эвелхут даже не успел подхватить ее. Задние собаки взвыли, очутившись в холодной воде. Но все же выкарабкались. А нарта уплыла — подцепить было нечем. Копье осталось на ней.

Темнеет быстро. На обледенелой площадке одному человеку и десяти собакам едва хватает места. Вода заливает ноги. Прилив наступает. Эвелхут попытался забраться на ближайший уступ. Но мокрые ноги скользили по обледенелому камню. К счастью вокруг пояса у него был обмотан запасной ремень, которым опутывают убитых лахтаков и привязывают их сзади к нарте, если нарта перегружена. Он размотал ремень, зацепил конец его за уступ, влез. Пытался найти другой уступ, чтобы опять зацепиться. Если бы хоть раз до этого он видел скалу! Но стало совсем темно. И потом — как же собаки!

Он опустил руки, прислонился к скале, огляделся. Стоять на скользком уступе было трудно. Внизу, в сгущавшемся сумраке, разбивались о камни волны. Раза два где-то невдалеке треснула прибитая к скале нар га. Ветер выл заунывно, сердито. Промокшая одежда обмерзла, жгла тело. Но Эвелхут стоял не двигаясь, безнадежно уставившись в темноту, не зная что делать. И вдруг отчаянный вой собак заставил его метнуться. — Тонут! Эаелхут сложил ремень вдвое, укрепил за уступ, спустился. Вода доходила ему до колен… Прилив наступал. Собаки уже не доставали ногами до нижнего уступа, и плавали, сбившись в кучу. — Сюда, Авахли! — Он привязал собаку концом ремня себе к поясу. Из последних сил поднялся по ремню. — Хоть бы Леляпкина еще спасти. Из него хорошая собака выйдет. — Хотел оставить собаку на верхнем уступе. Но им двоим не хватало места. — Куда дену остальных, если даже спасу? — Он решил больше не спускаться: пускай пропадут.

Началась страшная ночь на скале Иль‘ун, вокруг которой носятся злые духи. Темно, хоть глаза выколи. — В-у-у-у — завывает ветер. Под ногами шумит море. На руках дрожит собака, воет. Стоять мучительно неудобно. А если прилив и сюда поднимется? Вой собак все глуше, слабее: тонут одна за другой.

— Какой я человек, если без собак буду… — Эвелхут привязал Авахли себе за спину. Собака полулежала у него на спине, упираясь в скалу лапами. — Так будем до утра, если нинвиты худого не сделают… Ох, не хорошее место… Скоро ли ночь пройдет… Хорошо все-таки, что не один, а с собакой… Один бы пропал…

_{Эвелхут привязал собаку себе за спину.}

— Гыррр… — донеслось по ветру непонятное, злое рычание. Эвелхут вздрогнул так, что едва не сорвался. Авахли задрожал, взвыл, ощетинился. Эвелхут весь превратился в слух.

— Гыр, гррр!..

Это морской медведь!.. Яркий весенний день. Отец с ружьем спрятался за льдиной. Эвелхут — 13-летний мальчик — поодаль, возле нарты. Раненый белый медведь вылезает из широкой полыньи со злобным рычанием. Рычание точь в точь такое. Медведь увидел отца. Со стоном идет на него. Но со второго выстрела оп убил наповал. Это единственный раз, когда Эвелхуту пришлось видеть морского медведя. — И вот теперь здесь. Как? Сюда никакой зверь не приходит… — Это главный нинвит скалы почуял. Превратился в морского медведя. Сейчас…

Эвелхут слушал, слушал… Но страшного голоса больше не было слышно. Попрежнему — только гудел ветер, да шумело море. Тело ломит от холоду. Тысячи иголок впиваются в ступни ног. Голова горит, как в огне. Боль победила страх. Эвелхут выпростал руки из рукавов кухлянки. Разорвал на себе рубаху. Стал снимать обувь. Дррр — ружье сорвалось и упало в море. — Каййе! Теперь безружейный буду… — Каждую минуту рискуя сорваться с утеса, Эвелхут обмотал себе ноги лоскутами рубахи. Стало немного легче.

— Гыррр… гыррр… — Опять!? Близко, слышнее. Почуят ли?!.. — Собака у него на спине задрожала и проскулила.

— Молчи, сухомозглый выкидыш… Только молчи…

Гыррр… ррр… О-о-ой! — на этот раз рычание сопровождалось раздирающим уши стоном. — Вот! Теперь они все проснулись. Сейчас выйдут на охоту за душами людей. Меня увидят. Много их здесь. Все набросятся.

Эвелхут развязал собаку. Обнял ее обеими руками, прижал к себе, а сам мелко мелко дрожал в страхе, в безумии. Каждую минуту ждал себе страшной, мучительной смерти от нинвитов. Так стоял час, другой, третий. Время от времени все тог же стон и рычанье доносились до его слуха, обдавая его потоком холодного пота… Так застала его заря. Тяжелые уступы каменной стены понемногу начали выступать из мрака. Все шире и шире расползалась на востоке светлая полоса… Ветер ослабел. Вдали на море обозначилось ледяное поле, ушедшее уже версты за две от берега. Пополз туман. Настало утро…

Эвелхут опустил собаку, просунув ремень ей под брюхо. Его собственное тело казалось ему непосильной тяжестью. Он оглянулся вокруг мутным взглядом. Внизу, на опустившихся с отливом волнах, ударялись о скалу обломки нарты и шесть собачьих трупов. Три остальные куда-то пропали. Кверху, саженей на десять, крутой стеною вздымался каменный обрыв. Эаелхут снова посмотрел вниз.

— Прощайте, собачки. Больше вам не надо моего моржового жиру.

Солнце взошло. При солнце человек становится силен и смел, как бы страшна ни была ночь. — Наверх! Эвелхут отрезал кусок ремня, связал своего последнего пса, крепко, как будто увязывал калаус — спинной мешок для дальней дороги — и взвалил его на плечи. — Товарища своего самого хорошего спасу. — Дальше ему осталось лишь вспомнить самые трудные приемы охоты на горных баранов.

Старики рассказывали, что когда бог людей украл себе в жены дочь начальника морского народа и спасался от его погони, он вынул нож, отрезал большой кусок от мыса Иль’ун и сделал из него сопку Морской Девки. Поэтому мыс Иль’ун словно ножем срезан. — Да, старики говорили верно. — И все же Эвелхут не терял надежды подняться. То он висел на руках, то, укрепившись кончиком ноги на каком-нибудь едва заметном выступе, прилипал всем телом к скале и осторожно шарил рукой, ища новой опоры. Подолгу закидывал ремень и поднимался по нему, каждую минуту рискуя сорваться. Он даже не слышал, как раза два все тот же страшный голос духов донесся с ветром. Наконец, с величайшим напряжением мысли, зрения, слуха и каждого мускула, он преодолел крутизну.

— Анто! — крикнул он обычное корякское приветствие, обращаясь к солнцу, которое уже высоко поднялось над морем. Лицо его было бледно, глаза лихорадочно блестели, мускулы словно оборвались все сразу. Он едва мог отойти на три шага от края обрыва и упал замертво. Собака так и осталась лежать связанная.

Прошло часа три, пока он очнулся. Сел, осмотрелся. Вспомнил все, что произошло.

— Один этот у меня остался. Один друг! — Посмотрел на Авахли и встретил покорно-страдальческий собачий взгляд.

Поскорее распустил ремень, притянул собаку к себе за мохнатые уши. — Что люди скажут… Скажут — гнилая голова у твоего хозяина. Какой он охотник. Ружье потерял, собак потерял, нарту потерял, добычу потерял… Бинокль потерял. — Каййе, Авахли! — Он спрятал лицо в густую собачью шерсть… — А Каманха, — каково ей будет слушать, как все смеются над ее женихом.

Да и не отдаст теперь старик Каманху.

И еще долго он сидел молча, тупо глядя в землю. Потом встал, машинально потянул за собой ремень. Поплелась и собака.

Вот оно страшное место: оленьи рогатые черепа лежат в куче, собачьи черепа, воткнутые на колья, глядят пустыми глазами, многие еще торчат, другие свалились. Полуистлевшие собачьи шкуры. Деревянные стрелки, перевязанные ленточками с бусами, мешочки с табаком, чаем, с бисером. Все это разрыто, в беспорядке разбросано вокруг безобразного каменного изваяния — древнего Калака — злого духа этой скалы. Тупо и злорадно он смотрит пустыми каменными впадинами на окружающую его смерть, и в огромной каменной пасти его видны прилипшие остатки мяса, следы крови и жира принесенных в жертву, собак, оленей, а было время — и людей…

Эвелхут хотел уже итти дальше, как вдруг ему почудился чей-то тяжелый вздох. Он вздрогнул. Авахли зарычал, оскалил зубы, шерсть на загривке поднялась дыбом. — Нинвиты! — Но ведь солнце стоит над самой головой… Ну, и худое же место… Даже днем… — Гр-гр-гау-у — внезапно весь ощетинился Авахли. — Пропала собака, взбесилась, душу ее поймали. Сейчас и я… Что это? — Морской медведь!

Морда белого медведя высунулась из-за уступа скалы перед самым носом у разъяренной собаки. Эвелхут схватился за нож. Но взгляд у медведя был тупой, полумертвый. Он тяжело отвернул голову, сунулся носом в лапы.

— Помирает… — Эвелхут осторожно подошел, стал почти над самым медведем. Медведь лежал в каменной впадине, снег под ним был красный от крови. Эвелхут подобрал одну из валявшихся палок, подлиннее, потрогал медведя за ухом. — Хрр-нхх! — медведь резко метнулся, перевернулся, крепко зажал палку в зубах. Но это была его последняя хватка за жизнь. Он дернулся раз, другой, и опрокинулся навзничь, выставив напоказ свое распоротое во всю длину брюхо.

_{Медведь крепко зажал палку в зубах…}

— Что это с ним? Или это морж так пропорол ему брюхо. Но ведь на нашем берегу вот уже третий год не видали моржей. И морских медведей совсем мало. — Эвелхут оглянулся, как бы ища ответа. Каменное лицо идола посмотрело на него попрежнему нагло и злорадно. — О! — жертва Морского духа каменному Калаку. — Эвелхут отпрянул назад, оттащил собаку за хвост и даже руки заложил за спину. Постоял еще немного с расширившимися глазами. — Убегать надо. Куда? — Он сунулся туда, сюда. Везде огромные нагромождения камней. — Не выпускают… Но вот он отыскал тропинку между острыми глыбами. Щебень был примят ногами редких посетителей этого страшного места. — Сюда, Авахли. — Эвелхут звал собаку дрожащим шопотом. Он присел за большой камень, прячась от невидимых духов. — Авахли, приблудный выкидыш, сюда, скорее!

Собака прибежала. Морда ее была в крови. Эвелхут испуганно посмотрел на нее. — Что, он лизал кровь медведя, ел его жир. И живой вернулся!.. Эвелхут притянул собаку за шиворот, стал всматриваться ей в глаза. — Нет, и не бешеный. — Он отпустил собаку, поднялся и стоял в недоумении. Потом пошел по тропинке. Но снова остановился.

— Такая шкура здесь пропадает… У кого из наших есть белый медведь… У Аптарата, у Тнакуи, Муллиткиного брата, у Хаунто с Белой речки… И больше ни у кого… И вот если я… Авахли…моего самого хорошего товарища… принесу в жертву… духам… Они простят… Сердце Эвелхута сжалось. Он отпихнул ногой ласкавшуюся к нему собаку. Хотел пойти, но обернулся назад. Медведь отсюда был хорошо виден: огромный, шерсть добрая… — Скажут — храбрый, сильный, ловкий. Такого один убил. Пускай потерял много, чуть сам не погиб. Зато добыча какая. Все говорить будут про него. Каманха будет гордиться своим женихом. Он скажет, что медведь вынырнул около самой нарты, но он убил его с одного выстрела… А духам он отдаст своего Авахли… За такую жертву они ничего не сделают… и будут молчать… Морской дух нн узнает. А каменный Калак получит такую хорошую собаку… Да… Авахли… Он пошел назад к идолу, выбрал кол из валявшихся — потолще, остро застрогал с обоих концов, воткнул в землю, сделал наклон к востоку.

