Из Вашингтона до Филадельфии электропоезд доставил нас — меня и кинооператора Анатолия Колосина — за два с половиной часа. День был яркий, солнечный, скорее летний, чем весенний. За окном проносились маленькие чистенькие городки, аккуратно сложенные из стандартных коттеджей, зеленели поля, кое-где торчали закоптелые заводики. Все это не вязалось с моим представлением о самой развитой капиталистической державе мира. Так часто видишь американские небоскребы в кино, в журналах и книгах, что порой забываешь о существовании сельской Америки, о том, например, что вот в этих лесах, чей сизый гребень виднеется на горизонте, еще водятся медведи и олени. Несколько лет назад, когда в пятидесяти милях от города разбился самолет, потребовалось часа четыре, прежде чем спасательная команда пожарников и полицейских смогла пробиться к обломкам самолета сквозь густые заросли.

Перед тем как подняться к себе в номер отеля «Рузвельт», я купил свежие филадельфийские газеты: «Буллетин» и «Инкуайрер».

Опрос, предпринятый в связи с делом Эйхмана, вскрыл, что более половины американских школьников ничего не слышали в школе о преступлениях нацистов. Это прискорбно. Один из опрошенных, Хэнк Бендсен, заявил, что никто не имеет права судить Эйхмана или Менгеле, как и американских летчиков, сбросивших атомные бомбы на японские города, так как все они лишь выполняли приказ. «Бефель ист бефель» — «Приказ есть приказ». Так говорили эсэсовцы.

А что делается в «лучших домах» Филадельфии?

Светская хроника: свадьбы, помолвки, приемы. Какие-то Дюпоны (те самые?) вернулись с Гонолулу. Судя по всему, знати неплохо живется в «Городе братской любви». Но на странице 25-й читаю: «Арестанта выселяют из тюрьмы. Престон Кэлловей, 45 лет, в принудительном порядке выселен из тюрьмы графства Бельмонт, в которой он добровольно оставался с августа 1960 года. Кэлловей, арестованный за бродяжничество, был тогда освобожден, но заявил судье, что «в тюрьме лучше, нежели вне ее», и попросил разрешения остаться».

Уголовная хроника: суд признал виновным в убийстве полицейского с целью ограбления бывшего чемпиона по боксу среди любителей Альберта Е. Реймонда и присудил его к казни на электрическом стуле. Теодор Ф. Уэрстер признал себя виновным в убийстве своего лучшего друга Фрэнка Эгнера, в шутку погрозившего, что он «попробует поухаживать» за женой Теодора…

Филадельфию, или фамильярно «Филли», называют «Городом братской любви». Филадельфия — индустриальный город-гигант с двухмиллионным населением, четвертый по величине город США. Филадельфийский порт — самый большой в США по иностранному тоннажу, второй после Нью-Йорка по грузообороту. Филадельфия в годы войны за независимость была столицей страны. Здесь вышла первая ежедневная американская газета, задымил первый американский пароход, открылась первая публичная библиотека. Филадельфия славится неприступностью своих аристократических клубов, республиканскими симпатиями, оркестром Стоковского и Академией музыки, в которой давали концерты Чайковский и Шаляпин.

Уникальная достопримечательность города — модель человеческого сердца, увеличенного в 15 000 раз в Институте Франклина. Модель эта высотой с трехэтажный дом.

Сердце города — тесная площадь, в середине которой возвышается высоченная башня над зданием городской ратуши. С высоты этой башни бронзовая статуя Уильяма Пенна — юноши в широкополой шляпе, парике и камзоле — вот уже почти семьдесят лет благословляет жестом правой четырехфутовой руки основанный им в 1681 году город. В левой — грамота с гербом английского короля Карла Второго — высочайший патент на владение всей Пенсильванией…

Признаюсь: меня больше интересовало нормальное, маленькое человеческое сердце — сердце моего друга Эрика Худа. Бьется ли оно в его родном городе — Филадельфии? Или остановили его пятнадцать лет назад немецкие пули?

В Филадельфии туристы могут посетить домик-музей Эдгара По, Пенсильванский университет, домик-штаб Вашингтона, скромную могилу Франклина, музей Родена, музей филателии, могилу неизвестного солдата американской революции.

С лестницы всемирно известного Музея искусств — внушительного здания греческого стиля — мы долго любовались великолепным видом центрального бульвара города — «парквея» Бенжамена Франклина. В руках Анатолия стрекотала кинокамера «Конвас».

У помпезного фонтана, украшенного позеленевшими бронзовыми наядами, мы повстречали группу школьников четвертого или пятого класса. Возглавлял их молодой учитель — высокий франт в щегольской шляпе, с галстуком-бабочкой и в модном дакроновом костюме. Школьники шли за ним нестройной веселой толпой, пинали и щипали друг друга и довольно равнодушно внимали учителю, когда тот рассказывал заученными фразами об исторических достопримечательностях города.

Обрадовавшись этому бесплатному гиду, мы попросили учителя зачислить нас в его класс.

— О'кей! — весело согласился долговязый рыжий учитель. — Неуспевающие переростки всегда были бичом моей педагогической карьеры.

Так, неожиданно для нас самих, мы попали на знаменитую Честнат-стрит — Каштановую улицу — и за час-полтора, начав с азов, прошли краткий курс истории Соединенных Штатов Америки. На старенькой Честнат-стрит что ни шаг — целая эпоха.

В начале этой улицы-музея стоит славный «Индепенденс-холл» — Зал независимости — «самое историческое место Соединенных Штатов». В стенах этого здания 10 июня 1775 года свободолюбивая Америка назначила Джорджа Вашингтона командующим американскими революционными войсками, 4 июля 1776 года подписала Декларацию независимости, автором которой был Томас Джефферсон, 3 ноября 1781 года бросила двадцать четыре знамени английского короля к ногам членов конгресса и, наконец, 17 сентября 1787 года приняла конституцию Соединенных Штатов.

