С затаенным волнением смотрел он на быстро вертящееся колесо рулетки. Вот оно начинает вертеться все медленнее и медленнее, видно, как прыгает шарик по перегородкам… вот оно остановилось… — «23»… — крикнул крупье. Ларделли не верил своим ушам, — он выиграл тридцать шесть тысяч франков. Но дальше пошло значительно хуже, выигрыши выходили маленькие, проигрыши были большие; от выигранных тридцати шести тысяч давно уже ничего не оставалось, но Ларделли, ни о чем не думая, брал все время из пакета с казенными деньгами, с какой то упрямой уверенностью ожидая, что с минуты на минуту счастье возвратится к нему…

Через полтора часа он выходил из казино… Во рту он чувствовал горечь, в висках стучало, в голове была какая-то пустота… От миллиона казенных денег не оставалось ни франка… Он шел по саду без определенной цели, думая лишь о том, что неправильно играл: — «зачем было ставить на четыре номера, когда надо было просто поставить на номер, а затем играть на дюжины или на колонки… нет, или лучше…» И он снова начинал обдумывать разные игры.

Между тем почти совсем стемнело. В саду зажглись большие электрические фонари, а на темном небе загорелись бесчисленные звезды; повеяло прохладой. Жаркий день сменился теплым, тихим вечером… Ларделли сел на скамейку и понемногу стал приходить в себя. Но чем более он успокаивался, тем более отчетливо рисовался ему весь ужас его положения. Пополнить растраты он не сможет, так как все его состояние не достигнет и десятой доли проигранной суммы. Через несколько дней все обнаружится. Его отдадут под суд и присудят… Но не все ли равно к чему его присудят… Довольно того, что доброе имя его будет замарано навсегда; так улыбавшаяся ему служебная карьера окончена; но самое ужасное и ничем непоправимое — это любовь к Лучии, к его дорогой, златокудрой и черноокой Лучии… Разве согласится когда-нибудь старый гордый граф отдать свою дочь за преступника… Да и она сама… захочет ли она знать человека, который опозорил себя, который так надсмеялся над ее любовью. Да, жизнь его разбита бесповоротно, и будущее, кроме горя и позора, ничего не сулит ему… Но, к счастью, есть еще один исход, — на крейсере, в его каюте, лежит заряженный револьвер. Приставить его к виску, нажать гашетку… и в одно мгновение все кончено; ни страданий, ни угрызений совести, ни бесплодных сожалений…

Ларделли встал и раза два прошелся взад и вперед по площадке, чтобы окончательно успокоиться и вернуть себе самообладание.

Но как ни старался он утвердиться в принятом решении, он не мог помириться с мыслью о самоубийстве. — За что? — думал он, — я, еще утром веселый и счастливый, из-за какого-то глупого увлечения должен покинуть этот мир, где все мне так улыбалось!

Ведь это бессмысленно, противоестественно. Прежде средневековые рыцари грабили проезжавших около их замков, но их и называли разбойниками… А теперь? Разве не происходит тоже самое? Ведь это тот же грабеж. Только способы ограбления стали более утонченными. Это те же разбойники, только нет на них управы, нет способа укротить их алчность. Золото! Золото!.. Велика твоя власть и нет силы, которая могла-бы противиться тебе. Как нет силы, — думал он через минуту, — а вот сейчас, в виду этого разбойничьего вертепа, этого капища золотого тельца, разве не находится такая сила — мой крейсер, с его 12-ти дюймовыми орудиями? Стоит мне отдать приказ открыть стрельбу, и через несколько минут от этого величественного здания не останется камня на камне… Куда-же, золото, денется твоя сила, и что останется от твоей власти?! Им овладела какая-то тупая ярость, затуманившая его сознание. Отомстить им, этим выродкам цивилизации, наказать за их бездушную алчность и отомстить не только за себя, но и за всех несчастных, погубленных ими.

Его лицо преобразилось… Это не был уже повергнутый в уныние и павший духом слабый человек. Теперь в нем всякий бы узнал доблестного капитана, известного своей смелостью и решительностью всему итальянскому флоту.

Быстрыми шагами направился он к зданию игорного дома и властным голосом приказал первому попавшемуся служителю, одетому в расшитую галунами ливрею, провести его к одному из директоров.

Почтительно поклонившийся служитель повел его по широкой мраморной, устланной коврами лестнице, потом через запасную залу, теперь совсем пустую, остановился перед дверью и понес его карточку к директору, который тотчас же попросил Ларделли к себе в кабинет. Ларделли вошел в просторную, богато убранную комнату, с окнами, выходившими на море. При его входе директор, средних лет толстый господин, сидевший за большим письменным столом, привстал, слегка поженился Ларделли, указав ему на большое кожаное кресло, стоявшее около стола, и любезно спросил:

— Чем могу быть полезным?

Но Ларделли не сел, а резким и внушительным голосом сказал:

— Я командир итальянского крейсера, который сегодня утром пришел сюда…

— Как-же, как-же, — прервал его директор, — мы уже любовались вашим прекрасным судном и приветствовали приход его в наши воды…

— Не прерывайте меня, — остановил его Ларделли, — сегодня утром я прибыл сюда, а днем играл в вашем казино в рулетку и… проиграл миллион франков.

— О!.. — воскликнул директор, — миллион — это большая сумма.

— Да, — подтвердил Ларделли, — миллион франков. Но, хуже всего, что эти деньги были не мои, а казенные…

Директор развел руками, как бы желая показать, что он вполне сочувствует, но — что это не его вина, и хотел что-то сказать.

Но Ларделли не дал ему произнести ей слова и резким, прерывающимся от волнения, голосом продолжал:

— Вы понимаете, что значит проиграть миллион казенных денег!.. Понимаете, что я теперь погиб… Все кончено для меня… Я возвращусь на крейсер и застрелюсь… Но, перед тем, чтобы застрелиться, прикажу бомбардировать казино… Из двенадцати-дюймовых орудий.. Понимаете?.. Через десять минут от вашего разбойничьего гнезда остается одни обломки… Все будет разнесено… камня на камне не останется… Жертв я не хочу, не хочу, чтобы погибли невинные… Распорядитесь скорей очистить здание.

При этих словах директор подскочил из своего кресла, и даже лысина его покраснела.

— Вы шутите капитан, — сказал он, задыхаясь от внезапно охватившего его волнения.

— Какие ту! шутки, чорт возьми!., до шуток ли мне теперь!.. Говорю вам: торопитесь очистить здание… Или, может быть, вы думаете, что меня не послушают. Ну, так вы не знаете, что значит дисциплина на военных судах… Будьте спокойны, приказ мой будет исполнен в точности…

— Но, monsieur, — вскричал директор, — вы сумасшедший. Я позову людей, я велю вас арестовать, я…

— Перестаньте, — возразил Ларделли, — кто вам поверит? Вот тогда я скажу, что пошутил, и над вами-же будут смеяться. А я вернусь на крейсер и все-таки открою стрельбу.

— Но вы ответите… это ведь преступление… вас…

— Довольно, — крикнул Ларделли, — ничего я не боюсь, все равно пущу себе пулю в лоб, пусть делают потом, что хотят… благодарите, что я еще вас предупредил…

И с этими словами он повернулся и направился к двери.

— Постойте, — остановил его директор, — погодите, нельзя-ли придумать что-нибудь, найти какой-нибудь выход… ведь невозможно же, в самом деле, допустить…

Ларделли остановился около дверей.

— Нет, — сказал он, — это решение бесповоротно… впрочем… — задумался он на мгновение, — пожалуй, есть выход, — отдайте мне сейчас миллион франков, немедленно, сейчас-же. Тогда я пощажу ваш притон.

— Monsieur, — жалобным тоном простонал директор, — но я один не имею даже права сделать это. Нужно созвать других директоров. Наконец, миллион — это огромная сумма!..

— Не желаете? Как угодно, — прервал его Ларделли и взялся за ручку двери.

Его решительность произвела на директора ошеломляющее впечатление. Он как будто потерял в это мгновение способность соображать. Ему мерещились направленные на казино жерла двенадцати-дюймовых орудий… Перед глазами встала картина ужасного разрушения. — Этот безумец способен на все, — мелькнуло у него в голове, — нужно во что бы то ни стало предотвратить несчастье, какою угодно ценою помешать ему. Он подскочил к Ларделли, схватил его за руку и не проговорил, а скорее прохрипел:

— Стойте, я согласен, получайте миллион франков… и, открыв стоявший тут же большой несгораемый шкаф, вынул него пачку банковых билетов и передал ее Ларделли. Тот наскоро пересчитал деньги, положил их в карман и сказал с насмешливой улыбкой:

_{Директор казино вынул пачку банковых билетов и передал капитану.}

— Благодарю вас, господин директор, можете быть спокойны за участь вашего заведения, — после чего, слегка поклонившись, вышел из кабинета.

Через некоторое время в директорском кабинете собрались представители администрации рулетки и, перебивая друг друга, стали осыпать толстого директора упреками.

