Едва ступив за порог, Патрик понял, что всё-таки опоздал. В вестибюле не было ни души. Все уже в актовом зале, на линейке перед уроками. Ну и влетит же Патрику… Ему страшно захотелось со всех ног броситься домой. Но он не мог, поскольку мистер Бутс крепко держал его за руку и вёл по коридору в зал. Оттуда уже доносился голос миссис Брайтуэлл. Она делала очередное важное объявление и, судя по тону, разошлась не на шутку: что-то уже успело вывести её из себя. «Неподходящий момент, чтобы перебивать её», – подумал Патрик. У дверей мистер Бутс остановился поправить галстук и пригладить волосы: волос у него было не очень много, но он следил, чтобы они лежали безупречно. Затем, деликатно кашлянув, он открыл двойные двери, и они вошли в зал.

Все обернулись и разинули рты. Миссис Брайтуэлл за кафедрой осеклась на полуфразе. В наступившем молчании они двинулись через весь зал к миссис Брайтуэлл. Патрику мерещилось, будто с каждым шагом в ботинках у него хлюпает всё громче, а щенки в мешке всё время поскуливали и попискивали.

Миссис Брайтуэлл явно была очень недовольна.

– Мистер Бутс! – воскликнула она. – Что происходит? Почему Патрик натоптал у меня по всему актовому залу? Что это за безобразие?

– На самом деле это довольно долгая история, миссис Брайтуэлл. – Мистер Бутс, как обычно, весь надулся от важности. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Стою я на перекрёстке у школы, исполняю свои обязанности и вдруг слышу громкий плеск. Гляжу с моста – и что я вижу? Наш малыш Патрик плывёт по каналу, что твоя рыбка! Ну, я, само собой, решил, что он свалился и тонет. Вот я и побежал – как же иначе? Ведь спасти ребёнка – мой долг! Но тут я увидел, что он вовсе не тонет. Вцепился в этот пакет и во всю прыть плывёт к берегу! Тогда я подумал: «Да у тебя, сынок, шарики за ролики заехали, если ты решил нырнуть в вонючий канал за старым грязным пластиковым пакетом». К счастью для нашего малыша Патрика, я вовремя подоспел и помог ему выбраться на берег, сам-то он не смог бы, это уж точно!

«Ах ты, врун! – подумал Патрик. – Врун-врунище!»

Но вслух ничего не сказал.

Мистер Бутс ещё не договорил. Он наслаждался всеобщим вниманием, будто актёр на сцене.

– И вот Патрик стоит на берегу и весь дрожит и трясётся, и тогда я заглядываю в мешок – самое время! И что я вижу? Мешок набит щенятами, вот что, их там целых пятеро, бедняжек, и, если не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, все грейхаунды, на вид месяца полтора от роду. У нас тут тигровые, чёрные и один золотистый. Я иногда хожу на собачьи бега, так что грейхаундов где угодно узнаю. Я, можно сказать, ценитель грейхаундов. А щеночки-то прелесть, отличные будут псы. А наш малыш Патрик прыгнул в канал и спас их. Я своими глазами видел. Так что, если хотите знать, он, чтоб меня… ах, простите, миссис Брайтуэлл! – он, чтоб меня, настоящий герой!

Патрик никогда в жизни не слышал такой глубокой тишины, как та, что настала в зале, когда Командирище смолк. Потом кто-то из щенков заскулил – и тут все они словно проснулись, и зазвучал целый хор щенячьего тявканья и писка.

– Ой, какие миленькие! – воскликнул кто-то.

Ещё кто-то захихикал, и вскоре со всех сторон послышались смех и аплодисменты. Не прошло и нескольких секунд, как весь зал наполнился радостными криками и улюлюканьем, а кто-то уже тявкал по-щенячьи. Патрик стоял, купаясь в овациях, и чувство у него было такое, словно он вдруг вырос метра на три. Захлопала даже миссис Брайтуэлл. Патрик заметил слёзы у неё на глазах, когда она улыбнулась ему. Он ещё не видел, чтобы она плакала, и не знал, что она умеет. И вдруг понял, что она ему очень нравится, а такого ещё никогда не бывало.

Когда аплодисменты наконец стихли, миссис Брайтуэлл спустилась со сцены и заглянула в мешок.

– Один. Два. Три. Четыре и пять – и все живы, а всё благодаря тебе, Патрик. Ты совершил самый настоящий подвиг. Рисковал жизнью, чтобы спасти их. По-моему, это и называется самым настоящим подвигом. – Она снова заглянула в мешок, но теперь печально покачала головой. – Прелестные создания. Прелестные, но, как видно, никому не нужные. Как грустно – и какое злодейство.

Тут она обратилась ко всем ученикам, и голос у неё дрожал от гнева:

– Дети, в такое трудно поверить. Я расскажу вам, что, скорее всего, произошло, и ничего не буду скрывать. Кто-то решил избавиться от этих щенков, попытался утопить их в канале. И если бы Патрик не прыгнул в воду и… – Голос у неё оборвался, но потом она взяла себя в руки. – Нельзя допускать, чтобы злодеям такое сходило с рук, верно, Патрик? И поэтому мы обязаны немедленно сообщить обо всём в полицию.

Она положила руку Патрику на плечо. Хотя в душе он весь сиял, но, видимо, всё же дрожал, поскольку миссис Брайтуэлл внезапно это заметила.

– Силы небесные! – проговорила она. – Мы тут стоим болтаем, а бедный мальчик вот-вот замёрзнет насмерть! Дети, три раза громкое «ура» Патрику, а затем мы отправим его принять горячий душ и согреем. Ещё ему потребуется сухая одежда, но у нас её вдоволь в шкафу для потеряшек. Ну, три раза «ура!» Патрику и его щеночкам! Гип-гип!

Когда Патрик выходил в то утро из актового зала, то был просто на седьмом небе от счастья, а в ушах у него звенело троекратное «ура» и ещё одно на удачу. Но лучше всего был взгляд Джимми Рингтона. Джимми был то ли ошарашен, то ли огорошен, то ли где-то посередине – и от этого Патрик взмыл ещё выше, с седьмого неба на семьдесят седьмое.

После этого всё было как в тумане. Патрика привели в душевую при учительской, и там он принял душ – самый горячий и самый долгий в жизни. Вытряс из себя весь холод и смыл всю грязь и вонь из канала. Потом Патрику принесли сухую чистую одежду, даже спортивную куртку с эмблемой школы и пару кроссовок, правда, куртка на нём болталась, а кроссовки жали. Мистер Баттеруорт разыскал для щенков картонную коробку и одеяло и поставил коробку у батареи в кабинете миссис Брайтуэлл, где Патрик и провёл примерно час, наблюдая, как они нежатся, нежданно-негаданно очутившись в тепле. Патрику было очень приятно, когда они лизали и покусывали ему пальцы. Зубки у них были острые- острые, но Патрик не возражал.

Особенно Патрику понравился один щеночек, золотистый, – с первого взгляда. Патрик подумал, что щеночек даже не золотистый, а прямо золотой, с ясными, орехово-карими глазами. Но главным для Патрика была даже не красота. Патрик полюбил щеночка за то, что стоило ему сунуть руку в коробку, как золотистый щеночек был тут как тут и смотрел на него, как будто хотел что-то сказать. Патрик сразу понял, что больше всего нужен именно этому малышу. И стал с ним разговаривать: рассказал, где живёт, про маму и папу, про Бульбульку, про то, как ему всю жизнь хотелось пёсика, а вот теперь он его нашёл и скоро заберёт домой, и они будут гулять в парке, где можно бегать где угодно и сколько угодно, и Патрик будет о нём заботиться – всегда- всегда. И Патрик точно знал, что щеночек слушает каждое слово и всему верит. Тогда-то Патрик и взял щенка в первый раз на руки и положил себе на колени.

Патрик дал ему честное слово, что отныне и впредь не допустит, чтобы щенка обижали, что станет ему верным другом на всю жизнь, самым-самым лучшим другом. И дал щенку имя. Он думал долго, очень долго, но никак не мог подобрать имя, которое подходило бы щенку. Лаки, Джек, Боб, Рекс, Генри – всё было не то, так что в результате Патрик так и не сумел назвать щенка как следует. Так что он решил называть его единственным словом, которое всё время приходило ему в голову – Бест: ведь это означает «самый-самый лучший». Похоже, Бесту имя понравилось, и Патрик не сомневался, что щенок уже начинает узнавать своё имя, когда он повторял его. А чем больше Патрик его повторял, тем сильнее убеждался, что оно очень идёт щенку, прямо идеально, ведь этот пёс был его пёс, его лучший друг, а больше ничей.

Патрик не знал, что из школы звонили папе на работу, – ему не сказали. Более того, выяснилось, что позвонили куче народу и всех позвали в школу. И все приехали одновременно – и папа, и полиция, и школьная медсестра, и репортёр из местной газеты. Все говорили, какой Патрик молодец, и это Патрику очень нравилось, и все хотели его расспросить, а это ему нравилось уже меньше. Тётеньку из полиции интересовало всё на свете – и где именно он прыгнул в воду, и не видел ли, кто бросил мешок в канал, и не заметил ли, чтобы кто-нибудь убегал. Школьная медсестра пощупала ему лоб и померила пульс и выяснила, не наглотался ли он воды из канала. И всё время спрашивала, как он себя чувствует. Он всё и рассказал. Сказал, что чувствует себя хорошо и хочет забрать Беста себе и взять его домой после уроков, но понимает, что для всех пятерых у него дома места не хватит. Остальных, наверное, можно отправить в приют, правда? Он, Патрик, хочет только одного щеночка, ему вполне хватит одного, главное – чтобы это был Бест.

Потом примчалась мама, взволнованная и растрёпанная. Её тоже вызвали с работы. Так что в кабинете миссис Брайтуэлл стало не протолкнуться, Командирище Бутс всем и каждому рассказывал, что случилось, – кругом было полно благодарных слушателей – и всё повторял, как повезло Патрику, что он, мистер Бутс, оказался рядом и помог ему выбраться из канала. Сначала Патрик хотел рассказать всем, что выбрался сам, но решил, что дело того не стоит, это же не очень важно. А важно было устроить так, чтобы забрать Беста домой и ухаживать за ним. Мама всё обнимала и целовала Патрика. Это Патрику не очень нравилось, он стеснялся таких нежностей при всех. Поэтому в конце концов он отвернулся и ушёл. Он устал от всех этих разговоров, от голосов вокруг. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое и дали побыть с Бестом.

Но в покое его не оставили. Не прошло и двух минут, как рядом кто-то присел. Этот кто-то был в синей форме и фуражке. Он сказал, что он из Королевского общества защиты животных от жестокого обращения. Говорил он очень тихо и с пониманием, как все добрые люди, когда знают, что принесли плохие новости и сейчас тебя огорчат. Он сказал Патрику, что пришёл за щенками и теперь сам будет за ними ухаживать.

– Патрик, мы пристроим всех в хорошие руки. Договорились? – сказал он.

– У меня хорошие руки, – ответил Патрик. – Я ведь смогу взять себе одного щеночка, правда? – Он посмотрел на папу, который тоже стоял рядом. – Папа, можно? Можно?

Но папа ничего не говорил – ни да, ни нет. Смотрел в пол и молчал. Мама кусала губы. Она тоже не смотрела на Патрика. И тут Патрику впервые пришло в голову, что, может быть, ему и не разрешат взять Беста.

Тогда папа присел рядом с ним и обнял за плечи.

– Патрик, – начал он, – ведь мы уже это обсуждали, – можно ли завести собаку. Помнишь, что мы тогда сказали? Нельзя держать собаку в квартире. Мама с утра до вечера на работе. Сам знаешь. И я тоже. Это нехорошо по отношению к ней. Поэтому мы и завели Бульбульку, помнишь? Патрик, ты совершил отважный и добрый поступок. Мы с мамой гордимся тобой. Но взять кого-нибудь из этих щеночков – это попросту невозможно. Сам понимаешь. Ему нужно место, где играть, простор, чтобы бегать.

– Папа, у нас же рядом парк! – взмолился Патрик, и на глаза у него навернулись слёзы. – Папа, ну пожалуйста! Ну пожалуйста!

Он понимал, что надежды нет никакой, но не хотел сдаваться.

В результате его уговорила миссис Брайтуэлл, и то только потому, что Патрик не смел ей возражать. И никто не смел.

– Скажи-ка, Патрик… – Она говорила очень мягко, очень тихо, совсем не как обычно. – Ведь ты спас этих щенков не потому, что рассчитывал взять одного себе, верно?

– Не потому, – кивнул Патрик.

– Ну разумеется, – продолжала она. – Ты же не такой. Ты спас их, потому что они звали на помощь. Ты подарил им жизнь, и это настоящее чудо. Но теперь тебе надо отпустить их в большую жизнь. О них прекрасно позаботятся, даю тебе честное слово.

Тогда Патрик выскочил за дверь, потому что не смог сдержаться и расплакался. И побежал в туалет, как всегда, когда нужно было поплакать без посторонних глаз. Когда он вернулся, щенков и коробку уже унесли, а с ними ушёл и человек из Королевского общества.

Миссис Брайтуэлл разрешила Патрику не ходить сегодня на уроки – и то хлеб. Папа с мамой отвезли его домой на машине. По пути никто не произнёс ни слова. Патрик очень старался возненавидеть папу с мамой, но не получалось. Он не злился и даже не огорчался. Как будто у него не осталось вообще никаких чувств. Весь день Патрик пролежал в кровати лицом к стене. Ничего не ел – не хотелось. Приходила мама, пыталась его развеселить.

– Вот когда-нибудь будет у нас дом с хорошим садиком, – сказала она. – И тогда мы обязательно заведём собаку. Честное слово!

– Но это же будет не Бест, – отозвался Патрик.

Потом пришёл папа и сел на кровать. И попробовал найти другой подход.

– Думаю, за такой подвиг тебе полагается награда, – сказал он. – Давай завтра сходим на футбол. Играют местные команды. А сначала мы съедим пиццу – твою любимую, «маргариту». Что скажешь?

Патрик не сказал ничего.

– Тебе надо хорошенько выспаться, – продолжал папа. – Завтра тебе станет гораздо легче. Честное слово.

«Одни сплошные честные слова, – подумал Патрик. – Не к добру».

Весь вечер Патрику было слышно, как родители шепчутся внизу с таким жаром, что он разбирал каждое слово. Мама всё твердила, как ей хочется перебраться из квартиры в нормальный дом.

– Да ладно собака! – говорила она. – Патрику самому нужно место, чтобы играть на свежем воздухе! Как у всех детей! А мы с его рождения ютимся в этой квартирке!

– Хорошая квартира, – бурчал папа. – Мне здесь нравится.

– А, ну конечно, тогда всё прекрасно. Будем здесь жить до скончания века!

– Я не это имел в виду, ты же понимаешь!

Они не ссорились и даже не то чтобы спорили. Никаких повышенных тонов, но весь вечер они только об этом и говорили.

В конце концов Патрику надоело их слушать, и вообще он устал. Глаза у него слипались, но каждый раз Патрик ловил себя на том, что вспоминает события этого дня с начала до конца, самое хорошее и самое плохое. Было проще простого отдаться собственным мыслям, позволить им самим плыть куда вздумается. Патрику нравилось, куда они его уводят. Он представлял себе Беста взрослым грейхаундом, представлял, как пёс мчится по парку, а сам он несётся следом, как потом они валяются в траве на жарком солнышке, и Бест лежит рядом, растянувшись, и тычет лапой ему в руку, и нежно глядит на него большими карими глазами. На этом месте, с мечтой о том, как Бест смотрит на него, Патрик заснул, а когда проснулся, оказалось, что перед глазами у него совершенно та же картина. «Странно, – подумал Патрик. – Очень странно».

Бест по-прежнему лежал рядом с ним, только почему-то был совсем маленький, и лежали они не в парке на солнышке, и нос у Беста был мокрый и холодный. Патрик это узнал, потому что Бест вдруг потыкался носом ему в ухо, лизнул его, а потом забрался Патрику на грудь и вылизал ему ещё и нос. Только тут Патрик набрался храбрости подумать, что для мечты это слишком правдоподобно и что всё это взаправду – в самую взаправдашнюю правду! Патрик поднял голову. Рядом стояли мама с папой и улыбались ему, словно кошки, наевшиеся сливок. Внизу в кухне бубнило радио, свистел чайник и подгорали гренки. Да, это точно не сон. Это на самом деле! Да, на самом деле!

– Мама вчера позвонила в собачий приют, – рассказал папа, – а я с утра съездил туда и привёз щенка. Ну как, ты рад?

– Рад, – ответил Патрик.

– Очень-очень или немножко? – спросил папа.

– Очень-очень! – ответил Патрик.

– Кстати, Патрик, мы с папой вчера поговорили, – сказала мама, направляясь к двери, – и решили, что раз у нас теперь собака, нам нужно собраться с духом и осуществить задуманное.

– А что? – не понял Патрик.

– Переехать в нормальный дом с садиком. Давно пора.

И вот тут-то Патрик и рассмеялся – во многом потому, что Бест сидел у Патрика на груди и сопел ему в лицо, но в основном потому, что в жизни не был так счастлив.

Прямо с утра, не откладывая – была суббота, – они пошли в магазин и купили Бесту корзинку, большую, на вырост, и ярко-красный поводок, и мисочку, и корм, и ошейничек с бронзовой медалькой, где выгравировали его имя и свой телефон на случай, если Бест потеряется. Днём они поднялись на гору и через кованые ворота прошли в парк, и там Бест прямо заплясал и стал тянуть поводок. У скамейки на самой вершине Патрик с Бестом бросились бежать вниз по склону, к пруду, где до полусмерти перепугали уток, а потом обратно, вверх, через рощу к скамейке, где ждали мама с папой. Это было гораздо лучше любого футбола, велосипеда, скейта, лучше воздушных змеев, лучше, чем всё это, вместе взятое. А потом, выбившись из сил, они валялись в хрустких осенних листьях, и Бест смотрел Патрику в глаза точь-в-точь так, как ему мечталось, так что Патрику приходилось крепко зажмуриваться, а потом снова смотреть, чтобы убедиться, что всё это на самом деле.