«Индепенденс-холл» не только «колыбель Соединенных Штатов», как сказано на мемориальном щите у входа в «Зал независимости», но и монумент британского колониализма в Новом Свете. Новое зарождается в недрах старого — и надгробный памятник старому, построенный в старое время и нередко во славу этого времени, порой знаменует рождение новой эпохи…

Высоко в голубое поднебесье, выше старых каштанов, вознесла свой флюгер башня «Зала Независимости». Над ее большими башенными часами, над скульптурой Вашингтона порхали голуби. Эти часы измерили всю-всю историю Соединенных Штатов. До двухсотлетия государства оставалось еще целых пятнадцать лет.

В высоком и тесном двухсветном башенном вестибюле мы долго разглядывали большой колокол — «Колокол Свободы». Когда-то он гремел набатом, призывая народы к борьбе за свободу.

— Потом, как видите, — патетически и довольно двусмысленно произнес учитель, — он дал трещину…

Мы невольно переглянулись, усмехнулись, и учитель строго взглянул на «переростков»… В эту минуту я в самом деле почувствовал себя переростком — не по отношению к ученикам, по отношению к учителю.

Мы вошли в белый зал сдержанно-благородной архитектуры. Все в нем хранило память о незабываемом для всех американцев дне 4 июля 1776 года, когда великие американские демократы подписали на этих столах Декларацию Независимости и когда десятилетие спустя, 17 сентября 1787 года, обмакнув вот в эти чернильницы вот эти гусиные перья на тех же столах, «вдохновляемые неразрушимым духом и принципами свободы», американцы утвердили передовую для тогдашнего мира конституцию.

Испарились чернила в чернильницах, изрядно выдохся и дух свободы. Полунебоскребы преуспевающих капиталистов окружают ныне «устье» Каштановой улицы. Как будто один и тот же флаг реет над ними и над входом в «Зал Независимости». Да, тот же звездно-полосатый флаг. И не тот же. Нет, первый флаг Соединенных Штатов, сшитый в маленьком домике на соседней улице вдовой Бетси Росс в 1776 году, был не запятнан военной агрессией. На нем было всего тринадцать звезд, зато они были завоеваны в освободительной, а не захватнической войне.

«Колокол Свободы» треснул, но отремонтированные часы на «Зале Независимости» все еще идут…

Мы вошли в скромный домик, построенный в 1770 году гильдией плотников, с незатейливым флюгером — двухэтажное здание «Зала плотников», где в сентябре 1774 года собирался первый конгресс Соединенных Штатов.

Следующий исторический памятник на Каштановой улице — здание первого банка Соединенных Штатов, построенное в 1795 году. Это массивный храм в дорическом стиле — шесть высоких колонн, фронтон со скульптурными украшениями. Первый храм нового американского бога — Всемогущего Доллара. Невольно обратил я внимание на зарешеченные окна…

Еще ниже по улице стоит не менее внушительное здание первой американской биржи, построенное в 1834 году. Эта биржа была финансовым центром Соединенных Штатов в годы гражданской войны.

За углом можно увидеть еще один «памятник» — полицейскую будку на кирпичном фундаменте с крошечными окнами-амбразурами и фонарем на крыше. От этой будки, надо полагать, ведут свою родословную ФБР и комиссии по антиамериканской деятельности…

Итак, на улице, на которой родился Дядя Сэм, мы увидели его «колыбель», дом, в котором он родился, дом, в котором собирались его опекуны-конгрессмены. Что и говорить, с детских лет Дядя Сэм наводил ужас своей революционностью на европейских монархов, но потом он остепенился, занялся бизнесом, завел банковское дело, играл на бирже, нанимал шестилетних детей на работу в угольные копи

Пенсильвании и платил полиции, чтобы та охраняла его богатство. И чем богаче и могущественнее становился Дядя Сэм, тем больше он зарился на чужие богатства…

Мы и не подозревали, какой сюрприз ожидал нас в конце Каштановой улицы, на мутной реке Делавер. Там мы увидели причаленный к четвертому южному пирсу двухтрубный крейсер «Олимпия» с белым корпусом и окрашенными в тускложелтый цвет надпалубными постройками. Краска корпуса, заметил я, изрядно потемнела от сернистого газа, поднимающегося над речной гладью, — заводы выбрасывают в Делавер миллионы галлонов ядовитых отходов. Уплатив по полдоллара, мы поднялись вместе со школьниками на палубу, узнали, что крейсер был спущен на воду в 1895 году в Сан-Франциско, что мощность машин составляла 17 313 лошадиных сил и развивал он скорость в двадцать узлов, что экипаж насчитывал 34 офицера и 440 матросов, а на вооружении крейсер имел 4 восьмидюймовых, 10 пятидюймовых и 20 легких орудий, 6 торпедных аппаратов.

Мы стояли у орудий передней башни. Учитель с пафосом рассказывал школьникам:

— Дети! Утром в 5 часов 40 минут первого мая 1898 года выстрелами из этих орудий в битве с испанцами в Манильской бухте наш славный коммодор Джордж Дьюи возвестил начало новой эры в истории человечества! Грохотом этих орудий, мои юные друзья, Соединенные Штаты Америки громогласно объявили себя мировой державой! «Олимпия» и другие наши броненосцы высадили на Филиппинах десант. В этой войне мы отвоевали у испанцев Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и Гаваи.

Да, оказывается, не только крейсер «Аврора» выстрелом своего орудия возвестил начало новой эры. Американский крейсер «Олимпия» залпом своих орудий возвестил начало эпохи империалистического передела уже поделенного мира. Соединенные Штаты Америки вступили в борьбу за мировое господство.

И как знаменательно то, что первой жертвой в этой борьбе пала Куба. Та самая Куба, что спустя шестьдесят лет первая сбросила американские оковы, первой водрузила знамя социализма в Новом Свете.

Но «Олимпия» не только глашатай эпохи империализма. Нас ждал воистину потрясающий сюрприз.

— Через двадцать лет, — читал учитель детям по проспекту, — 8 июня 1918 года, во имя сохранения мира «Олимпия» высадила войска в Мурманске.