— Вы не имели никакого права делать этого, — кричали одни.

— Даже маленькие суммы выдаются с согласия всех директоров, — подхватил другой, — а тут целый миллион…

— Вы поступили, как неразумное дитя, — возмущался третий, — надо было задержать его под каким-нибудь предлогом и позвать на помощь… Он просто одурачил вас…

— Но, позвольте, господа… — старался оправдаться весь раскрасневшийся толстяк, вытирая платочком свою потную лысину, но ему не давали говорить.

— Хорошо еще, что этот отчаянный капитан потребовал только милион а не двадцать, — сказал один из директоров, флегматичный Поль Жардине, — вы бы, вероятно, и эту сумму ему отдали?..

Неизвестно, чем окончился этот бурный разговор и удалось-ли толстому директору оправдаться, но, как-бы то ни было, вопрос этот в этот момент совсем не занимал капитана Ларделли. Стоя на командирском мостике уходящего крейсера, он глядел на мелькавшие вдали огоньки Монако и Монте-Карло и полной грудью вдыхал свежий морской воздух.

Игорный зал с рулеткой, разношерстная интернациональная толпа, толстый директор — все это точно заволокло каким-то туманом. И из-за этого тумана выплывал образ царицы Адриатики — прекрасной Венеции, и сверкали черные глаза его возлюбленной красавицы-златокудрой Лучии.

Но, когда на следующее утро, проснувшись у себя в каюте, он вспомнил все происшедшее с ним накануне, в глубине его души зародилось какое-то неприятное чувство; что-то мучило его и совесть была неспокойна; и он не мог сказать себе с уверенностью, прав-ли был он, вернув себе с помощью угрозы проигранные деньги, отнял ли награббленное от разбойников, или сам поступил, как грабитель.

Сюрприз удался ему! Конечно, он хотел навестить Батиста и пожить с ним несколько дней в сторожке, раз хозяина уже нет наверху.

Теперь смеялся и белокурый Батист и показывал другу сурков, привешенных к седлу. Они были уже проданы хозяину, но там, у сторожки, их много. Пусть Доминик идет прямо в сторожку, она открыта. Он же поторопится и скоро вернется.

Но на липе Батиста пропала улыбка, как только он потерял из виду Доминика. Что означало неожиданное посещение Доминика как раз тогда, когда хозяин уже спустился в село, и там, конечно, всем было известно, что наверху нет ни одного туриста? Батист поник кудрявой головой. Разве он виноват, что женщины строют ему нежные глаза!

Когда Батист вернулся вечером) наверх, Доминик уже приготовил ужин и кофе. Потом появилось темно-красное вино, вытащенное Батистом из укромного уголка. Доминик благодушествовал, как человек, устроивший себе праздник. Он не замечал, что Батист молчаливо сидел рядом с ним в тесной комнатке. Доминик пил и, громко стукая массивным стаканом о стол, весело рассказывал всякие истории. Он так хохотал, что трясся пол. Да, юн ловко отделался во время войны от военной службы! Он убежденный пацифист, да и дела своего не хотел бросать. «Чорт с тобой, иди домой, ты нам не нужен», — сказал ему офицер.

Но Батист понимает, что тут было дело и в Терезе. У кого красивая жена, тот не должен оставлять ее одну, а то сейчас налетят пчелы.

Батист стал хвалить Терезу. Кто мог ее в чем-нибудь упрекнуть? Он радовался, что маленькая лампа оставляла его в тени.

Доминик разгорячился. Он так обхватил рукою стакан, точно душил кого-то. Нет, тут уж с Домиником Рустом нельзя шутить.

Батисту стало не до себе, но маленький смуглый человек снова расхохотался. Он больно толкнул приятеля в бок кулаком, кивнул ему, как попавшемуся в шалости, и швырнул на стол грязное, смятое письмо.

— Вот, тихоня ты этакий! У парня в сторожке валяются любовные письма, а он притворяется дурачком, который не умеет сосчитать пальцы на руках.

Батист похолодел, и кровь отлила от его лица. Письмо Терезы! Он, верно, потерял его сегодня, перетаскивая в сторожку вещи.

Доминик был в восторге от смущения приятеля. Он смеялся, пил, декламировал, как влюбленная женщина, это поедание без подписи, и горел любопытством узнать, кто же писал его. Он перебрал дюжину женщин и девушек из села. В конце концов, он поднес письмо к лампе, чтобы узнать почерк.

Батисту казалось, что ужасный дьявольский кулак сжал ему сердце острыми когтями. Почерк, конечно, был изменен. Ho глядя на освещенное лампой лицо Доминика, он почти был уверен, что тот знает всю правду и только играет с ним, как кошка с мышкой. Батист не был трусом. Но он чувствовал себя виноватым и знал бешеный нрав приятеля, не спускавшего обид. Голосом, показавшимся ему самому чужим и неестественным, Батист назвал девушку, с которой действительно как-то встречался.

Доминик бросил письмо на стол и сказал только:

— Так, так, эта…

Минуту он сидел серьезный и молчаливый. Может быть, ему было неловко, что он выпытал у приятеля имя этой девушки. Но Батист был уверен, что причина не та.

Они улеглись спать на разостланных матрацах. Но Батист всю ночь не мог сомкнуть глаз. Он лежал весь в поту и прислушивался к каждому движению и вздоху приятеля. Когда же из угла Доминика не доносилось никаких звуков, Батист сбрасывал одеяло, чтобы иметь свободу движений и крепко сжимал рукоятку ножа. Батист почувствовал себя легче только к утру, когда Доминик захрапел, точно распиливаемый ствол дерева. Батист даже задремал, но мгновенно вскакивал, как только Доминик переставал храпеть или вертелся на своем ложе.

Утром, когда восходящее солнце протянуло золотую ленту по> вершинам гор, и приятели мылись в ледяном ручье, вытекавшем из близлежащих глетчеров, смуглый Доминик посмеивался над Батистом, уверяя — его, что у него лицо, как снятое молоко. После завтрака они расстались. Они хотели охотиться за сурками. С ружьем в руках Батист чувствовал себя спокойнее. Он даже начал думать, что сшибается. Кроме того, они пошли в разные стороны, и Батист вполне полагался на свой слух.

Он долго, притаившись лежал в траве. Мягкие лучи солнца и ясная тишина успокоили, его.

Он заснул с открытыми глазами и напряженным слухом. Один раз, далеко к югу, он услышал выстрел. Он видел сурков, но на таком расстоянии, что ни разу не мог быть уверен в своем выстреле. Настал, вероятно, уже обеденный час. Кругом жужжали насекомые. В прозрачной синеве неба кружился коршун.

Вдруг ему показалось, что солнце потемнело и стало меньше греть, а по спине его пробежали мурашки. Ужасное ощущение: я не един! заставило его вскочить и оглянуться:

— Выслеживаю сурка, а попадаю на лентяя, который спит!

_{Выслеживаю сурка, а попадаю на лентяя, который спит! — У Батиста дрожали колени.}　

У Батиста дрожали колени. Пока Доминик спускался со скалы, он успел оправиться и настолько овладел собой, что смеялся вместе с ним над его шуткой. Но патроны он не вынул из ружья, хотя и делал это всегда после охоты. Он был на волосок от смерти! От этой мысли у него подкашивались ноги. Он был уверен, что это не было шуткой, и что его спас только острый слух.

Доминик убил одного сурка.

— Прямо в голову! — показал он с гордостью.

Батист кивнул одобрительно головой сунул палец в кровавую дыру. Смеялся что ли над ним Доминик!

Доминик был в самом лучшем настроении духа. Он заявил, что ему пришло в голову подняться на следующий день на одну — другую снежные вершины.

Батист, ведь, лучший проводник.

Батист притворился озабоченным: он не доверяет, погоде. Но, в конце концов, он и не отказывается.

Ему казалось, что он теперь понял, к чему клонит обманутый приятель. Он хочет заманить его в одиночество снежных вершин, где люди так легко исчезают. Несчастный случай и только… Человек против человека!..

Ночью ветер стонал вокруг сторожки.

Батиста преследовали тяжелые мысли, и он без сна ворочался на постели. Чтобы освободиться от ужасного гнета он был готов заставить Доминика показать свое настоящее лицо. Пусть потом будет, что будет!

Дикая злоба против Доминика разжигала в нем дурные мысли. Никто не знает горы так, как он. Надо хитрой речью подсказать Доминику, где начать объяснения и опередить его…

Батист испуганно прислушивался в непроницаемом мраке. Ничего. Доминик только повернулся на другой бок.

Прошла еще одна ночь. Под утро Батист заснул, совсем изнеможденный. Он вскрикнул, когда Доминик потряс его за плечо и посмеялся над ним. Он, верно, видел во сне баб!

Приятели вышли из сторожки, чтобы взглянуть на погоду. Ветер изменил направление и дул теперь с запада холодный и сырой. Из-за тяжелых туч то там, то сям проглядывали далекие звезды.