Бест быстро рос и вскоре из умильного неуклюжего щенка превратился в создание невероятной красоты, изящества и силы, и его знали и любили все посетители парка. Не прошло и года, как мама с папой нашли маленький домик, совсем такой, как всегда хотели, с садиком за домом с высокой оградой. Домик был ближе к парку, но немного дальше от школы. Ничего страшного – папа, как всегда, высаживал Патрика у моста через канал, а потом Патрик шёл по дорожке, где витал кисло-сладкий аромат соусной фабрики, и поднимался по ступенькам к дороге, где его ждал Командирище Бутс со своим знаком на палке.

С тех пор как мистер Бутс наврал, будто бы помог Патрику выбраться из канала, Патрик старался с ним не разговаривать. Но через дорогу нужно было переходить каждый день, и мистер Бутс вечно поджидал Патрика и несмешно шутил или отпускал ещё какое-нибудь замечание о случившемся. «Ну что, Патрик, сегодня в канале щенков не было?» или «Решил сегодня с утра не купаться, а, Патрик?». И каждый раз мистер Бутс смеялся чуть ли не до упаду, пока переводил Патрика через дорогу.

В школе ещё долго вспоминали «Великое спасение щеночков». О нём писали сочинения и даже рисовали картинки. Картинки до сих пор висели на стене в вестибюле вместе со спортивными грамотами и школьными фотографиями, а рядом – вырезка из передовицы местной газеты, которую увеличили и упаковали в пластиковый кармашек, чтобы всем было легко читать. Заголовок гласил: «Героическое спасение грейхаундов», а ниже красовалось фото – Патрик с Бестом на руках, по сторонам от него мистер Бутс и миссис Брайтуэлл, а кругом столпилось с десяток одноклассников, и все улыбаются в камеру, все, кроме Джимми Рингтона, который не то чтобы глядел волком, но и не улыбался.

Звёздная слава не оставляла Патрика целый год, и это ему, конечно, нравилось. Никому больше не приходило в голову обзывать его «дырявым». Никто над ним больше не смеялся. Так что теперь он иногда даже шёл в школу с радостью. Малыш-грейхаунд совершенно преобразил его жизнь и в школе, и дома. Теперь каждый день, когда Патрик выходил из школы, его поджидали Бест с мамой. И все сразу кидались обниматься и ласкаться с Бестом. Возможно, легенда о «Великом спасении щеночков» не забывалась именно потому, что Бест всегда был на глазах и напоминал о ней. И учителя его тоже полюбили. Особенно миссис Брайтуэлл: она не знала, как и угодить Бесту, и Патрик был от этого просто в восторге, ведь он понимал, что благодаря Бесту он стал не таким, как все.

Не нравилось ему только одно: Командирище Бутс начал поговаривать, что и сам прыгал в канал, чтобы помочь спасти Беста. Хуже того, он убеждал маму Патрика отправить Беста на собачьи бега, мол, такого роскошного грейхаунда грех просто так держать дома. Бутс твердил, что у Беста на лбу написано «чемпион». Это, конечно, только добавляло легенде красок, но и сама легенда менялась. Поначалу главным героем её был Патрик, а теперь им стал Бест. Патрик ни капельки не огорчался. Наоборот, с его точки зрения Бест и был главным героем с самого начала. Патрика переполняла гордость каждый раз, когда он выходил за школьные ворота и видел, что его ждёт Бест.

По школе постоянно ползли слухи (распространял их в основном мистер Бутс), как Беста видели в парке и как красиво он там бегал и что свет не видывал такой быстроногой собаки. Все знали, что Патрик и Бест теперь неразлучны, что Патрику больше не нужно сажать Беста на поводок и надевать ему ошейник – пёс всегда идёт по улице рядом с Патриком, головой на уровне его коленки. Бест был верным и преданным, словно собака-поводырь, и сразу бросался на защиту Патрика, если ему казалось, что кто-то ему угрожает, будь то собака или человек, и иногда его даже пугались. Ласковые глаза вспыхивали, шерсть на хребте вставала дыбом, каждый мускул напрягался, как пружина, готовая распрямиться. Но стоило Патрику бросить слово или взгляд, как пёс тут же успокаивался. Они были до того неразлучны, что как будто читали мысли друг друга, и в парке Патрику уже не приходилось свистеть или звать Беста по имени. Пёс прибегал сам.

Дома и в школе все видели, каким счастливым стал Патрик со дня «Великого спасения». «Уровень тревожности и одиночества снизился, уровень общительности и уверенности в себе повысился», – писала миссис Брайтуэлл в характеристике Патрика. И точно. Теперь Патрик чаще смеялся, больше играл с одноклассниками. Во всех его сочинениях по литературе так или иначе упоминались собаки, обычно грейхаунды. Но мистер Баттеруорт был не против. Сочинения у Патрика выходили длинные-предлинные, не то что раньше, когда он еле выжимал из себя два абзаца. И на большинстве его рисунков то там, то сям виднелись грейхаунды. В его комнате целая стена была завешана фотографиями и рисованными портретами Беста.

На своего пса Патрик тратил всё свободное время и все карманные деньги. Когда Патрика отправляли в магазин, он всегда приносил домой собачьи погрызушки и печенье. Медальку с именем Беста он отполировал так, что та сияла, каждый вечер вычёсывал пса и иногда даже сам чистил ему зубы, чтобы у него из пасти не пахло. Патрик следил, чтобы Беста кормили только тем, что он любит, но никогда не смотрел, как тот ест, потому что знал, что Бест предпочитает есть в одиночестве. Поэтому Патрик просто гладил его, а потом уходил. Да, Патрик теперь думал только об одном, но это никого не огорчало: ведь он прямо лучился счастьем.

Когда они переехали в новый дом, Бест уже давно вырос из корзинки: Патрик с мамой и папой промахнулись с размером – они не ожидали, что пёс вырастет таким большим. Но новую корзинку ему покупать не стали: он занял диван. Папа дразнил его «собакой жирафьей породы». Мама не возражала, чтобы Бест спал на диване, ведь он был такой чистоплотный. После него не оставалось ни шерстинки, он почти не приносил грязи ни из сада, ни с прогулок в парке. Конечно, ему случалось иногда прятать косточки под диванными подушками, но Патрик обычно находил их и убирал, и мама даже не успевала ничего заметить.

Почти весь день Бест валялся на диване, совершенно довольный жизнью, и ждал, когда можно будет пойти за Патриком в школу, ведь потом они отправлялись на ежедневную пробежку в парк. Они шли к своей любимой скамейке на самой вершине холма, на котором был разбит парк. Оттуда Патрик любовался, как Бест бегает, и ему было видно пса, куда бы тот ни побежал. Тут уж Бест из собаки жирафьей породы превращался в собаку породы гепардьей, и когда он мелькал мимо и уносился вдаль, прохожие только рты разевали. Иногда другие собаки пытались играть с ним в догонялки, но у них не хватало выносливости и проворства, чтобы тягаться с ним. Он кого угодно мог обогнать и обхитрить. Прыгал, будто газель, гарцевал, как антилопа. А Патрик всегда поджидал его на скамейке, и он всегда прибегал.

Когда Патрик смотрел, как бегает Бест, он чувствовал, как всё его тело теплеет от чистой радости – от макушки до пяток. А когда Бест прибегал к нему из дальних уголков парка, Патрика охватывали такая гордость и радость, что он готов был завопить от восторга – да частенько и вопил. Тогда Бест ненадолго задерживался, чтобы отдохнуть, прижавшись к хозяину, и тыкался носом в ладонь Патрика в поисках уюта и спокойствия. Но рано или поздно мимо пробегал терьер, неподалёку садилась ворона, мелькал в траве беличий хвост – и Бест снова уносился прочь, будто ракета. Патрик знал, что пёс больше всего на свете любит погоню, – но только погоню. Своими большими зубами Бест ни разу в жизни никого не загрыз. Зубы были ему только для улыбки, но ведь белки и вороны этого не знали.

Не раз и не два полюбоваться пробежками Беста приходил в парк и мистер Бутс. Он ещё и фотографировал пса, и Патрику это было не по душе. Он считал, что Командирище Бутс мог бы и спросить разрешения, но тот никогда этого не делал. Приходили и школьные приятели Патрика – поиграть в футбол, – в том числе и Джимми Рингтон. Однако, стоило Бесту пуститься бежать, как они замирали и глядели ему вслед. Не только у Патрика, но и у всех захватывало дух от восхищения, когда Бест прямо-таки летел над землёй. Это было прекрасно, это было чудесно – воплощённые сила и мощь.

Но в день, когда это случилось, а Бесту было тогда года полтора, они с Патриком были в парке одни. Они немного припозднились, уже вечерело. Мама заставила Патрика сначала доделать все уроки. Поэтому настроение у Патрика было неважное, и по дороге в парк он жаловался Бесту на жизнь. Но когда он увидел, что уже прилетели ласточки и вовсю снуют над травой, то сразу повеселел. Он любил смотреть на ласточек и знал, что Бест обожает их гонять. И очень удивился, когда Бест не стал за ними носиться, а сел у скамейки, глядя на хозяина и встревоженно облизываясь.

– Беги, малыш, – сказал Патрик. – Что с тобой? Давай беги! Беги-беги-беги!

Но Бест не двинулся с места. Он глухо, утробно зарычал, что было совсем на него не похоже. И прижал уши, и затрясся всем телом.

– Ничего-ничего, – сказал Патрик и почесал ему шею, чтобы успокоить. – Просто темнее обычного, вот и всё. Бояться нечего. Куча следов и запахов, есть за чем погоняться. Ну, беги! – Он нагнулся и поцеловал пса в голову. – Всё будет хорошо, честное слово. Беги-беги-беги!

Бест снова неуверенно поглядел на хозяина. В этот миг прямо над ними пролетела ласточка и юркнула в траву, как будто поддразнивала Беста, заманивала его. Бест тут же сорвался с места и умчался, с каждым скачком набирая скорость и вытянув шею. Он зигзагами метался за ласточкой по траве.

– Какой ты красивый! – выдохнул Патрик. А потом закричал во весь голос, чтобы целый мир услышал: – Ты очень красивый! Очень-очень!

Он глядел, как Бест мчится вниз по склону и исчезает среди деревьев. Пёс частенько так бегал, это был его любимый маршрут. Потом он обычно оббегал пруд внизу, разгонял уток, пугал гусей, а потом выскакивал из рощи и огромными скачками нёсся обратно к скамейке, к Патрику. Но прошло несколько минут, а Бест так и не показался. Раньше такого не бывало, но Патрик не забеспокоился. Может, Бест немного заплутал в сумерках, решил он. И стал свистеть и звать пса. Но пёс всё не возвращался и не возвращался, и тогда Патрик понял, что случилось что-то плохое. Сбылось то, чего он боялся больше всего. Бест выбежал в город и заблудился. Его сбил грузовик, украли или отравили злодеи, он утонул, его загрызла другая собака… Сколько бы Патрик ни звал, сколько бы ни свистел, никто не прибежал к нему из тёмной рощи. И никто не залаял в ответ, только шумели вдали машины.

Тогда Патрик бросился вниз по склону, в темноту, пробежал по всем дорожкам, где мог быть Бест, и через рощу, и вокруг пруда, и обратно на холм к скамейке, то и дело останавливаясь, чтобы позвать Беста, присмотреться и прислушаться. Свистеть он больше не мог, потому что заливался слезами. В парке не было ни души, ни людей, ни собак, только серые силуэты уток и гусей уносились прочь по тёмной поверхности пруда.

Тут Патрик понял, что ему нужны помощники. Он помчался домой со всех ног. Мама с папой тут же бросились в парк. Они втроём всю ночь прочёсывали парк с фонариками и всё звали и звали Беста, пока не стало понятно, что всё напрасно. Домой они вернулись на рассвете, отчаянно надеясь, что Бест сам нашёл дорогу и ждёт их. Но нет. Патрик сел на нижнюю ступеньку лестницы, закрыв лицо руками, а папа позвонил в полицию. Там записали приметы Беста и сказали, что изо всех сил постараются его разыскать. И позвонят, как только найдут. Но так и не позвонили.

Патрик с мамой и папой пошли в парк и днём и ещё поискали, но от этого Патрику стало только хуже. Там бегали чужие собаки, рыскали в траве, приносили палочки, мячики и летающие тарелки фрисби. Патрик всем рассказал, что случилось, и всех расспросил. Беста никто не видел. Как будто он сквозь землю провалился.

* * *

Пока меня везли в фургоне – в клетке и в наморднике, – у меня было несколько часов на размышления обо всём, что случилось со мной в тот вечер, о том, каким я был глупым и доверчивым, что дал себя поймать. А потом ещё несколько долгих часов в темноте я вспоминал, какой счастливой была моя жизнь, пока меня в одно мгновение не оторвали от всех и от всего, что я любил. Воспоминания крутились у меня в голове, будто повторяющийся страшный сон – и я хотел проснуться, но не мог. Я попался в этот сон, будто в ловушку, и мне было не придумать, как из него выбраться.

В фургоне было темным-темно. Я не представлял себе, день сейчас или ночь, не понимал, куда меня везут, знал только, что я в плену, что с каждым часом меня увозят всё дальше и дальше от дома и от Патрика. Я устал лаять и скулить, устал скрестись в дверь. И тогда я свернулся в полном отчаянии, одинокий, измученный, а фургон всё трясся и дребезжал. Я закрыл глаза и постарался представить себе, что я дома, забыть обо всём этом кошмаре вокруг, постарался убедить себя, что я снова с Патриком и лежу на диване, что ничего этого не было. Но потом страшный сон начинался снова, и мне приходилось в очередной раз проживать всё, что случилось со мной.

Патрик доделал уроки. Подошёл к дивану, почесал меня именно так, как я люблю, под грудью, и от этого у меня сама собой дёрнулась нога. Патрик засмеялся. Думаю, ему это нравилось не меньше, чем мне. Потом он надел на меня попонку, и мы вышли из тёплого дома на улицу, побежали на холм и вошли в ворота парка. Каждый день я ждал, когда же настанет этот миг и мы с Патриком пойдём в парк. Вскоре я уже был в парке – и бегал, бегал, бегал, но пустился бежать только после того, как Патрик произнёс заветные слова.

Патрик всегда сначала произносил заветные слова. «Беги, малыш, – шептал он. – Беги! Беги-беги-беги!» На самом деле меня не нужно было упрашивать. Просто я хотел, чтобы он это сказал. А когда я бежал, то бегал ради чистой радости погони, бегал, чтобы ощутить пружинистые мышцы ног, почувствовать, как струится по всему телу сила, освежиться на ветру, разогнать ворон, оставить далеко позади всех остальных собак. А ещё я бегал ради Патрика – ведь я знал, что он смотрит на меня, и чем быстрее я бегу, тем ему приятнее, а чем ему приятнее, тем приятнее и мне. Когда я выбегал из рощи и мчался обратно на холм, то старался, чтобы получилось как можно красивее, и вытягивался над землёй при каждом прыжке: ведь я прямо чувствовал, как гордится он тем, как славно я бегаю, чувствовал, как он любит меня, когда я подбегал к нему и он гладил мне шею. Это был самый лучший миг – мы вместе радовались, вместе ликовали.

Но в тот вечер бегать мне не хотелось. И не захотелось, даже когда Патрик произнёс заветные слова. В конце концов я всё же побежал, но только потому, что так хотелось Патрику. И дело не в том, что я боялся темноты, хотя в темноте мне всегда становилось не по себе. Дело в том, что в глубине души я чувствовал: там, в парке, таится какая-то опасность и мне лучше держаться поближе к Патрику. А может, и в том, что поблизости не было других собак, сам не знаю. Мне приходило в голову, что бегать куда веселей, когда есть два-три пса-соперника. Можно было, конечно, погоняться и за ласточками, я это любил, но всё-таки это уже не так интересно. Ведь с ласточками не подружишься. Кроме того, мне их было не победить. Честно говоря, мне ни разу не удавалось подобраться к ласточкам даже близко, но это меня не обескураживало.

Но стоило мне побежать, стоило увлечься, как я позабыл обо всём, обо всех своих тревогах. Я помчался прочь от Патрика, далеко-далеко, вниз по склону, к пруду. Там стоял белый фургон, а рядом – два человека, и одного я сразу узнал. На самом деле я совсем не удивился, когда увидел мистера Бутса. Он часто приходил сюда, на прогалину, посмотреть на меня. В последние дни я уже несколько раз видел его у пруда – вместе со спутником. Они смотрели на меня в бинокль, как иногда делал папа Патрика.

Вот и сейчас они оба были здесь, и мистер Бутс посвистел мне, как уже делал не раз. Я подбежал к нему, потому что мистер Бутс мне нравился. Он мне нравился, потому что всегда угощал печеньем, а перед печеньем мне не устоять. Когда я подбежал, он погладил меня, а я ждал, когда дадут печенье. Он протянул мне его, а когда я принялся за еду, вдруг подскочил, схватил меня за ошейник и не отпускал. Я подумал, что это как-то странно, ведь так он раньше никогда не делал, а потом стало ещё страннее: голова у меня закружилась, ноги подкосились. И вот я уже лежал у его ног, и тут мистер Бутс прижал меня к земле – а я всё равно не мог сопротивляться. У меня совсем не осталось сил.

– Не бойся, – твердил мистер Бутс, – он сейчас отключится. И вообще он мухи не обидит.

– Ты ведь не переборщил с дозой? – уточнил второй голос.

– Нет, конечно! Я своё дело знаю! – ответил мистер Бутс. – Час-другой – и он будет как огурчик, вот увидишь.

– Да уж хотелось бы, – сказал второй голос. – Надо убираться отсюда, пока этот треклятый мальчишка не прибежал его искать. – Он расстегнул мне ошейник. – Ошейник нужно надёжно потерять, утопить в пруду. Мне же не понадобится ни телефон, ни кличка.

– А мои денежки? – спохватился мистер Бутс. – Договаривались на пятьсот фунтов.

Некоторое время они громко препирались.

– Четыреста и не больше!