Мы переглянулись в недоумении, заглянули в проспект и не поверили глазам своим. Да! Черным по белому напечатано: «Во имя сохранения мира…» Какой лицемерной ложью обманывают детей, молодежь Америки! Не мира добивался Вашингтон, а продолжения мировой войны!

Анатолий Колосин снимает восьмидюймовые орудия, когда-то угрожавшие нашей революции, а я разглядываю со школьниками деревянного американского орла у капитанского мостика. В орлиных когтях — оливковая ветвь мира и стрелы войны. Сигнальным выстрелом в Петрограде 7 ноября 1917 года «Аврора» возвестила зарю новой эры — эры коммунизма. И на следующий же день Второй съезд Советов принял ленинский Декрет о мире, предложил всем народам и их правительствам, которые вели мировую войну, немедленно начать переговоры о заключении всеобщего справедливого демократического мира. Октябрьская революция действительно несла человечеству не стрелы войны, а оливковую ветвь мира. А крейсер интервентов «Олимпия» бросил якорь в чужих водах, чтобы задушить революцию, чтобы защитить своей броневой мощью созданное американцами и англичанами на нашем Севере белогвардейское правительство, белогвардейскую армию генерала Миллера. Два года грабили и разоряли интервенты наш край. А здесь, в доках Филадельфии, и в других городах Америки американские рабочие требовали прекращения антисоветской интервенции: «Руки прочь от России!»

Но Советская республика разгромила поход Антанты. Красная Армия, красные партизаны изгнали интервентов и белогвардейцев. Вспомнилась мне вычитанная где-то озорная партизанская частушка того времени. И вполголоса пропел я ее на палубе американского крейсера:

Лезут к нам они с войною,

Но мы скажем им: «Гуд бай!»

Мериканцам, англичанам Зад крапивой надирай!

Да, на мурманском рейде американский орел столь же основательно сел в лужу, как и в кубинском Заливе свиней!

За бортом «Олимпии» темнела мутная вода реки Делавер.

Филадельфия уже не та, что была когда-то. По-новому, другими глазами, взглянул я на нее с палубы крейсера «Олимпия».

Часто в этом городе на меня находило странное чувство, будто я уже однажды, давным-давно, в другой жизни бывал в этом городе. И я вспоминал рассказы о Филадельфии Эрика Худа. В гостинице я напрасно искал номер его телефона в толстом справочнике. Были разные Худы, но не было среди них ни Эрика, ни его жены Пег. Не было и их сына — Эрика Худа-третьего. Безрезультатно звонил я незнакомым Худам. Нет, они ничего не знали о первом лейтенанте Эрике Худе…

Это неожиданное событие в конце исторической Честнат-стрит повело к новым открытиям. Я подолгу рылся в читальнях и букинистических магазинах Филадельфии и убедился, что филадельфийский учитель не говорил с кондачка, не нес отсебятину. Оказывается, официальная Америка просто-напросто скрывает от народа, от учащейся молодежи факт американской интервенции против Советской России. Только из книги «Мы еще можем быть друзьями» Карла Марзани — я потом познакомился с ним на приеме в Нью-Йорке — узнал я об удивительном американском сенаторе Уильяме Бора и не менее удивительном американском генерале Уильяме Грейвзе.

Сенатор Уильям Бора заявил в сенате 5 сентября 1919 года, протестуя против американской интервенции в России: «Господин президент, мы не находимся в состоянии войны с Россией: конгресс не объявил войны ни русскому правительству, ни русскому народу. Американский народ не желает воевать с Россией… И все же… мы воюем с русским народом. Мы держим в России армию; мы снабжаем находящиеся в этой стране вооруженные силы других государств материалами и продовольствием… У нас нет ни юридического, ни морального права убивать этих людей. Мы нарушаем непреложный принцип свободы выбора формы правления».

Да, сенатор Бора был прав: в те годы официальная и вооруженная Америка изменяла родине, готова была отлить из «Колокола Свободы» пушки против русской революции. Потому и треснул он, «Колокол Свободы»…

Ну а кто знает об удивительном американском генерале Уильяме Грейвзе? А должны знать! Мечтаю написать повесть о нем, командире 8-й американской дивизии, которая высадилась на нашей земле с приказом потопить в крови нашу революцию. Генерал Уильям Грейвз в 1918 году вторгся в пределы нашей Родины на советском Дальнем Востоке, попал в самую гущу гражданской войны и увидел то, что не могли никак увидеть не только его офицеры и английские коллеги, расстрелявшие бакинских комиссаров, но и многие наши соотечественники-белогвардейцы. Он понял, кто прав и кто виноват. И вот этот генерал-интервент, о котором надо писать книги, как пишем мы книги о Джоне Риде, пошел против своего правительства и своего командования, стал тайно помогать красным. Вернувшись в США, он написал книгу о своем «крестовом походе» — честную, мужественную книгу, которую в Америке похоронили так же, как правду об «Олимпии», как книгу Карла Марзани. Генерал Грейвз умер в годы второй мировой войны, оставшись верным своим идеалам. Он был счастлив, что его Америка воюет плечом к плечу с Советским Союзом за правое дело.

Сенатор Бора, генерал Грейвз и, конечно, мой незабвенный Эрик Худ… Да, с такой Америкой мы можем жить мирно и навсегда покончить с «холодной войной».

Порой меня подмывало бросить все дела и съемки и хоть на несколько часов махнуть в Бедфорд, штат Пенсильвания. Ведь это недалеко от Филадельфии. Я представлял себе, как подъеду на такси к небольшой вилле и увижу табличку с именем ее владельца на двери: «Эрик Худ-младший».

Я позвоню — или нет, постучу нашим условным стуком «ти-ти-ти-та», и на крыльцо выйдет он, Эрик, в гражданском костюме, еще совсем не седой, но погрузневший, солидный. Ведь мы одногодки. Провести бы вместе хотя бы вечерок, вспомнить былое…

«Ти-ти-ти-та» — буква «V» по азбуке Морзе, символ победы. А завтра, Эрик, Америка будет отмечать День Победы в Европе, день великой виктории.