Когда Батист повернулся к двери, взгляд его встретился со взглядом стоявшего там Доминика и ему показалось, что он прочел в нем насмешку. Батист судорожно засмеялся и ни слова не сказал про грозивший туман, бурю и снег. Теперь и он искал решительней минуты.

Они напились горячего кофе, взяли небольшой запас провизии в мешки, вымазали лица салом, и отправились в путь. В мрачном, кроваво-красном сиянии всходило солнце. Смех Доминика Руога замолк. Он жаловался на то, что Батист мрачен, по уверял, что заставит его сегодня смеяться. Батист начал объяснять дорогу, по которой они должны были итти, взвешивал предстоящие трудности и все возвращался к опасной обрывистой тропинке, ведшей от Большого к Малому Зильберхорну. Сохрани бог того, кто потеряет равновесие. Из бездны не достать и останков погибшего.

Смуглый Доминик презрительным жестом отшвырнул докуренную папироску. Уж не хочет ли Батист его запугать? Он засмеялся и поручил ему Терезу, если бездна его поглотит. Теперь все было ясно. Последняя смутная надежда Батиста пропала. От внутреннего холода у него стучали зубы. Он благополучно проведет Доминика, сказал он, наконец, удивляясь, что звуки голоса не выдают его ненависти.

Они давно уже связались вместе веревкой. Снег стал мягким. От усилий при ходьбе им стало тепло. Но Батиста от волнения бросало то в жар, то в холод. Он все время держался так. чтобы не выпускать из поля зрения Доминика.

Пусть случилось то, что случилось. Разве любовь Терезы стоит человеческой жизни? Скажи, Доминик, чтобы я ушел из этих мест, и я уйду. Ни разу не подумаю я с вожделением про эту проклятую бабу. Но говори, Доминик, это молчание — ад. Крикни свои слова, бросайся на меня! Только бы конец…

С северо-запада дул холодный ветер, не предвещавший ничего хорошего. Они добрались, наконец, до седла горы. Отсюда, окутанный льдом, круто поднимался Большой Зильберхорн, эта неприступная вершина, венчанная снегом. Батист успокаивал Доминика. Подъем по тропинке, ведущей к вершине, кажется опаснее, чем он на самом деле. Самая большая трудность это перебраться через пропасть, расширившуюся за это жаркое лето. На краю обрыва было очень узкое пространство, с которого надо было прыгнуть и прыжком нужно было попасть на площадку, где уже было надежное место.

Батист смерил взглядом расстояние, попробовал крепость связывавшей их веревки, объяснил Доминику его дальнейшие шаги и приготовился к прыжку. Он уперся ногой в камень, взвился на воздух. Проклятие!

Из-под левого сапога срывается камень, веревка натягивается, хриплый крик, и Батист мешком летит вниз на скалы и льдины.

Онемев, спотыкаясь от ужаса, выкарабкивается Доминик из снега, в который он провалился от толчка. Он ползет к краю пропасти.

— Батист! Батист!

На глубине метров восьми, врезавшись в скалы правым боком, с беспомощно. вывернутой левой рукой лежал Батист.

У доброго Доминика горели от слез глаза. Неужели он мертв?

— Батист! Батист!

С трудом повернулось окровавленнон лицо с безумным взглядом. Голос, едва похожий на человеческий, закричал из глубины о спасении, о пощаде… и выдал вину.

Сердце Доминика остановилось, и он со стоном вонзил зубы в снег.

Дикий голос отчаянно молил из бездны.

— Веревку… Доминик, тащи ее к себе… смилуйся!

_{— Веревку… Доминик, тащи ее к себе, смилуйся!}

Ужас приговоренного к смерти слышался в крике:

— Доминик!

И, наконец, ответ: освобожденный конец веревки скользнул по обледенелому краю обрыва и упал в бездну. Теперь Батист знал:

Конец!

Тупо, как пойманный в клетку зверь, покорился он своей участи.

Много, много мгновений спустя, послышалось наверху легкое шуршание. Батист, прислушиваясь, поднял уже беспомощно свесившуюся на бок голову. Это уходил Доминик. Он возвращался в долину, к жизни. Эта мысль привела Батиста в отчаяние. И вдруг нечто вывело его из этого состояния. Он почувствовал это нечто на своем лице. Еще и еще. Снег! Он слышит, как непогода закрутила снег над глетчером. Снег… снег и буря! Теперь, Доминик Руюг, беги изо всех сил, если хочешь остаться живым. Белая смерть гонит тебя, слепой дьявол, она заметет дорогу, завертит тебя туда, сюда, пока ты не упадешь обессиленный.

Уже вечерело. В закрывавшихся навеки глазах блеснула последняя мысль. Снег… еще снег… волны снега. На застывших губах мелькнула усмешка.

Но и это был о достаточно неприятно для нее. Она, конечно, радостно засмеялась, когда я ей поклялся, что нога ее цела, но все же отправиться на берег она не была в состоянии. Я сел рядом с ней и стал осторожно массировать ей колено. Больше я ничего не мог сделать. По временам она вскрикивала, но все же мы вели приятную беседу, и время летело незаметно.

Вдруг она обратила мое внимание на то, что вода шумит больше прежнего. Я испугался и бросился наверх. Мои страхи оправдались. Прилив уже начинался, когда я отправился на парусник, и теперь был в полном разгаре. Берега можно было достигнуть только вплавь. Малютка была не в состоянии плыть и заявила мне, что я, ее спаситель и рыцарь, не могу ее бросить. Это было сказано так повелительно, что я покорился, хоть и думал было поплыть к берегу за лодкой для моей пациентки.

Я, собственно, ничего не имел против того, чтобы покориться. Я сидел вдвоем с хорошенькой девушкой и массировал очаровательную ножку. Я не был рыбой по натуре и, конечно, чувствовал себя влюбленным. Притом девушка тоже не была тихоней и первая поцеловала меня… в знак благодарности.

Внизу судна было довольно холодно, и мы прижались друг к другу, чтобы не застыть в мокрых купальных костюмах.

Успокоившись за свою ногу, молодая девушка стала находить удовольствие в шуме прибоя, ударявшего о стены судна. По временам волна заливала палубу, и к нам долетали соленые брызги. Она тогда, вскрикивала и прятала лицо у меня за спиной.

Я был не так легкомыслен и беспокоился за наше платье на берегу.

— Ах, что за пустяки, — успокоила меня моя собеседница, — никто не возьмет наше платье. Да если бы и взяли, мы дойдем домой и в купальных костюмах. Мне это безразлично.

Я нашел ее отношение геройским и стыдился за свою слабость.

День был тихий, прилив не грозил нам никакой опасностью, и я уже стал желать, чтобы час отлива не наставал так скоро. Слишком приятно было проводить время на покинутом судне. Солнце шло к закату, в наш уютный уголок пробирались первые тени.

Вы думаете, может быть, что я такой же юбочник, как многие другие. Может быть, вы правы, а может быть, и нет. Для меня общение с хорошенькой женщиной — солнечный луч, тепла которого ищешь в холодные дни. Хорошенькая женщина вносит в туман жизненной нужды, страданий, увядания и смерти какую-то надежду на новую весну, приятное ощущение греющего солнца.

Вот почему я всегда смотрю на них с удовольствием. И я желал бы всем этим милым существам вечной юности.

В тот день в разбитом судне я тоже был счастлив близостью молодой цветущей девушки. Может быть, тут было еще испытываемое мною до тех пер чувство одиночества, и я радовался другу. Ведь, человек не знает будущего и живет в лучах солнца настоящего дня.

Мы были, точно потерпевшие крушение на необитаемом острове. Малютка, наконец, почувствовала потребность в отдыхе и положила голову мне на колени. Я снял ее красную шапочку и играл ее волосами. Мы болтали, смеялись, целовались по временам и стали такими друзьями, точно всю жизнь знали друг друга.

Что же вам еще рассказать? Мы со вздохом поднялись с наших мест, когда стало темнеть. Был час отлива. Девушка дошла с моей помощью до берега. К счастью, одежда наша была в сохранности. Мы вернулись в курорт с наступлением темноты. Приключение кончилось благополучно.

Мы прошлись еще несколько раз взад и вперед по дюнам, сели на песок и дождались, пока наш парусник не стал похож в темноте на морское чудище. Прекрасные дни Арангуэца кончились.

Уезжая несколько дней спустя, чтобы вступить в свою первую должность ассистента, я долго стоял на палубе и мысленно прощался взглядом с молчаливым свидетелем лучших часов моей жизни.

Вот эта девушка и была моя первая пациентка. Я за всю свою жизнь уже никого не лечил так охотно.

Доктор Хазло замолчал.

— Да, от таких воспоминаний может стать грустна. А что же сталось с ней потом? — спросил судья.

— Она стала моей женой, — коротко ответил доктор.

Он окинул взглядом фрау Хазло, шедшую впереди. Она жестикулировала и громким голосом говорила что-то жене аптекаря. Шляпа ее съехала на затылок, и ветер развевал седые космы волос.

Доктор провел рукой по собственным седым волосам.