Не глядя на собаку, он каким-то шестым чувством все время ясно сознавал где и в каком положении она находится. И вот, окончив все приготовления, он стремительно обернулся, одной рукой выдернул нож, другой схватил собаку за шею и точно, без малейшей ошибки, всадил нож прямо в сердце своему другу. Бедный Авахли не успел даже пискнуть. Нож и собачий труп упали к ногам Эвелхута, а сам он стоял, как оглушенный.

— Убил…

Его движения стали вновь размеренными и обдуманными. Он надрезал собаке горло, поддел за прорез на кол. Голова собаки остеклевшими глазами уставилась в небо. Посмотрел с минуту на идола. Потом подошел к медведю. Привычными движениями стал снимать шкуру, соскоблил жилы и жир и в голове над левым глазом проделал кончиком ножа дырку — как будто от пули. Свернул шкуру, опутал ремнем, приспособил лямку и с трудом поволок тушу медведя к морскому обрыву. Спихнул в море. Обошел подальше жертвенное место, не глядя на него. Взвалил шкуру на плечи и быстрыми шагами, не оглядываясь, направился к тропинке. По тропинке он бежал, падал, разбил и исцарапал ноги, разорвал обувь. — Гонятся… Вот сейчас поймают… Отнимут медведя… Разорвут меня… Живым съедят…

_{Он надрезал собаке горло, поддел за прорез на кол. Голова собаки остеклевшими глазами уставилась в небо…}

Но вот из-за последней груды камней показалась ровная тундра. Вдали — березняк. Еще дальше — сопки. Вон и Медвежья сопка видна. Под ней протекает родная река Кчига. Там Вороний поселок. Землянка Эмленвиля. Там Каманха. Страх сразу прошел. Эвелхут перевел дух. Пошел ровным шагом. Напрямик по тундре. Итти было трудно. Снег не держал. Ноша была тяжелая. Но он шел. Шел и думал — Ничего не сделали… Собаку отдал… самую хорошую.

Вспомнилась первая поездка. Эвелхут — задорный мальчик, звонким голосом крикнул на собак и замахивается остолом. Авахли еще совсем щенок, пугливо настораживает длинные мохнатые уши и неумело подпрыгивает в упряжке, едва поспевая за другими собаками. Вспомнился голодный год. Летом совсем не было рыбы. Зиной нечего было есть и собак кормить тоже нечем. Люди и собаки умирали. Эвелхут на пяти собаках поехал за мясом к троюродному дяде Хотыргыну, богатому оленеводу. По дороге застигла пурга. Четыре дня Эвелхут сидел в сугробе. Когда встал, не было видно ни собак, ни нарты. Отрыл, — четыре собаки замерзли. Жив остался только Авахли.

Вдвоем с Авахли они едва тащили нарту. Авахли нюхал воздух и к вечеру привел на стойбище Муллитки косого. Если бы не привел, Эвелхут замерз бы ночью. У Муллитки Эвелхут лежал больным до новой луны… Гонки на собаках во время веселого, сытного праздника тюленей. Три года назад, на празднике у Тальпываля, Эвелхут взял лучший приз, — шкурку лисицы-сиводушки «1 сорт». Как хорошо работал тогда Авахли! Тальпываль хотел дать за него целую упряжку собак. Он сказал: — У тебя самый хороший передовой. Собаки слушаются его как люди самого умного шамана…

— И вот теперь отдал товарища духам… жалко Авахли…

Солнце опустилось совсем низко. Зашло. Стемнело. Эвелхут решил итти берегом. Узкий серп новой луны показался над морем. — Не успею до ночи. Скоро спать лягут.

Был уже совсем поздний час, когда Эвелхут пришел в Вороний поселок.

Бум бум дзень дррр… Бум-бум-бум-дрр-дзень-дзень…

— Это из нашей юрты. Тетка, наверное, шаманит обо мне.

Да, это старуха Чачуч, старшая сестра Эмленвиля, шаманила — спрашивала у духов, что сталось с их молодым зятем. И все в страхе ждали ответа.

Эвелхут взобрался на землянку. Дымовое отверстие было заложено морской травой, как всегда во время шаманства. Во время шаманства входить нельзя. Он лег на крыше, стал ждать и слушать.

— Кейнно — о — онын-ынны-а анын к и-и-вгы, Апа-а-апкай.

Старуха пела долго, протяжно… Но вот она стала рассказывать:

— Худо… умрет наверно… Недоброе говорят… Не хотят помочь… Не придет… Не спасется…

— Кейнно-о-оннын.

— Тынмалаткын! (врет!) — гневно крикнул Эвелхут, разбросал траву, доски и бросил в юрту медвежью шкуру.

— О-ой! Ги-ги-ги!

Старуха вскрикнула резко, неистово. Захрипела. В темноте послышался глухой удар упавшего тела. Дзень — жалобно звякнул откатившийся бубен. Минуту, две в землянке стояла мертвая тишина. Потом зашевелились, зажгли огонь. Эвелхут спустился вниз. Лежавшую без движения старуху отнесли в спальный полог…

_____

Про Эвелхута рассказывали, как про самого смелого и ловкого морского охотника. Он стал зятем Эмленвиля и хозяином в юрте.　Веселая Каманха, укачивая своего балованного первенца, нашептывала ему интересную сказку: — Жил храбрый охотник. Однажды льды его чуть-чуть не унесли в теплое море. Но его любил Морской Дух. Он спас его. Привел к морскому народу. Что он там видел!.. Потом Морской Дух отпустил его с богатым подарком. Он подарил ему красивую шкуру морского медведя. С тех пор этому охотнику всегда бывает большая удача на морском промысле… — Это твой отец, — заканчивала она. — И ты тоже будешь таким, когда выростешь.

А старая шаманка Чачуч, с того дня, когда так неудачно кончилось ее шаманство, потеряла силу. У нее ушла половина души. Левая половина ее лица скосилась. Левая рука обвисла, как тряпка, и левая нога волочилась, как мертвая. Эмленвиль часто вздыхал: — Никому не передала Чачуч свою силу. Не будет теперь шамана в нашем роде.

А бравый и возмужалый Эвелхут всегда отвечал ему на это с насмешливой улыбкой: — И хорошо. И не надо. Не шибко нужны люди эти, шаманы…

Наиболее популярный в Англии писатель-юморист П. Г. Вудхауз героями своих рассказов берет обычно министров, лордов, епископов, священников и выставляет их в смешном виде, издевается над снобизмом, над светскою условностью, показывает в непривлекательном виде бездельников из высшего и среднего класса Англии, и вызывает невольный смех комическими положениями, в которые ставит своих персонажей.

Еще одно воскресенье приближалось к концу и мистер Мелинер вошел в зал кабачка «Отдых Рыболова» с блестящим цилиндром на голове, вместо обычно украшавшей эту голову поношенной старой широкополой шляпы. Сопоставив это обстоятельство с тем, что на не>1 был строгий черный костюм и что он заказал «горячее шотландское» с лимоном очень благочестивым голосом, я вывел заключение, что он присутствовал на вечернем богослужении.

— Хорошая была служба? — спросил я.

— Хорошая. Новый викарий говорил проповедь. Он, кажется, симпатичный молодой человек.

— Кстати, о викариях, — сказал я. — Я часто спрашивал себя, что сталось с вашим племянником, о котором вы мне на-днях рассказывали?

— С Августином?

— С тем, который принимал средство «Будь молодцом!»

— Это был Августин. И я очень рад и не мало тронут, — сказал сияя мистер Мелинер, — что вы вспомнили простенький анекдот, который я рассказал. В этом замкнувшемся в себе мире не всегда находишь таких расположенных слушателей. Дайте-ка мне вспомнить, на чем мы оставили Августина?

— Он как раз сделался секретарем епископа и переселился к нему во дворец.

— Ах, да. Так вот прошло шесть месяцев с того периода жизни Августина, о котором вы упомянули. Отсюда мы сегодня и начнем.

В обычае доброго епископа страдфордского, — он так же, как и все духовные сановники нашей церкви, любил труд, — в обычае его было отправляться к исполнению своих обязанностей (сказал мистер Мелинер) в веселом и игривом настроении. Обычно, когда он входил в свой рабочий кабинет, чтобы ознакомиться с корреспонденцией, пришедшей во дворец с первой почтой, на лице его сияла улыбка и, весьма вероятно, что на губах был отрывок какого-нибудь веселого псалма. Но в то утро, когда начинается наш рассказ, наблюдатель заметил бы, что на лице епископа было озабоченное, даже мрачное выражение. Подойдя к двери кабинета, он остановился в нерешительности, точно ему неприятно было входить. Потом, с заметным усилием, забрав себя в руки, он открыл дверь.

— Доброе утро, Мелинер, мой мальчик, — сказал он.

Августин весело поднял голову от груды писем, которые распечатывал.

— Да здравствует «пископ!»[2] Как сегодня лумбаго?

— Я нахожу, что боль значительно уменьшилась, благодарю вас, Мелинер, — да, фактически боли почти уже нет. Эта хорошая погода, кажется, приносит мне пользу. Потому что вот зима уже прошла. Цветы показались на земле; время пения настало и голос горлицы слышен в стране нашей. Песнь Песней Соломона, глава II, ст. 11, 12.

— Ловко сказано, — воскликнул Августин. — Ну, а в этих письмах пока нет ничего интересного. Приходский священник св. Биовульфа в Весте хотел бы знать, как насчет каждения?

— Напиши ему, что не надо.

— Слушаюсь.

Епископ беспокойно поглаживал свой подбородок. Казалось, что он собирается с духом, чтобы покончить с чем-то неприятным.

— Мелинер, — сказал он.

— Ну, что?

— Ваше упоминание слова «священник» служит намеком на то дело, которое мы вчера с вами обсуждали — дело об освободившемся приходе в Стипль Меммери[3].

— Да? — радостно произнес Августин. — Я попадаю?

Гримаса страдания исказила лицо епископа. Он печально покачал головой.

— Мелинер, мой мальчик, — сказал он, — Вы знаете, что я смотрю на вас. как на сына, и, будь я предоставлен собственной инициативе, я, не задумываясь, дал бы вам этот свободный приход. Но тут возникло непредвиденное осложнение. Незадачливый юноша, моя жена предписала мне, чтобы я отдал этот пост одному из ее двоюродных братьев. Этот молодчик, — с горестью сказал епископ, — блеет как овца и не умеет отличить стихаря от покрывала на престоле.

Было вполне естественно, что Августин испытал минутную боль разочарования. Но он был и Мелинер, и спортсмэн.

— Не думайте больше об этом, пископ, — сказал он приветливо. — Я вполне понимаю. Не скажу, чтобы я не рассчитал на этот приход, но я не сомневаюсь, что у вас через минутку будет другое свободное место.

— Вы знаете, что это значит, — сказал епископ, опасливо озираясь, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливой женой в пространном доме. Притчи Соломона глава XXI, ст. 9.

— Непрестанная капель в дождливый день и сварливая жена — равны. Притчи Соломона гл. XXVII, ст. 15, — согласился Августин.

— Совершенно верно. Как вы меня хорошо понимаете, Мелинер!

— Ну, а пока, — сказал Августин, протягивая епископу письмо, — вот тут есть нечто, требующее внимания. Это пишет птица по имени Тревор Энтвистль[4].

— Да? Это мой школьный товарищ. Он теперь заведующий школой в Харчестере. Это заведение, в котором мы оба получили первоначальное образование. Что же он пишет?

— Он хочет знать, не поедете ли вы туда на несколько дней для открытия статуи, которую они только что поставили лорду Хемелю Хемпстедскому.

— Это также мой школьный товарищ. Мы звали его — «Жирный».

— Внизу страницы есть post scriptum. Он пишет, что у него еще сохранилась дюжина портвейна 87 года.

Епископ поджал губы.

— Эти земные соображения не имеют для меня такого большого значения, как, очевидно, предполагает старик «Мясо для кошки»…, то есть преподобный Тревор Энтвистль. Но, как бы то ни было, нельзя пренебрегать призывом милой, старой школы. Мы, конечно, поедем.