Но и в Бедфорд я тоже звонил. Нет там Эрика Худа.

С новыми молодыми филадельфийцами мы встретились после концерта ансамбля Моисеева, выступавшего в городе. Какой это был триумф! Большая группа филадельфийской молодежи, белые и черные, тесной толпой окружили наши автобусы и запели, улыбаясь и радостно блестя глазами, нашу «Катюшу». Танцоры открыли окна, подхватили песню. Высоченный негр, похожий на молодого Робсона, крикнул по-русски: «Мир! Дружба!» И вдруг все запели «Песню Международного союза студентов». Оказывается, многие из них ездили на Международный фестиваль молодежи в Вену. Нам очень хотелось поговорить, но было уже поздно, автобусы тронулись. Моисеевцы долго махали нам и им из окон. Да, есть у нас друзья в Америке! Молодая Америка, которой принадлежит будущее. Не та Америка, о которой поется в задорной итальянской песенке: «Хочешь быть американцем? Это очень просто: танцуй рок-н-ролл, играй в бейсбол и пей хайбол!»

На всех концертах я во все глаза смотрел на публику в тщетной надежде увидеть Эрика Худа. Не может того быть, чтобы я его не узнал через пятнадцать лет! Но надежда все гасла и гасла. По наведенным мной в адресном столе справкам, ни в Филадельфии, ни в Бедфорде он не проживал. Не было сведений и о его семье.

Нет, я так и не встретился с Эриком и его семьей. Обстановка в стране после кубинской авантюры была все еще накаленной…

Никто не ответил на мой запрос, посланный в министерство обороны. В Пентагоне не хотели вспоминать о нашей общей войне против Гитлера. Ведь там сидел как представитель бундесвера гитлеровский генерал Хойзингер, один из авторов плана «Барбаросса».

Наша встреча с Эриком не состоялась. Я уезжал из Филадельфии с горьким сожалением и твердой решимостью довести свой поиск до конца.

Я найду тебя, Эрик Худ, мы обязательно встретимся. Ты вспомнишь, Эрик, как я перешел через линию фронта в Арденнах и ты, глядя на мою форму поручика власовской армии, не верил тому, что я говорил тебе, предупреждая о немецком наступлении, вспомнишь все, что было потом. (Заполняя в 1948 году анкету Союза журналистов, Виктор Кремлев, разумеется, умолчал о том, что свои первые шаги в журналистике делал в газете «Доброволец» — органе власовской «РОА» — «Русской освободительной армии». Правда, отвечая на вопрос, был ли он на оккупированной территории, с гордостью написал: «Выполнял спецзадания командования в Подмосковье, на Брянщине и Смоленщине, а также во Франции, Германии и Бельгии в 1941–1945 годах». Кадровика это привело в смятение. «Это не для вас вопрос! — в некоторой растерянности сказал он Виктору, предлагая свежий листок анкеты. — Прошу указать, что на оккупированной территории вы никогда не были». Виктор пожал плечами и переписал анкету. Вот какой грех носил он на душе.)

Как обычно, в тот вечер первый лейтенант Эрик Фишер Худ после ужина обошел вместе с командиром дивизиона свое подразделение — 1-ю батарею 589-го дивизиона полевой артиллерии 106-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Все четыре 150-миллиметровые гаубицы батареи стояли за деревенькой Шлаузенбах, занятой солдатами 422-го пехотного полка той же дивизии 1-й американской армии, на опушке соснового леса.

Командир батареи капитан Алоиз Дж. Менке, веселый, покладистый сибарит из города Фейетвилла, штат Северная Каролина, был недоволен своим начальником штаба.

— Глупости все это, лейтенант, — ворчал он. — Ерунду порешь. Я и сам прекрасно вижу, что ни одно из наших орудий не перекрывает дорогу, да кому это нужно! Неужели ты думаешь, что крауты поднимут хвост после той трепки, что мы им задали! Война кончена. Гитлер в нокдауне, только не понимает, что матч проигран. Ну что же! До последнего раунда остались считанные недели, а может, и деньки!

— И все-таки, — отвечал с простодушной улыбкой Эрик, — я буду спокойнее спать, если хотя бы орудие номер четыре будет выдвинуто влево и вперед, чтобы перекрыть эту проклятую дорогу.

— Ладно, Эрик, — махнул рукой капитан, — только не ругай меня, когда увидишь, что ты — самый непопулярный офицер в артиллерии армии Соединенных Штатов! Сам прикажи ребятам, чтобы перекатили пушку.

Под ногами мерцал неглубокий снег. За деревней чернел лес Шнее Эйфель — Снежные горы. Позади — Бельгия, впереди — Германия. Совсем недалеко — город Аахен, взятый 1-й американской армией 24 октября, первый немецкий город, захваченный союзниками.

Отдав приказ недовольным артиллеристам, Эрик догнал капитана, зашагал с ним по скрипучему снегу к деревеньке. Они уже подходили к крайним домам деревни, когда из сосняка к северу выехал лыжник в белом маскировочном костюме. Он несся прямо к офицерам.

— Одну минуту, постойте! — негромко крикнул он по-английски, но с заметным акцентом.

Это заставило Эрика выхватить из кобуры тяжелый «кольт», хотя ему и неловко было перед невозмутимым капитаном за столь драматический жест.

— Стой! Пароль! — крикнул он лыжнику, а капитану сказал: — Нашел время, пижон, на лыжах раскатывать. Снега почти нет, мокрота…

— Я не знаю пароля, — крикнул, останавливаясь, лыжник. — Но у меня к вам важное дело! Я с той стороны. У меня есть сведения, которые необходимо немедленно передать вашему командованию. Немцы перед рассветом перейдут в наступление!

Эрик и капитан переглянулись.

— Еще один сумасшедший, — простонал капитан. — Я же собирался в кино…

Минут через пять они сидели в одном из домов деревеньки. Горницу освещала керосиновая лампа.