Потом мистер Бутс закричал:

– Да это же грабёж, чистый грабёж среди бела дня!

– Чья бы корова мычала, Бутсик, – заметил второй голос. – Сам же собаку украл. И не забудь выбросить ошейник.

Продолжая спорить, они надели на меня намордник – тесный, до того тесный, что было больно. Я услышал, как мистер Бутс в бешенстве шагает прочь, изрыгая брань. Потом меня бросили в фургон, и дверь захлопнулась. Некоторое время я, наверное, дремал, но потом всё-таки проснулся и по-настоящему понял, что весь этот ужас мне не приснился, что всё так и есть, что я уже не дома на диване и Патрика рядом нет.

Я лежал, дрожал и скулил, но пугала меня не чернота вокруг и не холод. Больше всего я боялся неизвестности. Куда меня везут? Зачем они это сделали? Что со мной будет? Увижу ли я когда-нибудь Патрика?

Бекки много раз спрашивала маму, куда увозят псов и кто этот человек в грязном синем комбинезоне. Мама отвечала уклончиво, и это тревожило Бекки больше всего. Мама только говорила, что когда грейхаунд стареет и спортивная карьера у него завершается, его увозят в особый приют для животных, а там собак пристраивают – отдают в хорошие руки. Но потом мама обычно добавляла кое-что, чему Бекки не верила, как ни старалась.

– Крейг очень щедрый, – говорила мама. – Когда он отдаёт собаку в приют, то всегда жертвует туда крупную сумму. Да, такой он хороший, просто ты не видишь эту его сторону и никогда не видела. Не надо так волноваться!

Но Бекки всё равно волновалась, поскольку к этому времени уже убедилась, что щедрости у Крейга ни капельки, что мама, похоже, просто слепая, раз не видит, какой он на самом деле, как относится к собакам и как бессердечен к ним самим.

С точки зрения Бекки, которая проводила с грейхаундами так много времени, всё это было вопиющей, возмутительной жестокостью. Каждый раз, когда она видела, как собак волокут прочь на цепи просто потому, что они уже не могут побеждать на бегах, ненависть к Крейгу вспыхивала с новой силой. Крейг никогда не предупреждал её, что собирается отдать какого-то пса, и не говорил, кого следующим увезут в обшарпанном «лендровере», кто следующий исчезнет навсегда. Поэтому ей не удавалось даже попрощаться со своими питомцами как следует. Бекки ужасно боялась, что когда-нибудь увезут и Альфи, потому что он перестанет побеждать, или просто состарится, или повредит себе что-нибудь. Она понимала, что рано или поздно это случится. Вопрос времени. Ясноглазый был, конечно, заметно моложе. И будущего у него оставалось больше, но кончалось собачье будущее всегда одинаково.

Но однажды вечером, когда Бекки с мамой остались наедине, мама сказала ей кое-что, из-за чего Бекки передумала и решила больше не уклоняться от поездок на бега.

– Бекки, у тебя так здорово получается ухаживать за собаками, – сказала мама. – Гораздо лучше, чем у меня. Они лучше тебя знают. И больше любят. Я же видела, как они к тебе относятся. Когда ты рядом, они не бегают, а летают, словно ветер. И чаще побеждают. Точно-точно. К тому же Крейгу было бы приятно, если бы ты стала интересоваться бегами, – добавила она. – И мне будет приятно – приятно, что ты рядом. Составишь мне компанию.

Бекки размышляла об этом довольно долго. В последнее время Крейг всё чаще выставлял на бега Ясноглазого, испытывал его, проверял – и всегда вместе с Альфи. Бекки было больно смотреть вслед фургону, когда их увозили. И она ужасно скучала по ним, пока их не было. Пожалуй, это была для неё главная причина передумать. Она хотела быть с ними как можно больше. А если мама не ошиблась, возможно, Бекки и в самом деле поможет Альфи и другим псам быстрее бегать и дольше побеждать. Для Бекки этого было достаточно. Отныне она всегда ездит на бега. И пусть Крейг делает что хочет – Бекки будет вести себя так, словно его просто нет.

Поездки на бега были долгими и утомительными, иногда приходилось кататься даже в Лондон или в Уолтемстоу на особенно большие соревнования, а Крейг по дороге вёл себя как обычно, то есть хамил и придирался. Но маме и правда было веселее, когда Бекки рядом, и к тому же Бекки почти всегда удавалось держаться от Крейга на почтительном расстоянии. Она садилась в заднюю часть фургона, к собакам, радуясь, что можно побыть с ними. Особенно она ждала вечеров, когда выступали Альфи с Ясноглазым: Крейг выставлял их вместе. Он тренировал их каждый день на пустоши за домом. Все видели, как старший пёс воодушевляет младшего, каким проворным и сильным становится Ясноглазый, как он старается бежать рядом с Альфи, но никогда не обгоняет его, а преданно мчится с ним плечом к плечу, будто тень.

Раз за разом на бегах по всей стране они приходили первым и вторым, и обычно, хотя и не всегда, Альфи пересекал финишную черту лишь на миг раньше. Череда побед продлилась почти год. Крейг сам не верил своему счастью – такого с ним ещё не бывало: он грёб призовые деньги лопатой, а на полке в доме не хватало места для наград. Да и выигрывал на ставках он немало. Но всё это время на псарне постоянно появлялись новые собаки, а прежних увозили. Не проходило и месяца-другого, чтобы Бекки не видела, как по дороге к ферме дребезжит серый обшарпанный «лендровер». Каждый раз она плакала. Ей оставалось только надеяться, а теперь ещё и молиться, чтобы Альфи с Ясноглазым побеждали вечно и их никогда не увезли.

К этому времени псы стали неразлучны. Если из будки выводили кого-то одного из них, другой устраивал настоящий скандал, а от дикого воя, скулежа и лая теряли голову и все остальные псы. Ростом Ясноглазый уже догнал Альфи, но заматереть ещё не успел. Они были закадычными друзьями, родственными душами – и друг для друга, и для Бекки. Теперь она не уезжала на Рыжем без них. А если Крейг с мамой уходили куда-нибудь на вечер и оставляли её одну, она приводила своих друзей с псарни домой. Она любила, когда они бегали по дому и запрыгивали на диван рядом с ней. Это было грубейшее нарушение правил Крейга, который запрещал приводить собак в дом, но когда Крейга не было, его правила для Бекки ничего не значили.

Она любила такие вечера, когда они сидели втроём перед камином, где полыхал жаркий огонь, и музыка так и гремела. Частенько Бекки разговаривала со своими псами, поверяла им свои самые сокровенные мысли. Как-то раз, когда они с Альфи и Ясноглазым устроились на диване, Бекки вдруг почувствовала, как её захлёстывает давно подавленное горе, и волны печали были такие мощные, что вся эта история хлынула наружу сама собой – о том, что случилось тем ужасным воскресным утром без малого три года назад. Эту тайну она ещё никогда никому не доверяла, даже маме, и мучилась из-за неё дни и ночи напролёт.

– Это я виновата, с какой стороны ни взгляни! – сквозь слёзы рассказывала она псам. – Всё из-за меня! Это я сделала себе накануне вечером вторую чашку горячего шоколада и израсходовала всё молоко. И на завтрак его не осталось. Мама уехала к бабуле, к папиной маме, потому что бабуля плохо себя чувствовала. Она потом умерла – от эмфиземы. Ей было трудно дышать, и она от этого ужасно пугалась. Поэтому по выходным мама иногда ездила побыть с ней. И поэтому мы остались вдвоём с папой, и вот я валяюсь в кровати в своей комнате наверху и изо всех сил стараюсь не проснуться. Папа кричит мне снизу, что молоко кончилось, и просит встать и сбегать в магазин на углу, пока он готовит завтрак. Но я ещё совсем сонная, и вставать мне ужасно не хочется, и я притворяюсь, что сплю и не слышу его.

А потом я слышу, как открывается входная дверь и папа кричит мне снизу – шутя, с ехидцей:

– Ну, тогда я сам схожу, соня ты засоня! А обо мне не беспокойся! Бедный старенький папа с удовольствием выйдет под дождь и промокнет до нитки, потому что его любимая доченька опять вчера извела всё молоко на свой горячий шоколад. А ты валяйся на здоровье! Сейчас вернусь!

И он уходит, а я сворачиваюсь клубочком под одеялом, и мне немножко неловко, что я отправила папу в магазин, но не очень. Сама не замечаю, как засыпаю, и не знаю, сколько я проспала, но тут звонят в дверь. Я спускаюсь вниз, сердитая, потому что решила, что это папа нарочно забыл ключ, чтобы вытащить меня из постели, а там полицейские, двое, мужчина и женщина, и всё смотрят на меня так, будто не знают, что сказать. Потом полицейский спрашивает, дома ли мама, а я говорю, что папа скоро вернётся, ушёл за молоком в магазин. Я вижу, как они переглядываются, а потом полицейский снимает фуражку и спрашивает разрешения войти.

Только теперь я понимаю, что что-то случилось, очень уж многозначительно они переглянулись. Но они не говорят, что именно, чего они хотят, в чём дело. Спрашивают, где мама, мол, им надо поговорить с ней, и я даю им номер её мобильного. Полицейский выходит, я остаюсь с его напарницей, а она натужно улыбается мне и заводит какой-то разговор, но у неё ничего не клеится, ну никак. И вот мы сидим с ней вдвоём, целую вечность, пока полицейский дозванивается и вообще, а папа не идёт и не идёт, и мне непонятно почему, и тут я понимаю, что с ним, наверное, случилось ужасное несчастье, а может быть, с мамой. Я спрашиваю, что случилось, снова и снова, но женщина из полиции молчит как рыба.

Потом прибегает мама, и я вижу, что она плакала, и она уводит меня наверх, мы садимся рядышком на кровать, и она всё мне рассказывает. Грузовик – у него сломались тормоза на вершине горки, и он въехал на тротуар у магазина, как раз когда папа выходил оттуда с молоком. Но папа погиб не из-за грузовика. Он погиб из-за меня, потому что я извела всё молоко на горячий шоколад, а потом валялась в постели, когда папа попросил меня сбегать в магазин.

Пока Бекки говорила, собаки не сводили с неё глаз.

– Я об этом никому не рассказывала, только папе, конечно. Я много раз говорила с ним там, на Хай-Мур, и он меня простил. Говорит, я не виновата, но что ещё он может сказать, сами подумайте. Он ведь не хочет, чтобы я мучилась. Он говорит, что мне надо всё рассказать маме, она не рассердится, а потом жить своей жизнью. Но я не могу это забыть и маме рассказать тоже не могу, потому что знаю, что она меня возненавидит, как я возненавидела себя. И вообще я сомневаюсь, что мама часто вспоминает папу, ведь теперь у неё есть Крейг. Она про папу почти не говорит. Иногда я думаю, что она нарочно старается его забыть. Наверное, иначе ей не примириться с этим мерзким Крейгом. Ей не нравится, когда я даже упоминаю о папе: говорит, это огорчает Крейга.

А я говорю: а мне-то что?

«Нам надо двигаться дальше, – говорит мама, она всегда так говорит. – Что было, то было. Нам нужно оставить это позади. Что толку плакать над пролитым молоком?»

Прямо так и сказала один раз, честно! А я только об этом и думаю – о луже пролитого молока на тротуаре перед магазином. Я её не видела, но всё время думаю об этом, а хотелось бы забыть. Как я хочу рассказать маме всё-всё, вот как вам, но не могу, не могу! И, наверное, никогда не смогу.

Бекки плакала, пока не заснула, и когда мама с Крейгом вернулись, то нашли её спящей на диване, а Альфи и Ясноглазый устроились рядом, положив головы ей на колени.

Крейг не просто был в ярости, его едва удар не хватил.

– Желаешь спать с ними – пожалуйста! – орал он в лицо Бекки. – Сама знаешь, что делать – топай спать на псарню! А в доме не смей, ясно тебе?

Мама защищала Бекки как могла, но от этого стало только хуже.

– Опять ты за своё! – Теперь Крейг напустился на маму. – Вечно становишься на её сторону, всё ей разрешаешь! Вот, смотри, кого ты вырастила! Может, родной отец и разрешал ей дурить и творить что заблагорассудится. Но это мой дом, и правила здесь устанавливаю я! И ей они известны! Собак домой не пускать! Я же не раз и не два говорил, правда? А только мы за дверь – и она тащит их в дом. Причём я уверен, что это не в первый раз! Если она хочет жить здесь – пусть делает, как я велю, вот и всё! Слышишь, Бекки?

Бекки посмотрела ему прямо в глаза. Ей было бы трудно противостоять Крейгу, но гнев придал ей отваги.

– А я и не хочу здесь жить! – закричала она в ответ. – И никогда не хотела! Ненавижу этот дом и тебя ненавижу! Хочешь, чтобы я спала на псарне, с собаками? Отлично! Буду спать на псарне! Да как тебе угодно! Мне плевать! Мне даже нравится!

И выскочила из дома, хлопнув дверью, и побежала через двор, а Альфи и Ясноглазый помчались за ней.

Через некоторое время мама пришла и попыталась уговорить Бекки вернуться в дом, всё загладить, извиниться перед Крейгом. Но Бекки наотрез отказалась.

– Так я и думала, – печально вздохнула мама. – Поэтому принесла тебе подушку и одеяло.

Остаток ночи Бекки провела с собаками на псарне, укрывшись одеялом и поделившись подушкой с Ясноглазым. Каждый раз, просыпаясь, а просыпалась Бекки часто, она видела, что Ясноглазый рядом, не спит и не сводит с неё взгляда. Именно Ясноглазый помог ей пережить эту ночь, согрел и успокоил.

В конце концов воспоминания об этой ссоре померкли, как бывало всегда. Но привкус горечи остался, и отношения Бекки с Крейгом стали ещё холоднее. Как ни старалась мама наладить в доме хотя бы какой-то мир, атмосфера напряжённого молчания сгущалась с каждым днём. После школы Бекки старалась как можно больше времени проводить на пустоши с Рыжим и своими любимыми псами и с каждым разом забиралась всё дальше от дома. То и дело ей приходило в голову, что можно просто ускакать и не вернуться. Она не сбежала из дома только потому, что понимала, какое горе это будет для мамы.

Но в те вечера, когда проводились собачьи бега, им всё равно приходилось собираться вместе, втроём, как бы ни злилась Бекки. Некоторое время Альфи и Ясноглазый продолжали побеждать, то один, то второй, с завидным постоянством. Но Бекки, как и все остальные, видела, что положение дел постепенно меняется. Всё чаще фаворитом становился Ясноглазый, а не Альфи. Не оставалось сомнений, что Ясноглазый уверенно движется к титулу абсолютного чемпиона. Куда бы они ни приезжали, именно на него были нацелены камеры всех репортёров, именно на него ставили больше всего.

Псы были по-прежнему неразлучны и на бегах, и дома, только теперь первым обычно приходил всё-таки Ясноглазый, а Альфи хоть на волосок, но отставал. Было очевидно, что Альфи сдаёт, стареет, – и все говорили, что он, конечно, ещё годится для бегов, но лучшие годы у него позади. Старался он по-прежнему, этого нельзя было отрицать. Со старта он вылетал, как ракета. И стиль у него был такой же великолепный, просто выносливость стала уже не та. Теперь, чтобы не отстать от Ясноглазого, ему приходилось напрягать все силы, – а Ясноглазый, по всей видимости, входил в пору расцвета.

Крейг превратился в настоящего короля собачьих бегов, в лучшего в мире тренера и вовсю купался в лучах славы. Пока два пса-чемпиона так или иначе занимали оба первых места, пока призовые денежки исправно текли в карман, а коллекция наград пополнялась, Крейга всё устраивало. А для Бекки каждые бега становились пыткой. Она видела, что Альфи уже не тот. Он устал. Постарел. Каждый раз, когда он выступал, Бекки боялась, что это его последние бега.

В день, когда с Альфи случилась катастрофа, Бекки была на бегах. Когда она провела пса вокруг площадки, он, как всегда, держался очень уверенно и пританцовывал от нетерпения. И со старта, как всегда, рванул первым, красиво прошёл поворот и помчался вперёд, а Ясноглазый бежал рядом с ним, чуть-чуть отставая, но постепенно нагоняя. Бекки и все остальные уже решили было, что их ждёт очередная двойная победа – они опять поделят первое и второе место. Вопрос только в том, кто из них финиширует первым. Всем остальным собакам ничего не светило. Но вдруг Альфи ни с того ни с сего резко притормозил, перешёл на шаг, захромал и остановился в свете прожекторов, тяжело дыша, а остальные собаки так и мелькали мимо.

Когда это произошло, Ясноглазый пробежал ещё несколько скачков. Но потом, обнаружив, что внезапно остался один, тоже замедлил шаг, остановился и обернулся. Увидел, что Альфи стоит один на дорожке, и побежал назад, к нему. Два прославленных чемпиона стояли рядом на дорожке, растерянные, испуганные, но по-прежнему вместе. Когда Бекки перескочила через заграждение и помчалась к ним, все зрители на трибунах словно онемели. Все, как и Бекки, понимали, что стали свидетелями конца карьеры легендарного чемпиона-грейхаунда, что это был последний забег великого Альфи.

Ветеринар подтвердил всеобщие подозрения: Альфи сломал косточку в скакательном суставе. Ничего не поделаешь. Бегать он сможет, но участвовать в бегах – уже нет.

В тот вечер по пути домой в фургоне царило молчание. Бекки, как всегда, сидела сзади с собаками, положив голову Альфи себе на колени. Она дождалась, когда они добрались домой поздно ночью и пошли в кухню выпить чаю, – и только тогда заговорила. До этого никто не проронил ни слова. А Бекки всю дорогу не давала покоя одна мысль. Она взяла себя в руки, решила, что сейчас не время быть гордой, и взмолилась:

– Крейг, я никогда тебя ни о чём не просила, правда? – начала она. Крейг промолчал. Он сидел, помешивая чай и мрачно глядя в чашку. – Я об Альфи. Я бы очень хотела оставить его. То есть он же принёс тебе столько денег, столько кубков. И в каждый забег вкладывал всю душу – ради тебя, понимаешь? А Ясноглазый… без Альфи у него сердце будет разбито, а тогда он не сможет бегать в полную силу, правда? Я же его знаю. Крейг, прошу тебя! Я сама буду ухаживать за Альфи. Даю тебе честное слово!