— Мы?

— Мне понадобится ваше присутствие. Я думаю, что вам понравится Харчестер, Мелинер. Благородное здание, воздвигнутое седьмым Генрихом.

— Я хорошо знаю его. Там учится один из моих братьев.

— Правда? Подумать только, — мечтательно говорил епископ, — что прошло, должно быть, лет двадцать и даже больше с тех пор, как я в последний раз посетил Харчестер. Мне будет приятно снова увидеть старые, знакомые картины. В конце концов, Мелинер, на какую высоту мы бы ни возносились, как ни велики были бы награды, которыми осыпала нас жизнь, мы никогда не теряем вполне своих чувств к нашей милой, старой школе. Это наша alma mater, Мелинер, нежная мать, направившая наши робкие шаги на…

— Совершенно верно, — сказал Августин.

— И, становясь старше, мы убеждаемся, что никогда не сможем вернуть былую, беспечную веселость наших школьных дней. Жизнь не была тогда сложной, Мелинер. В этом счастливом периоде жизни не приходилось разрешать никаких вопросов. Перед нами не вставало необходимости разочаровывать наших друзей…

— Послушайте-ка, пископ, — весело сказал Августин, — если вас все еще мучает этот приход, так вы забудьте про него. Посмотрите на меня. Ведь я превеселый, правда?

Епископ вздохнул.

— Я хотел бы иметь вашу ясную невозмутимость, Мелинер. Как вы этого достигаете?

— О, я всегда улыбаюсь и каждый день принимаю средство «Будь молодцом»!

— Средство «Будь молодцом»?

— Это — укрепляющее средство, изобретенное моим дядей Вильфредом. Действует магически.

— Я должен буду попросить у вас дать мне попробовать это средство в один из ближайших дней. Потому что, Мелинер, жизнь как-то стала мне казаться немножко серой. Но чего ради, — продолжал епископ раздраженным тоном, говоря наполовину про себя, — захотели они поставить статую старине Жирному, — этого я просто не могу понять! Молодчик, который бросал в людей чернильные стрелы. Но как бы то ни было, — сказал он, обрывая этот ход мыслей, — об этом уж нечего рассуждать. Если Педагогический Совет Харчестерского Колледжа решил, что лорд Хемель Хемпстедский заслужил статую своими трудами на пользу общества, нам нечего к этому придираться. Напишите мистеру Энтвистль, Мелинер, и скажите, что я с удовольствием принимаю приглашение.

Хотя, как епископ и говорил Августину, прошло полных двадцать лет с тех пор, как он в последний раз посетил Харчестер, но, к некоторому своему удивлению, он нашел, что никаких — или очень мало — перемен произошло в самих зданиях, в садах и в персонале школы. Все это казалось ему почти точно таким, как в тот день, сорок три года тому назад, когда он впервые пришел сюда новичком.

Та же лавочка с лакомствами, где он проворным мальчуганом с костлявыми локтями так часто толкался, чтобы пробраться поближе к прилавку и схватить сандвич с вареньем в одиннадцатичасовую перемену. Те же бассейны, пять дворов, площадки для футбола, библиотека, зал для гимнастики; тот же гравии, каштановые деревья, все точь-в-точь такое, как в те дни, когда его познания об епископах ограничивались тем, что они носят на своих шляпах шнурки для сапог.

Единственная перемена, которую он нашел, это. что на треугольнике из дерна перед библиотекой был воздвигнут гранитный пьедестал, над которым возвышалось нечто бесформенное, закутанное в большое покрывало — статуя лорда Хемеля Хемпстедского, которую он приехал сюда открывать.

И попутно с тем, как продолжался его визит, его начало охватывать какое-то волнение, которое не поддавалось анализу.

Сначала он подумал, что это естественная сентиментальность. Но, если так, не было ли бы его волнение более приятным? Дело в том, что ощущения его были не лишены неприятной примеси. Как-то, обогнув угол здания, он наткнулся на капитана футбола во всей его великолепии и у него явилось отвратительнейшее чувство страха и стыда, которое заставило дрожать его ноги в гэтрах, точно они были из желе. Капитан футбола почтительно снял свой головной убор, и чувство это исчезло так же быстро, как и родилось. Но не так быстро, чтобы епископ не успел его узнать. Это было точь-в-точь чувство, которое он испытывал сорок лет но зад, когда, тихонько убегая от футбольных упражнений, он встречал кого-нибудь из начальства.

Епископ был смущен. Точно какая-то фея коснулась его своей волшебной палочкой, уничтожая прошедшие годы и превращая его снова в мальчика с выпачканным чернилами лицом. Иллюзия эта крепла с каждым днем и этому способствовало еще постоянное общество преподобного Тревора Энтвистль. Юный Энтвистль, по прозванью «Мясо для кошки» был особенно близким другом епископа в Харчестере и наружно он как будто бы совсем не изменился с тех пор. Епископ был неприятно поражен, когда, на третий день после своего приезда, войдя в кабинет заведующего, увидел Энтвистля в кресле заведующего в форменном одеянии и в шапочке. Ему показалось, что «Мясо для кошки» пустился на самый ужаснейший риск, чтобы удовлетворить преступное желание пошалить. А если «старик» войдет и накроет его!

Все это, вместе взятое, заставило епископа свободно вздохнуть, когда настал день открытия памятника.

Но самую церемонию он нашел утомительной и неприятной. Лорд Хемель Хемпстедский не пользовался его расположением в их школьные дни, и было нечто в высшей степени неприятное в том, что ему приходилось говорить трескучие фразы в похвалу ему.

К этому прибавилось еще то, что у него с самого начала торжества сделался приступ страха, испытываемого артистами на сцене. Он помимо своего желания должен был все время думать о том, что он похож на ужаснейшего осла, стоя перед всем этим народом и разглагольствуя. Он все время ж дал, что один из префектов школы среди его слушателей выйдет, хватит его по голове и скажет ему, чтобы он перестал быть смешным поросенком.

Но такой катастрофы все же не произошло. В действительности речь его имела значительный успех.

— Мой дорогой епископ. — сказал старый генерал Блоденеф[5] председатель Педагогического Совета Колледжа, пожимая ему руку, когда закончилось открытие памятника. — Ваше прекрасное красноречие свело мои слабые попытки на нет, свело их на нет, на нет. Вы были поразительны.

— Очень благодарен, — бормотал епископ, краснея и переступая с ноги на ногу.

Усталость, охватившая епископа, в результате продолжительной церемонии, казалось увеличивалась с течением дня. К тому времени, как он очутился после обеда в кабинете заведующего, епископ был во власти сильной головной боли.

Преподобный Тревор Энтвистль тоже казался обессиленным.

— Такие события немножко утомляют, епископ, — сказал он, скрывая зевоту.

— Да, действительно, заведующий.

— Даже портвейн 87 года оказался бессильным подкрепить нас.

— Совершенно очевидно бессильным. Хотел бы я знать, — вдруг осенила епископа мысль, — не могла ли бы маленькая порция «Будь молодцом» прогнать нашу усталость? Это какое-то укрепляющее средство, которое обычно принимает мой секретарь. Нет сомнения, что оно приносит ему пользу. Я никогда не видал более живого и крепкого молодого человека. Что, если мы попросим вашего домоправителя пойти к нему в комнату и взять у него бутылку. Я уверен, что он с восторгом даст ее нам.

— Конечно.

Домоправитель, посланный в комнату Августина, вернулся с бутылкой, наполовину полной густой темной жидкостью. Епископ внимательно рассмотрел бутылку.

— Я вижу, что тут нет никаких указаний относительно дозы приема, — сказал он. — Но я не хочу больше беспокоить вашего домоправителя, который, конечно, уже вернулся в свою комнату и снова уютно устраивается, чтобы заслуженно отдохнуть после более, чем обычно утомительного и беспокойного дня. Что, если мы положимся на собственное суждение?

— Конечно. А это средство противно на вкус?

Епископ осторожно лизнул пробку.

— Нет. Я бы не сказал, что оно противно. Вкус, хотя и совершенно особенный, не похожий ни на что другое и даже удивительный, ни в коем случае не неприятен.

— Так выпьем каждый по бокалу.

Епископ налил жидкость в два внушительных винных бокала и друзья сидели, серьезно потягивая напиток.

— Это очень вкусно, — сказал епископ.

— Замечательно вкусно, — подтвердил заведующий.

— Оно точно огонь проходит через вас.

— Ощутительным огнем.

— Еще немножко, заведующий?

— Нет, благодарю вас.

— Ну, выпейте.

— Так, только капельку, епископ, если вы настаиваете.

— Это очень вкусно, — сказал епископ.

— Замечательно вкусно, — сказал заведующий.

_{— Это очень вкусно, — сказал епископ.　 — Замечательно вкусно, — подтвердил заведующий.}

Теперь вы, слышавшие рассказ о прежних приключениях Августина, знаете, что мой брат Вильфред изобрел это средство первоначально с той целью, чтобы снабжать индусских раджей специфическим лекарством, которое заставляло бы их слонов с веселым хладнокровием встречаться в джунглях с тиграми. И он прописывал, как среднюю дозу для взрослого слона, чайную ложку, смешанную с его утренним кормом. Неудивительно поэтому, что, выпив этой смеси по два бокала каждый, и епископ, и заведующий стали испытывать заметную перемену в своих взглядах на жизнь.

Усталость покинула их, а вместе с ней и подавленность, которая еще несколько минут назад лежала на них такой тяжестью. Оба испытывали необычайное чувство приятной веселости, и странная иллюзия очень ранней юности, которая преследовала епископа со времени его приезда в Харчестер, была теперь сильнее прежнего. Он чувствовал себя весьма молодым и буйным юношей лет пятнадцати.

— Где спит ваш домоправитель, «Мясо для кошки?» — спросил он после минутной задумчивости.

— Не знаю. А что?

— Я только думал, что было бы забавно пойти и поставить у его двери капкан.

Глаза заведующего заблестели.

— Да, не правда ли? — сказал он.

Они подумали минутку.

Потом заведующий захихикал.

— Чего вы смеетесь? — спросил епископ.

— Я только вспомнил, каким вы выглядели сегодня восхитительным ослом, когда говорили всю эту чепуху про Жирного.

Несмотря на всю веселость епископа, он слегка нахмурил свой прекрасный лоб.

— Было довольно трудно говорить в эпических выражениях, — да, в настоящих эпических выражениях про человека, о котором мы оба знаем, что он был бездельником, какого не могло быть хуже. Кем это теперь стал Жирный, что ему воздвигают статую?

— Ах, он кажется теперь государственный деятель. — сказал заведующий, бывший человеком благожелательным.

— Вот именно этим-то он и должен был быть, — проворчал епископ. — Лезет вперед! Если я когда-нибудь кого-нибудь не переносил, так это — Жирного.

— Я тоже, — согласился заведующий. — Как он отвратительно смеялся. Точно клей, льющийся из ведерка.

— Если помните, он был жадным маленьким животным. Один из служивших у них в доме рассказал мне как-то раз, что он съел три бутерброда с намазанной на них сапожной ваксой после того, как кончил тушеное мясо.

— Между нами говоря, я всегда подозревал, что он таскает булочки в школьной лавке. Я не хочу необдуманно обвинять, не имея настоящих улик, но мне всегда казалось в высшей степени странно, что какое бы ни было время учебного года и как бы ни были стеснены обстоятельства других учеников, мы никогда не видели Жирного без его булочки.

Епископ наклонился вперед и понизил голос.

— «Мясо для кошки».

— Что?

— Знаете, что?

— Нет, а что?

— Вот, что нам следовало бы сделать: подождать часов до двенадцати, когда никого не будет поблизости, потом выбраться и выкрасить статую в голубой цвет.

— Почему не в розовый?

— Ну, в розовый, если вы предпочитаете…

— Розовый — славный цвет.

— Да, очень славный.

— К тому же я знаю, где я могу попользоваться розовой краской.

— Вы знаете?

— Целую массу розовой краски.

— Да будет мир в стенах твоих, «Мясо для кошки», благоденствие в чертогах твоих. «Псалмы, CXXI, ст. 7».