— Под этим костюмом, — пришелец указал на свой маскировочный костюм, — форма поручика так называемой Русской освободительной армии генерала Власова. Но я не власовец, а советский разведчик Кремлев, в чем ваше начальство сможет легко убедиться. Из Англии меня перебросили в Германию на самолете «Галифакс» 138-й эскадрильи Королевских военно-воздушных сил с документами поручика власовской армии, после госпиталя направленного в новую часть, куда я и явился. Британское командование все это подтвердит. Прошу немедленно связаться со штабом фельдмаршала Монтгомери. Англичанам я известен как Вернон.

Капитан Менке скептически улыбался. Эрик Худ не знал, что и думать.

— Чрезвычайные обстоятельства, — продолжал Вернон, — заставили меня перейти через линию фронта, чтобы предупредить вас о немецком наступлении. Вижу, вы не верите мне, я и сам считаю эту новую затею немцев авантюрой. Тем не менее эта авантюра может унести в могилу немало ваших солдат — моих союзников. Мне было приказано действовать по обстоятельствам. Обстоятельства и заставили меня перейти к вам. Вот уже две недели на той стороне фронта, за линией Зигфрида, идут лихорадочные приготовления к большому наступлению. Напротив вашей сто шестой пехотной дивизии изготовилась к прыжку первая танковая дивизия СС. Она ударит здесь по стыку вашей дивизии с девяносто девятой пехотной дивизией. В пяти километрах на эту деревню нацелены стопятидесятимиллиметровые орудия…

Эрик покосился на капитана. Если это так, то куда смотрят хлыщеватые господа из Джи-2 — разведывательного отделения дивизии? Но можно ли верить этому странному русскому?

— Вся подготовка шла в строжайшей тайне, — продолжал перебежчик, — но вчера я узнал, что командир танковой дивизии СС группенфюрер Герман Присс был приглашен на секретное совещание командиров дивизий с самим Гитлером в гессенском замке Зигенберг. Гитлер заявил, что если погода будет оставаться нелетной, — а вы видите, что она нелетная и останется таковой в ближайшие дни, — наступление начнется завтра, шестнадцатого декабря, в пять тридцать утра. Название операции: «Вахта на Рейне». Цель ее — силами трех армий, включая шестую танковую армию СС Зеппа Дитриха, взломать Арденнский фронт в полосе между Моншау и Этернахом и в наикратчайшие сроки выйти между Льежем и Намюром к реке Маас и Антверпену и захватить этот город — важнейший порт. Это приведет к разгрому вашего фронта. Это будет второй Дюнкерк, который, по расчетам Гитлера, должен заставить западных союзников заключить мир с Германией. Шестая танковая армия СС нанесет основной «панцерблиц» — и вы на пути этого «блица». Первая задача Дитриха — захват мостов на реке Маас…

Эрик взглянул на ручные часы. Почти 22.00. Неужели все это правда? Ведь два месяца стоит на Арденнском фронте почти гробовая тишина. «На Западном фронте без перемен». Одни только поиски разведчиков, которые не выявили никаких сюрпризов. На американской стороне полвойска из желторотых необстрелянных новичков, другая половина вот-вот будет заменена отдохнувшими частями. Нет резервов. Нет эшелонированной обороны. Так тихо на той стороне. Правда, выпускник Вэлли-форджа Эрик Худ знает, что именно на этом участке крауты прорывали фронт и в 1940 году, и в 1914-м, и еще в 1870-м! Американцы даже не окопались на Арденнском плацдарме. На передовой нет ни окопов, ни дотов. Непонятную беспечность с самого начала проявил командующий их 8-м корпусом генерал-майор Трой Мидлтон. Ни разу не приезжал он в их 106-ю дивизию.

Эрик прошелся по комнате, нервно пожевывая плитку жесткого армейского шоколада, который фронтовые остряки прозвали «секретным оружием Гитлера». Неужели и в самом деле крауты пойдут в наступление? Неужели есть еще силенки у фюрера?.. А он, Эрик, собирался поехать в воскресенье в Люксембург, посмотреть этот чудесный город, сняться на память на развалинах замка, принадлежавшего предку президента Франклина Делано Рузвельта — бельгийскому графу Клоду де Ланно! И в Аахене он надеялся побывать — в древней столице императора Карла Великого…

— Но почему наши разведчики, — спросил капитан Менке, — ничего не знают об этом фантастическом наступлении немцев?

— Запрещены всякие переговоры по радио, — отвечал перебежчик, — связь только через фельдъегерей-мотоциклистов, и весьма ограниченная, кодовая — по телефону. Части передвигаются только ночью, с погашенными фарами…

На полевом столике перед капитаном была разложена топографическая карта под целлулоидом. На двух довольно широких койках лежали спальные мешки цвета хаки, на молниях, с пуховой подкладкой. В углу под складным полевым зеркалом стоял полевой складной рукомойник. На стене висели фотографии полуобнаженных американских кинозвезд.

— Как вам удалось перебраться через минные поля краутов? — скептически спросил капитан, всем своим видом давая понять, что он ни на йоту не верит перебежчику.

— По танковым минам я полз смело, — отвечал Вернон. — От тяжести человека они не взрываются. Даже под лыжами. И особенно если человек ползет, распределяя свой вес по земле. Сложнее было на поле, нашпигованном противопехотными минами. Вот я прихватил образчик прыгающей мины. — Он вынул из кармана и положил на столик металлический цилиндр, похожий на авторучку со стальными усиками. — Противопехотка натяжного действия. Подпрыгивает и наносит удар ниже пояса.

Рассчитана на то, чтобы не убить, а тяжело ранить бойца. Немецкие минеры считают, что с ранеными больше возни, чем с трупами. Раненый приковывает к себе одного-двух здоровых бойцов. Не бойтесь, я разрядил ее.

— Не слишком ли вы рисковали на минных полях? — саркастически улыбнулся капитан. Чтобы получше разглядеть мину, он нацепил на нос металлические армейские очки. Такие очки выдавались и в вермахте.

— Я сам старый минер.

— Вот как? И в какой же армии вас обучали минному делу?

— В Красной Армии.

Капитан снял очки, положил на столик противопехотку.