Лицо у Крейга стало такое же глумливое, как и голос:

– С какого это перепугу ты вдруг решила подлизаться к Крейгу, а? Это что-то новенькое. Так вот, дам тебе бесплатный совет: держать бегового пса имеет смысл, только пока он побеждает. Сама слышала, что сказал ветеринар. Альфи вообще больше не сможет выступать, не то что побеждать. Так что я от него избавлюсь, как и от остальных. Какая разница? У меня тут псарня для беговых собак, ясно? Не собираюсь устраивать богадельню для хромых грейхаундов! Так что хватит ныть. Он уедет. Завтра. И дело с концом.

– Бекки, ему найдут прекрасных хозяев. Всё будет хорошо! – заверила её мама. – Им всегда находят отличных хозяев, правда, Крейг?

– Ага-ага, – буркнул Крейг. Отхлебнул чаю и вдруг стукнул кружкой по столу: – Почему чай несладкий? Вы же знаете, что я всегда кладу сахар!

Мама Бекки, не скрывая раздражения, подтолкнула к нему сахарницу. Он положил себе ложку и размешал. А когда поднял голову, то обнаружил, что и мама, и Бекки смотрят на него в ожидании нормального ответа.

– Естественно! – рявкнул он. – Всех пристраивают в хорошие дома. Я же вам сто раз говорил!

Но Бекки не сдавалась:

– Крейг, ну пожалуйста! Сделай исключение! Прошу тебя! Я тебя больше никогда ни о чём не попрошу! Пусть Альфи останется у меня!

Некоторое время Крейг пил чай и молчал.

– Ладно, – ответил он наконец. – Я об этом подумаю.

Мама Бекки подалась вперёд и дотронулась до его руки.

– Спасибо тебе от нас обеих, – произнесла она. И сурово взглянула на Бекки.

– Да, спасибо, – выговорила Бекки. Получилось не очень убедительно, но на большее она была не готова.

Назавтра, совсем рано, Бекки во дворе седлала Рыжего для утренней прогулки. Она хотела бы взять с собой и Альфи с Ясноглазым, но Альфи поджимал больную ногу и с трудом хромал по псарне. Бекки понимала, что Ясноглазый не захочет гулять без Альфи, и решила оставить обоих дома.

Она подвела Рыжего к их будке и присела рядом:

– Всё будет хорошо, Альфи. Я договорилась с Крейгом. Ты останешься у нас. Никто тебя не увезёт. А когда лапа заживёт, пойдём побегаем по пустоши. Договорились?

Погладила Альфи по голове и ушла. Пересекая двор, она обернулась и увидела, как оба пса стоят и смотрят ей вслед.

Бекки сразу поняла, что Рыжему грустно на пустоши одному, без собак. Конь то и дело останавливался, поднимал голову и ржал, словно звал друзей, поэтому до Хай-Мур они добирались гораздо дольше обычного. Бекки села на свой валун и рассказала отцу обо всём, что произошло, и добавила, что, когда Альфи поправится, она обязательно приведёт собак снова повидаться с ним. Но пока она говорила, произошла одна очень странная вещь. Откуда ни возьмись, будто призрак, прилетела белая сипуха. Она умчалась в долину, а за ней с назойливым граем гнались две вороны. Бекки впервые в жизни видела, чтобы сипуха летала днём. По коже у неё от страха пробежали мурашки, а ведь было совсем не холодно. Бекки поняла, что это какое-то знамение, предупреждение, а возможно, и дурная примета. Она тут же вскочила в седло и поскакала домой.

Перевалив за холм позади фермы, Бекки услышала, как во дворе заводят машину. И сразу узнала рокот двигателя «лендровера». Она помертвела, ожидая худшего: теперь она точно знала, о чём предупреждала её сипуха. Бекки увидела, как выруливает на дорогу обшарпанный «лендровер», и оттуда доносился лай и скрежет когтей по двери – это Альфи испуганно лаял, это Альфи скрёбся внутри.

Когда Бекки прискакала во двор, Ясноглазый в своей клетке стоял на задних лапах и рвался наружу, отчаянно скуля и тявкая. Он был один.

Бекки не стала скандалить с Крейгом. Она понимала, что уже поздно и в этом нет никакого смысла. А когда подошла к дому, не без удовлетворения услышала, как мама наконец-то нашла в себе силы противостоять Крейгу и высказывает ему всё, что думает, – правда, Бекки это не очень-то утешило. Мало и поздно. В дом она не пошла, а просидела до вечера на псарне с Ясноглазым: она понимала, как нужна ему. Он вёл себя так же, как в тот день, когда его привезли. Дрожал с головы до ног. Весь день ничего не ел и не пил, а так и стоял, просунув нос за решётку, высматривал Альфи, дожидался его.

Когда на следующее утро Бекки взяла Ясноглазого на пустошь, ей так и не удалось уговорить его поесть, да и к воде он почти не притронулся. Без Альфи Ясноглазый отказывался бегать, больше не прыгал через заросли папоротника, будто олень. Он трусил рядом с Бекки и Рыжим, повесив голову, вялый, словно пружинистая сила покинула его. А наверху, на Хай-Мур, он огляделся и заскулил. А потом подошёл к Бекки и лёг рядом, уткнувшись носом в лапы. Он даже ни разу не взглянул на неё, как будто для него это было невыносимо, как будто он считал, что она его предала. Бекки разговаривала с ним, гладила, пыталась успокоить и подбодрить, но он был безутешен.

– Мама не стала бы мне врать, – сказала Бекки Ясноглазому. – Значит, всё будет так, как она говорит. Альфи пристроят в хорошие руки. У Альфи всё будет хорошо. Я уверена.

Только тогда Ясноглазый поднял голову и посмотрел на неё, и Бекки стало очевидно, что он ей ни на грош не верит и знает что-то, чего не знает она, что-то немыслимо страшное – и отчаянно старается донести это до неё. Она посмотрела ему в глаза – и вдруг всё поняла. «Я буду следующим, – говорил он ей. – Я не могу бегать без Альфи, а если не смогу бегать – перестану побеждать. А как только я перестану побеждать, меня увезут, как Альфи».

Бекки обхватила его руками и расплакалась.

– Я ни за что не отдам тебя, ни за что! Честное слово, не отдам! Честное слово! – Она уткнулась в шею Ясноглазого и нежно покачивала его. – Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось. Что бы ни случилось…

Бекки совсем не хотела возвращаться с пустоши и решила ускакать далеко-далеко и пробыть здесь до самых сумерек. Прежде чем уехать с Хай-Мур, она вслух попрощалась с папой, как всегда. В тот день она скакала куда глаза глядят, ей было всё равно. Лишь бы ехать. Из озерца на Хай-Мур по крутому склону стекал ручеёк, и Бекки с Ясноглазым вдоль него вышли на каменистую тропинку, которая вела мимо кряжистых дубов в сырую долину, где среди болот виднелись валуны, и наконец очутились на узком просёлке, по обе стороны от которого тянулись камыши.

Теперь Бекки различала вдали полуразрушенную ферму, мрачное, унылое место, где над полями повис туман – точь-в-точь завеса страшной тайны. На вид ферма была заброшена. Бекки сильно сомневалась, стоит ли туда заезжать, но тут увидела вьющийся над трубой дымок. Потом до неё донеслись звуки радио. Бекки стало интересно, хотя было по-прежнему страшновато; она направила Рыжего через поле, где там и сям ржавели давно забытые сеялки и косилки. А ещё в поле было полно ворон, целая стая, и все молча провожали Бекки взглядом.

Бекки никого не видела, но чувствовала, что в этом всеми оставленном месте таится опасность, и Ясноглазый это тоже чувствовал. Он напрягся всем телом и насторожил уши. И тут Бекки увидела перед домом «лендровер» – обшарпанный серый лендровер, точно такой же, на каком увозили собак, точно такой же, на каком вчера увезли Альфи. За домом раздался выстрел. Вороны взмыли в туман и с сиплым карканьем разлетелись кто куда. Рыжий шарахнулся, встал на дыбы, но Бекки удержалась в седле. Спешилась, погладила Рыжему нос, зашептала успокоительные слова.

Ясноглазый глухо зарычал. Он первым заметил того человека. Тот вышел из-за дома, насвистывая на ходу. Он катил тачку. На нём была та же кепка и тот же синий комбинезон. Тут Бекки отчётливо увидела, что лежит в тачке. Мёртвый грейхаунд. Чёрно-белый. Альфи. Это был Альфи. У Бекки загрохотало в ушах. Она с трудом сдерживала рвущийся из груди крик – и смотрела, как тот человек катит тачку в поле. Там она увидела кучу свежевырытой земли с воткнутой лопатой. За этой могилой виднелось множество холмиков: некоторые были совсем новые, земляные, но по большей части они успели порасти травой.

Бекки смотрела на это жуткое кладбище, смотрела, как Альфи вываливают из тачки в могилу, и сердце у неё сжималось от страшного горя и лютого гнева. Потом она повернулась, беззвучно заплакала и побрела прочь. Она чувствовала рядом Ясноглазого, чувствовала, как он тычется мордой ей в ногу. Достаточно было обменяться с ним одним взглядом, чтобы понять, что он всё видел и всё понял. Не прошло и минуты, как Бекки приняла окончательное решение и составила план.

Она не спеша вернулась домой по сумеречной пустоши. Ненадолго остановилась у своего валуна на Хай-Мур – отчасти чтобы оттянуть возвращение на ферму, отчасти чтобы попрощаться с папой, рассказать ему, что она собирается делать.

– Папа, я ещё вернусь, честное слово, – сказала она перед уходом. – Но когда именно, пока не знаю.

Дома она отвела Рыжего в стойло, накормила и попрощалась с ним навсегда. Запустила Ясноглазого в будку, поставила ему миску с кормом.

– Я скоро, – прошептала она, вставая. – А потом мы с тобой уйдём отсюда навсегда. Я понимаю, тебе не хочется, но всё-таки поешь. Тебе нужно.

Крейг с мамой сидели в гостиной, смотрели телевизор. Чтобы не встречаться с ними, Бекки вошла с заднего хода и поднялась по лестнице в свою комнату, села там на кровать и написала прощальное письмо. Она старалась, чтобы вышло покороче.

Дорогая мама!

Я ухожу и забираю Ясноглазого. Я не знаю куда, лишь бы подальше. Я понимаю, что ты не виновата, но ты пообещала мне, что за Альфи будут ухаживать. Так он сказал тебе. Так он сказал мне. Я даже имени его не пишу, так я его ненавижу. Иногда я и тебя ненавижу, мама, потому что ты встаёшь на его сторону, потому что не смеешь ему возражать, даже когда он смешивает папу с грязью, а ещё потому, что ты не уходишь от него, хотя знаешь, что он чудовище, и я просто не могу этого понять.

Я хочу рассказать тебе, что видела сегодня, но не могу написать – слишком хорошо это помню. Просто передай ему, что я знаю, что на самом деле произошло с Альфи и со всеми собаками, которых он отсылает: я это видела своими глазами. И не допущу, чтобы то же самое сделали с Ясноглазым. Когда-нибудь даже Ясноглазый начнёт проигрывать или сломает ногу, как Альфи, и не сможет больше выступать. И тогда он поступит с Ясноглазым так же, как и со всеми остальными. Поэтому я забираю Ясноглазого, пока его не забрал «лендровер». Обо мне не беспокойся. Мы с Ясноглазым не дадим друг другу пропасть.

Мама, я тебя люблю, но жить с ним под одной крышей больше не могу.

Бекки

Она сложила письмо и сунула под подушку. Вскоре мама позвала её ужинать. Бекки пошла: не хотела вызывать подозрений и вообще проголодалась, а ещё не знала, когда удастся поесть в следующий раз. На Крейга она старалась не смотреть, но всё же один раз встретилась с ним взглядом – и тогда уж не опустила головы и постаралась показать, как она его презирает и ненавидит. За всё время, пока они ужинали, Бекки не проронила ни слова, а потом как можно скорее убежала к себе наверх. Когда мама зашла пожелать ей спокойной ночи, она притворилась спящей. На дне шкафа был спрятан сложенный рюкзак, а под кроватью – одежда, в которой Бекки собиралась убежать ночью.

Ждать пришлось долго. Надо было убедиться, что и мама, и Крейг крепко спят, и только тогда уходить. Потом Бекки наконец встала и на цыпочках спустилась по лестнице. К ночи поднялся порывистый ветер, да такой, что весь дом дрожал и окна и двери тряслись, поэтому, даже если Бекки и пошумит немного, никто не обратит внимания. Она тихонько выскользнула наружу. Ночь была ясная, лунная. Перебежав через двор, Бекки зашептала собакам, чтобы признали в ней свою. Не хватало ещё, чтобы они подняли лай. Они только коротко поскуливали, когда она выводила Ясноглазого, – и всё. Бекки надела на него попонку и со всех ног побежала прочь по дороге, а Ясноглазый следовал за ней по пятам. На гребне холма она остановилась и бросила последний взгляд на ферму внизу. «Прости, мама», – выдохнула она. Поправила рюкзак и зашагала по дороге, которая уведёт её в дальние края. А куда именно, Бекки себе не представляла.

До этого места план побега был проработан до мельчайших деталей. Но теперь они вступили на нехоженую территорию. Бекки знала только одно – они с Ясноглазым идут по дороге, которая ведёт в весь остальной мир, и пойдут по ней туда, куда она поведёт. Главное – ей больше не придётся видеть Крейга, главное – что Ясноглазый с ней и ему ничего не грозит, а остальное не важно.

Часа два, а то и больше им не встречались даже машины. Ледяной ветер пробирал Бекки до костей, а укрыться от него на пустоши было негде. Она не думала, что будет так холодно. Она была в куртке, а Ясноглазый в попонке, но этого не хватало, чтобы защититься от пронизывающего ветра. К тому же у Бекки в голове роились тревожные мысли: вдруг мама уже обнаружила, что её нет, вдруг Крейг возьмёт фургон и погонится за ними? Бекки понимала, что придётся ловить попутку – а мама всегда ей это запрещала. Поэтому, когда вдали мелькнули фары, первым побуждением Бекки было юркнуть в папоротники у дороги и спрятаться. Но когда свет приблизился, она по шуму мотора поняла, что это не фургон, а какой-то грузовик. И, набравшись решимости, выбежала на дорогу, чтобы остановить его и попросить подвезти.

Оказалось, что это грузовик-скотовоз, и водитель был вроде бы симпатичный, хотя и не в меру любопытный.

– Поздновато ты гулять пошла, – заметил он.

Бекки ответила, что опоздала на последний автобус домой и пришлось идти пешком, и соврать удалось без запинки.

Водитель сказал, что едет на ярмарку «в медвежьем углу», в каком-то городке, о котором Бекки впервые слышала. Да и смысл выражения «медвежий угол» она понимала плохо, но ехать куда-то в уютной машине в тот момент было куда приятнее, чем замерзать на пустоши. Из кабины в лицо веяло теплом, а «медвежий угол» явно был где-то далеко. Они забрались в машину – Ясноглазый свернулся на сиденье рядом с Бекки – и сразу почувствовали себя как дома. Водитель ещё немного порасспрашивал Бекки, в основном про собачку, а потом умолк и катил себе в темноту под бормотание радио.

В кабине было тепло и душновато, и Бекки с Ясноглазым быстро уснули. Когда Бекки проснулась, было уже раннее утро и они выезжали на автозаправку на окраине какого-то города. Водитель заглушил двигатель и покосился на Бекки:

– Маленькая ты ещё одна ездить.

– Мне уже восемнадцать! – тут же возразила Бекки. – Да и не одна я, видите? Со мной пёс, а у него большие зубы.

Но она понимала, что у водителя появились подозрения, что её ответы не убедили его, и поэтому, пока он ходил платить за бензин, они с Ясноглазым выскочили из кабины и удрали.

В центре городка был автовокзал, и там стоял автобус, уже готовый отъехать, с урчащим двигателем. Бекки было всё равно, куда он направляется, лишь бы подальше от Крейга. Деньги у неё были, немного, всего тридцать пять фунтов семьдесят пять пенсов, но их с лихвой хватило на билет. Бекки не хотелось тратить деньги, она понимала, что они ей ещё пригодятся, но выхода не было. Если снова ловить попутку, не избежать вопросов – больных и неприятных. А в междугороднем автобусе будут хотя бы другие пассажиры. В толпе легче затеряться, к тому же в автобусе люди обычно не заговаривают с незнакомцами. Так думала Бекки. И ошибалась.

По воле случая они с Ясноглазым очутились на заднем сиденье автобуса по соседству с самой болтливой и любопытной старушенцией на свете, которая с места в карьер спросила, куда это Бекки едет. Бекки сочинила очень сложную историю – что она едет в город к бабушке, а бабушка обожает пёсика, он ей как внук, поэтому Бекки и взяла его с собой. Чем больше интересных подробностей придумывала Бекки, тем легче ей было сочинять. К счастью, старушенция ей поверила. И к тому же Бекки ей явно понравилась – она поделилась с ней бутербродом с сыром и даже дала кусочек Ясноглазому. После чего битых два часа распространялась про собственных внуков, рассеянных по всему миру, от Австралии до Южной Африки. Показывала фотографии и даже письма. И только потом наконец уснула, к великому облегчению Бекки.

Большие города Бекки никогда не нравились, но когда автобус пополз в пробках к самому сердцу города, она поняла, что приехала куда нужно. Здесь можно исчезнуть безо всякого труда. Никто их не найдёт. Поэтому, когда они с Ясноглазым выходили с автовокзала на улицу, где все ужасно спешили по своим неотложным делам, Бекки вдруг почувствовала себя совсем одинокой и потерянной. Мимо проехал городской автобус. На нём значилось «Стенли-парк».

– Айда в парк! – сказала Бекки Ясноглазому. – Хоть побегаешь.