— Да, она стала мой женой, — сказал от со вздохом, — и… вот, чем стал я.

Он, вероятно, появился из подъезда. Келли не слышал, как он приблизился. Келли хотел ответить. Но напряженные нервы не выдержали, — отвратительная слабость овладела им. Сказывались дни лишений, пережитое! волнение.

Сознание внезапно померкло, как угасший ночник.

Голос, доносившийся как бы с вершины горы, легкий налет ласкавшего лицо ветерка — были: первыми смутными ощущениями Келли. Он раскрыл глаза.

Освещенная фонарями, выступая из мрака ночи, навстречу стремительно неслась белая полюса шоссе. На этом светлом фоне резким силуетом выделялась фигура шоффера. Автомобиль мчался за городом.

Под мягкое гудение мотора слышался голос незнакомца.

— Хорошо, что ваш обморок прошел. Меня так пугало состояние, в котором вы находились… Ну, вот мы и дома.

Машина остановилась. Незнакомец взял под руку Келли и помог ему выйти: из экипажа. Высокая, напоминавшая ограду католического монастыря каменная изгородь уходила в темноту ночи. Через узкую калитку, по аллее деревьев, шумевших под порывами осеннего ветра, прошли в коттэдж.

Незнакомец везде сам отпирал и запирал двери. Прислуги не было видно.

Происшедшее казалось Келли сном.

Странно было сидеть в удобном мягком кресле, в уютном кабинете хозяина. Легкой струйкой стлался дымок гаванны.

После сытного ужина, вина и сигары приятная истома овладевала — всем существом. «Ах, если бы не долг вежливости». Хотелось забыть все на свете, заснуть тут же, не сходя с места. Далеко отодвинулись все пережитые невзгоды и волнения. О них Келли еще за ужином рассказал своему хозяину.

Это была обыденная история молодого, неопытного провинциала, с большими надеждами, но с пустым карманном попавшего в Лондон. Бесплодные поиски занятий, прожитые сбережения, голодовка… Он слишком понадеялся на свои способности. Ему фатально не везло. В притонах Уайтчепел я он видел, до какого состояния может дойти человек и решился на роковой шаг.

Теперь, в блаженном состоянии покоя, Келли старался определить, что за человеке был его Гарун-Аль-Рашид, к почему он принял в нем, неизвестном ему бродяге, такое участие.

Это был бодрый старик. Твердые черты его бритого лица изобличали человека сильной воли. Большой рот энергичной складки и серые глаза, сохранившие весь блеск молодости… Седые волосы. Несомненно — богатый человек: окружающая обстановка убеждала в этом. Но он не казался также скучающим, филантропом, готовым наделить душеспасительной брошюрой о вреде пьянства и затем с миром отпустить на улицу. Дни скитаний познакомили Реджинальда Келли с этими благочестивыми джентльменами.

Старик прервал его мысли.

— Вы вряд ли слыхали обо мне: Я— профессор Баррингтон. Оставив кафедру около двадцати лет назад, я с тех пор всецело отдался моим научным занятиям. Небольшое состояние, которым я обладаю, дает мне возможность здесь, в тиши собственной лаборатории, отдаться всецело научным изысканиям. Чтобы вы меня вполне поняли, я должен вкратце изложить вам их суть.

Открытие радия Кюри подтвердило закон изменяемости материи м дало возможность экспериментальным путем установить действительное существование бесконечно малых частиц — электронов, — первоосновы всего» существовавшего.

Всякая материя сама по себе медленно изменяется. В природе нет ни одной частицы в состоянии покоя, и ни один из существующих ныне предметов не будет существовать несколько миллионов лет спустя..

Кажущийся покой окружающих нас тел есть результат ложного впечатления. В каждом предмете, в каждой пылинке происходит умопомрачительное хаотическое движение электронов, непрестанно, из секунды в секунду, из веков в века. В маленькой пылинке материи таится целая вселенная. Все, окружающее нас, и мы сами состоим из неисчислимого количества этих мельчайших частиц.

Если бы мы непосредственно могли наблюдать все это. Но наши органы восприятия так несовершенны. В течение одной миллионной доли секунды совершается ход атомных событий. Такая невероятная быстрота не поддается никакому учету нашего бедного воображения.

Работая над изменением тканей животного организма, я добился изумительных результатов. Под действием открытого мною растворителя, уничтожается сила взаимного сцепления атомов вещества, составляющего ткани. Распадаясь, они превращаются в первичную материю. Я могу превратить в Ничто любое существо, начиная с кролика и кончая слоном.

Нечто подобное можно наблюдать в природе — при разложении мертвых организмов, но там это изменение происходит медленно и не совершенно. Мои растворитель — я назвал его Баррингтонитом — действует моментально.

Вы спросите: какое-же значение имеет мое открытие? Но ведь прежде всего, всякое новое открытие является не лишним звеном в бесконечной цепи других, и уже тесно связано с другими открытиями. Наука поднимается со ступеньки на ступеньку. Я добился отрицательных результатов, но, работая со своим растворителем в обратном направлении, я нахожусь на грани другого, более великого открытия.

Создание из первичной материи живой клеточки, являющейся тем зародышем, из которого развились все живые организмы нашей планеты, — вот цель моих опытов. Задача, которая занимала величайшие умы со времен глубокой древности, будет разрешена. Поймите, что это значит. Какие перспективы даст это открытие. Люди будущего будут воистину творцами.

Но я уклонился в сторону. Последним объектом моих опытов с «Баррингтонитом» были бульдог «Форд» и шимпанзе «Мака». Моя мечта произвести эксперимент над самим человеком. Тогда цикл моих опытов будет закончен вполне.

Но кто, кто согласится на такой шаг? И в то же время хроника происшествий пестрит описанием убийств, подчас таких грубых, мучительных. Вот и вы несколько часов назад были на пути к этому. Вы, вероятно, догадываетесь, что я хочу сказать. Если так — не обидьтесь на меня.

Мой «Баррингтонит» действует безболезненно и моментально. Для человека, решившегося порвать расчеты с жизнью, лучше избрать его, чем револьвер или яд. Вы окажете: вместе с тем и услугу науке.

Профессор замолчал, пытливо глядя на гостя.

То, что услышал Келли, казалось ему чудовищным. Еще так недавно он готов был расстаться с жизнью, но ведь то было под влиянием минуты…. Теперь, с сытым желудком и отдохнув, он смотрел на вещи другими глазами. Мир был не настолько уже плох, чтобы стоило покинуть его. Этот самодовольный фанатик, спокойно» куривший сигару и предлагавший ему бесплатный билет в небытие, казался отвратительным, выжившим из ума стариком. Но когда первый порыв возмущения угас, Келли должен был признать, что профессор в праве был сделать это предложение.

Разве не он выбил из его руки стклянку с ядом? Теперь, конечно, выяснилось, что старик действовал в своих интересах.

Что же собственно изменилось в положении вещей с тех пор? Ведь он, Келли, попрежнему был бродяга, без видов на будущее. Нет, лучше покончить с этим сразу, одним ударом.

Келли протянул руку профессору:

— Я согласен, давайте ваш «Баррингтонит».

— Я преклоняюсь перед вами, — серьезно сказал старик.

Он удалился за своим препаратом. Келли остался один, привалившись в уголке кресла, крепко стиснув зубами кончик потухшей сигары.

Большие стенные часы мерно отбивали такт в тишине ночи.

Это «Баррингтонит» № 716», наиболее сильный состав, экстракт разрушения. — Нотка скрываемой гордости слышалась в голосе профессора.

При мягком свете кабинетной лампы, в маленькой мензурке слабым опаловым цветом отливала полупрозрачная жидкость, густая, как ликер.

Келли с жгучим любопытством смотрел на маленький сосуд: сама смерть притаилась там.

С приемами старого лаборанта Баррингтон перелил жидкость в бокал и дополнил его вином. Чистым вином налил другой бокал — для себя.

Как загипнотизированный машинально следил Келли за его действиями.

Роковой момент наступил.

— Вы готовы? — выжидательно взглянув на Реджинальда, с волнением в голосе спросил профессор.

Но Келли не был готов.

Постыдная слабость снова овладела им. Что бы он ни дал теперь за право отказаться от опрометчиво брошенного слова.

— Глупец, глупец! звучало в его ушах, и сердце билось, как подстреленная птица.

Старик заметил его волнение, хотя и сам был, видно, в подобном же состоянии.

— Ну, если так, то лучше бросим эту затею. Наши нервы не выдержат.

Но Келли, уязвленный скрытым намеком в голосе профессора, дрожащей рукой схватил бокал. Как ребенок, принимающий горькое лекарство, зажмурив глаза, он проглотил напиток. Жгучий комок прокатился в его горле, обжег внутренности.

Келли обессиленный, закрыв лицо руками, ожидал наступления действия ужасного состава.

Но ничего не последовало.

Радостно вспыхнул огонек надежды. Келли решился взглянуть на профессора и внезапно понял все. Старик корчился в кресле, схватившись за грудь руками, как рыба, выброшенная из воды, он хватал ртом воздух. Баррингтон по ошибке выпил сам свой препарат.