Когда спустя два часа епископ бесшумно закрывал за собой дверь, ему казалось, что Провидение, всегда стоящее на стороне правых, превзошло себя в своих усилиях, чтобы это его маленькое предприятие было успешно. Все условия для окраски статуи были благоприятны. Дождь, шедший весь вечер, перестал. А луна, которая могла стать помехой, весьма кстати спряталась за облаками.

Относительно людского вмешательства им нечего было опасаться. Нет более пустынного места, чем школьные сады после полуночи. Статуя Жирного с таким же спокойствием могла бы стоять в центре Сахары. Епископ и заведующий влезли на пьедестал и с помощью кисти скоро выполнили то, что повелевало им чувство долга. И только тогда, когда они, осторожно ступая, чтобы никто не услышал их шагов по гравию, снова достигли парадной двери, произошло нечто, нарушившее гармонию их действий.

_{Епископ и заведующие школой с увлечением красили в розовую краску　статую Хемеля.}

— Чего вы остановились? — прошептал епископ, когда его спутник задержался на верхней ступени.

— Полсекунды, — сказал заглушенным голосом заведующий. — Может быть он в другом кармане.

— Кто?

— Мой ключ.

— Вы потеряли ключ?

— Кажется, потерял.

— «Мясо для кошки», — со строгим упреком сказал епископ, — я в последний раз выхожу с вами красить статую.

— Я должно быть уронил его где-нибудь.

— Что же мы будем делать?

— Есть еще надежда, что окно в чулан открыто.

Но окно в чулан не было открыто. Осторожный, усердный и преданный своим обязанностям домоправитель, уходя на покой, запер окно и закрыл ставни. Дом оказался недоступным для епископа и заведующего.

Но правду говорят, что уроки, которые мы учим в дни нашей юности в школе, готовят нас для жизненных задач в более широком мире, вне школьных стен. Из тумана прошлого выскользнуло и возникло в уме епископа неожиданное воспоминание:

— «Мясо для кошки!»

— Ну, что?

— Если вы не наделали в этом месте всяких перемен и улучшений, так сзади должна быть водосточная труба, которая ведет к одному из окон наверху.

Память не изменила ему. В плюще действительно пряталась труба, вверх и вниз по которой он лазил круглолицым мальчуганом в 86 году, когда убегал из школы, чтобы поплавать ночью в реке.

— Полезайте наверх, — сказал епископ коротко.

Заведующего не нужно было уговаривать. И оба, не теряя времени, стали взбираться по трубе.

Как раз. когда они добрались до окна, и как раз после того, как епископ сообщил своему старому другу, что если он еще раз хватит его ногой по голове, так он попомнит это, — окно неожиданно раскрылось.

— Кто это? — спросил звонкий молодой голос.

Заведующего это застало совершенно врасплох. Хотя освещение и было тусклое, но он ясно видел, что человек, высунувшийся в окно, держал наготове палку для гольфа весьма неприятного вида. Первым его движением было назвать себя, освободить себя таким образом от подозрения и доказать, что он не вор, за которого, повидимому, приняли его. Но потом ему пришли в голову некоторые обстоятельства, которые мешали ему объявить свою личность, и он молча висел на трубе и не мог придумать следующего подходящего движения.

Епископ был человек более находчивый.

— Скажите ему, что мы — две кошки, принадлежащие кухарке — шепнул он.

Мучительно было такому до мелочей правдивому и честному человеку, как заведующий, опуститься до такой лжи. Но это казалось единственным возможным способом.

— Отлично, — сказал он, стараясь придать голосу тон легкой веселости. — Мы— две кошки.

— Кошачьи воры?

— Нет. Просто обыкновенные кошки.

— Принадлежащие кухарке, — подсказал снизу епископ.

— Принадлежащие кухарке, — добавил заведующий школой.

— Понимаю, — сказал человек у окна. — Ну, в таком случае полезайте сюда!

Он отступил от окна, чтобы дать им возможность пролезть. Епископ, артист в душе, благодарно мяукал проходя, чтобы придать обману достоверность. Потом он направился в отведенную ему спальню в сопровождении заведующего. Эпизод, повидимому, был исчерпан.

Но, несмотря на это, заведующий испытывал некоторое беспокойство.

— Как вы думаете, он, действительно, поверил, что мы кошки? — спросил он озабоченно.

— Я не совсем то уверен. — ответил епископ, но я думаю, что мы обманули его беспечностью нашего поведения.

— Да, я тоже думаю. Кто это был?

— Мой секретарь. Молодой человек, про которого я говорил. Это он дал нам это удивительное средство.

— О, тогда все хорошо. Он не выдаст вас.

— Нет. И ничто другое не может навести на подозрение. Мы не оставили никаких улик.

— Все-таки, — задумчиво сказал заведующий, — я начинаю думать, было ли в полном значении этого слова справедливо, чти мы выкрасили эту статую.

— Но кто-то, ведь, должен был это сделать, — решительно сказал епископ.

— Да, это верно, — согласился заведующий и повеселел.

Епископ долго спал на следующее утро и ел в кровати свой скромный завтрак. День, так часто приносящий с собой угрызения совести, не имел на него такого действия. Он не испытывал никакого раскаяния и только думал теперь, когда все было кончено, что голубая краска произвела бы большее впечатление. Но его старый друг так стоял за розовую краску, что ему, как гостю, было бы трудно не исполнить желания принимавшего его у себя хозяина. Но голубой цвет все-таки больше бросался бы в глаза.

Раздался стук в дверь и вошел Августин.

— С добрым утром, пископ.

— С добрым утром, Мелинер, — приветливо сказал епископ. — Я немножко поздно залежался сегодня.

— Послушайте, пископ, с некоторым беспокойством спросил Августин, — вы приняли очень большую дозу «Будь молодцом» вчера вечером?

— Большую? Нет. Насколько я вспоминаю, совсем маленькую. Всего два полных обыкновенных бокала.

— Да неужели?

— Почему вы спрашиваете, мой милый?

— Ах, ничего. Особенной причины у меня нет. Мне просто показалось немножко странным, как вы вели себя на водосточной трубе, вот и все.

Епископ почувствовал некоторое огорчение.

— Так вы проникли в наш… гм… невинный обман?

— Да.

— Я пошел немножко прогуляться с заведующим, — объяснил епископ, — и он куда-то задевал ключ. Как прекрасна ночью природа, Мелинер! Темное, бездонное небо… легкие дуновенья ветерка, точно шепчущие вам на ухо какие-то секреты… запах всяких растущих…

— Да, — сказал Августин. Он помолчал. — Целый скандал сегодня. Оказывается, что кто-то выкрасил этой ночью статую лорда Хемеля Хемпстедского.

— Правда?

— Да.

— Ну, чтож, — терпимо сказал епископ, — мальчики всегда мальчики.

— Это очень таинственная история.

— Без сомнения. Но, в конце концов, Мелинер, разве не вся наша жизнь тайна?

— А что еще более делает эту историю таинственной, это, что на голове статуи нашли вашу шляпу.

Епископ привскочил.

— Как?

— Именно вашу.

— Мелинер, — сказал епископ, — оставьте меня. Есть один или два вопроса, над которыми я хочу подумать.

Он стал торопливо одеваться и его онемелые пальцы долго возились с гетрами. Теперь он все вспомнил. Да, он помнил, что одел шляпу на голову статуи. В ту минуту казалось, что это очень хорошо, и он сделал это. Как мало мы предвидим, что наши самые обыкновенные поступки могут иметь последствия!

Заведующий был в школе и преподавал шестую форму в греческих дополнительных предложениях. Епископу пришлось ждать до двенадцати часов тридцати минут, когда звонок зазвенел для отдыха на полпути дневной работы. Он стоял у окна кабинета, ожидая с плохо скрытым нетерпением, и, наконец, заведующий появился, тяжело шагая, как человек, на совесть которого что-то давит.

— Ну что? — крикнул епископ, когда тот вошел в кабинет.

Заведующий сбросил шапочку и одеяние, в котором он сидел в классе, и бессильно опустился на стул.

— Не могу понять, — простонал он, — во власти какого безумия был я прошлую ночь.

Епископ был потрясен, но он не мог перенести такого отношения к событиям.

— Я не понимаю вас, заведующий, — сказал он холодно. — Нашим долгом было выкрасить статую. Это был протест против несправедливого восхищения человеком, про которого мы оба знаем, что он был пренеприятнейшим школьным товарищем.

— И долгом вашим тоже, вероятно, было оставлять шляпу на голове статуи?

— Ну, что ж, — сказал епископ, — я, конечно, мог зайти немножко далеко. — Он кашлянул. — А разве это, быть может немного необдуманное действие, вызвало подозрение людей авторитетных?

— Они не знают, что им думать.

— А какого мнения держится педагогический Совет?

— Они настаивают на том, чтобы я нашел виновного. Они грозят самыми серьезными последствиями, если мне не удастся этого сделать.

— Вы хотите сказать, что они лишат вас места заведующего?

— Они на это-то и намекают. Меня попросят подать в отставку. А если это случится, так конец моим надеждам стать епископом.

— Ну, тоже не всегда сладко быть епископом. Вам бы это не доставило удовольствия, «Мясо для кошки».

— Вам, конечно, очень хорошо говорить. Это вы меня втянули в это, глупый осел.

— Это мне нравится! Вас это заняло так же точно, как и меня.

— Вы предложили это.

— Ну, а вы сразу ухватились за предложение.

Оба взволнованно смотрели друг на друга, и казалось, что сейчас произойдет серьезная битва. Первым овладел собой епископ.

— «Мясо для кошки» — сказал он со своей удивительной улыбкой и взял заведующего за руку, — это недостойно нас. Мы не должны ссориться. Мы должны соединенными силами подумать, нет ли выхода из несчастного положения, в которое, как бы ни были основательны причины, мы очевидно поставили себя. А что если..

— Я уже думал об этом, — сказал заведующий. — Это не привело бы ни к чему. Конечно, мы могли бы…

— Нет, и это не имеет смысла, — сказал епископ.

Они некоторое время сидели, погрузившись в сосредоточенное молчание. И тут открылась дверь.

— Генерал Блоденеф, — объявил домоправитель.

— О, кто дал бы мне крылья, как у голубя, — Псалом, LIV ст. 7, — пробормотал епископ.

Едва ли можно было считать неблагоразумным его желание унестись с этого места со всей возможной быстротой.

Генерал сэр Гектор Блоденеф, кавалер множества орденов, выйдя в отставку, много лет до своего окончательного возвращения в Англию заведывал тайной полицией в Западной Африке, где его проницательность без промаха заслужила ему от туземцев прозвище Вах-Нах-Бгош-Бджинго, — что в вольном переводе означает: «Большой начальник, который видит через дыру в сыром орехе».

Человек, — обмануть которого невозможно. Епископ никак не мог желать, чтобы такому человеку поручили вести расследование дела.

Генерал вошел, гордо выступая. У него были проницательные голубые глаза под торчащими белыми бровями; епископ нашел его взгляд слишком сверлящим, чтобы быть приятным.

— Нехорошее это дело, — сказал генерал. — Нехорошее дело. Нехорошее дело.

— Да, действительно, — проронил епископ.

— Возмутительно нехорошее дело. Возмутительно. Возмутительно. Вы знаете, что мы нашли на голове этой статуи, а? Этой статуи, этой статуи, этой статуи? Вашу шляпу, епископ. Вашу шляпу. Вашу шляпу.

Епископ сделал попытку ободриться. Мысли его кружились в каком-то вихре, потому что привычка генерала повторять все по три раза производила на него такое впечатление, что проделка этой ночи казалась ему теперь втрое хуже. Он уже видел себя изобличенным в том, что выкрасил три статуи тремя ведерками розовой краски и что надел на каждую статую из этого трио по шляпе. Но епископ был сильный мужчина и сделал и тут все, что мог.

— Вы говорите, моя шляпа, — возразил он с раздражением — Почему вы знаете, что это моя шляпа? Сотни епископов могли слоняться прошлой ночью в школьных садах.

— Нашли на ней ваше имя. Ваше имя. Ваше имя.