Она не хотела больше тратить деньги на билет и просто пошла за автобусом, что было несложно – он еле-еле тащился в пробке, к тому же следом в Стенли-парк ехали и другие автобусы, и можно было следить за ними. Идти пришлось долго, но автобусы подсказывали Бекки, что рано или поздно они доберутся до места, поэтому она шла себе и шла.

Когда они с Ясноглазым наконец ступили на лужайки Стенли-парка, Ясноглазый, похоже, сразу сообразил, что нужно мчаться со всех ног, – и умчался. Другие собаки – в тот день в парке гуляли в основном пудели – бросились догонять, но безуспешно. Дело было безнадёжное, но они очень старались. Ясноглазый вилял и увёртывался, наматывал круги вокруг собачьей стаи. Бекки села на скамейку, любуясь своим псом и лучась от гордости. Вышло солнце, она согрелась. И вдруг обнаружила, что счастлива. Глядя, как скачет по траве Ясноглазый, она понимала, что поступила правильно и папа одобрил бы её, а теперь будь что будет.

От этого внезапного прилива счастья она вскочила и помчалась за Ясноглазым – и забыла на скамейке рюкзак. А когда они вернулись, рюкзака уже не было. Пропала вся её одежда, одеяло, которое она взяла из дома, фотографии мамы с папой – всё-всё. Остались только деньги в одном кармане куртки и несколько печеньиц для Ясноглазого в другом. И тогда Бекки села и заплакала, в основном от злости на себя. Будь у неё мобильник, она бы тут же сдалась и позвонила маме, и весь её план пошёл бы насмарку. Но мобильник она нарочно оставила дома, потому что знала, что рано или поздно даст слабину.

Ясноглазый стоял и смотрел на неё, ещё не отдышавшись после бега. Взгляд у него был проницательный, и Бекки сразу его поняла.

– Я знаю, что ты говоришь. – Она вытерла слёзы. – Ты говоришь: «Нечего тут рассиживать и упиваться жалостью к себе». А ещё ты говоришь: «Я хочу есть».

Она скормила ему печенье, а потом посчитала оставшиеся деньги.

– Восемь тридцать два. Не очень-то много, да, Ясноглазый? Но поесть нам нужно. Я тоже проголодалась.

Они съели напополам хот-дог, как следует попили из фонтанчика и двинулись через парк.

К вечеру денег у Бекки совсем не осталось. Она купила на уличном рынке два яблока, две булочки, кусок сыра и одеяло, но беспокоило её одно: как найти в городе место для ночлега, если у тебя нет денег на гостиницу.

Приближалась ночь, а Бекки всё бродила по улицам в поисках тихого места – и тогда-то и обнаружила, что не она одна осталась без крова. Самые удобные места, где можно было спрятаться от дождя и ветра, оказались уже заняты – крылечки магазинов, торговые галереи, подземные переходы. Там поселились бродяги. Кто-то играл на флейте или аккордеоне. Кто-то сидел на обочине и попрошайничал, кто-то уже спал в спальных мешках или под картонными коробками. У многих тоже были собаки – они скалились и рычали на Ясноглазого, когда они с Бекки проходили мимо, и даже прыгали на него, лаяли, норовили укусить.

На Бекки таращились старики со взглядом голодных злобных волков, молодые люди, девочки не старше её самой, погрязшие в пучине несчастья, – смотрели, но даже не видели, лица у них были бледные, глаза запавшие. На углу стоял нищий старик. Он был в килте, но босиком, с голыми ногами, бил в барабан и тянул одну мантру, горькую и злобную: «Я бездомный. Я потерял надежду. Вам всё равно, и мне всё равно. Я бездомный. Я потерял надежду…»

Бекки жалела их и боялась. Не раз и не два у неё возникало искушение попроситься в компанию к кому-нибудь помоложе, уговорить их поделиться клочком обжитой территории, но ей было страшно подходить к ним. Она в глубине души понимала, что стоит к ним подсесть, и рано или поздно станешь одной из них, станешь как они, – и одной этой мысли хватало, чтобы шагать дальше. У Бекки болели ноги, ныли коленки. Ветер всё крепчал, а с приходом темноты похолодало. Надо было искать укрытие, и поскорее.

Бекки решила держаться подальше от бездомных, поэтому шла и шла, пока огни и шум центра не остались позади и она не очутилась на тихих, обсаженных деревьями улицах, где перед домами были разбиты садики, а в окнах горел свет и виднелись люди – они были такие же, как она, они были дома. Да, здесь было темнее, но почему-то спокойнее. На улице стало совсем пустынно, и они с Ясноглазым могли вволю поболтать. Бекки понимала, что ему это нужно, что ему так же, как и ей, не по себе в этом страшном незнакомом мире.

– Мы найдём себе местечко, Ясноглазый, – говорила она. – Не волнуйся, наверняка где-нибудь нет ни людей, ни собак. Там и поужинаем. У нас есть булочки и сыр. Яблоки ты вроде бы не любишь, правда?

Ясноглазый семенил рядом и то и дело поглядывал на неё.

– Это же лучше, чем на псарне, да? И лучше, чем там, где сейчас Альфи, вот уж точно. Ничего, что-нибудь найдём. Уже скоро, честное слово.

От разговоров Бекки становилось легче, они её подбадривали в самый нужный момент, не давали потерять надежду, когда она чувствовала себя совсем беспомощной.

Они около часа бродили по улицам с домами и садиками и наконец обнаружили дом, который с виду отличался от остальных. Окна не горели. Более того, они все были забраны ставнями. Рядом на дороге стоял контейнер для строительного мусора. Очевидно, здесь затевался ремонт, а значит, в доме никого не было. Бекки открыла кованую калитку и заглянула в сад. В углу за живой изгородью виднелся старый сарай, открытая дверь болталась на ветру. Кругом никого. Стоит рискнуть, стоит посмотреть.

Сарай оказался просто прекрасным убежищем, маленьким, уютным, а в углу были сложены мешки, на которых можно было отлично выспаться. Бекки затворила за собой дверь – и сарайчик сразу сделался их домом. Они поели; Бекки разделила хлеб и сыр по-честному, «половина мне, половина тебе». Ясноглазый так оголодал, что свою порцию проглотил в один присест и явно ждал добавки. Бекки тоже умирала с голоду, но всё-таки запретила себе съесть всё и отложила немного на потом: полбулочки и пол-яблока. Немного, но всё же можно будет перекусить. Будет чем позавтракать.

Бекки разговаривала с Ясноглазым, пока кормила его, но шёпотом.

– Если будем осторожны, никто нас тут не найдёт. Можем прятаться здесь каждую ночь. Никто ничего не узнает.

Одеяла, которое она купила, как раз хватило на двоих. Они устроились в темноте; в сарайчике пахло сыростью и плесенью, на ветру он страшно скрипел. Иногда Бекки чудились шаги снаружи, иногда даже голоса, но это было не важно. Заснула она почти сразу.

Спала она неровно, но по большей части крепко и видела обрывочные сны, и во всех был папа. Он был и на валуне на Хай-Мур, раскачивал Бекки на качелях, а она кричала ему: «Выше! Выше! Выше!» Выходил из магазина с пакетом молока в руках, а с горы уже катился грузовик – прямо на него. Бекки спала и видела сны, а Ясноглазый лежал и слушал её дыхание и шум ночного города и всю ночь был настороже: он был уверен, что где-то таится неведомая опасность, и хотел встретить её во всеоружии.

Рано утром они выскользнули на улицу, оставив одеяло в своём логове, и пошли к реке. Там летали гуси, плескались утки, расхаживали две-три цапли. Ясноглазый сел и стал их внимательно рассматривать, а когда Бекки позвала его, не пожелал уходить.

– Мы вернёмся, Ясноглазый, – пообещала ему Бекки. – Я замёрзла. Мне надо размяться, иначе совсем закоченею.

И они зашагали вдоль реки, пока не очутились в парке с деревьями и прудами. Там были качели и горки, пищали, смеялись и играли дети. Некоторое время Ясноглазый с удовольствием наблюдал за ними, слушал их радостный визг, прядая ушами. Но соблазн был непреодолим. Он побежал к детям, заскакал по детской площадке, весело тявкая. Бекки позвала его, но поздно. Кое-кто из детей, перепугавшись, с плачем кинулся к матери.

– Он их не тронет! – втолковывала им Бекки. – Честно не тронет! Он добрый!

Но одна мама набросилась на неё.

– Зачем ты его сюда привела?! – кричала она. – Не смей отпускать собаку, а то полицию позову!

– Нельзя выгуливать собак без поводка! – сказала другая мама. – И намордник ему надень!

– Не нужен ему поводок! – сказала Бекки. – И намордник тоже. Он просто играет, вот и всё!

Тут с полдесятка рассвирепевших мам стали кричать на неё и на Ясноглазого, который понуро стоял в полной растерянности. Потом он повернулся и побежал к Бекки. И они ушли из парка, провожаемые шквалом оскорблений.

Потом зарядил дождь. Тогда они пошли и немного посидели на автобусной остановке, где и доели последние припасы. Бекки ещё раз пересчитала оставшиеся деньги, вдруг окажется больше, чем она думала, вдруг она в прошлый раз ошиблась. Нет, не ошиблась. Фунт пятьдесят шесть. Когда мимо проехала полицейская машина, слегка притормозив у остановки, Бекки опустила голову и притворилась, будто увлечённо гладит Ясноглазого. Наверняка её уже объявили в розыск. Наверное, у них есть приметы – девочка-подросток, пятнадцать лет, зелёная куртка, джинсы, вязаная шапка, и с ней золотистый грейхаунд в клетчатой попонке. Лицо спрятать можно, а Ясноглазого – нет. Она боялась, что полицейская машина остановится, но та проехала мимо. Но Бекки так напугалась, что вскочила и зашагала прочь, не обращая внимания на дождь. Ведь полицейская машина обязательно вернётся посмотреть ещё раз.

Свою улицу она нашла не сразу – забыла название, – а потом ещё пришлось поискать дом с заколоченными окнами и мусорным контейнером. Бекки решила, что в сарайчике сейчас будет безопаснее – да и суше – всего.

Однако стоило ей поглядеть на дом с дальнего конца улицы, и сердце у неё упало. Там работали строители, человека три, а то и больше, они таскали в дом доски и кирпичи. Но это было ещё полбеды: когда Бекки с Ясноглазым прошли по противоположной стороне улицы и поравнялись с домом, то обнаружили, что мусора в контейнере заметно прибавилось. Бекки не сразу сообразила, что это обломки садового сарайчика, всё, что осталось от него. Среди мусора виднелся край одеяла. У Бекки возникло искушение побежать и вытащить его, но мимо сновали строители, и она не решилась.

Бекки сама не знала, далеко ли забрела после этого и где очутилась. Она заблудилась в тумане холода и горя. В какой-то момент она зашла в кафе и потратила последние деньги на чашку горячего чая и рулет с вареньем. Половину рулета она отдала Ясноглазому, который сидел у её ног и весь дрожал. Чай Бекки постаралась растянуть. Она понимала, что идти ей некуда и теперь главное – не замёрзнуть.

Со своего места у окна она видела телефонную будку на той стороне улицы. Несколько коротких шагов, один звонок домой – и она окажется там, устроится в своей тёплой постельке. Это было бы так просто. Но каждый раз, когда у неё возникало такое искушение, она вспоминала об Альфи – как Альфи с Ясноглазым носятся по пустоши, как Альфи один сидит в клетке, поджав сломанную ногу, как хромает к ней в тот последний раз, когда она видела его живым, как Альфи лежит в тачке мёртвый. Позвони, вернись домой – и Ясноглазого ждёт то же самое. Нет, лучше самой умереть.

Буфетчица, которая налила ей чай, уже некоторое время посматривала на неё. Бекки почувствовала это и старалась не глядеть в её сторону, притворяясь, будто пьёт чай, хотя он давно уже кончился. Но когда буфетчица подошла к столику, пришлось поднять на неё глаза. Это была чернокожая женщина, примерно ровесница мамы Бекки, в цветастом переднике. Бекки ждала, что её сейчас выгонят, ждала, что буфетчица рассердится. Но та вовсе не сердилась, ничуточки.

– Хочешь ещё чаю, детка? – спросила она.

– У меня больше нет денег, – ответила Бекки.

– Я же не об этом спрашиваю. Я говорю – ещё чаю хочешь?

– Да, пожалуйста!

– И водички для собаки?

– Спасибо!

Буфетчица принесла и чай, и воду, и ещё целое блюдо бутербродов с маслом и вареньем. Поставила на стол, а потом наклонилась и тихонько заговорила с Бекки, чтобы другие посетители не слышали:

– Хочешь совет, детка? Что бы ни случилось, наверняка всё не так плохо. Давай-ка возвращайся домой к маме. Она же, небось, с ума сходит. Оставаться здесь тебе нельзя, идти некуда, кроме как на улицу, а хорошей девочке вроде тебя там делать нечего. Слышишь? Будь умницей, возвращайся домой прямо сейчас. Кстати, должна сказать, в жизни не видела такой красивой собаки, как твой пёсик.

Бекки так и подмывало всё-всё ей рассказать, с начала до конца, и она бы рассказала, но тут буфетчица вернулась за стойку, чтобы обслужить нового посетителя. А потом всё время была занята – то заваривала чай, то мыла посуду. Бекки растягивала удовольствие от чая с бутербродами, сколько могла. Ясноглазому особенно понравился клубничный джем – проглотив бутерброд, он ещё долго облизывался и улыбался.

Бекки сидела в кафе, пока буфетчица не сказала, что пора уходить, потому что кафе закрывается.

– Ну что, домой не вернёшься? – спросила она, когда Бекки двинулась к двери. Бекки помотала головой. – Так я и знала. Сказано – сделано, да? Только смотри не замёрзни, детка. Попросись в библиотеку, это примерно в миле отсюда. Там тепло и уютно.

Туда Бекки и направилась. В библиотеке и вправду было тепло, что да, то да, только туда с собаками не пускали. В музей тоже. С собаками вход воспрещён. Её не пустили даже на порог. Тогда Бекки некоторое время посидела в прачечной-автомате, но её оттуда выгнали, потому что ей нечего было стирать. В зале ожидания на автовокзале было пусто и тепло. Бекки легла на скамейку, Ясноглазый устроился рядом, – оставалось надеяться, что никто не придёт. Бекки уже задремала, когда пришёл инспектор и спросил, какой автобус она ждёт. В голове у Бекки было мутно со сна, и придумать правдоподобную историю она не сумела. Думать не получалось. Поэтому она рассказала инспектору всё как есть.

– Я хотела согреться, вот и всё, – сказала она. – Больше мне некуда податься.

– Ну, я тут точно ни при чём, – заявил инспектор и открыл дверь на улицу. – Вон отсюда, иначе вызову полицию.

Бекки поняла, что у неё нет выбора и спорить с таким человеком бессмысленно. Но всё равно она не спешила – с нарочитой медлительностью обошла весь зал ожидания по периметру, внимательно рассмотрела все плакаты на стенах, изучила расписание и карты и только потом прошествовала мимо инспектора, как будто он был пустое место. Этот маленький показной бунт доставил ей массу удовольствия, помог собраться с силами перед встречей с холодными тёмными улицами.

Дождь уже перестал, но дул ледяной ветер. Спрятаться от него было, похоже, негде. Оставалось только идти. Настала ночь, когда Бекки наконец попалось хоть какое-то укрытие – это был заброшенный многоэтажный паркинг, огороженный высоким забором из железной сетки с табличками «Вход воспрещен. Охраняемая территория». Бекки уже отчаялась. Надо было где-то переночевать, не важно где. Так что когда она заметила в сетке дырку, в которую можно было протиснуться, то не стала тратить время на размышления.

В здании царила жутковатая гулкая тишина, и Бекки оробела, зато здесь никого не было – не видно ни души, не слышно ни шороха. А главное, ни ветра, ни дождя. Бекки подыскала укромный уголок в полуподвале. Очевидно, она нашла его не первая. Пол был завален картоном от коробок, пластиковыми пакетами и бутылками. Бутылок было много. Кроме того, здесь иногда разводили костёр: поблизости виднелась груда пепла. Ясноглазый тут же улёгся на картонку и стал чесаться.

– Вот что мне в тебе особенно нравится, – проговорила Бекки. – Куда бы тебя ни занесло, ты сразу устраиваешься как дома, со всеми удобствами. И правда, ведь где ты оказался, там и дом, даже если он хуже некуда. Так что устроимся как дома. Завтра я раздобуду денег, как-нибудь исхитрюсь. Тогда найдём нормальный ночлег и нормальную еду.

Она села на картонку рядом с Ясноглазым, обхватив коленки.

– Я могу наняться официанткой. Или поварёнком, судомойкой – да мало ли. Завтра пойдём что-нибудь поищем. Всё будет хорошо. Мы с тобой заживём лучше некуда, вот увидишь.

Бекки легла, обняла Ясноглазого, он положил ей голову на грудь. Её окутало сонной теплотой, и она с радостью задремала.

Её разбудили через несколько минут, по крайней мере, Бекки так показалось. Ясноглазый вскочил и зарычал. Где-то в отдалении слышались шаги. Они приближались. По потолку заплясал луч фонарика, обшарил стены, нацелился прямо на Бекки. Ослеплённая, она закрылась от света руками.

– Это моё место, я тут сплю! Что это ты тут делаешь, чтоб тебя разорвало?

Голос был сиплый, злобный, язык у пьянчуги заплетался. Лица его Бекки не разглядела. Но вдруг из пятна света выпрыгнул пёс и бросился на неё со злобным оглушительным лаем – это был настоящий боевой клич, эхом раскатившийся по пустому зданию. Не успела Бекки пошелохнуться, как Ясноглазый бросился на пса и они сцепились, рыча и воя. Грубые руки схватили Бекки и поставили на ноги.

– Ну-ка, ну-ка, кто это у нас тут? Девчоночка?!

Бекки чувствовала, как воняет у пьянчуги изо рта. Она пнула его и услышала, как он заорал. А потом вывернулась и побежала прочь, отчаянно зовя Ясноглазого. Она услышала, как псы дерутся где-то впереди в темноте, и помчалась на звук. Теперь ей было видно, что они катаются по земле, схватились не на жизнь, а на смерть, рычат и кусаются.