— Ну ладно! — сказал он задумчиво. — К нам еще никто с той стороны не перебегал. Передадим тебя майору, который у нас разведкой командует в штабе полка. Наши глаза и уши, правда, немецкого происхождения. Предки из Германии. Но по-немецки он ни бельмеса, поэтому всегда приказывает нашему взводу разведки захватить не просто краута-языка, а краута со знанием английского языка. — Засмеялся капитан и позвонил в штаб, но майора не было на месте.

Взгляд капитана упал на коробку мини-шахмат, стоящую на краю стола.

— Постойте! Вы говорите, что вы русский?

— Да, сэр.

— Значит, играете в шахматы?

— Нет. Как сказал Байрон, жизнь слишком коротка для шахмат.

— Байрон так сказал? Скажите пожалуйста! Но какой вы русский, если не играете в шахматы? А про Алехина вы слышали?

— Конечно. Чемпион мира по шахматам. Русский эмигрант. Наша гордость.

— Гм. А вы — коммунист?

— Я член Лиги молодых коммунистов. Так звучит комсомол по-английски.

— Гм. А в шахматы, значит, не играете. Странно.

Капитан протянул перебежчику початую пачку сигарет «Лаки страйк». Кремлев с удовольствием закурил — сигареты были несравненно лучше, ароматнее и крепче немецких.

— Интересно, что немцы знают о нас.

— Очень много. Например, у Монти имеется собака дворняжка по прозванию Гитлер, а своего белого терьера он назвал Роммелем. Собаку Паттона — бультерьера зовут Вилли.

— Ну, а про Монти и Паттона крауты что говорят?

— Монти — окопник первой мировой. Привержен к позиционной войне. Осторожный, обстоятельный, медлительный. Собак войны, британских дворняжек, английских терьеров, он держит в намордниках на коротком поводке. Паттон — лихой кавалерист первой мировой, пересевший с жеребца на танк. Своих собак войны, злющих американских бультерьеров, он непрестанно науськивает на краутов и учит их хватать не за пятки, как Монти, а за горло, за аорту. Действует Паттон без оглядки, по-кавалерийски, нахрапом и наскоком. Монти пытается воевать малой кровью, Паттон же — не жалея солдат. Монти и Паттон по-собачьи грызутся друг с другом за славу и чины, сцепились еще в Сицилии, да так, что шерсть летит во все стороны. Монти постоянно втыкает палки в гусеницы танкам Паттона, и это краутам очень нравится.

Американцы переглянулись, пряча улыбки, с видом глубокого удовлетворения.

— Крауты считают, — продолжал Вернон, — что они легко устроили бы союзникам второй Дюнкерк, если бы ими командовал только Монти. С Паттоном им справиться труднее, но и его они одолеют.

Американцы нахмурились.

— Ну а что крауты говорят про нашего Айка?

— Один немецкий генерал, большой острослов, сказал, что фельдмаршал Монтгомери — лучший полководец вермахта, а генерал Эйзенхауэр — лучший генерал Черчилля, потому что он идет на поводу у Монти.

— А что говорят эти мерзавцы о нашей Первой армии и о нашей дивизии?

— Что в Арденнском лесу вы, раззявы и ротозеи, спите очарованным сном. Что ваша разведка навеяла вашему командующему генералу Кортнею Ходжесу золотой сон. Что Ходжес был исключен за неуспеваемость с первого курса военной академии в Вест-Пойнте.

— Сукины дети! — выругался капитан. — Наш Ходжес лучше Паттона! Ничего! Мы собьем с этих немецких овчарок остатки армейской спеси!

Перебежчик тяжко вздохнул, с сомнением покачал головой.

— Вижу я, — сказал Вернон, — как беспечно вы тут устроились. Никаких окопов, укрепленных огневых точек…

— «Копай или подыхай»! — презрительно фыркнул капитан. — Так было в первую мировую. И вообще мы, американские джи-ай, считаем, что рыть окопы ниже нашего достоинства.

— И никакой сторожевой службы!

— Ребята смотрят кино или слушают бейсбол по радио, — ухмыльнулся капитан. — Им не до краутов.

Лейтенант был явно встревожен. Он весь подался к перебежчику.

— А где у вас доказательства, что Гитлер готовит нам неприятный сюрприз?

— Судите сами, — отвечал перебежчик, — один их разведчик, полковник у Власова, сказал мне, что нет на свете больших растяп, чем американцы. Вас опьянили легкие победы над седьмой армией вермахта во Франции и Бельгии. Вы забыли, что у вас всего тридцать пять дивизий вместе с британскими на Европейском континенте, благо основные силы немцев прикованы к Восточному фронту. Но все же у Гитлера намного больше дивизий в Европе. Он вам еще покажет кузькину мать. Это непереводимое русское выражение. По-французски: «маман де Кузьма». Смысл: покажет что к чему. Начальник разведки Эйзенхауэра генерал-майор Кеннет Стронг еще одиннадцатого августа заявил, что война кончится в ближайшие три месяца, то есть до одиннадцатого ноября, а война все продолжается, и не лучшим для вас образом. Правда, как сказал этот полковник, войну за вас уже выиграл американский военторг. Как вам известно, интенданты военторга письменно объявили вам два месяца назад, что все рождественские подарки, присланные сюда из Штатов, будут возвращены отправителям, поскольку вы сами к этому времени вернетесь победителями в Америку! Так это или нет?

— Вопросы здесь задаю я! — напыщенно произнес капитан.

— Но, как сказал тот же полковник разведки, роджественский подарок вам преподнесет Адольф Алоизович Гитлер. И еще он сказал, что вторжение в Нормандию далось вам так легко потому, что армии Гитлера были прикованы к Восточному фронту, что вы стали самым беспечным войском на свете. Вы не сделали выводов даже из Арнгемского побоища.

— Это была геройская битва наших воздушных десантников!