Перед глазами ошеломленного Келли страшно изменилось лицо профессора, и вся фигура таяла, уменьшалась, подобно проткнутому воздушному баллону. Сильный запах озона, как после грозы, наполнял комнату.

Келли в ужасе закрыл глаза.

Когда он снова решился бросить взгляд на кресло, в котором находился профессор, то увидел только кучу платья — все, что осталось от великого Баррингтона. Исследователь пал жертвою своего открытия. Происшедшее было невероятно, кошмарно!..

Новая мысль заставила Келли похолодеть.

Его сочтут за убийцу профессора.

Весь ужас его положения предстал перед ним, подбор неопровержимых улик выявился с поразительной ясностью. Тому, что, произошло здесь на самом дела — трудно было поверить. Свидетелей — не было. Его словам никто не поверит. Даже возможность бежать отсюда была отнята: наружные: двери были заперты и дом окружен оградой. В отчаянии юн готов был последовать примеру профессора и выпить остатки проклятого состава, но» погасла и эта надежда: — мензурка была пуста.

Охватив голову руками, совершенно разбитый, Келли упал в кресло…

Звон колокольчика послышался где-то вдали, рос, приближался…Росло неприятное ощущение.

Келли с усилием открыл глаза… Едва подавил готовый сорваться крик. Профессор Баррингтон стоял перед ним и говорил с улыбкой:

_{Келли с усилием открыл глаза. Профессор стоял перед ним.}

— Виноват, я увлекся и упустил из виду, что для усталого человека научная лекция — снотворное средство. Завтра я дам вам рекомендательное письмо к моему другу доктору Уилькинсу. Ему нужен секретарь. Надеюсь, что это вас устроит. А сейчас Оливер проводит вас в спальню. Покойной ночи.

Молодые дамы не слышали. Они больше ничего ее замечали.

— Ну и что же? — проговорила шведка.

— Вы так и ушли? — спросила другая.

— Не сломали шею этому негодяю? — вставил американец и невольно шевельнул бицепсами.

Филипп Келлер отхлебнул из стакана. Тень глубокой усталости прошла по его лицу.

Он снова начал:

«Я повернулся и пошел домой. Я был в отчаянии.

Действительно, когда мы сходились за обедом в зале гостиницы, мог ли я удержать свои взоры от того, чтобы не смотреть на герцогиню, — и, вероятно, муж прочел в них мое восхищение… Но она… Всем сердцем чувствовал я ложь его обвинения — никогда она не «переглядывалась» со мною. Увы, она была занята только своим ребенком.

Но все, что я сказал бы или сделал в защиту ее, только повредило бы ей в глазах подозрительного мужа…

Филипп Келлер помолчал минуту и продолжал:

— Я еще, и сейчас чувствую, как подгибались подо мной колени, когда я шел под пламенным полуденным солнцем к себе в отель.

На столе у себя в номере я нашел телеграмму.

Надо было ехать на этот вызов. Средства мои подходили к концу. Без денег я все равно больше не мог оставаться в Монако.

Но и ради нее лучше было на несколько дней оставить город: очевидно, муж ревновал.

И, наконец, — это, кажется, было для меня решающим — я чувствовал, что какой-то перст судьбы повелевает мне уехать сегодня в Париж. Кто знает, какими путями ведет нас судьба к своим целям?..

Я почувствовал дикую радость, успокоившись на этой мысли. Быстро стал собираться, чтобы поспеть к экспрессу. Не нашел даже времени отказаться от своего места за табльдотом— рядом с герцогской парой.

Уложил необходимые вещи в ручной саквояж и три четверти часа спустя был уже на перроне вокзала.

Поезд был переполнен. Спального места невозможно было получить. Я успел захватить только последнее сидячее места в купэ первого класса и приготовился просидеть всю ночь на диване.

Когда под вечер мы приехали в Лион, пассажиры, бывшие со мною в купэ, вышли все до одного. И, к моему счастью, никто не сел.

Целую вечность мы простояли на станции. Я сидел, как на угольях. Наконец, поезд дернулся, раздался свисток, и мы покатили.

Какое счастье! Я был совсем один!

Следующая остановка в Дижоне только через три часа.

Я вынул из саквояжа гуттаперчевую подушку и, торжествуя, стал надувать ее. Потом разостлал плед на диване, удобно растянулся, закрыл глаза и — стал строить воздушные замки…

Мечты понеслись к ней…

Мягко покачиваясь, несся поезд к северу.

Я лежал с закрытыми глазами, и в полудремоте мне чудилось, что» душа моя несется все ближе! и ближе к ней.

Я видел перед собою ее прекрасное лицо, слышал мелодические звуки ее французского говора… И вдруг странное ощущение пронизало мой мозг: я почувствовал, что кто-то стоит в корридоре, за дверью моего купэ, и враждебно подстерегает меня, и что мне нужно во что бы то ни стало, не дать ему заметить, что я чувствую его присутствие. Но я уже знал, кто он.

Прошла еще секунда, он открыл дверь, проскользнул в купэ и… запер за собою дверь.

— Господи! — прошептала датчанка.

— Тише, не прерывайте! — сказала шведка.

Филипп Келлер продолжал, как будто говоря с самим собой:

— Через плотно закрытые веки я как будто видел его взгляд, чувствовал, с какой безумной ненавистью он обращен на меня.

Еще несколько бесконечных секунд стояла гробовая тишина в маленьком, обитом мягкими тканями купэ; и, наконец, сквозь шум поезда донесся до моего слуха его голос:

— Воображаете, что вам удалось провести меня тем, что уехали порознь? Ошибаетесь! Я знаю все…

Меня точно ударило. Какая нелепость! Этот человек решительно потерял рассудок. Ho странно… я почувствовал к нему какое-то сострадание, или как хотите назовите это…

Я медленно поднялся и, спокойно глядя ему в глаза, проговорил:

— Это вы? Я не понимаю, о нем вы…

Он засмеялся.

А меня всего пронизал страх. Нет, не страдание и не безумие было в его глазах — в них горела убийственная, животная ненависть, как у зверя, который настигает ускользающую от него жертву.

Я начал соображать, в чем дело. Очевидно, после разговора, свидетелем которого я нечаянно явился, герцогиня вместе с ребенком бежала от своего мучителя, а у него явилось ложное подозрение, будто в этом замешан я, и он преследовал меня до станции, и теперь явился излить бешенство на человека, которого считал причиной своих несчастий.

Я чувствовал странную радость при мысли, что он напал на ложный след, и соображал, что же мне теперь делать, чтобы удержать его на этом ложном пути и выиграть время для герцогини, пока она успеет стать под защиту закона своей страны.

— Будьте! любезны, герцог, — сказал я: — присядьте и объясните мне, в чем дело.

В мозгу у меня работала мысль: возможно ли, чтобы герцогиня тоже ехала в этом поезде и он только не заметил ее; или же она (сердце мое трепетало от надежды) была настолько предусмотрительна, что взяла автомобиль. В первом случае мне надо было постараться как можно дольше задержать его в купэ — до самой остановки в Дижоне, а когда он выйдет из вагона, не отставать от него, чтобы, в случае надобности, притти к ней на помощь.

Герцог несколько успокоился.

Он опустился на обитый темным бархатом диван напротив меня и опустил правую руку в карман своего широкого и короткого пальто.

Вдруг он снова засмеялся; волна мучительного беспокойства пробежала по моему телу.

— Аа! — издеваясь проговорил он. — Действительно, нам с вами нужно объясниться. И я охотно дам вам объяснения.

— А именно? — холодно спросил я.

— В моем роду, — продолжал он, и опять беспощадною ненавистью загорелся его взгляд: — в моем роду издавна есть один девиз. Он передается из поколения в поколение, от отца к сыну. Он гласит: «сильнее всех оказывается тот, у кого нет врагов». И все мы твердо помним его и хорошо понимаем, что он означает: сильнее всех оказывается тот, кто не довольствуется тем, что побеждает врага — кто убивает его.

Он поднял руку, и в первый раз я очутился в положении, которое так часто описывают мои коллеги романисты словами «смотреть в дуло револьвера», и тут я понял — вполне понял, что не одно и то же читать описание такого положении или испытать его «на своей шкуре». И еще — в первый раз я узнал на деле, что означает стереотипная фраза: «волосы становятся дыбом». Отвратительное ощущение! Малейший волосок на голове превратился в какую-то маленькую пустую трубочку, и между ними проходило ледяное дыхание воздуха.

До моих ушей донесся, как будто издалека, его голос, полный дьявольской иронии:

— Что касается последствий, monsieur Ie Suedois, вы можете не беспокоиться за меня. Я вошел в ваш вагон без билета, и как скоро маленькая экзекуция, которую я должен буду совершить над вами, будет счастливо окончена, оставлю вагон — вот через это окно, воспользуясь временем, когда поезд пойдет замедленным ходом перед туннелем.