Бекки не стала медлить. Кинулась их разнимать. Ей даже удалось обхватить Ясноглазого за шею и оттащить. Но тот, другой пёс бросился на неё – и укусил. Она почувствовала, как ей в запястье вонзились зубы, и затрясла рукой. Но как она ни крутила, ни дёргала руку, чтобы высвободиться, пёс её не отпускал. Бекки слышала, как топает к ней, спотыкаясь, тот пьянчуга – вот он выронил фонарик, вот выругался и громко зарычал на Бекки, будто дикий зверь. Бекки в ужасе ударила незнакомого пса со всей силы кулаком в нос, и ещё, и ещё – и наконец он разжал зубы. Внезапно очутившись на свободе, Бекки кликнула Ясноглазого и со всех ног помчалась наверх, а весь паркинг так и гудел от яростных воплей и лая. И вот они очутились на улице, выскочили в дыру в заборе и бросились прочь.

Они бежали по пустой тёмной улице, пока Бекки не выбилась из сил. Голова у неё кружилась. В руке дёргало, ноги так ослабели, что она и идти толком не могла. Она чувствовала, что из раны на запястье капает кровь, понимала, что укус нешуточный и нужно к врачу, но думала только об одном – надо идти вперёд, найти какое-то убежище и спрятаться: вдруг тот пьянчуга гонится за ними?

Потом она поняла, что кругом повсюду огни. Оказывается, она забрела в заброшенный торговый центр – и там-то и обнаружила несколько больших мусорных баков, стоявших в галерее со стеклянной крышей. Бекки уже еле переставляла ноги и понимала, что далеко не уйдёт. А здесь тоже можно спрятаться – вполне подходящее убежище, не хуже других. Они с Ясноглазым забрались за баки и тихо свернулись там – Бекки раскачивалась, обхватив себя за локти, и старалась забыть о страшной боли и хоть немного успокоиться. Она увидела, что и Ясноглазому досталось – у него было сильно порвано ухо. Попыталась погладить его, но оказалось, что рука не слушается. Попыталась заговорить – и голос странно загудел в голове. Бекки обнаружила, что лежит на земле, но не могла понять, как так вышло, ведь только что она сидела. Хотела снова сесть, но на это не было сил. Перед ней был Ясноглазый, но она то видела его, то нет. Бекки собрала всю силу воли, чтобы не потерять сознание, но ничего не могла поделать.

Наутро, когда мусорщики пришли забрать баки, они обнаружили, что за ними в полузабытьи лежит девочка. Из раны у неё на руке шла кровь. Девочку сторожил золотистый грейхаунд, который, судя по виду, побывал в нешуточной схватке. Мусорщики сказали врачам из «скорой», что не заметили бы девочку и так бы и уехали, если бы к ним не выскочил грейхаунд: он всё лаял и лаял, чтобы привлечь внимание, а потом повёл их за баки, где лежала раненая. Врачи сказали, что, если девочка выживет – а в этом они сомневались, столько крови она потеряла, – спасителем её будет именно грейхаунд.

* * *

Я – бегун, я – спортсмен, я – охотник. Но не боец. Драка в ту ночь была первой в моей жизни. До сих пор меня всегда выручали быстрые ноги. На этот раз я не мог убежать. Он выскочил на нас словно из ниоткуда, прыгнул прямо на меня, рычал, скалил зубы. Кажется, он был меньше меня, но прямо весь состоял из мускулов, зубов и злобы, и я сразу понял, что он не упустит случая вцепиться мне в горло. Пришлось мне драться в полную силу, ведь иначе я бы погиб. Или я, или он.

Я продержался некоторое время, но быстро понял, что мне не хватает ни силы, ни хитрости. Мой противник был уличный задира, прирождённый убийца. Мы трепали и рвали друг друга, и я чувствовал, что слабею. Если бы Бекки не разняла нас вовремя, для меня всё кончилось бы гораздо хуже. А так я отделался прокушенным ухом. Бекки повезло меньше.

Я не понимал, как ей плохо, пока мы не выскочили за ограду и не побежали по улицам, а там я обернулся и увидел, что она не бежит, а еле волочит ноги. Остановился подождать её. Она ухватилась за фонарный столб, чтобы не упасть, и я подбежал к ней.

– Кровь не останавливается. – Бекки тяжело дышала и стискивала запястье. – Никак не останавливается.

После этого мы пошли помедленнее, и Бекки всё время разговаривала, но вскоре я понял, что говорит она не со мной, а сама с собой. И ещё ей никак не удавалось идти прямо. Она постоянно наталкивалась на меня, спотыкалась на ровном тротуаре. Несколько раз падала на четвереньки, а потом то ли не хотела, то ли не могла встать. Я подбадривал её, убеждал подняться, она всё-таки вставала, и мы шли дальше, а потом очутились у каких-то залитых светом витрин. Там Бекки нашла мусорные баки, забилась за них и позвала меня.

Она прижалась ко мне:

– Ясноглазый, я так устала, так устала…

Ей стало совсем трудно говорить. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза, немного отдохнула, потом снова открыла глаза. Тут она заметила, что у меня порвано ухо.

– Ой, Ясноглазый, что я с тобой сделала! – воскликнула она. – Так нам больше нельзя. Утром я отведу тебя в какой-нибудь приют, я поспрашиваю, в хороший, не то что у Крейга, и оставлю. Мне это прямо нож острый, ты же понимаешь, Ясноглазый, но у нас нет выхода. Там за тобой будут ухаживать. Пристроят в хорошие руки. Потом я позвоню маме, она приедет и заберёт меня. Наверное, мы с тобой никогда не увидимся, зато у тебя всё будет хорошо, правда? А это главное!

Потом глаза у неё снова закрылись, и она повалилась набок, прямо на землю. Я попытался растолкать её, потому что её голос утешал меня и без него мне вдруг стало очень одиноко, но она не спала, то есть не как обычно. Она лежала неестественно тихо, словно без чувств, и лицо у неё было бледное – такого я у неё ещё не видел, совсем белое. Я свернулся рядом, положил голову ей на плечо. Надо её согреть, подумал я, вот я и согрею. Но мы с ней так замёрзли, что даже теплом поделиться не могли.

Проснулся я от грохота грузовика и мужских голосов. Слышался лязг и звон бьющихся бутылок. Это забирали мусор из баков. Я хотел и дальше прятаться. Но Бекки так и не проснулась, я не понимал, что с ней. Ведь грузовик грохотал очень громко, и мусорщики перекликались прямо над ухом, а значит, Бекки очень худо. Как я ни старался, ничего не помогало. Бекки не просыпалась.

Тогда я выбежал из-за баков и залаял на мусорщиков. Сначала они оторопели, даже испугались немного, а мне этого было не нужно. Я ещё немного постоял и полаял, потом несколько раз забежал за баки и выскочил обратно, чтобы они подошли и посмотрели, чтобы поняли меня. Но поняли они меня не сразу, и лишь потом один из них приблизился ко мне. Он явно меня боялся. Присел, протянул руку, погладил меня.

– Что стряслось, дружок? – спросил он и потрепал мне шею. – Ой, а ухо-то… Подрался, что ли?

На этот раз, когда я бросился за баки, где лежала Бекки, он пошёл за мной.

– Ох ты ж!.. – воскликнул он. – Вызывайте «скорую»! Скорее звоните в службу спасения! Тут девочка, она вся в крови! Скорее!

Я сидел возле Бекки, пока её не увезли. Хотел запрыгнуть вместе с ней в «скорую», но меня не пустили.

– К сожалению, собакам в больницу нельзя. Запрещено. Правила гигиены, – сказала фельдшерица из «скорой», увозившая Бекки.

– Он спас девочке жизнь! – возразил мусорщик. – Вы же сами говорите. Может, сделаете исключение? Куда ему теперь деваться?

– Извините, нельзя, – сказала фельдшерица. – Советую отвести его в полицейский участок на Уиллоуби-роуд. Там за ним присмотрят.

Мусорщики хотели удержать меня, но не на такого напали: я вырвался и бросился за «скорой», которая помчалась прочь с сиреной и мигалками. Иногда я отставал, но, когда «скорая» выезжала на оживлённые улицы и волей-неволей притормаживала, я её нагонял. И не упускал её из виду, пока отчаянно лавировал между машинами и прохожими на тротуарах.

Я потерял Патрика, своего первого лучшего друга. Меня украли у него, и я его больше никогда не увижу. Я потерял Альфи, который был мне вместо отца и брата. И не собирался терять Бекки, которая сделала всё, чтобы спасти мне жизнь. Поэтому я мчался за «скорой», будто на бегах, когда Альфи был рядом. Не мог допустить даже мысли, что отстану от машины. Когда она свернула с большой дороги к больнице, я побежал за ней. А когда Бекки уносили в здание, я попытался проскочить следом, но меня не пропустили. Кричали на меня и махали руками. Тогда я отошёл, сел на клочок газона у парковки и стал ждать. Бекки забрали внутрь. Рано или поздно она выйдет оттуда. Я её дождусь. Она меня не бросила. И я её не брошу. И вообще мне некуда идти.

Весь день ко мне то и дело подходили прохожие, кто-то угощал меня печеньем и чипсами, и я с благодарностью принимал эти подарки и сразу съедал. Иногда ко мне подбегали дети, садились рядышком, говорили со мной, гладили меня. Мне это нравилось. Но всё это время я не сводил глаз с больничных дверей, смотрел на всех, кто входил и выходил, высматривал Бекки, ждал, когда же она появится. Она попала внутрь, значит, выйдет обратно. Я посижу здесь и дождусь её.

Потом начало темнеть, людей на улице показывалось всё меньше, а дети и вовсе исчезли. Без них мне стало грустно. Постоянно то приезжали, то уезжали машины «скорой». Я даже видел ту фельдшерицу, которая забрала Бекки, ту самую, которая меня к ней не пустила. Но она меня не заметила. Следила за дорогой, выруливала свою «скорую». То и дело я пытался проскользнуть за дверь и разыскать Бекки, но каждый раз меня выгоняли. Я устал и совсем продрог. Меня так и тянуло уйти и поискать, где бы укрыться от ветра, где бы свернуться калачиком и поспать. Но я понимал, что уходить нельзя. Я же знал, что Бекки может выйти в любую минуту. Надо оставаться на месте и ни в коем случае не засыпать.

Даже не знаю, что я почувствовал первым – голод или запах съестного. Вдруг оказалось, что рядом со мной сидит старичок. Запах у него был удивительный, в жизни не встречал людей, от которых бы так пахло. От него вообще человеком не пахло. Только едой, причём моей самой любимой едой. Старичок положил что-то на траву передо мной.

– Печёная картошечка с сыром, по моему любимому рецепту, – сказал он. – Решил, тебе полезно, хоть согреешься чуток. А то весь дрожишь как осиновый лист. Давай угощайся.

Проголодался я ужасно, но всё равно помедлил.

– Понимаю-понимаю, – сказал старичок, – ты из стеснительных, совсем как мой Пэдди. Тот ни крошки в рот не брал, когда кто-то смотрит. Ничего-ничего, я отвернусь.

Картофелина была с начинкой из плавленого сыра. Вкуснотища – и сразу кончилась. Я облизывал траву, пока не слизнул последнюю капельку.

– Понравилось? Вот и отлично, – сказал старичок. – Ты теперь местная знаменитость. Все только про тебя и говорят. Мне Линн рассказала, когда забежала за картошечкой в обед. Она моя любимая покупательница. Говорит, когда девочку везли сюда, ты всю дорогу бежал за «скорой», просто как стрела. Как ракета. А я давно на тебя смотрю. Ты тут с утра сидишь, да? Хозяйку дожидаешься. Линн сказала мне, как её зовут, да у меня из головы вылетело. В последнее время память как решето, особенно на имена. Только, понимаешь, она ещё не скоро выйдет. Похоже, потеряла много крови. Но ты не волнуйся, она поправится. Линн говорит, она прямо боец. Да и ты тоже, сдаётся мне. Однако не сидеть же тебе тут всю ночь. Обещают заморозки, по радио сказали, минус четыре. Ни к чему тебе тут торчать. Ночью-то твою хозяйку точно не выпустят. Думаю, она тут ещё денёк-другой пролежит, не меньше.

Тут он нагнулся ко мне и присмотрелся:

– Ой, а ухо-то у тебя как порвано! Надо обработать рану. Вот что, придумал! Пойдём ко мне в «Картошечку», в мой фургон, переночуешь там. Устрою тебя по-королевски. Я там картошечку пеку. Это и по названию понятно, правда? Для того он и нужен, фургон-то. Ты, наверное, не понимаешь, про что я толкую? Так вот, у меня есть фургон. Снаружи отделан как картофелина на колёсах, клубень с моторчиком. Сам переделал. Так и зову – «Картошечка», а я, когда в дороге, называюсь Мистер Картошечка. А на самом деле я Джо – ну, то есть для друзей. Разъезжаю везде, пеку картошку, стряпаю начинку да продаю – с сыром, с чили, с витаминным салатом, с тунцом и майонезом, кому что нравится. Сам готовлю. А здесь, у больницы, торговля что надо, моё любимое местечко. Фельдшеры со «скорой», вот Линн например, врачи, медсёстры, санитары, посетители, больные – все любят мою картошечку. А чего бы её не любить-то? Вкусная полезная еда, и недорого. Но завтра у меня последний день. Пора кое- что менять в жизни.

Он натянул поглубже шапку с помпоном, чтобы не мёрзли уши, и обхватил себя за локти.

– Закоченел я тут сидеть. – Он встал. – Ну, пошли, что ли?

Свистнул мне – и двинулся прочь. Потом обернулся и увидел, что я не тронулся с места.

– Значит, будешь тут сидеть и ждать, да? Хороший верный пёсик. Люблю это в собаках. И в людях. Прямо как старикан Пэдди. У вас много общего.

И растворился в темноте.

Мне вдруг стало ужасно одиноко. Мне нравился его мягкий голос, его тихая доброта. Я уже решил, что больше его не увижу, но тут он вернулся и принёс одеяло.

– На вот, – сказал он и закутал меня. – Всяко потеплее. Утречком приду. До скорого.

И снова ушёл.

Ночь была долгой и одинокой, я в жизни так не замерзал. Разнообразие вносили только сирены прибывающих «скорых». Я ни разу не заснул, не сомкнул глаз – от холода об этом нечего было и думать. И только смотрел на дверь, всё время надеясь, что оттуда вот-вот выйдет Бекки, но она так и не появилась.

С рассветом Джо вернулся, и я очень ему обрадовался. Он принёс мне миску тёплого молока, и я жадно вылакал его, чувствуя, как по телу разливается тепло. Потом Джо присел рядом со мной и стал растирать своей шерстяной шапкой – тёр и тёр, пока я не перестал трястись и дрожать. И всё это время он разговаривал со мной.

– Ну и что мне с тобой делать? – говорил он. – Не сидеть же тебе тут до скончания века. Может, отвести тебя в приют? И ухо твоё надо бы показать врачу. – Он протянул руку, хотел потрогать ухо, но я не дался. – Хотя бы помажут чем. Да и уха- живать за тобой будут, это уж точно, и хозяев подыщут. Но ты-то никуда не хочешь, правда? Хочешь дождаться хозяйку.

Он всё сидел, говорил, растирал меня, и тут я поднял голову и увидел знакомое лицо. Это была не Бекки. Это была её мама. Она подбежала к нам:

– Вот ты где! В больнице сказали, что ты сидишь тут. Вижу, у тебя уже появился друг.

Джо поднялся на ноги.

– Ваш пёсик? – спросил он.

– Не совсем, его хозяйка – Бекки, моя дочка. Они сбежали из дома вдвоём. Честное слово, у них были на то веские причины. С Бекки произошёл несчастный случай, но сейчас у неё, слава богу, всё хорошо. Ей гораздо лучше.

– Вот и славно! – сказал Джо. – Значит, заберёте его домой?

– Не получится, – ответила мама Бекки. – Нам больше негде его держать. Как только Бекки выпишут – доктор говорит, может быть, прямо завтра, – мы с ней уедем. Дома у нас неладно, поэтому мы с Бекки поживём у моей мамы, пока не найдём себе жильё. Нам с ней лучше всего вдвоём. Бекки правильно говорила. И вообще многое говорила правильно, но это другая история. Беда в том, что у мамы кошки, целых три. Она души в них не чает, поэтому на дух не переносит собак. И кошки тоже не переносят. Я говорила об этом с Бекки. Она, конечно, очень огорчается. Естественно, она хотела бы оставить пса себе, но понимает, что нам никак. Если бы она знала, что он пристроен в хорошие руки, её бы это порадовало. И что-то мне подсказывает, что он уже нашёл себе хозяина.

Некоторое время Джо, похоже, не знал, что сказать.

– Если уж по-честному, я не думал оставить его себе, – выдавил он наконец. – Мне и в голову не приходило. Понимаете, я тут планирую часто переезжать, дел у меня по горло, да и не подписывался я… А с другой стороны… с другой стороны, может, и хорошо, что у меня будет компания, будет с кем поговорить. Слушать он мастер, это я понял. – Он погладил мне нос и нежно потрепал уши. – Глаза у него добрые, прямо как у Пэдди. У жены моей был похожий пёсик – Пэдди его звали, как в песенке про собачий обед. Ищейка, похож был на грейхаунда и тоже очень верный. Добрый друг. Марион его любила, по-моему, иногда больше, чем меня. Да, может, и вправду дельная мысль… Ну, сынок, – продолжил он, похлопал меня по шее и заглянул прямо в глаза. – Предложить мне особенно нечего, кроме дружбы. Этого добра у меня навалом.

Он улыбнулся – и я сразу понял, что попал в надёжные руки, что этому человеку можно доверять. Потом Джо посмотрел снизу вверх на маму Бекки.

– Почему бы и нет? Договорились. Если он согласится пойти ко мне, я его возьму. Вы там в больнице передайте дочурке, пусть не волнуется, у меня ему будет хорошо, слово даю.