Епископ ухватился за ручки кресла, в котором сидел. Глаза генерала пронизывали его насквозь, и с каждой минутой он все больше и больше чувствовал себя, как кролик, имевший несчастье привлечь внимание змеи. Он уж был готов заявить, что надпись в шляпе была подделкой, когда раздался стук в дверь.

— Войдите, — закричал заведующий, сидевший съежившись в своем кресле.

В комнату вошел маленький мальчик в школьном костюме. Лицо этого мальчика показалось епископу как будто знакомым. Лицо это очень сильно напоминало спелый помидор с посаженным на него носом, но не это поразило епископа. Этот мальчуган напоминал ему не помидоры, а нечто другое.

— Сэр, пожалуйста, сэр, — сказал мальчик.

— Да, да, да, — раздраженно сказал генерал Блоденеф. — Бегите отсюда, мой мальчик, бегите отсюда, бегите отсюда. Разве вы не видите, что мы заняты.

— Но сэр, пожалуйста, сэр, это насчет статуи.

— Что насчет статуи? Что насчет статуи? Что насчет статуи?

— Сэр, пожалуйста, сэр, это был я.

— Что? Что? Что? Что? Что?

Епископ, генерал и заведующий заговорили одновременно, и все эти «что» были распределены следующим образом:

Епископ. 1

Генерал. 3

Заведующий 1,

составляя в сумме пять.

Они произнесли эти восклицания и продолжали смотреть во все глаза на мальчика, побагровевшего еще больше.

— Что вы говорите? — закричал заведующий. — Вы раскрасили статую?

— Сэр, да, сэр.

— Вы? — сказал епископ.

— Сэр, да, сэр.

— Вы, вы, вы? — сказал генерал.

— Сэр, да, сэр.

_{— Вы раскрасили статую? — Сэр, да, сэр!}

Наступила трепетная пауза. Епископ смотрел на заведующего. Заведующий смотрел на епископа. Генерал смотрел на мальчика. Машчик смотрел на пол.

Первым заговорил генерал.

— Чудовищно! — воскликнул он. — Чудовищно! — Чудовищно! — Никогда не слыхал ни о чем подобном. Этот мальчик должен быть исключен. Исключен. Ис…

— Нет! — сказал заведующий звенящим голосом.

— Тогда его нужно засечь на дюйм от смерти. На дюйм. На дюйм.

— Нет! — Странное новое достоинство вдруг точно снизошло на преподобного Тревора Энтвистля. Он немножко быстрее обычного дышал через нос и глаза его приобрели сходство с рачьими. — В вопросах школьной дисциплины, генерал, я должен, при всем моем почтении к вам, требовать себе главенства. Я поступлю в этом случае так, как найду лучшим. По моему мнению, тут не требуется никакого проявления строгости. Вы согласны со мной, епископ?

Епископ вздрогнул и пришел в себя. Он думал о статье на тему о чудесах, которую только что кончил для одного журнала, и шалел, что взятый им тон, хотя и в соответствии с направлением современной мысли, имел нечто, приближающееся к скептицизму.

— О, совершенно, — произнес он.

— Так все, что я могу сказать, — гневно заявил генерал, — это — что я умываю руки во всем этом деле, во всем этом деле, во всем этом деле. И если наши мальчики теперь так воспитываются, неудивительно, что страна идет к собакам, к собакам, идет к собакам.

Дверь громко хлопнула за ним. Заведующий обернулся к мальчику с доброй, заискивающей улыбкой.

— Нет сомнения, — сказал он, — что вы раскаиваетесь в этом необдуманном поступке.

— Сэр, да, сэр.

— И вы не сделали бы этого больше?

— Сэр, нет, сэр.

— Так я думаю, — сказал заведующий, — что мы можем отнестись мягко к тому, что, в конце концов, было просто мальчишеской шалостью. А, епископ?

— О, конечно, заведующий.

— Это точно такая же вещь., ха, ха!.. которую вы или я могли бы сделать… гм… в этом возрасте.

— О, вполне.

— Так вы напишите мне двадцать строчек из Виргилия, Мелинер, и мы не будем больше об этом говорить.

Епископ вскочил со своего кресла.

— Мелинер? Вы сказали — Мелинер?

— Да.

— У меня секретарь с такой фамилией. Вы случайно не родственник его, мой мальчик?

— Сэр, да, сэр. Брат.

— О! — сказал епископ.

Епископ нашел Августина в саду, где тот пускал струю раствора китового жира на розовые кусты, так как был большим любителем-садоводом. Епископ положил ему на плечо дружескую руку.

— Мелинер, — сказал он, — не думайте, что я не увидал за этим удивительным случаем вашу скрытую руку.

— А? — спросил Августин. — Какой удивительный случай?

— Как вы знаете, Мелинер, я и преподобный Тревор Энтвистль были принуждены прошедшей ночью по причинам, которые, уверяю вас, были благородны и согласны с самым чистейшим духом истинной церковности, отправиться и выкрасить в розовый цвет статую старого Жирного Хе*меля. Только что сейчас, в кабинете заведующего, мальчик сознался, что это сделал он. Этот мальчик, Мелинер, был ваш брат.

— О? Да?

— Это вы для того, чтобы спасти меня, внушили это признание, не отрицайте, Мелинер.

Августин улыбнулся смущенной улыбкой.

— Это были пустяки, пископ, сущие пустяки.

— Надеюсь, что дело это не вовлекло вас в слишком большие расходы. Насколько я знаю братьев, молодчик этот едва ли отдал бы даром эту благожелательную хитрость.

— О, всего несколько шиллингов. Он хотел три, но я выторговал у него.

— Нелепо, хочу я сказать, — горячо продолжал Августин. — Три шиллинга за совершенно простое легкое дело, как это. Я так ему и сказал.

— Это будет вам возвращено, Мелинер.

— Нет, нет, пископ.

— Да, Мелинер, это будет вам возвращено. У меня нет сейчас при себе этой суммы, но я пришлю вам чек по вашему новому адресу: — Приходский дом, Стипль Меммери, Ханте.

Глаза Августина наполнились неожиданными слезами. Он схватил руку епископа.

— Пископ, — сказал он прерывающимся голосом. Я не знаю, как мне вас благодарить. Но… приняли ли вы в соображение?

— Принял ли я в соображение?

— Жену на лоне твоем, Второзаконие гл. XIII ст. 6. Что скажет она, когда узнает об этом от вас?

Глаза епископа засверкали огнем решимости.

— Мелинер, — сказал он, — поднятый вами вопрос не ускользнул от меня. Но дело в моих руках. Птица небесная может перенесть слово твое, и крылатая пересказать речь твою. Экклезиаст гл. X, ст. 20. Я сообщу ей о своем решении по телефону.

Читателю нужно сжато, сильно, динамично и красочно, в стиле этой главы, написать весь рассказ, чтобы он завершился этим концом. Повествование может быть в тоне легкой сатиры на современные провинциальные нравы. Размер рассказа не более ¹/₂ печатного листа, т. е. 20.000 букв.

После «повального разгрома», учиненного Мелюзгановым, «умный трест» распался. Старика Ералашина, вообще склонного к апоплексии, хватил удар, — у него отнялась вся правая сторона. Но и в этом жалком положении он остался верным себе: пока Митродора Уаровна рыскала в городе по докторам, выискивая такую «панацею» от кондрашки, от которой после двух-трех втираний болезнь мужа «как рукой сняло бы», (ее Ящиков уверил, что такие средства существуют) — Кирик Петрович, Ералашин, лежа на терраске своей «дачки на Оке», занимался «ревизией Эйнштейна».

«Философ из низов» Миней Яковлев, или, попросту — Миняка, варил на примусе «злые припарки», ставил больному банки и старался втолковать своему злополучному «учителю», что вся путаница жизни происходит от двух причин: от вековечной вражды ума с разумом, — раз — и оттого, что ноги не поспевают за головой, — два.

Кирик Петрович, силясь изобразить на одервеневшем лице мудрую улыбку, снисходительно отмахивался здоровой рукой от философии своего «управдачи»:

— При-ми-тив-но, Миняка, — говорил он коснеющим языком. — Твои выводы идут в контру с положениями новейшей науки. Эйнштейн уже доказал, что в мире все условно..

— Не суйте вы мне в нос ваших Эйзенштейнов! Пятьдесят пять лет я сам себе Эйзейнштейн!.. Вы вон весь огород стравили…

— Все условно, Миняка…

— Тьфу, ты, будьте вы неладны! Что тут условного? Кормили вы целое лето ораву дармоедов, а они вам же в шапку наклали… Не то, что там огурчики, или салат, картошку и ту всю слопали. С Верой Кириковной опять же история…

Перекошенное лицо Ералагаина побагровело.

— Миняка! — закричал он, с трудом ворочая языком и путая слова. — Гармовои мпронией тебя напоминаю, не заклинай!.. Нет у меня дочери!.. Нет и не было!..

Миняка усмехнулся.

— Ишь, все слова переиначили. Язык не слушается, а вы все сердитесь. Что нет ее, это я вижу, что не было — это шалишь, мамонишь, брат. Я ее когда-то на руках носил.

— Не можешь ты возвыситься до умозри… тельных… вершин! — с отчаянием восклицал Ералашин.

— Где же нам! — не унимался Миняка. — Мы «умных трестов» не составляли, да и ума-то у нас нет, с одним разумом все доживаем.

— Отстал ты безнадежно, старик.

— А пущай! У меня голова и ноги в одну такту действуют, под один рычаг… А у вас? Ум-то ваш — эвона где! На млечных путях рыщет, вчерашнего дня ищет, а ноги?… В сарайчик, с позволения сказать, и то без моей подмоги не сходите… Так-то… Ну, и не дрыгайтесь, а то припарку менять мешаете…

Митродора Уаровна привезла из города доктора Кошкина, того самого, который в начале лета, попав как-то на дискуссию «умного треста», не нашелся вставить ни одного слова в философский ералаш многоумной компании и только, уходя поздно вечером на пристань, бросил Недоткину:

— Да это обезьянья академия какая-то! Заумный Бедлам!

Пока Кошкин осматривал Кирика Петровича, тот попробовал было сесть на своего конька и воспарить в надзвездные выси, но доктор его сухо оборвал:

— Молчите! В вашем положении разговоры — яд.

Он долго возился над больным, потом сел и молча закурил.

— Я полагаю, доктор… — начал Ералашин.

— Если вы будете «полагать», мне здесь нечего делать. Можете разлагаться дальше в свое удовольствие. Слушайте, что я скажу: удар пустячный, через неделю-две танцевать будете, — ручаюсь. Только при одном условии: не разглагольствовать и не волноваться.

— Но доктор, это для философски мыслящего существа…

— К чорту всякую философию! Растительная жизнь и куцые мыслишки. Три аршина в глубину и три в высь, — вот ваш диапазон. Иначе… увидите, что будет… Или, правильнее, не увидите того, что будет… Согласны слушаться — буду лечить; не согласны… Не раскрывайте рта! Кивните головой…

Ералашин изобразил страдальческую мину и со вздохом кивнул головой.

— Ну и ладно. Слушайте, Митродора Уаровна, идите-ка за мной. Для этого философа самый зверский, самый скотский режим. Пить, есть, спать, дышать. Никакой болтовни, никаких книжек, понимаете? — Они вышли в соседнюю комнату.

— Отчего бы это, доктор? — беспомощно развела руками Митродора.

— «Умный трест» был? Был. Вот вам и разгадка. Глупые люди ни в чем меры не знают… В особенности, когда в философские дебри попадают прямо от кооперативного прилавка…

— Ох, уж этот «умный трест» — вздыхала Митродора Уаровна. — И Верочка нас покинула через него… Этот сманил ее куда-то к текинцам…

— Ничего, по крайней мере, жизнь увидит… Ну, всего хорошего..

Вскоре пришел Ящиков. Его воловьи глаза были красны и мутны, нижняя губа отвисла еще более. Он молча протянул Ералашину письмо, однако Миняка вырвал бумажку и замахал на Ящикова руками.

— Что вы, что вы!.. Им мозги тревожить запрещено… Идите к Митродоре Уаровне, с ней объясняйтесь…

— Миняка… ты, того… — зашепелявил Ералашин.