— Да, действительно, геройства там было немало, — согласился Вернон. — Но сколько напрасных потерь! Союзная разведка дезинформировала вас, внушая, что немцы разгромлены и мечтают лишь о том, как бы поскорее сдаться вам в плен. Она ничего не знала о двух танковых эсэсовских дивизиях, находившихся в Арнгемском районе Голландии, недалеко отсюда, вниз по Рейну. Сразу же, семнадцатого сентября, ваши десантники угодили в огонь. Многие приземлились на учебных полигонах. Разведка не предупредила их заранее о сильной обороне мостов. Момента внезапности у вас не было: за четыре дня немецкое командование предупредило свои войска в этом районе о десанте и подготовило противодесантную оборону.

Связь с голландским подпольем вы организовали слабо и потому нарвались на провокаторов.

Допрос продолжался:

— Вы утверждаете, что вас перебросили англичане. Почему же в таком случае вы не перешли на их сторону, к северу отсюда, а перешли к нам, американцам?

— Потому что вы находитесь на направлении главного удара.

— Вы говорите, что попали сюда, в Западную Европу, с помощью британской разведки. Дали ли вам английские разведчики из Эм-Ай-Найн пароли для возвращения с континента в Англию?

— Нет. Я должен был дождаться союзных войск.

На самом деле был в Лондоне разговор об этих паролях на случай выхода из строя рации. В Западной Европе действовала подпольная сеть МК9, которая при содействии борцов Сопротивления помогала сбитым союзным летчикам, а также агентам разведки и даже беглым военнопленным возвращаться в Англию. Возглавлял эту службу некий ирландец подполковник Эйри Рив, который сам был взят в плен в районе Кале в 1940 году и посажен в замок Колдиц, откуда ему удалось бежать через Ла-Манш. Теперь он возглавлял особый штаб военного министерства по спасению союзного персонала. Известно было, что фельдмаршал высоко оценил голову этого ирландца, но тому было суждено счастливо пережить войну. Говорили, что советским разведчикам отказал в паролях сам генерал-майор сэр Стюарт Мензис, который во время войны руководил Британской секретной службой.

Но обо всем этом Вернон не стал распространяться: американцы слишком неумело вели допрос.

— Вижу, что вы слепо хотите повторить роковую ошибку нынешнего главы вишистской Франции маршала Петэна. Он и военный министр Франции Мажино не догадались продлить линию на север, чтобы оградить Арденны, потому что считали Арденны неприступными. Поймите, это вовсе не так. Вам грозит разгром.

— А ведь этот парень может оказаться Кассандрой, — закурил новую сигарету Эрик Худ.

— Это еще кто? — с раздражением спросил капитан, явно не кончавший гуманитарный колледж.

— Пророчица из мифов древних греков, — ответил Худ. — Она говорила одну только правду и предвещала беды, но никто ей не верил. Я бы принял все-таки кое-какие меры…

— Чепуха! — отмахнулся капитан. — Песенка краутов спета.

Первый лейтенант Худ вновь обратился к перебежчику:

— Итак, вы сказали, что являетесь молодым коммунистом. И говорите, что пришли к нам из Трира. Надо полагать, вам известно, какой близкий вам, коммунистам, человек родился и жил в Трире. Как вы относитесь к тому факту, что Германия пошла не по его пути, что есть другой человек с той же фамилией, который разработал план нападения на вашу социалистическую страну?

Вернона явно удивил этот неожиданный и далеко не случайный вопрос. Брови его взметнулись, но ответил он не задумываясь:

— Вы говорите о Карле Марксе и генерале Эрихе Марксе. Что ж, это всего-навсего однофамильцы, стоящие на двух полюсах. Карл Маркс был свидетелем того, как поднялась милитаристская Пруссия, как Бисмарк объединил Германию под черным прусским орлом кайзера Вильгельма Первого. Но уже Парижская коммуна убедила его в том, что победа рабочего человека неизбежна. Да, Германия Гитлера пошла вполне закономерно не по пути вождя коммунистов, а по пути фюрера нацистов и генерала Маркса. В этом колоссальная ее трагедия. Не скрою, по Триру я ходил в этой проклятой форме и горевал, что над городом юности нашего Маркса развеваются флаги со свастикой, что трирские и вестфальские полки воюют и умирают за неправое дело, но я верю, как всегда верил и Карл Маркс, в победу добра над злом, в то, что Германия вернется к марксистским идеалам, пойдет по указанному им пути. Что же касается генерала Эриха Маркса, то, как мне известно, он потерял ногу от взрыва советского снаряда, а позднее в Нормандии его добила ваша бомба.

Лейтенант и капитан обменялись долгим взглядом.

— Да-а-а! — протянул капитан Менке. — Кажется, вы и в самом деле комми. У нас на Юге, в Диксиленде, таких не жалуют. А я лично не признаю ни краутов со свастикой, ни комми. Что же нам с ним делать?! Вот навязался на нашу голову.

— Если он коммунист, — веско произнес лейтенант, — а похоже, что так оно и есть, то он наш союзник.

Капитан Менке широко зевнул.

— Какая техника у эсэсовцев? — нахмурившись, спросил Эрик.

— Танки «королевский тигр». Семьдесят тонн. Прибыли ночью с эшелонами рейхсбана. «Охотничьи пантеры». Новые самолеты…

— Да у Гитлера бензина совсем не осталось! — крикнул, выпуская к потолку кольца дыма, капитан Менке.

— На станциях я видел тысячи бочек с бензином.

После допроса капитан приказал денщику передать перебежчика в караульный взвод.

— И пусть не спускают с него глаз, он еще может нам пригодиться.

— Полагаю, его показания надо немедленно передать не только разведчикам дивизии, но и выше — в разведку корпуса и армии, — сказал Эрик.

— Может, самому генерал-лейтенанту Кортни Ходжесу?! — засмеялся капитан.

— Нет, его начальнику разведки полковнику Диксону. Может быть, этот парень и прав. Во всяком случае, мой долг напомнить вам, что в батарее боеприпасы на исходе — всего по шестьдесят снарядов на орудие — суточная норма, а для хорошего боя, как известно, требуется около четырехсот снарядов.