Я так и остался сидеть, оглушенный и немой. Неподвижно глядя вперед в круглое черное отверстие блестящей стальной трубки, устремленное прямо в мою грудь. Сверху, из-под сводчатого потолка купэ, электрическая лампа бросала свет на нас.

Ни тени мысли, идеи, желания не складывалось в моем мозгу.

И вдруг какая-то мучительная волна опять пробежала по моим жилам; сверхестественно обострились чувства, и я скорее почувствовал, чем увидел, как лег его указательный палец на курок оружия.

И в то же мгновение, будто подталкиваемая посторонней силой, подскочила вверх моя левая нога и резко ударила по руке, желавшей отнять у меня жизнь.

_{…Подскочила мои левая нога и резко ударила по руке, желавшей отнять у меня жизнь.}　

Сверкнул свет. Раздался громкий взрыв, который долго звучал в моих ушах. Купэ наполнилась едким дымом.

Рассказчик на минуту умолк.

В упор смотрели на него глаза слушателей.

— Так… — промычал англичанин и почувствовал потребность освежить губы глотком вина. — И что же?

— Прошло несколько минут, — опять начал Филипп Келлер, — может быть, четверть часа, полчаса, прежде, чем я пришел в себя, сообразил, что сижу в купэ первого класса и, спрятав лицо в ладони, истерически смеюсь, — смеюсь так, как я никогда больше не хочу смеяться и не пожелаю другому.

— А он — герцог? — разом произнесли обе дамы.

Романист опустил голову.

— Он больше не шевелился. Сидел, наклонившись немного на левый бок. Еще клок дыма клубился над его волосами и на краю отворота сюртука, как раз у верхней петлицы, чернела маленькая еще дымящаяся дырочка.

На полу, между мною и им лежало оружие, пуля которого отняла у него жизнь, вместо того, чтобы отнять ее у меня.

Как молотом ударила меня мысль: а как отнесутся французские власти к тому, что произошло здесь, в купэ, с глаза на глаз между никому неизвестным иностранцем и знаменитым отпрыском одной из славнейших фамилий страны? Не могло быть сомнений: над моей головой тяготело обвинение в убийстве.

Да, во многом я еще не давал себе отчета, мог утешать себя разве только одной мыслью: одно мне удалось, в одном только пункте моя удача не изменила мне: она… была освобождена от тирана, губившего жизнь ее и ее ребенка.

Ho то, что для нее вело за собою успокоение, свободу, надежду — для меня означало — арест, заключение в тюрьму, каторгу!

Я опустился на сидение.

Одна мысль о том, что я заключен здесь, в этом несущемся вперед экспрессе, по крайней мере на два часа до остановки в Дижоне, сижу, сдавленный опасностями, из которых нет выхода… одна мысль об этом отнимала у меня последние остатки сообразительности и присутствия духа.

Еще худшее.

Тогда в полдень, в парке, когда герцог бросил мне отвратительное подозрение об отношениях между женою и мной, его автомобиль стоял близко, и шоффер мог слушать, что было сказано, что могло быть сказано им, мог показать, что произошла какая-то ссора между его светлостью и мною.

Не было сомнений: не только подозрение в убийстве, меня могло ждать и обвинение…

Я прошелся взад и вперед по вздрагивающему купэ…

Где мы?

Не подъезжаем ли мы к Дижону?

Неужели нет способа бежать отсюда, не оставаться больше наедине с этим мертвецом?..

Неужели все кончено?

И я никогда больше не увижу ее? Ее, которую я так неожиданно освободил от страданий…

И тем самым подверг новым страданиям, новым затруднениям, новому позору.

VI.

Но в это мгновение, когда все казалось потерянным и для женщины, которую я любил, и для меня самого, мне вдруг вспомнились последние, слова убитого: «Обо мне не беспокойтесь. Я выскочу в окно, когда поезд замедлит ход около туннеля».

И как бы в ответ на эту мысль услышал я резкий свисток локомотива далеко впереди и почувствовал, как поезд начал замедлять ход.

В одну секунду я схватил саквояж, кое-как скомкал туда вещи. Открыл окно, вылез из купэ и очутился на круглой доске подоконника, обвеваемый свежим весенним ветром. В ночной темноте я едва мог видеть собственную ногу. Я прыгнул наудачу вперед.

_{Я открыл окно, вылез из купэ и очутился на круглой доске подоконника…}

Как мячик перекувырнулся раза два по полотну или сам не знаю где… потом встал на ноги… Впереди убегала во тьму светящаяся точка поезда…

Ну вот. Чтобы не злоупотреблять вашим; вниманием, скажу только, что я поковылял вдоль полотна и к рассвету добрался до Дижона. Там я взял комнату в скромном отеле.

Рассказчик протянул руку за новой сигарой, заметно было, как пальцы его дрожали.

— Что же сказала полиция, когда нашла… — проговорил француз.

Филипп Келлер достал маленькую золотую зажигалку и снова опустил ее в карман.

— В моей истории, — сказал он, — есть маленький эпилог, и это, может быть, самое «благополучное» в ней.

Когда в отеле «Четырех Красавиц» я подкреплял себя солидным завтраком, кельнер подал мне утренние газеты. На первом месте стояло крупными буквами: «Экспресс из Ниццы в Париж потерпел крушение около Дижона, 47 убитых, 61 тяжело раненых».

Дальше сообщалось, что в ночь с 21 на 22 апреля поезд, вышедший из Ниццы в час дня, столкнулся со встречным на станции Кюрель, неподалеку от Дижона. Немедленно посланы репортеры на место происшествия. Наши сотрудники сообщают следующие подробности:

Среди этих подробностей я прочел:

«В числе убитых оказался труп элегантно одетого господина; он сидел, поджав ноги, среди обломков купэ первого класса. Железной балкой его ударило в голову над левым ухом. Он имел мужество и присутствие духа покончить с собою выстрелом в сердце, чтобы сократить ненужные страдания».

В заключение! в качестве последней новости, сообщались еще подробности об этом убитом. «Он оказался герцогом X, отправлявшимся в Дижон, где должен был встретиться с женой и ребенком. Билеты были взяты еще накануне. Потрясающая сцена произошла на террасе: молодая красавица герцогиня рыдала, прижимаясь дрожащими устами к холодному лбу супруга».

VII.

Наступила долгая пауза.

— А… вы сами? — спросила, наконец, датчанка.

В голосе ее звучала теплая нотка.

Филипп Келлер встретил ее взгляд. Он слегка наклонил голову и указал на левый висок.

— Я сам?.. Когда я несколько минут спустя взглянул в зеркало, я увидел седую прядь у себя над ухом, — как раз в том месте, куда ударило герцога. Вы и сейчас можете увидеть ее.

Откуда она взялась? Почему?

— Возможно, что есть какая-то скрытая связь между нами и людьми, к которым мы подходим близко в любви или ненависти…

…………………..

— Ах, — вздохнула молодая шведка, — это, действительно, очень неприятная история. Я от всего сердца хотела бы, чтобы она оказалась только фильмой.

Писатель скривил губы в улыбку.

— Да ведь так это и есть, фрекен.

— Что вы говорите?!

Ну, разумеется. Это был текст фильмы, которую я вез американцу… Оргия моей неозбузданной фантазии.

— А ваша… седая прядь? — пролепетала шведка.

Филипп Келлер опять усмехнулся.

— Как знать, Mademoiselle. Может быть, и это… просто маленькое кокетство. Ведь было время, когда и женщины, и мужчины носили белоснежные парики.

Молодая датчанка ничего не сказала. Она посмотрела долгим-долгим взглядом в глаза романиста, и мечтательно раскрылись ее алые губы.

— Ну, а теперь возобновлю запас воды и притаимся в своем логовище: уже светает и неизвестно, что принесет нам грядущий день.

Человек и зверь лежали, прижавшись друг к другу в темной пещере, оба беспомощные, оба страдающие и страдания сближали их. На Фреда снова напало забытье и неясные, странные и кошмарные видения кружились над ним. Быть может его искали, быть может опасность была на волосок от него — он ничего этого не сознавал. Медвеженок же лежал уткнувшись носом в передние лапы, бережно отставив раненую заднюю ногу, и лишь время от времени принимался зализывать рану.

Так прошел день, наступила ночь. Ночь принесла некоторое облегчение: кошмарные виденья рассеялись, Фред пришел в себя и потянулся к фляжке с водою, медвеженок жалобно застонал. Фред жадно выпил половину ее содержимого, остальную воду, налив в шапку, подставил медвеженку. Потом, морщась от боли, выбрался из пещеры и пошатываясь направился к роднику.

Была ночь, сверкали звезды и невозмутимая тишина царила в горах. И странным казалось Фреду недавно пережитое: погоня, перестрелка, град пуль… И снова всплыла мысль: что же дальше? Спуститься в долину или выжидать здесь дальше? Рана как будто подживает, вода и еда есть — а в долине его наверное стерегут.

И снова прошла ночь — наступил день и человек, и медвеженок, оба беспомощные и страдающие, лежали в темной пещере.