— А вы — чего? — озлился Миняка. — Или в самом деле в Могилевскую губернию захотели? Ну и помалкивайте в тряпочку. Идите, Ананий Иванович, идите в сад… — Он так и выпроводил Ящикова, не дав вымолвить слова ни хозяину, ни гостю. Ящиков, найдя Митродору, подал ей письмо. Письмо было от Верочки, на конверте стоял штамп «Самара».

— Укатила… — мрачно ронял Ящиков, пока Митродора Уаровна читала письмо дочери. — Пишет, будто я — ошибка ее жизни… и тот, мол, — поправка к этой ошибке… И что она в нем нашла? Топорная работа… А я… А мне… Не придумаю за что взяться… В монастырь что-ли?.. Да нет теперь монастырей… Прочли? Позвольте обратно… Я его на груди хранить буду, как… как весточку из потустороннего мира… Прощайте… — Ящиков направился было к калитке, но вернулся:

— Вот еще что… Возьмите-ка эту веревку у меня… Как в кармане очутилась? — не пойму… Ведь я сюда — пешком… Двенадцать верст… В лесу хотел того, да проезжие мужики помешали… Это за два дня уже третья веревка: одну Шландорин отобрал, другую я сам Гузкину отдал, чтобы не смущала… Впрочем, веревок на свете много… Не поминайте лихом…

Ящиков вышел за калитку. Через минуту плачущая Митродора услыхала его голос из-за изгороди:

— Эти подлецы — Шпандорин и Гузкин— потешаются над нашим «умным трестом». А Кирика Петровича величают — полнокровным идиотом… Вы их на порог больше не пускайте… Да, еще… я там у вас со стены фотографию этого хама, Мелюзганова, стащил… Он вам больше не нужен, а я его из браунинга расстреляю… До свиданья…

На другой день утром нагрянула из города Глафира Викторовна Шорх. Она только что вернулась из отпуска и влетела сияющая и радостная, сильно загоревшая. Она ожидала встретить здесь Мелюзганова. Столкнувшись с Митродорой Уаровной у калитки, Шорх засыпала ее вопросами об «учителе», о беседах, о здоровьи, не давая той вставить слова.

— А как райски чудно на Волге! — закатывала она глаза. — На будущее лето мы обязательно все вместе отправимся отдыхать. И вы с Кириком Петровичем, и Beруня с Ананием Ивановичем, и мы с Meлюзгановым. К слову, что, Андрей Павлович у вас еще не был сегодня?

— Ах, Глафира Викторовна… Вы не знаете еще нашего несчастия… У Кирика Петровича удар… он без движения… А Мелюзганов увез Верочку куда-то к текинцам…

И счастливая улыбка, и сияющее выражение, и даже, кажется, загар, — сразу сбежал с лица Глафиры.

— Позвольте, да как же это так? — лепетала она. опускаясь на скамью.

— Да так… Любовь говорит, да и все тут…

— Ведь это подлость, — всхлипывала Глафира, — ведь он мне… без малого муж… Я алименты буду требовать… Противный отпуск… Противная Волга… Теперь я понимаю, все эго подстроено нарочно… Это заговор… Вы охотились за ним… Ваша Верочка — распушенная девченка… Я жаловаться буду… В самый высший суд подам… Нельзя терпеть такой разврат… Все это ваши собрания незаконные… Сводничество одно… Скажите, какие философы объявились… Идиоты!.. Рвань коричневая!..

Митродора Уаровна только руками всплескивала:

— Глафира Викторовна!.. Голубушка!.. Да побойтесь вы..

— Мне бояться нечего… Это я вам рекомендую!.. Вам и вашей распущенной дочке…

С террасы бежал, размахивая руками, Миняка и радостно кричал:

— Митродора Уаровна!.. Идите-ка, взгляните… Кирик Петрович правой ножкой шевелят… Быстро-быстро, как точильщик… Не верите? Честное слово… Скоро первые шаги делать будут, уж поверьте мне… Вот радость-то!..

Между тем история с «умным трестом» получила в городе всестороннее освещение. Шпандорин и Гузкин, эти современные Бобчинский и Добчинский, «мстили» за то, что лишились даровых угощений на лоне природы. Они бегали но городу, хватали знаковых за полы (а знакомых у них было пол города) и таинственно сообщали:

— Слышали, Ералашин-то? Дофилософствовался до паралича… Лежит без задних ног. А ведь сколько тумана напустил. Чуть ли не весь город самопросветить собирался. В Платоны метил. Вот тебе и академия на дому! Поли, кровный идиот! Из всего «умного треста» не дураком оказался только Мелюзганов, да мы двое, — мы это давно предсказывали…

Явились они и к Недоткину. Тот принял их очень сурово и без всяких околичностей выставил за дверь. Друзья даже растерялись, не зная чему приписать «неприличное» поведение будущего писателя, обычно такого радушного и вежливого. А ларчик открывался просто. Недоткин только что получил от Нины Ручейской письмо, где она ругательски ругала «афериста» Мелюзганова, того самого Мелюзганова, которого она, при памятном объяснении с Недоткиным ночью на берегу Оки, называла своей путеводной звездой. Ручейская писала:

«Если бы Вы знали, как я нравственно подавлена! Этот человек, на время сковавший мои мысли и чувства, оказался негодяем. Оказывается, он был в связи с этой белоглазой немкой — Шорх, и в то же время подготовлял себе новенькую — Верочку Ералашину. Безнравственнейшая личность. Как я могла этого не замечать раньше? Удивляюсь своей временной слепоте и… глупости. Какими чарами этот человек затмил от меня Ваш светлый образ? Заставил меня забыть Ваше искреннее, хорошее чувство ко мне? Я говорю откровенно, — (к чему стесняться?) так как знаю это, ощущаю и ценю… Если можете, простите мне мое временное помешательство и., забудьте… пусть будет так, как будто ничего этого не было… Рука об руку с Вами жизнь еще может еще улыбаться, одной же, без Вашего светлого участия… брр… холодно и жутко… Ответьте мне, что хотите, в каких угодно выражениях, ругайте, унижайте меня, — все равно, только ответьте. Самый факт Вашего ответа я буду считать за прощение и забвение… Не будьте же жестоки к Вашей в прошлом, настоящем и (надеюсь) в будущем — Нине Р»…

Недоткин на письмо не ответил. Перебирая мысленно свои отношения к Ручейской, он обнаружил в них много фальши, мещанства и пошлости.

Вспомнил свою оригинальную «дуэль» с Мелозгановым во время купанья, которая едва не стоила Недоткину жизни. Вспомнил, как Нина легкомысленно и обидно реагировала на это «водяное единоборство» и твердо решил порвать с ней во имя «морального оздоровления», как он сказал сам себе.

Не ответил он и на целый ряд новых писем, последовавших за первым, — писем то умоляющих, то просительных, то угрожающих. Недоткин, не ожидавший от себя подобной твердости, был чрезвычайно доволен собой, хотя прежнее чувство к Нине в нем еще не совсем угасло.

«Так лучше… сразу… — подбадривал он сам себя. — «Если что то еще и осталось, я переборю… непременно переборю… На то я и человек»…

И он переборол.

_____ УСЛОВИЯ РЕШЕНИЯ ЗАДАЧИ № 5.

Первая премия —75 р., вторая и третья — ценными изданиями на сумму 75 р.

В Систематическом Литературном Конкурсе могут участвовать все граждане Союза Советских Социалистических Республик, состоящие подписчиками «Мира Приключений. Рукописи должны быть напечатаны на машинке или написаны чернилами (не карандашом!), четко, разборчиво, набело, подписаны именем, отчеством и фамилией автора и снабжены его точным адресом. На первой странице рукописи должен быть приклеен печатный адрес подписчика с бандероли, под которой доставляется почтой журнал «Мир Приключений». Примечание. Авторами, состязующимися на премию, могут быть и все члены семьи подписчика, а также участники коллективной подписки на журнал, но тогда на ярлыке почтовой бандероли должно значиться не личное имя, а название учреждения или организации, выписывающей «Мир Приключений». Последний срок доставки рукописей — 1 августа 1929 г. Поступившие после этого числа не будут участвовать в Конкурсе. Во избежание недоразумений рекомендуется посылать рукописи заказным порядком и адресовать: Ленинград, 25, Стремянная, 8. В Редакцию журнала «Мир Приключений», на Литературный Конкурс.

ДВОЕ мужчин следили друг за другом.

Уже десять дней носило их в море в небольшой лодке по воле ветра. В лодке было немного корабельных сухарей и два боченка с водой. Накануне вечером они доели сухари и сегодня утром начали второй боченок с водой. Вначале они распоряжались водой легкомысленно, но потом, по взаимному соглашению, посадили себя на чашку воды в день, — половина этой порции утром, половина — в полдень.

Десять дней! Элдриг спрашивал себя, не десять ли лет прошло с тех пор, как «Морской Король» пошел ко дну, а он и матрос Одвик стали следить друг за другом. Каждый час был хуже предыдущего, терпеть дольше уже стало казаться невозможным и Элдриг начал думать, что самое лучшее — броситься через борт в море.

Мелькнувший в воде плавник акулы удержал его от этого и с потом ужаса на лице Эрлдриг продолжал страдать, как никогда не думал, что человек может страдать. А, ведь, он видел много страданий. Элдриг был врач.

Небосвод был подобен опрокинутой металлической чаше безжизненного голубого цвета. На дне чаши был раскаленный шар солнца, изливавший свирепый зной, какой-то липкий жар, высасывавший жизненные соки из тел двух людей в лодке. Лодка поднималась и опускалась, как бакан; ветра не было. Океан был похож на тусклый остеклянившийся глаз больной собаки. Он был таким уже десять дней.

Элдригу казалось, что день придавил его тяжестью своего зноя. Голова его точно была заключена в футляр из раскаленного металла. Глаза его горели, губы потрескались и язык стал таким толстым, что едва помещался во рту. Тело жаждало влаги, все нервы трепетали ог этого неудовлетворенного желания. Когда он дотрагивался до уключин, они были раскалены. Когда он оглядывался кругом, он видел только тяжелое колыхание волн и пылающую кайму горизонта Когда он смотрел прямо перед собой, он не видел ничего, кроме бочки с водой, а за ней матроса Одвика.

Элдригу не было бы так неприятно, если бы здесь сидел кто-нибудь другой. Или если бы Одвик был человек другого типа. Потому что сначала вражда Элдрига к Одвику была просто враждой одного определенного типа к другому. Теперь она стала непримиримой и личной.

Когда Элдриг смотрел на руки Одвика, он вспоминал, как они отличаются от его рук. Руки Одвика были крупные, волосатые и мозолистые. Они были невероятно грязны. Ногти были обломаны и ободраны, а суставы превратились в узлы сухожилий и костей. Руки Элдрига были длинные, тонкие, быстрые и ловкие в движениях. Они были безукоризненно белые, пока солнце этих последних десяти дней не покрыло их густым золотистым загаром. Это были умные, гибкие живые руки; сильные, красивые, аристократические руки; руки человека, умеющего обращаться с тонкими инструментами.

Полученные отсюда выводы были достаточно ясны. И чем больше он думал, тем яснее они становились.

Он хотел было изложить эти выводы Одвику, — не мог же человек не понять их, если у него была хоть капля разума, — но достаточно было одного взгляда на его тупоумное лицо и тусклые, невыразительные глаза. Попытка была бы бесполезна. Он продолжал повторять выводы самому себе.

Он был Стефен Элдриг, невропатолог из Нью-Иорка. Репутация его была международной и он этого заслуживал. Он был не из тех, которые постоянно думают о своих совершенствах, его взгляд на жизнь был всегда слишком отвлеченный и аналитический, но было признано всеми, что он одна из звезд в своей специальности. В Париже был Лессеж, в Вене — Штраус, в Лондоне — Конвей и Элдриг — в Нью-Иорке.