– Передам, – сказала мама Бекки. Она тоже присела рядом со мной, на глазах у неё были слёзы. – Не могу понять. Как он мог? Такие красивые, такие доверчивые… Как он мог так с ними?..

– Что мог? – не понял Джо.

– Да ничего. – Мама Бекки резко встала и двинулась прочь. – Ничего. Главное – больше это не повторится, я это гарантирую. – Она посмотрела на меня. – Вы ведь постараетесь, чтобы ему жилось хорошо, да? Он заслужил.

И ушла – заторопилась ко входу в больницу.

– Вот незадача, – произнёс Джо через некоторое время. – Я даже не спросил, как тебя зовут. Ну, не страшно. Новая жизнь, новое имя. Так и полагается. Знаешь, буду звать тебя Пэдди. Марион одобрила бы.

Джо показал мне, где я теперь буду спать – на одеяле прямо у печки в «Картошечке». Мне очень понравилось, как там тепло, как там приятно пахнет, да и сырная начинка была очень вкусная. Конечно, я очень скучал по Бекки, как же иначе, – не меньше, чем в своё время по Патрику. Я их никогда не забуду, без них у меня была бы другая жизнь, без них я сам был бы другим. Я знаю, как сильно они любили меня и как сильно любил их я – и в каком я долгу перед ними. Но теперь рядом со мной был Джо, и я понимал, что мы с ним отлично поладим, что он, как и Патрик и Бекки, – человек, который теперь будет заботиться обо мне, человек, которому я могу доверять.

Чтобы скоротать время, Джо считал, сколько мимо проезжает грузовиков и легковушек, а также велосипедов и сколько из них гудит, бибикает и звенит. От этих подсчётов у него теплело на душе, потому что получалось, что сигналят им всё чаще и чаще. Ряды сторонников пополнялись. Несмотря на погоду, всё больше прохожих останавливалось поболтать и погладить Пэдди – и с каждым днём к ним всё чаще обращались газетные репортёры, радиожурналисты, телевидение. А миссис Беллами бдительно следила, чтобы Джо и Пэдди бесперебойно снабжались едой с кухни «Фэрлоунс», поэтому Джо готовил на печке только горячий сладкий чай – каждый час, минута в минуту. Это был очень полезный ритуал: всегда было что предвкушать, всегда было чем согреться, а греться Джо было необходимо. Почему-то, как он ни старался, ему никак не удавалось согреться. А чем сильнее пробирал его холод, прямо до костей, тем сильнее его подтачивало отчаяние – ничего не выйдет, несмотря на всех единомышленников и всё внимание прессы. Иногда Джо думал, что поддался бы этому отчаянию, если бы рядом не было Пэдди, если бы к нему не наведывались старички и старушки.

Миссис Беллами всячески уговаривала своих подопечных оставаться дома, однако у палатки Джо всегда были два-три стареньких обитателя «Фэрлоунс», которые хотели пообщаться с Джо и помочь ему нести вахту, вместе с ним махать машинам и разговаривать с журналистами. Они составили скользящий график и старательно его соблюдали. Каждому следовало пробыть у палатки примерно полчаса, потом его сменял следующий – и так далее, как бы ни выл ледяной ветер. Для старичков стало делом чести не оставлять Джо и Пэдди одних. Всё это придумала мисс Картер, так что миссис Беллами была вынуждена смириться, хотя очень боялась за здоровье своих подопечных. Спорить с мисс Картер было бессмысленно, ведь она сорок лет проработала директором школы. Но на самом деле миссис Беллами и не хотела ни с кем спорить. Она была совершенно солидарна и с Джо, и со своими подопечными и от всего сердца ими восхищалась. И опасалась только одного: как бы они не простыли. Поэтому она строго-настрого распорядилась, чтобы при старичках всегда находился кто-нибудь из сотрудников и чтобы они всегда были как следует закутаны в пледы, а в руках держали грелки с горячей водой.

Однако неделю спустя стало ясно, что уберечь старичков от простуды не удалось. Особенно тяжко пришлось Бобу Ларкину: он кашлял всю ночь напролёт, а к утру до того обессилел, что не смог даже встать с постели. Позвали доктора Моррисона, и он сказал, что у Боба инфекционный бронхит и ему ни в коем случае нельзя на улицу. И сказал миссис Беллами, что всё это пора прекращать, иначе кому-нибудь не миновать пневмонии. Миссис Беллами ответила, что ничего не может поделать, и тогда доктор Моррисон созвал всех старичков и старушек в гостиную. И прочитал им суровую нотацию.

– При всём уважении к вашим намерениям, – сказал он в заключение, – при всём восхищении вашей отвагой и решимостью должен заявить, что акция протеста зашла слишком далеко. Мистер Ларкин у нас уже заболел и лежит наверху. Когда вы в такую погоду выходите на улицу, то рискуете жизнью. Если вы продолжите в том же духе, я снимаю с себя всякую ответственность.

Мисс Картер медленно подняла голову.

– Возможно, – произнесла она со сталью в голосе. – Возможно. Но ведь это наша жизнь, и мы вправе ей рисковать, не так ли, доктор?

Когда доктор ушёл, миссис Беллами предприняла ещё одну попытку уговорить подопечных послушаться его, но ничего у неё не получилось. Тогда она сама пошла посидеть с Джо и Пэдди у палатки.

– Джо, это ваша акция протеста, – сказала она. – Её устроили вы с Пэдди. Я понимаю, всё это вы делаете ради Марион. Но ей бы это не понравилось, я уверена. Она сказала бы то же самое, что я сейчас скажу: Джо, достаточно. Всё, что можно, вы сделали. Большего не смог бы никто.

– А теперь вы мне поверьте, миссис Беллами, – ответил Джо. – Мне сейчас больше всего на свете хочется вернуться на свою уютную баржу и отогреться наконец. Я уже давно не чую ног. И буду с вами откровенен: я уже много раз подумывал пойти на попятный. Но ведь Марион всю жизнь дразнила меня упрямым старым ослом. Я такой и есть. Я заварил эту кашу, миссис Беллами, мне её и расхлёбывать. Пока я сидел тут с Пэдди, у меня была куча времени всё обдумать, и чем больше я думаю, тем сильнее злюсь. У совета нет никакого права вас закрывать и губить всех, кто живёт в «Фэрлоунс», и я этого не допущу. По мне, так это дело принципа. Ухаживать за стариками – наша обязанность. Они это заслужили. Так что, пока сами старики не скажут мне, что пора закрывать лавочку, мы с Пэдди будем тут сидеть. Возьмём совет измором, заставим передумать. А больше мне нечего сказать.

Миссис Беллами поняла, что и здесь спорить бессмысленно и Джо уже всё решил.

– Ладно, – кивнула она, – только с этой минуты вы ночуете в доме, в тепле. Я по ночам только и думаю, как вы тут. Холодный воздух вреден и вам, и Пэдди. И никаких возражений.

Так они и договорились. Теперь по вечерам Джо и Пэдди сворачивали палатку, снимали плакат и шли по дорожке к «Фэрлоунс». Там была гостевая комната, в ней часто ночевали родственники старичков и старушек, и Джо тоже раз-другой там оставался, когда Марион была совсем плоха. Горячая ванна и тёплая постель помогали Джо восстановить силы, а с ними ненадолго возвращалась и бодрость духа. Засыпал он почти сразу, как только рядом укладывался Пэдди. К вечеру Джо так уставал, что ему хотелось уснуть навеки. А по утрам он вставал не сразу, а немного задерживался в постели, с ужасом думая об очередном долгом-предолгом холодном дне. Но Пэдди уже стоял в дверях и вилял хвостом. Джо прекрасно понимал, что говорит ему пёс: «Вставай, лежебока! Пора на пост!» И он с трудом вставал и делал, что ему велят. Натягивал свитер, выходил на улицу, ставил палатку, вешал плакат и садился рядом, чтобы ещё день напролёт махать своим единомышленникам, заваривать чай и считать машины.

Но теперь каждый день казался Джо вечностью, с каждым днём ему становилось холоднее и неуютнее. Стало понятно, что и машины гудят всё реже и реже: к протесту привыкли. Джо поддался отчаянию, побледнел и осунулся. Миссис Беллами волновалась за него. Вызвала доктора Моррисона. Доктор очень постарался уговорить Джо прекратить акцию. Он объяснял, что никто уже не обращает на него внимания. Нет смысла упираться.

Но как раз когда доктор беседовал с Джо, Пэдди вдруг вскочил и побежал по дорожке к дому, виляя хвостом. И тут Джо понял, что привлекло внимание Пэдди. По тропинке к ним катила мисс Картер на своём электрокресле. И не одна! Миссис Беллами пересчитала – и оказалось, что здесь собрались все до единого, даже Боб Ларкин, которому велели соблюдать постельный режим. Они вышли из дверей «Фэрлоунс», кто-то – держась за руки, кто-то – опираясь на ходунки, кто-то – в инвалидных креслах, которые катили сиделки, и вся эта процессия медленно приближалась к палатке. Пэдди так и скакал вокруг них и восторженно тявкал.

– Мисс Картер! Что происходит? – строго спросила миссис Беллами.

– Мы всё обсудили, – ответила мисс Картер, – и сообща решили, что с этого часа наше место здесь, рядом с Джо и Пэдди. Ведь Джо и Пэдди делают это ради нас, ради всех обитателей «Фэрлоунс», и нехорошо с нашей стороны лишь иногда выбегать к ним на несколько минут. Нам нужно поступать, как он – быть здесь с утра до вечера. Шутки кончились. А знаете, кто подал нам пример? Пэдди. Сначала он часто приходил к нам. В тепло, туда, где ему нравилось и где нравилось нам. Но потом он перестал приходить, правда? Решил, что его место здесь, возле Джо, в любую погоду. А значит, и наше. Мы хотели бы обратиться к вам, миссис Беллами, только с одной просьбой: если вас не затруднит, вынесите нам плетёные кресла из оранжереи и, может быть, несколько подушек и побольше пледов. Мы прекрасно устроимся.

Миссис Беллами решительно возразила, но мисс Картер продолжала:

– Не утруждайте себя. Мы решили вопрос голосованием. Единогласно. Мы будем сидеть здесь, с Джо и Пэдди, с утра до вечера каждый день, сколько понадобится, пока Совет не изменит решения.

– Так нельзя! – воскликнул доктор.

– Отчего же? Можно, доктор, – сказала мисс Картер. – Можно и нужно, а ваша задача – разве что наблюдать. Вы с нами, миссис Беллами?

Миссис Беллами плакала навзрыд и не сразу собралась с силами ответить.

– Хорошо, доктор, – проговорила она, вытирая слёзы. – По-моему, им не оставили другого выхода. Поэтому предлагаю обратить всё по возможности нам на пользу. Прошу вас, предупредите больницу и станцию скорой помощи, что здесь происходит. Пусть знают на всякий случай. – Затем она обратилась к мисс Картер: – Да, я с вами, как же иначе. Я всегда с вами, вы же знаете. Мы устроим вас как можно удобнее, принесём кресла и пледы, а ещё нам понадобятся обогреватели и музыка. Тепло и весело – вот как нам будет. Тепло и весело. Будем слушать старые песни, от «Битлз» до Веры Линн, все ваши любимые, и подпевать – договорились? Это нас подбодрит.

Мисс Картер подкатила своё кресло туда, где сидели, закутавшись во все одеяла из палатки, Джо и Пэдди.

– Вы не возражаете, если мы присоединимся к вам?

– Мисс Картер, да вы чокнутые, все как один чокнутые! Чокнутые и чудесные! – Он дотронулся до её руки. – Вы же здесь насмерть простудитесь, вы это понимаете?

– Всё равно скоро умирать, какая разница – дома или на улице? – отозвалась мисс Картер.

Потом события развивались стремительно. Миссис Беллами позвонила на местную радиостанцию и рассказала, что происходит. Новости распространились мгновенно: к акции протеста присоединились все престарелые обитатели «Фэрлоунс», и они полны решимости идти до конца. Из итальянского ресторана «Мантуя» на Фор-стрит доставили подвесные уличные обогреватели, а жители всех соседних домов, как только узнали, что тут делается, притащили целые охапки одеял, подушек и пледов. Приехала «скорая» и припарковалась поблизости – было ясно, что она обосновалась надолго. Вернулись телевизионщики, на сей раз с государственного телеканала, а за ними хлынула орда репортёров. Пэдди был в центре внимания. Мисс Картер сказала журналистам, что Пэдди – их талисман.

– Он не уходит – и мы не уйдём! – объявила она. – Пока совет не передумает.

Приехали и полицейские – и много: ведь собралась большая толпа. И всё это время старички и старушки сидели рядом с Джо, закутавшись в одеяла, а Пэдди бегал от одного к другому и ненадолго останавливался у каждого кресла, чтобы положить голову на колени сидевшим и получить в награду печеньице. К этому времени легковушки уже не просто бибикали, грузовики не просто гудели. Многие останавливались, и водители приходили на газон, чтобы пожать руки протестующим. Когда скопилась пробка, а толпа растеклась с тротуаров на проезжую часть, приехало ещё несколько полицейских машин.

Пришёл полицейский инспектор и обратился к старичкам – хотел уговорить отказаться от протеста. Он говорил, что из-за них начались беспорядки, грозил перейти к решительным действиям, если они не уйдут.

– Что вы сделаете? – уточнила мисс Картер. – Арестуете нас? И Пэдди тоже арестуете?

Тогда старички снова запели, и инспектор был вынужден отступить. Они пели песню, которую знали все, старинную и любимую.

Спеть её предложила мисс Картер – естественно, в честь Пэдди, но не только: все в «Фэрлоунс» знали, что это была любимая песенка Марион.

В барабан ударил дед —Что сегодня на обед?Бобику – косточка, Жучке – пирог,А славному Пэдди – сарделек мешок.

Они пели её много-много раз подряд, ещё и ещё. А толпа подхватила её, и теперь песня гремела по всему шоссе.

Вскоре к протестующим подоспели и родственники обитателей «Фэрлоунс». Кое-кто уговаривал старичков вернуться в дом, но те наотрез отказались. Старички остались сидеть на улице, и тогда их друзья и родные до того вдохновились их примером, что сели рядом в знак солидарности. Вечерело, загорелись фонари, и морозец начал кусаться. Миссис Беллами обратилась ко всем присутствовавшим журналистам с заявлением:

– Мы возвращаемся в дом, поскольку похолодало. Но утром мы снова выйдем, не сомневайтесь.

И они ушли, провожаемые аплодисментами и приветственными криками толпы.

В доме, в тепле, те, кого не сразу сморил сон, посмотрели на самих себя в вечерних теленовостях – и только теперь поняли, какое внимание привлекла их акция протеста, а ещё увидели, что до сих пор происходит в свете телевизионных юпитеров прямо у них под окнами. Приехали иностранные журналисты, а на газоне ещё остались сотни людей. Сейчас как раз брали интервью у Линн, фельдшерицы из «скорой».

– Вы, наверное, не знаете, что в «Фэрлоунс» провела последние пять лет жизни жена Джо Махони, Марион. Здесь за ней ухаживали, а месяца два назад она умерла. Кому, если не Джо, знать, как здесь хорошо и какое преступление закрывать этот дом престарелых. Это знаю и я, и все присутствующие. И не думайте, что мы опустим руки, нет – тут никто не собирается сдаваться! – Линн смотрела прямо в камеру. – А всем, кто сейчас смотрит нас в «Фэрлоунс» – так держать! Так держать, Джо! Так держать, Пэдди! Мы с вами – весь город с вами!

«Ура» грянуло с новой силой. А потом смолкло, потому что зазвучала песня – конечно, та самая, про Пэдди, – и толпа пела её так громко, что журналисту пришлось кричать, иначе его не услышали бы:

– Мы спросили в городском совете, может быть, чиновникам есть что сказать, но оказалось, что все они сегодня очень заняты и отказываются давать комментарии.

Казалось бы, всё это должно было подбодрить Джо, однако в тот вечер он совсем пал духом. Было ясно, что старички не смогут протестовать долго, сил у них очень мало. Многие из них были совсем дряхлые. Эти мысли мучили Джо до самого утра и так и не дали уснуть. Он решил подождать ещё один день, а если совет к вечеру не изменит решения – сдаться.

Наутро после завтрака, когда Джо и Пэдди возглавили процессию старичков и старушек, Джо увидел, что их ждут сотни единомышленников – они собрались и на газоне, и на всех тротуарах и ждали их. У них был новый плакат: «Нашего Пэдди в премьер-министры!» Снова послышались аплодисменты, свист, приветственные крики, а потом все опять запели песенку про Пэдди: она стала настоящим гимном протеста. Для Пэдди это был всё-таки перебор: уши у него так и дёргались от волнения. Он даже уткнулся в руку Джо, чтобы было не так страшно. Им пришлось успокаивать и подбадривать друг друга.

Утром, когда кругом гремела песня, а Пэдди был рядом, Джо снова преисполнился надежд. Но через час восторг и ликование немного улеглись, Джо опять начал зябнуть, и надежда сменилась отчаянием. Он смотрел на старичков и слышал, как они чихают и кашляют, видел страдание на их лицах. И понимал, что пора прекращать, и поскорее – а то кто-нибудь и до вечера не дотянет.

Толпа не расходилась всё утро, и журналисты тоже. Вдоль обочины выстроились фургоны со спутниковыми тарелками. Все смотрели и ждали. Джо в очередной раз заваривал чай – и тут поднял голову и увидел, что к нему по газону шагает полицейский инспектор, тот самый, вчерашний. В руке инспектор держал какой-то документ.

– Что это? – спросил Джо. – Ордер на мой арест?

Инспектор помотал головой.

– Прочтите сами. – И он вручил бумагу Джо. Это было заявление для прессы:

«По вопросу о доме престарелых „Фэрлоунс“. В результате детального пересмотра дела и с учётом неравнодушного отношения общественности городской совет постановил отменить постановление о закрытии „Фэрлоунс“».

Джо перечитал бумагу дважды, чтобы уж точно понять всё правильно, и оказалось, что он не ошибся. Тогда он прочитал её вслух, погромче, чтобы все слышали.