А на третий день в сумерки послышался странный свист: тонкий, как комариное жужжанье, но четкий и ясный. Фред насторожился: этот свист был ему хорошо знаком, но он боялся ошибки. По мере того, как свист слышался все ближе и ближе, рассеивались сомнения. Придвинувшись к выходу из пещеры, но держа на всякий случай ружье: наготове, Фред издал ответный звук. Сердце его сильно билось.

— Фред?

— Длинный Джон?

— Я, дружище. Все благополучно. Я знал, где тебя найти, раз ты остался жив. Хе-хе, славное было дельце, но ты правильно поступил, не опустившись в долину.

— А теперь?

— Говорю — все благополучно. Сегодня вечером мы разопьем бутылку твоего любимого. Эге, да ты ранен.

— Есть немного. И к тому же я здесь не один.

— Э?

— Да, да. Загляни в пещеру.

Длинный Джон не сразу понял, что за темное мохнатое существо ворчало в углу пещеры. А разобравшись, весело расхохотался:

— Приятная компания. Но как же ты с ним ужился?

— Он тоже ранен.

Малыши-племянники частенько приставали к Фреду с просьбами:

— Дядя Фред, расскажи:, как ты жил с Томми в пещере?

И выслушав! рассказ, неизменно спрашивали::

— Но Томми с тех пор вырос? Теперь мы на него с трудом влезаем, чтобы покататься, а тогда он был меньше — правда, дядя Фредди?

Еще интереснее, пожалуй, другая работа в этом роде. В штате Виргиния около города Чарльстоуна понадобилось перенести несколько домов на расстояние 10 верст. Расчеты показали, что проделать весь этот путь на катках было слишком дорого. Тогда прибегли к иному способу: устроили на реке высокую и солидную пристань, на огромных баржах установили такой же высоты платформы и вкатили на них дома, предназначенные для переезда. Дальнейшая их транспортировка была произведена водой, при чем на месте прибытия были сделаны такие же сооружения. Вся операция прошла совершенно гладко. Так скоро, чего доброго, мы будем свидетелями, как целые города начнут менять свое место.

Есть люди, — обыкновенно это бывают тонкие артистические натуры, которые, слушая какую нибудь красивую музыку, — невольно соединяют ее в своем представлении с различными красками и цветами. Они чувствуют то или иное музыкальное произведение в фиолетовом или оранжевом цвете, а иные аккорды им определенно кажутся «синими» или «желтыми»…

Соединив в одно гармоническое целое звуки и краски, можно было бы достичь небывалых эффектов, где световые впечатления дополняли бы и углубляли бы наше восприятие музыкальных форм. О таком музыкальном световом инструменте думал еще наш гениальный композитор Скрябин, мечтавший об исполнении своей «Поэмы Огня» и «Поэмы Экстаза» в сочетании со световыми эффектами и даже сам построивший модель такого прибора.

Американскому изобретателю Томасу Вильфред после нескольких лет работы удалось недавно создать чрезвычайно интересный инструмент, названный им «клавилюкс» и напоминающий собой рояль или небольшой орган, где, при нажатии соответствующих клавиш и кнопок, на особом экране вспыхивают огненные фигуры различной формы и цвета.

Фигуры эти отчасти напоминают собой огни северного сияния. То это сверкающие языки пламени, блестящие короны, извивающиеся ленты огня, то мерцающие ленты, неясные отблески далеких вспышек, смутные переливы туманных сияний… см. рис. 1).

Игра на этом инструменте может производиться и без сопровождения музыки. Одна из «световых симфоний» в желтых и зеленоватых тонах с неясными фигурами в форме раскрытого; тюльпана создавала представление об идущей весне, другая симфония, изображавшая взмахи огненных крыльев орла, точно переносила зрителя в голубую небесную высь.

Самый музыкальный прибор очень сложен. Он имеет тройную световую камеру, соответственно связанную с клавиатурой и мехами органа.

Каждой клавише соответствует около сотни световых фигур и красок, дающих бесконечное разнообразие сочетаний. Фигуры и краски имеют, как ноты в музыке, свои особые условные обозначения, позволяющие их записывать и воспроизводить по желанию. Педали, регистры и модераторы, как и в органе, дают возможность усиливать и ослаблять яркость этих фигур, менять их цвет и оттенок.

Часть клавиатуры «клавилюкса» видна на рис. 2.

Но и СССР не осталась в стороне от решения интересной проблемы гармонии света и звука. В начале июля художник Гидони прочел в Институте Истории Искусств в Ленинграде доклад об изобретенном им свето-инструменте. Две системы клавишей регулируют как силу света, так и все оттенки красочности. Благодаря компактности и несложности механизма, возможно составить целый «свето-оркестр», играющий одновременно и параллельно с «звукооркестром», при чем оба они, таким образом, в своей совокупности дают полное звуко-светокрасочное единство.

Но самое ценное в изобретении Гидони, это отсутствие экрана. Свето-краска представляет собой зрительную атмосферу, в которую непосредственно погружен весь зал.

В. Д. Никольский. _____ ГОРОД БУДУЩЕГО

Все возрастающая сложность и напряженность жизни в крупных населенных пунктах, в западно-европейских и американских городах, повели к необычному их росту и развитию, особенно в последние десятилетия. Усовершенствование и улучшение городских и пригородных путей сообщения способствуют разростанию городов, так сказать, в ширь, оттягивая часть населения от центра к окраинам.

Но вполне понятное стремление сконцентрировать, соединить на небольшом участке земли все нужные государственные, торговые, деловые и административные центры повело к тому, что земля эта чрезвычайно вздорожала и расценивается, например, в центре Нью-Йорка по несколько тысяч рублей за квадратную сажень.

При такой дороговизне земли не приходится удивляться, что тамошние строители стали воздвигать двадцати, тридцати и даже пятидесятиэтажные башнеподобные громады.

Такие дома строятся не из камня, так как. никакой камень не выдержал бы тяжести вышележащих этажей, а из стальных решетчатых каркасов, среди которых возводятся из легкого камня и кирпича отдельные куски стен. Фундамент под такими колоссами строительного искусства делается на особых глубоко закладываемых стальных трубчатых кессонах, заполняемых бетоном.

В таких «небоскребах» может поместиться несколько тысяч жителей — население целого уездного города. К их услугам десятки лифтов, так как не всякому под силу подняться к себе, придя с работы, на высоту 100–150 метров по лестнице с доброй тысячей ступенек.

Фантазия художника, которую мы видим на этих рисунках, лишь немного прибавила к действительному виду некоторых современных Нью-Йоркских улиц. Примет ли город будущего такие формы, пугающие нас своей грандиозностью, — покажет недалекое будущее.

Эти величественные стальные и каменные гиганты, пронзающие небо своими шпилями и крышами, эти полутемные, похожие на ущелья улицы с непрерывной лентой бесчисленных автомобилей, эти десятки этажей, громоздящиеся один на другом, — как далек этот «город будущего» от другого его идеала «города-сада», давно уже рисующегося многим мыслителям и художникам, — города, где преимущества культурного населенного центра будут гармонически слиты в одно целое со всеми благами жизни среди естественных, природных условий…

_____ Гигантские рекламы

Искусство рекламы, повидимому, не знает границ. Рекламы|на зданиях, на крышах, на троттуарах, на окнах, рекламы вдоль жел-дор. путей, на скалах, на облаках, — кажется нет такого уголка и такого способа, где реклама, дочь конкурренции, — не нашла бы себе места за последнее время. Нас поэтому he должен особенно удивить новый способ объявлений, предложенный недавно в классической стране всякого рода рекламы — в Америке, в расчете, повидимому, на огромное грядущее развитие авиации. В лесистых районах вырубаются просеки в форме гигантских букв, видимых сверху за много верст и составляющих целые слова и фразы. Для равнинных районов предполагается посев среди хлебных полей других растений, отличающихся между собою окраской. Последний способ, заметим, кстати, — только в еще большем масштабе предлагался уже около 80 лет тому назад знаменитым германским астрономом, Гауссом, с целью подачи сигналов предполагаемым жителям Марса.

_____ Подводные Сигналы.

Часто при катастрофах на море, благодаря густому туману, делается невозможным спасение погибающего судна. Световые сигналы не видны, радио на близком расстоянии также становится бесполезным, да и на малых спасательных судах их обыкновенно совсем не бывает. Остаются сигналы звуковые в виде сирен, выстрелов и звонков, но и они, благодаря туману и ветру, часто относятся в сторону и сбивают с пути лодки, идущие на помощь. Поэтому в последнее время часто пользуются подводной звуковой сигнализацией. На спасательную лодку берется металлический рупор, широкий конец которого закрыт также металлической пластинкой. На эту пластинку упирается стержень, по которому молотком наносят удары. Рупор при этом погружается в воду (как показано на рисунке справа), через которую и передаются колебания пластинки. Звуковые подводные волны воспринимаются на корабле посредством особого телефона и капитан имеет возможность по слуху направлять свое пострадавшее судно к ищущему его спасательному судну. Возможен также и обратный способ: телефонным воспринимающим аппаратом снабжена спасательная лодка, а звучащий подводный колокол устанавливают на судне.