Элдриг всегда говорил, что разум неоценим в мире, управляемом страстями и страхом. В мире, состоящем большею частью из таких отрицательных типов, как, например, этот человек, Одвик, сидевший по другую сторону боченка с водой. По крайней мере с дюжину лучших умов десятилетия спокойно отдавались в руки Элдрига и он спас каждого из них. К нему обращался и сенатор Рингольд, экономист Фенвик, иследователь Энтрим, финансист Эрмитэдж, артист Диллон.

Одвик же, вероятно, всю жизнь был матросом на корабле. Вероятно, он знал, как распределяется на корабле груз. Нет сомнения, что у него достаточно соображения, чтобы исполнить приказание, которое ему прокричит помощник штурмана. Может быть, он был знаком и с другой незатейливой работой. Короче говоря, такие как он миллионами толпились во всех концах земли, и руки и тела их были к услугам каждого, у кого в кармане есть доллар.

Их — миллионы! А Стефен Элдриг— один!

И все же, если он изложит эти доводы этому тупому дураку, тот будет продолжать настаивать на своих «правах» на половину воды в боченке. Его право! Это было нелепо, как Элдриг и доказал себе за последние пять дней. Большинству людей было свойственно придавать своей личности слишком много значения в ходе вещей. Несколько часов без воды — и все было бы кончено. И человек умер бы с прекрасным утешением, что его отказ от своих ((прав», — глупое выражение! — удвоил возможность значительно более высокому интеллекту остаться в живых и продолжать свою важную работу в мире. Ведь, нет сомнения, что это все так просто, как задача элементарной арифметики.

Ну, что ж, был и другой выход…

Сначала мысль эта была отвратительна чистой, незапятнанной ясности его мозга, и он только постепенно подходил к ней. Он даже раздражался сам на себя, что не сразу ей подчиняется, раз он был так прав. Его противодействие этой мысли было, как он сам сознавал, как бы уступкой морали настоящего времени. Нельзя без борьбы сбросить с себя цени условностей.

Но в этот день, когда солнце в белом пламени зноя прошло зенит, оборвалась последняя ниточка противодействия мысли, которая должна была освободить его. В голове он испытывал чувство напряжения. Сейчас уничтожится последняя ниточка и он укроется в полнейшей и великолепной ясности ума, для которой чужды чувства и мораль.

Элдриг склонил голову на руки, но не спускал глаз с матроса Одвика. На тупоумном лице человека он не видел и тени подозрения. Одвик наблюдал за ним просто потому, что не на что больше было смотреть.

Прошло некоторое время и вдруг Элдриг почувствовал какую-то бодрящую легкость, какой-то экстаз. Он сейчас же понял, что это освобождение, которого он ждал. Ему хотелось откинуть назад голову и разразиться смехом, но он подавил в себе это побуждение. Он не должен смущать Одвика. Настало время действовать.

Да и лучше было не медлить. Приблизительно втечение последнего часа он наблюдал тревожные симптомы в связи со своим чувством зрения. Ничего серьезного, конечно. Просто слишком ярко светило солнце. Предметы как будто перемешались или совершенно исчезали. Например, боченок с водой стоял посреди лодки, потом он исчезал и Элдриг видел только дно лодки. Потом вдруг боченок точно появлялся там, где сидел Одвик, а матрос исчезал. Потом Одвик появлялся на месте боченка. Неприятно, конечно, но ничего серьезного. Просто оптическая иллюзия, созданная слепящим светом солнца. Но все же чем скорее он сделает то, что хочет сделать, тем лучше.

Одвик дремал. Этим нужно воспользоваться. Элдриг пошарил на дне лодки и достал складной нож. Открыл его и провел пальцем по лезвию. Острый, как бритва. Отлично! Он знал, в какое именно место нужно ударить. Тогда одно быстрое движение — и Одвика не станет.

Шаг за шагом, он медленно стал двигаться в лодке вперед, осторожно, бесшумно, не нарушая даже ритмических подъемов и опусканий суденышка. Еще шаг и он будет в расстоянии, нужном для удара. Еще одно движение… Тело его напряглось. Он занес руку.

— Ах!

Дело было сделано.

Элдриг опустился назад на свое место на носу, потирая руки одну о другую. Он был удивлен простотой происшедшего и бранил себя, что не сделал этого раньше. Раздался плеск, сверкнули один или два рыбьих плавника и слегка закраснелась вода. И все было кончено. Элдриг взглянул на часы на руке.

— Пять часов! — пробормотал он.

В доказательство своей выносливости он подождет до шести часов и только тогда выпьет полную чашку воды по случаю своего освобождения от цепей условной морали.

После этого он добросовестно будет придерживаться порции, которую они с Одвиком назначили себе.

Когда солнце начало опускаться на западе и дневной зной стал ослабевать, муки жажды, терзавшие Элдрига, утихли. Скоро он, вообще, почти перестал ощущать жажду. Его охватило восхитительное чувство благодушия. Точно сильное наркотическое средство перенесло его в сад его мечтаний. Ему казалось, что он парит в воздухе. Он до бесконечности мог воздерживаться от воды. Как странно была создана человеческая природа! Когда человеку хотелось чего нибудь, он этого не получал. А когда это было у него под рукой, он уже не желал этого.

Он не испытывал сожалений о том, что сделал. Почему бы ему испытывать их? Если бы положение было обратное и разум Одвика превосходил бы его разум, Элдриг спокойно бы стушевался. Это был вопрос обыкновенного здравого смысла. Личного туг не было ничего. Жаль было, что Одвику пришлось умереть, но это было необходимо.

Элдриг снова посмотрел на часы.

— Шесть часов!

Слегка улыбаясь, он направился к боченку, стоявшему посреди лодки. Он сделал шага два, как вдруг остановился с холодеющим сердцем. Он быстро заморгал глазами и потер их обратной стороной руки. Оно все еще было там! Элдриг отступил. А! Оно исчезло. Оптическая иллюзия, конечно!

Снова двинулся он вперед и снова остановился с этим расслабляющим холодом на сердце. Он слегка отступил. Оно исчезло. Тогда он двинулся вперед. Вот оно снова тут!

Холод на сердце превратился в леденящую руку. Дрожь страха пробежала по спине Элдрига. То, что он видел, конечно, было иллюзией, но Это действовало на него, как материальная реальность. Он не мог, он не смел приблизиться к боченку, пока это было тут. Дрожа он снова опустился на свое сидение на носу.

Фигура матроса снова исчезла. Как будто бы что-нибудь могло доказать, что это была иллюзия и что он видел не самого Одвика… Одвика! Что это он говорит! Как это может быть Одвик, когда этот человек умер? Но если это всего только иллюзия — это была, была иллюзия! — то почему ясе эта фигура давала ему ощущение материального присутствия?

Это не может быть Одвик. Не может быть! Одвик умер. Чтобы увериться в этом, он стал вспоминать подробности исчезновения Одвика.

Одвик дремал… он подкрался с ножом в руке… тело его напряглось и он замахнулся. Потом он перекинул тело Одвика за борт. Блеснули плавники рыб и заалела вода. О, да, Одвик умер, в этом не было сомнений.

Элдриг сильно встряхнулся и смочил высохшие губы кончиком языка. Жажда его возвращалась.

— Это только иллюзия, — прошептал он.

Голос его совсем не был похож на его голос. Он медленно двинулся вперед, шаг за шагом.

— Ах! — сорвалось с его губ.

Оно снова было там, сидело на бочонке, все с таким же тупоумным лицом, но глаза… «иллюзии» казались менее тусклыми и невыразительными, чем были прежде. В них был точно упрек? Глупости! Человек этот умер.

_{Элдриг смочил губы копчиком языка. Оно было снова тут и сидело на боченке}

Он попытался пройти вперед, но чье-то присутствие на боченке удерживало его, точно это была материальная реальность и упиралась в его грудь материальными руками. Минуту он боролся изо всех сил с тем чем-то, что удерживало его. Потом, обессиленный, упал на нос лодки.

— Это не может быть Одвик! Одвик умер! Умер!

Элдриг произносил эти слова пронзительным голосом, тер руками глаза, раскачивался из стороны в сторону. Потом он взял себя в руки. Так не годится. Такой одаренный человек, как он, боится тени! Это было нелепо! Да ему и вода нужна. Эта ужасная жажда снова терзала его.

Напрягая всю волю, он стал пробираться вперед. Минуту спустя, он уже сидел на носу, прижимая руки к искаженному ужасом лицу, сдерживая рыдания.

— Он не может помешать мне взять воду, — дрожащим голосом шептал он. — Он не может: его нет здесь, нет!

Теперь солнце было на краю горизонта. Пламенные и золотые знамена раскинулись по опрокинутой чаше небосклона и с башен из облаков развевались лиловые и сиреневые флаги. Воздух стал немного свежеть.

Элдриг снова овладел своими придавленными ужасом чувствами. Как он мог дойти до такого состояния? Где ясный разум, которым он всегда так гордился? Он должен встать лицом к лицу с положением, как это сделал бы каждый здоровый человек. Каждая задача имела свое разрешение. Он и тут должен добиться разрешения. Ах! так было лучше. Он уже снова владеет собой.

Одвика больше нет. Элдриг снова перебрал в памяти подробности его исчезновения. Нож… движение вперед… плеск воды. Все это было неоспоримо. Отлично. Спиритический феномен, как благоразумное объяснение того, что он видел, был тут, конечно, невозможен. Он — ученый и материалист. Такому разуму, как его, отвратительны были Конан Дойль и его спиритические глупости. Это напоминало ему первое предположение: чье-то присутствие на боченке было ничто иное, как оптическая иллюзия, вызванная раскаленными лучами солнца!

Отлично! Но как ему справиться с иллюзией, которая не подпускала его к боченку с водой?

Это и было его задачей и он должен найти разрешение ее, потому что жажда делала его существование невыносимым. Глазные яблоки его были точно горячие уголья, упавшие в его голову прямо из кузницы. Мозг его казался жидким металлом, что превращало всякую мысль в пытку. Темнеющее лоно океана призывало его… Если бы не эти мелькающие в воде плавники!

Прошло некоторое время. Элдриг так был занят разрешением своей задачи, что не заметил приближения ночи. Небо пылало тусклым пламенем умирающих в печи углей. Темные тона ночи поползли по небосводу. Звезды зажигали свои лампочки. Робкая золотая луна выглянула из-за края восточного горизонта. Элдриг вдруг заметил этот переход дня в ночь и в это время его осенило разрешение задачи. Почему не подумал он об этом прежде?

Иллюзия была расстройством зрения, последствием ослепительного блеска солнца. Значит, темнота исправит это. Если глаза его отдохнут за ночь и он, быть может, хоть немножко заснет, утром его зрение будет нормальным. Но он не должен до рассвета приближаться к боченку с водой. Возвращение иллюзии может помешать его выздоровлению. Воздух будет немножко посвежее. Э^го поможет ему перенести ожидавшие его часы мучительной жажды.

Как здраво мыслил его мозг.

Элдриг охватил измученную голову руками и сжал ее изо всех сил. Он закрыл глаза. Он ждал.

Луна выплыла в бесконечную пустоту ночи, как золотой корабль в багряное море. Прошел час. Воздух стал прохладнее, только немного прохладнее. Воздух был как внутренность печи, огни которой были затушены на ночь. В воздухе чувствовалась какая-то напряженность.

Элдриг все ждал. Он вздрагивал по временам и стонал. Казалось невозможным, чтобы так продолжалось. Но он все-таки ждал. Он сам не знал, чего он ждет.

_____

Элдриг, вероятно, немного заснул под утро.

Он ощутил красноватый свет на востоке. Потом перевернутая чаша небосвода стала светлеть. Кроваво-красное солнце выползло из-за горизонта, как китайский дракон, являющийся на празднество. Элдриг нашел, что реальность нового дня гораздо отвратительнее кошмара, от которого он проснулся. День этот будет повторением десяти предыдущих дней. Тихий плеск волн о борт лодки; ритмическое поднятие и опускание лодки; небо, похожее на внутренность раскаленного медного колокола. Зной солнца…

Элдриг устремил глаза на боченок посреди лодки. В нем была вода, а вода — это жизнь. Нужно было только пробраться к боченку и взять его. Но бесжалостный белый свет дня поколебал его уверенность в то, что поддерживало его всю эту ужасную ночь, — в то, что утром зрение его снова будет нормальным. Ему было страшно, он чувствовал, что если иллюзия снова появится, он не в силах будет сделать новую попытку.　