Поднялся оглушительный восторженный гвалт. Все кинулись обниматься, даже те, кто видел друг друга впервые в жизни. Миссис Беллами, которая, вообще-то, не очень любила обниматься, подбежала и обняла инспектора: кто-то же должен был это сделать.

– За что? – удивился он.

– Просто настал великий день, – ответила миссис Беллами, – а вы принесли благую весть. Кстати, если бы весть была дурная, я бы свернула вам шею.

Старые журналисты, стреляные воробьи, качали головами и украдкой утирали слёзы. У Джо просто камень с души свалился; счастливый и довольный, он бросился благодарить старичков и старушек – каждого лично, – но при этом видел, что Пэдди только и ждёт, когда можно будет уйти и побыть в тишине и покое. Он чувствовал, что пёс жмётся к его ногам и тычется лбом в руку.

Джо нагнулся и погладил Пэдди.

– Надоел этот гвалт, да? – сказал он. – Зато по приятному поводу. Не волнуйся, скоро суматоха уляжется, и мы с тобой вернёмся на баржу. И снова останемся вдвоём – красота!

Но надежды Джо не оправдались – суматоха улеглась не сразу. «Фэрлоунс» был битком набит врачами и медсёстрами, каждого из обитателей внимательно осмотрели и проверили, не слишком ли тяжело сказались на них пережитые потрясения. Кое-кому никак не удавалось отогреться, их увезли в больницу, чтобы исключить переохлаждение. Когда наконец всё утихло, миссис Беллами и мисс Картер, не желая слушать никаких возражений, настояли на том, чтобы Джо пожил в «Фэрлоунс» ещё несколько дней, пока не наберётся сил. Только тогда они его отпустят.

– Мы сами решим, когда вам можно будет отправиться домой, – отчеканила мисс Картер.

На самом деле Джо и не собирался возражать, да и Пэдди тоже, если уж на то пошло. Ни одной собаке в мире не оказывали таких почестей. Пёс купался в лучах славы и любви, нежился в тепле у камина и непрерывно угощался печеньем. Джо и Пэдди стали героями дня, и обитатели «Фэрлоунс» разбаловали их до полного безобразия. Прошла добрая неделя, прежде чем миссис Беллами и мисс Картер объявили, что Джо достаточно окреп, и позволили ему вернуться домой.

По этому случаю в последний вечер устроили праздничный ужин. Все нарядились. Мисс Картер была в розовом: она всегда надевала розовое на торжественные приёмы. Джо вычесал Пэдди до блеска, а миссис Беллами повязала ему на шею платок в крапинку. Были свечи, вино и музыка. Мисс Картер произнесла речь и поблагодарила Джо и Пэдди за спасение «Фэрлоунс». Весь вечер был как затянувшееся нежное прощание, и когда все разошлись по комнатам, Джо понял, что больше прощаться не хочет. Поэтому они с Пэдди отправились восвояси рано утром, ещё до рассвета, пока все спали. Джо тихонько вывел Пэдди за порог, и они покатили домой на баржу.

Всю дорогу Джо болтал не переставая.

– Ну, дружок, наконец-то мы вдвоём, не считая «Леди Марион»! – Он покосился на Пэдди, который, похоже, приуныл. – Скучаешь по старичкам и старушкам из «Фэрлоунс»? Да, они тебя просто обожают! – Он ненадолго умолк. – Знаешь, Пэдди, мне надо кое-что тебе сказать. Я, конечно, не стану кудахтать над тобой, как они, но это не значит, что я меньше тебя люблю. И не за большие карие глаза, не за красоту. Только за то, что ты со мной. Ведь это и значит лучшие друзья, верно? А ты – мой самый-самый лучший друг, таким ты был, таким и останешься. Мы с тобой – лучшие друзья на веки вечные.

Тут Пэдди вдруг вскинулся, насторожил уши и разулыбался, будто понимал каждое слово.

– Нам с тобой, Пэдди, пора в дорогу. В этом городе многовато воспоминаний – конечно, почти все хорошие, но без Марион они сразу станут грустными, и чем дальше, сдаётся мне, тем грустнее. Мне нужны новые места, новые лица. Как говорится, уходя – уходи. Не знаю, так ли это у собак, но по мне, так людям вообще нельзя сиднем сидеть на одном месте. Вот сам посуди: всякие наши дома – это же просто коробчонки какие-то. И мы в этих коробчонках всю жизнь живём. Я вот точно прожил так всю жизнь. А ведь на самом деле мы этого не хотим. Как будто сами себе строим тюрьмы. То есть мы, конечно, время от времени ездим куда-нибудь в отпуск и делаем там вид, будто мы свободны, но потом-то – обратно в свою коробчонку. По-моему, это противоестественно. А ты как считаешь, Пэдди? Ты тоже из тех, кто вечно куда-то бежит? Очень на это надеюсь, вот честно. Бегай сколько хочешь, только от меня не убегай.

Джо в считаные дни переставил на «Леди Марион» печку для картофеля. А фургончик «Картошечка» пытался продать и там и сям, но не вышло: оказалось, что никому не нужна машина такой странной наружности. В конце концов пришлось отдать его на металлолом.

– Этот фургончик верно послужил мне, Пэдди, – заметил Джо. – Но как взял я его развалюхой, так и отдаю. Просто переработка вторсырья, и нечего тут сопли распускать. А всё равно грустно.

Пэдди его не слушал. Он то носился туда-сюда по тропинке вдоль берега, распугивая уток и казарок, то запрыгивал на баржу. Трап ему был не нужен. Пэдди просто прыгал на палубу и сразу же мчался на бак – он уже решил, что это будет его любимое место на «Леди Марион», – а там застывал настороже, не шевельнётся ли кто-нибудь в окрестностях, то ли лебеди на воде, то ли собаки на берегу, то ли стайка уток над головой.

В тот же день Джо завёл двигатель и отчалил. Баржа медленно отошла от берега и двинулась по каналу – Пэдди на вахте, Джо у штурвала. С тех пор Пэдди целые дни проводил на носу баржи, будто носовое изваяние, лишь бы погода была хорошая, – высматривал новые приключения и развлечения. Он любил смотреть, как проплывает мимо мир, ведь мир постоянно менялся, открывались новые пейзажи, новые запахи, новые надежды. Иногда, если баржа подходила близко к берегу и у Пэдди появлялось желание пробежаться, он спрыгивал на берег и мчался по бровке. Незадачливые крысы и кролики, не сумевшие вовремя спрятаться, и дерзкие коты обращались в бегство. А если повезёт, попадались и другие собаки, с которыми можно было поиграть и побегать наперегонки. Джо любил смотреть, как Пэдди нарезает кольца вокруг новых друзей.

Когда они проходили шлюзы, Пэдди всегда проделывал особый ритуал – Джо считал, что пёс придумал его, потому что не любил оставаться один на барже. Пэдди выпрыгивал на берег и садился у шлюзовых ворот. И оттуда наблюдал за работой Джо – как тот открывает и закрывает ворота, как выводит «Леди Марион» в шлюз и наружу. А когда Джо снова заводил двигатель, Пэдди мигом запрыгивал на борт и снова становился на свой сторожевой пост на баке.

По вечерам они находили причал, обычно в каком-нибудь городке или деревне, и тогда Пэдди садился возле Джо, пока тот торговал картошкой. Бдительности пёс не терял. Если кто-то ронял на дорожку кожуру от картошки с сыром, он мгновенно находил их и подбирал. А если погода выдавалась совсем никудышной и отправляться в путь было нельзя, Джо с Пэдди сидели в тёплой каюте и убивали время – спали, ели бутерброды с беконом, а Джо ещё и вязал: нашёл себе новое хобби. Когда Джо брался за вязание, Пэдди смотрел на него, словно загипнотизированный. Глаз не мог отвести от клацающих спиц.

– Меня Марион научила, уже много лет назад, – рассказал как-то вечером Джо. – Говорила, это полезно для мелкой моторики, разминает мозг. Но мне как-то не понравилось. Но потом, когда она умерла, я случайно нашёл её спицы и пряжу. Вот и решил, дай-ка попробую ещё разок, навяжу шапок с помпонами, вроде моей. Будем их продавать, как картошку. Тоже ведь прибыль.

Целый год, а то и больше Джо и Пэдди плыли себе в мире и согласии, и менялись разве что времена года. Когда они встречались на канале с другими судами, редко обходилось без восторженных комплиментов Пэдди – уж так он был хорош, когда стоял на баке или мощно и грациозно мчался по берегу. Джо хотелось, чтобы немножко комплиментов перепадало и его обожаемой барже: ведь он положил на её ремонт столько времени и стараний. Но оказалось, что владельцы других барж до того горды своими собственными посудинами, что чужие не вызывают у них особого восторга.

Иногда у Джо выпадали минуты – обычно поздно вечером, – когда воспоминания о Марион захлёстывали его с новой силой и горе брало верх. Но в эти трудные времена рядом всегда оказывался Пэдди. Он словно чувствовал, когда Джо требуется утешение и компания, и подсаживался поближе к его креслу или клал голову ему на колени.

– Всё-таки какое счастье, что я тебя нашёл, – сказал Джо однажды вечером, когда Пэдди взобрался на койку рядом с ним. – Или это ты меня нашёл? Наверное, мы так никогда и не узнаем, верно, дружок?

Когда всё произошло, был самый обычный день. «Леди Марион» вошла по каналу в какой-то город; Пэдди, как всегда, стоял на баке. Джо окликнул его от штурвала:

– Сейчас пройдём под мостом, потом под другим и окажемся, похоже, прямо в центре города. Рукой подать, Пэдди. Картошечка тут пойдёт нарасхват. Может, и шапочку-другую продадим.

Когда они прошли под первым мостом, Пэдди залаял, и эхо так и загуляло вокруг. Джо не удивился – Пэдди обожал лаять под мостами. Но на этот раз пёс не успокоился и потом, когда они снова вышли на солнце, и это показалось Джо немного странным. Неподалёку раздавались голоса играющих детей. Джо оглянулся через плечо и увидел, что рядом с мостом стоит школа, а возле школы детская площадка, где вовсю носятся шумные детишки. Пэдди уже не просто лаял – он отчаянно тявкал и скакал по палубе, было ясно, что ему не терпится на берег.

Джо заметил, что здесь странно пахнет – чем-то кисло-сладким вроде коричневого соуса, которым Джо сдабривал свои бутерброды с беконом; он не сразу понял, откуда доносится этот аромат. Впереди, метрах в четырёхстах, виднелся следующий мост. К нему бок о бок плыла парочка лебедей, а за ними в воде бултыхался десяток птенчиков. Джо подумал было, что Пэдди так разволновался из-за лебедей. А может, из-за галдящих детишек на площадке. Он заметил, что Пэдди то и дело останавливается, задирает голову и принюхивается. А потом снова принимается скакать по палубе и бешено лаять, виляя хвостом. Джо ещё не видел, чтобы Пэдди так разнервничался. Он звал его по имени, пытался успокоить, но Пэдди его не слушал.

Джо понимал, чего хочется Пэдди. И остановить его было невозможно. Не было времени. Оставалось только смотреть, как Пэдди разбегается, прыгает и шлёпается в канал.

Когда Джо сумел замедлить баржу, Пэдди уже выбрался из воды и ринулся прочь по берегу. Джо кричал ему вслед, но было ясно, что это бессмысленно – до него уже не докричишься. Джо только и мог, что смотреть в ужасе, как Пэдди бежит по ступеням вверх, на мост, а потом вылетает прямо на дорогу. Через мост как раз ехал огромный грузовик. Джо услышал отчаянный гудок и визг тормозов.

– Пэдди! – закричал он. – Господи боже мой, Пэдди!

* * *

Вода была ледяная, но я этого даже не заметил. Выскочил на берег и помчался изо всех сил: я знал, что Патрик ждёт меня. Я взлетел по ступенькам на мост и вмиг перебежал дорогу, не обращая внимания ни на машины вокруг, ни на грузовик, который едва не задавил меня. Я знал дорогу домой, и меня было не остановить. Я бежал домой. Домой, к Патрику. Промчался по тротуару, виляя среди прохожих. Всё кругом было такое знакомое – деревья, фонари, дома, – и вот я уже очутился на улице, где жил раньше, где раньше жил Патрик.

Когда я подбежал, калитка была открыта, но я всё равно перескочил через ограду, как всегда. Потом я долго прыгал у входной двери, скрёбся, толкался и лаял. Но Патрик не вышел. И вообще никто не вышел. Я решил подождать. Он наверняка скоро вернётся. Тогда я сел на крыльцо и вслушался, не донесётся ли до меня голос Патрика, его шаги. Но все голоса кругом были чужие, все шаги чужие. Кое-кто из прохожих останавливался посмотреть на меня. Один из них был мальчик с маленьким терьером на поводке – пёсик так и рвался в калитку ко мне. Терьера я тут же узнал: он был тот самый, с которым мы бегали наперегонки в парке в старые времена. Это точно. И я последовал за ним.

Когда мальчик с собакой перешли дорогу, я перешёл за ними. Мальчик хотел прогнать меня, но я не обращал внимания. А терьер то и дело оборачивался на меня, так что иногда хозяину приходилось сильно дёргать за поводок. Но окончательно я узнал места вокруг, только когда они начали подниматься в горку. Только тогда я понял, куда они идут и куда иду я. Больше мне не нужны были провожатые. Я сам знал дорогу. Промчался мимо них в большие ворота наверху и оказался в парке – в том самом парке, куда водил меня играть Патрик. Это было моё самое любимое место на всём белом свете. Я знал здесь каждую тропинку, каждую урну, каждую скамейку. Повсюду бегали дети и собаки, а на вершине холма стояла скамейка, которую я так хорошо помнил, скамейка Патрика, моя скамейка. И там кто-то сидел – но я ещё не видел кто, было далеко. Я ринулся вверх по склону – всё быстрее и быстрее с каждым шагом.

Но теперь я был не один. Рядом со мной, бок о бок, мчался другой пёс – с блестящей серебристо-серой шерстью. Какой быстроногий – не хуже меня! Мы подбежали к скамейке ноздря в ноздрю. А там ждал меня Патрик – как всегда.

– О, вижу, ты нашёл себе приятеля! – сказал он.

Патрик был выше, чем мне помнилось, раздался в плечах, и голос у него изменился. Но всё равно это был Патрик. Я прижался к его ногам и почувствовал, как он гладит меня по голове и нежно треплет уши.

– Какой он ласковый, твой приятель, – продолжал он. – А знаешь, у меня раньше был грейхаунд, очень похожий на тебя. Только ты рыжеватый, а тот был золотой, прямо как солнце. И ростом был поменьше, и седины на морде у него не было, а у тебя уже появилась. И бегал он быстро-быстро – гораздо резвее тебя. – Тут он повернулся к серебристо-серому псу, который поднялся на задние лапы, а передними упёрся Патрику в грудь. – И быстрее тебя, балда! – Он стряхнул его лапы. – Давай иди играй, раз нашёл кого-то себе по калибру. Беги-беги. Беги, малыш! Беги, беги, беги!

Я ждал этих слов. И побежал – то есть мы с серым побежали вместе, нарезая круги по вершине холма. Меня переполняло счастье – и горечь одновременно. Я узнал Патрика, а Патрик не узнал меня. Но меня не забыли, он помнит меня до сих пор. Я подбежал к нему, запрыгал вокруг, залаял – может, он всё-таки вспомнит! Но он теперь знал и любил того, другого пса, а не меня.

Он бросал нам палку, а я раз за разом приносил её к его ногам, садился и ждал, когда он снова её бросит, совсем как в старые времена. Но он меня не узнал.

Я как раз в очередной раз бежал за палкой, когда увидел, как по тропинке к нам, отдуваясь, спешит Джо. Он так устал, что даже говорить не мог. Только и выдавил: «Пэдди, Пэдди!»

– Это ваш? – спросил Патрик. – Убежал, да?

Джо кивнул – перевести дух ещё не удавалось.

– Он тут уже полчаса, – продолжал Патрик. – У меня раньше был похожий грейхаунд, уже, наверное, лет пять прошло, а то и больше. Тоже убежал.

Джо немножко пришёл в себя.

– Не понимаю, как так вышло, раньше он никогда не убегал. Совсем на него не похоже. Я тут всё обыскал. А внизу, у пруда, мне сказали, мол, иди погляди в парке. Там всегда полным-полно собак, просто куча, а собаки любят играть с другими собаками. И точно! Ну слава богу.

Некоторое время Джо и Патрик молчали. Смотрели на нас, а мы лежали в траве у их ног, пыхтя и вывалив языки.

– А ваш у вас откуда? – спросил Патрик.

– Мы, похоже, просто нашли друг друга, – ответил Джо. – Если вспомнить, странная вышла встреча. Несказанное везение, с какой стороны ни взгляни. Нужное время, нужное место, нужный пёс. А у тебя как получилось?

– Да то же самое, наверное, – сказал Патрик. – Когда мой первый пёс – его звали Бест – убежал, я везде его искал. Это тоже случилось прямо тут, в парке. Я несколько месяцев ходил сюда каждый день. Был уверен, что он вернётся. Но он не вернулся. Как сквозь землю провалился. Ну и потом мы с папой взяли и поехали в приют. Я хотел опять грейхаунда. Люблю грейхаундов. Лучшая в мире порода. Люблю смотреть, как они бегают. Прямо гепарды, а не собаки. На самом деле они занимают третье место по скорости среди животных, вы знали? После гепарда и вилорогой антилопы. Наглядеться на них не могу. И к тому же добрые. Мне это нравится. – Патрик посмотрел на часы. – Извините, мне пора – надо уроки делать. До встречи! – И он убежал, а серебристо-серый пёс затрусил за ним.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись среди деревьев на холме. И оказалось, что мне уже не грустно. Просто я рад, что повидал Патрика.

– Ну, пошли домой, Пэдди, – сказал Джо. – Чай, бутерброды с беконом и печенье на загладку. Годится?

Когда мы уходили, я обернулся – надеялся в последний раз взглянуть на Патрика, но он уже исчез.

Я скучаю по нему – и по Альфи, и по Бекки. Но теперь у меня есть Джо, а у Джо есть я, и у нас всё прекрасно.