_____ СМЕСЬ

Оригинальный тип радиоприемника устроен в старом башмаке. Изобретатель получил за него приз на выставке новых изобретений в области радио в Чикаго. Этот хрустальный радиоприемник при испытании оказался не хуже других малых хрустальных приборов более привычной формы.

_____ Сердце, как двигатель.

На вопрос: какой двигатель должен считаться наилучшим, можно указать что таким двигателем является наше сердце.

При весе в 300 грамм его сила исчислена в 1/375 лош. силы. Хотя современные авиационные моторы развивают при том же сравнительном весе в сто раз большую силу, чем сердце, но зато им далеко до его выносливости и регулярности.

Каждый удар сердца соответствует работе поднятия 1 фунта крови на высоту 1 метра, таким образом при 70 ударах в минуту, за сутки сердце сделает около 100.000, в год около 40 миллионов, а за время 70 лет — до 2.800 миллионов ударов.

При каждом ударе сердце гонит через себя в легкие около 1/10 метра крови, в минуту оно заставляет циркулировать 7 литров, в час около 400 литров, — в день около 10.000 литров, в год — до 4.000 куб. метров, а в 10 лет то количество крови, которое сердце прогоняет через себя, могло бы наполнить бассейн, поверхностью в одну десятину и 12 саженей глубины.

_____ Что крепче — железо или дерево?

— Праздный вопрос, — скажет читатель, конечно, железо. — И ошибется, так как в некоторых случаях железо уступает дереву в крепости и долговечности. Железные трубы, как оказывается, иногда значительно уступают деревянным. Ремонтированный недавно деревянный водопровод из Таицких ключей под Ленинградом, построенный свыше ста лет тому назад, показал отличную сохранность тех частей, которые не подвергались действию воздуха. Еще удивительнее было нахождение прекрасно сохранившейся сосновой насосной трубы в одном старинном заброшенном руднике, разрабатывавшемся римлянами, т. е. 2000 лет назад. Снаружи она была обложена известковыми отложениями, но внутри дерево имело совершенно свежий вид и легко поддавалось обработке инструментами.

_____ Лучшее доказательство широкого распространения радио в Америке.

В Нью-Йорке дешевые приспособления для радио продаются уличными торговцами на ручных тележках.

_____ Были ли Содом и Гоморра?

Американский профессор Эльсворт Гундингтон, долго работавший еще до войны над обследованием Мертвого моря и долины Иордана, делится в «Harper’s Magazine» своими впечатлениями о далеком прошлом этой страны. По мнению Гундингтона, Содом находился на северном берегу Мертвого моря, неподалеку от нынешнего арабского местечка Суваймех, где ныне палестинским правительством найдены обширные залежи нефти. Катастрофа произошла, вероятно, тысячи за полторы лет до Р. X., когда началось бурное поднятие северного берега Мертвого моря и вулканические извержения окрестных, теперь потухших небольших вулканов. Гундингтон нашел даже кратер небольшого вулкана неподалеку от нефтяного источника. Вероятно землетрясение вызвало самовозгорание нефти и извержение ряда вулканов, уничтоживших богатый северный берег моря с городом Содомом во главе. Палестинское правительство ассигновало 100.000 фунтов на дальнейшие работы профессора.

_____

Решение задачи № 6

Задача допускает и другие решения.

Прежде других отправили свои решения 5 лиц. Всем пятерым послано по экземпляру обещанной в премию книги проф. А. М. Большакова «Вспомогательные исторические дисциплины».

Первые пятеро решивших:

Б. Петров, С. Агафонцев, А. Будяковский, Г. Карро и О. Сокольницкий (Тянцзин, Китай),

Кроме них, правильные решения прислали:

А. Бабкин, Д. Артемьев, В. Керстенс. П. Агеев, Д. Рабинович, О. Ловцова, М. Пахомов, Н. Сочеванов. К. Кетуровский, И. Сиферт, Я. Корпун, Н. Сладкова, А. Лохин, В. Трушковский, Е. Кияшко, Емельянов, К. Тарнопольский, А. Емец, М. Ключов, Н. Русаков, К. Сабукевич, А. Неверов, М. Правдин, Б. Подгаевский, П. Тарасов, B. Белоглазов, С. Лаванов (одновременно C. Лавановым присланы правильные решения задач №№ 1, 2, 3, 4), К. Калантаров, Л. Ерхов, М. Маметкули, И. Подрезов, А. Галин, И. Бондарук, Н. Брейтфус, М. Василенко, И. Хмелев, Г. Соколов, П. и С. Голубь, В. Цируль, Л. Шаблов, А. Бергамаско, Ф. Эйдемиллер, П. Богданов, В. Сюмкин, М. Вайншель, Г. Пирумов (также решены №№ 3 и 4), Н. Тарышов, Н. Хитрин, А. Кубасов, В. Бугаенко, Б. Эйдельмант, С. Млы-нец, И. Раскин, О. Грушецкая, Т. Ст… (неразборчиво) из Баку, Н. Фомин, М. Николайчук, В. Михайлов, Г. Слободской (также и № 3), Е. Жуковский, М. Красновский, Н. Грачев, М. Агафонов, В. Федоров, Б. Васильев, И. Пурин, Р. Гаскевич (221 квадратик было бы в 3 х 17 = 51 части, а их всех—17), Е. Мусс, Н. Парамонов, В. Митрофанов, Н. Романовский, Д. Карих, Н. Балабанов, С. Морозов, И. Райхвар, А. Широков, Н. Соколов, Б. Шульман, Е. Куршакова, Ю. Ямпольский, М. Шкандин, И. Мангуби, С. Мазманинов, Г. Хорст, С. Туров, М. Мятыга, В. Дейнско, П. Зарецкий, Н. Виноградов; А. Колтушкин, Ибн’ямин, Ишимбаев, М. Давыдова, B. Хасатов, Н. Чернов, И. Пигин, П. Чертков, В. Николаев, А. Кудряшев, В. Богданов, П. Анисимов, Я. вазовский, Н. Толкачев, К. Шурыгин, О. Аксамитная, Е. Кочеров, А. Дубров.

Всего поступило 112 правильных ответов.

_____

Б. Васильеву. Чтобы судить о составленной вами задаче, просим прислать решение, в возможности которого, однако, сомневаемся. Тип задачи интересен.

_____

В следующем № журнала «Мир Приключений» будет введен новый отдел задач с премиями, «Переплетенные слова» под редакцией П. В. Мелентьева.

В. М. (Москва). Тема о мертвецах, которых боятся живые, — стара, как литература, и нужен большой талант, чтобы дать рассказы, приемлемые для современного читателя. Стиль пока еще не Ваш, а сборный — наслоения прочитанного. То — «трудовой пролетарий», то — «темнокудрый юноша». Обдумывайте каждое выражение, каждое слово, пока не почувствуете, что здесь, в этом случае, нельзя заменить его другим. Вы, надо думать, медичка. Ну, так слово то же, что мышца: каждая на своем месте и с известной протяженностью и действием.

М. Л. (Москва). «Борьба за миллионы» — невероятная кинематографическая цепь, где каждое звено — убийство и грабеж. Идеологически тема совсем неудачная.

Г. В. (Полтава). — Печататься Вам еще рано, а работаете Вы над собой правильно.

В. Н. Д. (Орел). «Антигаз* не годится для печати. В нем содержатся мысли, идеологически неприемлемые. Доктор вырабатывает только антигазы, вредоносные же газы, по принципиальным соображениям, добывать не хочет. Потом из чувства личной мести за любимую женщину, отравленную неприятельским газом, организовывает производство вредных газов. И СССР, согласно с такой постановкой вопроса? И СССР ждет, пока доктор заблагорассудит изменить свои убеждения? — С внешней стороны написано грамотно, но слог нужно оттачивать. Ищите выражений характерных, соответственных мыслям.

П. М. М (Тамбов). — «В битве с цезарем» навеяно «Машиной времени» Уэлса, но сделано слабо. Слог — литературный.

К. К. (Тифлис). — «Его полет» и «Ковбой Джо» не годятся. Это схемы рассказов, но не доконченные произведения.

A. М. (Конотоп). — «Во власти, инквизитора» свидетельствует, что вы читали кое что, но этого мало, чтобы самому написать историческую повесть. Ни герцог Альба, так сильно и ярко обрисованный историей, ни остальные действующие лица у Вас не живут и не действуют. Слов своих у них нет. Все идет по трафарету, как в старинных повестях. В общем — наивно и очень скучно.

Э. Ш. (Смоленск). — Даже сверхловкие грабежи при помощи гидропланов сейчас неподходящий сюжет для рассказов.

B. Н. и В. II. (Зверево). — Для печати Ваш рассказ не годится, но все-таки Вы маленькие молодцы, что в 12 лет так владеете пером. Вас хорошо учат и Вы сами работаете хорошо.