Измученный жаждой, он продолжал сидеть на носу лодки. Его глаза с покрасневшими веками были устремлены на боченок. Язык его высовывался изо рта, на раскрытых губах было немножко пены. Щеки его были бескровны и провалились.　

Когда солнце поднялось над горизонтом и на глаза Элдрига легли косые полосы зноя, перед ним встали видения горных потоков, мчащихся в прохладные ущелья, звенящих ручейков, тихих озер, обрамленных высоким тростником… Он видел себя идущим по горло в ароматной воде.

В боченке была вода. Она будет нектаром для его пересохшего горла. Он должен взять эту воду! Одвика нет! И все же…

С криком, который он напрасно старался подавить, Элдриг закрыл глаза и стал бить себя руками в грудь. Этими умными, опытными руками, которые могли вести лезвие вдоль волоска, отделявшего жизнь человека от смерти. Огромным усилием он снова забрал себя в руки. Что бы ни случилось, главенствовать должен его ясный разум. Фраза эта имела успокоительное действие. Ах, так будет лучше. Вот он опять владеет собой.

Он должен достать воду. Шаг за шагом он снова двинулся к центру лодки. Все его горящее тело облил холодный пот. Ужас заставлял его вернуться, но воля двигала вперед его дрожащие ноги. Еще два шага…

Его там не было!

С губ Элдрига сорвался крик. Он был возрожден. Он протянул руки, схватил ими боченок и торжествующе выпрямился. Он победил. Он будет жить. Восторжествовал его здоровый разум. Здоровый… здоровый… аах!

Он остановился. Сердце его похолодело. Он встряхнул боченок. Лицо его стало мертвенно-бледно. Он смотрел на место, где должна была быть втулка. Ее там не было. Не было. Она лежала на дне лодки.

Крик поднялся к его губам. Но крик этот никогда не прозвучал. Что-то сорвалось в его голове, в его ясной голове. Потом жизнь покинула его и, все еще держа в руках боченок, он упал через борт лодки.

Блеснули плавники рыб. Вода слегка покраснела.

_____

Матрос Одвнк потер глаза и кивнул головой.

— Вот и конец ему! Да и лучше так-то! Совсем спятил. Ткнул ножом в боченок, а потом махал руками будто бросал что-то акулам. Смотреть было тошно. Этим белоручкам лучше сидеть по домам, никуда они не годятся. Мир-то вертят эти волосатые руки, уж поверьте Ральфу Одвику. Он знает!

С этими философскими рассуждения матрос Одвик вынул из-под себя боченок с водой, на котором сидел.

— Хорошо, что я сидел на полном боченке, а дал ему пустой, не то он бы унес с собой всю воду до капли… Ну, а это, пожалуй, ветер с гор, как говаривала моя старуха-мать.

Одвик взял в руки жестяную чашку. Он приоткрыл втулку и вода закапала в чашку. Когда чашка наполнилась, Одвик вставил втулку обратно и поднял полную до краев чашку ко рту.

— На этот раз я угощу себя полной чашкой. За ваше здоровье, почтенный, где бы вы ни были. Надеюсь, что там не так горячо, как здесь.

Но не успел Одвик пригубить, как он бросил чашку на дно лодки. С губ его сорвался крик, глаза вылезали из орбит и он вытянул вперед большие волосатые руки.

На западном горизонте вился дымок. Спасение было близко!

Надо решить три помещенных здесь задачи №№ 40, 41 и 42. Качество решений оценивается очками, согласно указаний в заголовках самих задач. Еще полочка дополнительно может быть прибавлено за тщательность и аккуратность в выполнении решений, при соблюдении, конечно, всех требуемых условий. Те участники конкурса, которые соберут в сумме наибольшее число очков, премируются следующими 10 премиями (при равенстве очков вопрос решается жребием):

1 я премия. Собрание сочинений Вересаева в переплетах.

2-я премия. Сочинения Э. Ростана в переплетах.

3-я и 4-я премии. «Гений и творчество» — проф. С. О. Грузенберга — Основы теории и психологии творчества.

5-10-я премии. Любые издания П. П. Сойкина на сумму до 2-х рублей.

Все решения по конкурсу должны быть изложены на отдельном листе, сверху коего должны быть указаны фамилия, адрес и № подписного билета (или взамен того наклеен адрес с бандероли, под которой получается журнал). На конверте нужно делать надпись «В отдел задач».

Срок присылки решений — 4 недели со дня отправки настоящего № журнала из Ленинграда.

Обстрел шах-доски турами.

Задача № 40 — до 4 очков.

На части шахматной доски из 4X4 клеток надо расставить четыре туры так, чтобы они поражали бы все взятое поле. Но при этом ни одна тура не должна находиться под ударом со стороны других фигур.

Требуется: 1) найти все возможные решения; 2) выделить в числе решений основные, необратимые в другие путем последовательного поворачивания доски на четверть круга и выворачивания доски «наизнанку» (или отражения в зеркале); 3) указать какой-нибудь метод решения задачи, убеждающий о количестве всех решений.

Примечание. Тура (ладья) передвигается по доске на любое число клеток в направлении исключительно прямых рядов (как горизонтальных, так и вертикальных).

_{Одно из решений.} _____ Так ли это?

Задача № 41 — до 3 очков.

…«Очутившись среди необозримых льдов, перемежавшихся кое-где полыньями, я прежде всего хотел утолить жажду. Взял в рот кусочек льда… брр… так солоно и кисло, что жажда только усилилась. Стал карабкаться на айсберг, на уступ которого меня забросила судьба. Однако из-за крутизны и скользкости склона за целый час я сумел подняться не более, как на 10 метров. А до вершины было еще в 3–4 раза выше. Тогда я решил произвести восхождение с обратного склона и, нырнув под айсберг, благополучно вынырнул с другой стороны»…

Все ли правдоподобно описано в этой выдержке из дневника? Какая и в чем неувязка?

Солнце на полюсе.

Задача № 42 — до 3 очков.

Всем известно, что в полярных странах не бывает суточной смены дня и ночи, а есть полугодовой день и полугодовая ночь. Опишите точнее, как представляется для наблюдателя, расположенного на северном полюсе, смена ночи днем и дня ночью? Изобразив на бумаге круг, — видимый горизонт для этого наблюдателя, — обозначьте на такой схеме, откуда и когда показывается солнце, как движется оно в первые 5–6 дней после появления на горизонте первого солнечного луча, как ходит потом и когда и где именно наступает для солнца переломный момент — вторая половина полярного дня. На другой такой же схеме покажите смену дня ночью.

_____ КОНКУРС № 9.

Редакция вынуждена принести извинения тем подписчикам, которые прислали свои решения на этот конкурс до середины февраля с. г.: решения затерялись по вине редактирующего отдел задач.

Розыгрыш конкурса откладывается на срок втечепие трех недель после отправки этого номера из Ленинграда, — с тем, чтобы все желающие вновь прислали решения. Редакция располагает сейчас решениями только от следующих подписчиков: №№ 471, 2992, 4128, 1064, 9104 и квит. 000512.

_____

Издатель: Изд-во «И. П. Сойкин»

Редактор: Редакционная Коллегия.

Ленинградский Областлит № 32125.

Зак. — № 1134.

Тираж — 30.000 экз.

2-я типография Траспечати НКПС. — Ленинград. Ул. Правды, 15.

«Дообский маяк». — «Дебют Черного Круга». — «Месть шамана». — «Колумбы бездны». — «Мечтатель». — «Конец мира». — «Пешка». — «Две ночи». — «Маленький человечек». — «Индейка». — «Обвал». — «Волки». — «Суббота». — «Утки». — «Холера». — «Редкий поединок». — «Джентльмен из Чикаго». — «Месть профессора Кальберта». — «Ревизор». — «Под землей». — «Неожиданная встреча». — «Пятна». — «Две чести». — «Кровь». — «Тигр-поросятник». — «Поединок». — «Дорогая игрушка». — «Четыре туза». — «Нпкишино зимовье». — «В горах». — «Пуля-обманщпца» — «От фантазии к жизни— или наоборот». — «Все случай». — «Цветок мистера Хеопса». — «Волк-мститель». — «Феофано и Анемас». — «Изобретатель». — «Шторы». — «Амурский хищник». — «Поэтический припадок». — «Сдвигающиеся скалы». — «Последнее дело». — «Басмачи». — «Выстрел». — «Все к лучшему». — «Таити». — «Еще одно событие». — «60 рублей». — «Медвежий праздник» — «Пограничные фрукты». — «Спиртовой конвейер». — «Урок радиотелеграфии». — «Предки китайченка Ти-Фан-Тай». — «Жемчужина Миманото». — «Таинственный гость». — «В зимнюю ночь». — «Таблетки мадам Пик-Пок».

Ф. К. (Москва). — Вы спрашиваете, почему мы не взяли из журнала «Strand» роман, который Вам понравился и который редакция этого английского ежемесячника так расхваливала. Вкусы — различны, и взгляд на литературный материал у русского редактора один, а у английского — другой. Вот в мартовском номере Strand‘a дважды, с особым выделением и настойчивостью рекламируется «День с Чарли Чаплиным» американского писателя К. Берковичи, который редакция напечатает в апреле. Этот же самый очерк мы поместили уже в январьской книжке «Мира Приключений», считая его любопытным, но не придавая ему большой ценности: он напечатан в заключение номера, на самых последних страницах его. Может быть по этому маленькому примеру Вы поймете идеологическую разницу во взглядах русского ежемесячника и английского.

В. А. Б. (Москва). — Вы пишете, что до 17 лет прожили на Кавказе. Нам понятно поэтому, что у Вас могло сохраниться горское произношение и Вы говорите и вместо ы. Но русской, и студентке притом, нужно хотя бы на письме научиться правильному употреблению букв. Иначе звучит юмористически; «ужас сковивает душу»… «тело, готовое к прижку»… «я спрыгиваю вниз»… и т. д. «В горах» — не беллетристическое произведение, а случай из хроники, который мог печально окончиться для молодого автора.

B. З. (с. Таштым). — Вы не рассчитываете на помещение рассказа обычным порядком и надеетесь только на случай, что у нас, быть может, нет вообще ни одного рассказа и мы воспользуемся Вашим потому, что «на безрыбьи и рак — рыба». Конечно, Вы ошибаетесь. В портфеле Редакции много хороших произведений, и недостатка в литературном материале мы никогда не ощущаем. Поэтому ни Вам, ни другим авторам не следует ставить себя на рачье положение. Вы пишете еще, что Вас нигде не печатают, потому что у Вас тяжел слог. Мотив неправильный. Ваш стиль далеко небезупречен, но у Вас есть несомненные литературные проблески, и рассказ «Последнее дело» мы не берем главным образом по причине идеологической. Все Ваше повествование посвящено исключительно жутким картинам деятельности бандита и не освещено надлежащим образом.

C. В. Т. (Киев). — В рассказе «Пятна» психология правильная. Работали Вы вдумчиво, но нет яркости и силы в изложении. Ведь, даже если Вы на словах передаете знакомым какое-нибудь происшествие, и то нужно уметь выделить его характерные стороны, самыми оборотами речи подчеркнуть сильные места.

Автору рассказа «Кровь». — Тема не плохая, но — странно, что Вы совсем не чувствуете Дагестана, на фоне которого развивается действие. У нас был как-то помещен рассказ, менее литературный, чем Ваш, но он горел своим ярким колоритом. Это было его главное к подкупающее достоинство. Попробуйте поработать и пришлите еще что-нибудь.

С. В. И. (Самара). — «Дорогая игрушка» написана довольно гладко, есть проблески литературности. Ошибка автора в том, что он взял иностранную жизнь, о которой знает понаслышке и из прочитанных романов. В результате — длинноты, бледность. Чтобы рассказ удался, нужно выносить его в себе, почувствовать его родным ребенком, а не случайным гостом.

Северине… — Ваш рассказ «Изобретатель» — отвратительная и даже не умная порнография. Если бы не адрес, трудно было бы верить, что автор — женщина.