— До чего же ты легковерен! Чему вас только учили в Вест-Пойнте! Этот русский предатель просто запутался, набивает себе цену с перепугу, а ты и уши развесил. Может, самому Айку в Версаль прикажешь позвонить? Айк считает, что песенка Гитлера спета. Говорят, он поспорил с фельдмаршалом Монтгомери, что война кончится до рождества. Меня лично куда больше беспокоит судьба Гленна Миллера. По радио передавали, что самолет, которым дирижер вылетел из Англии во Францию, чтобы повеселить своей волшебной музыкой американскую экспедиционную армию, пропал без вести.

Эрик обожал Гленна Миллера, весь его роман с Пег прошел под музыку «Серенады Солнечной долины», но сейчас не Миллер занимал его думы.

— Кстати, знаешь, что делает сейчас Айк? — спросил капитан.

— Он мне не докладывает.

— Гуляет на свадьбе своего ординарца Микки, который женился на красотке из женского вспомогательного корпуса. Обмывает пятую генеральскую звезду! Ему не до вашего перебежчика! Мало нам сдалось этих «фрайвиллиге».

— Все же надо предупредить часовых, — настаивал на своем Эрик.

— Спорю на бутылку виски, что мы проспим с тобой сном праведника до завтрака. А покончив к рождеству с краутами, встретим Новый год на пути в Японию. Как поется в модной песенке, «До свиданья, мама, еду в Иокогаму!».

Они ударили по рукам.

Но все-таки Эрик на свой страх и риск связался со штабом дивизии.

— Спасибо за бдительность, — с иронией и гарвардским прононсом ответил на его предупреждение разведчик майор Уиллоуби из Джи-2, — только из перехваченных нами немецких сверхсекретных документов нам доподлинно известно, что германская ставка объявила, что никакое контрнаступление сейчас невозможно и что все наличные стратегические резервы должны быть брошены на защиту фатерланда. Нам также совершенно точно известно, что фельдмаршалы Рундштедт и Модель исключают в настоящее время всякую возможность контрнаступления. А старина Зепп Дитрих тоже, как и фюрер, был ефрейтором в прошлую войну. Какой из этого мясника вояка! Только и умеет, что хлопать пивной кружкой по столу и петь гимн штурмовиков «Хорст Вессель».

— Но этот русский перебежчик рассказывает все в таких подробностях. Уверяет, например, что немцы разработали метод переброски танков по стальному настилу над «зубами дракона» на линии Зигфрида!.. Разрешите доставить его вам. Должны же вы его выслушать хотя бы!

— Хорошо, можете доставить к нам его сразу после завтрака… А о Гленне Миллере вы слышали? Вот потеря!.. Даже подумать страшно… Король джаза! Одна «Серенада» что стоит!..

— Но этот человек пришел с той стороны, рисковал жизнью…

— Кстати, мы вообще не очень-то верим людям с той стороны. Слишком часто за ними стоит нацистская контрразведка. Мало бельгийцы и особенно голландцы нам голову морочили!..

Разговор по телефону шел «клэром» — открытым текстом, и Худ не подозревал, что каждое слово было аккуратно записано немцами на магнитофонную ленту…

Эрик Худ отвел перебежчика в один из домиков деревни, где располагалось караульное помещение, и приказал накормить его рационом «Си».

Голодный перебежчик открыл короб из крепкого коричневого картона и обнаружил в нем консервную банку с колбасным фаршем, кекс с черносливом, лимонадный порошок, кофе с сахаром…

— Елки-моталки! — восхитился он, вскрывая банку консервным ножом, оказавшимся в коробке. У этих джи-ай не война, а обжираловка! Нет, ни в вермахте, ни у Власова так не кормили! А уж что говорить о голодных днях партизанской блокады!

— Во время высадки, — рассказывал один джи-ай приятелям, вот этот осколок — я храню его как амулет — прошил мне левое плечо. Дружки, приходившие ко мне в полевой госпиталь, с завистью говорили, что такая рана стоит миллиона долларов: и в Штаты отправят, и калекой не останусь. А я, дурак, героя из себя корчил, наотрез отказался возвращаться домой, в Париже хотел на баб посмотреть. Ну, доктора залатали меня, и вот я с вами, бедолагами, тут и мыкаюсь. И черт знает, чем все кончится в этой проклятой Германии! Гулял бы сейчас себе по Бродвею…

В живописных горах Эйфель высоко над Рейном торчали на фоне затянутого снеговыми тучами декабрьского неба хитроумные антенны дивизиона особого назначения — станции радиоперехвата СД — контрразведки СС, которая круглосуточно вела разведку в эфире, сосредоточившись на 1-й американской армии в Арденнах. Радист, записавший разговор Худа, передал пленку с записью переводчику, а тот перевел, отпечатал разговор и послал его по инстанции. Ввиду особой важности материала о нем доложили командиру дивизии, и тот приказал направить шифрорадиограмму-молнию в СС — бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу, шефу отдела иностранной разведки.

Почти во всех инстанциях вплоть до Шелленберга немецкие контрразведчики задавали один и тот же вопрос: «Называли ли американцы в этом разговоре фамилию предателя-власовца?» Но ответ был один и тот же: «Нет, не называли. Обер-лейтенант Худ называл его Верноном».

СС-бригадефюрер Вальтер Шелленберг — в тридцать три года он был самым молодым генералом СС — приказал немедленно приступить к розыску власовского поручика, назвавшего себя советским разведчиком, во всем районе Арденн и Эйфеля. Затем он перешел к более серьезным делам: стал читать очередную сводку радиоперехвата.

Адмиралу Канарису еще с сентября 1941 года удалось начать перехват трансатлантических радиотелефонных переговоров Черчилля и Рузвельта. Перехват этих интересных для абвера бесед вела мощная радиостанция в голландском городе Эйндговен с техническим филиалом на побережье близ Гааги. Именно эта операция по радиоперехвату (кодовое название «Нептун»), которую поспешил отобрать у абвера Шелленберг, впервые раскрыла секретные планы капитуляции Италии перед союзниками и отчасти планы вторжения во Францию. Шелленберг вовремя принял меры, чтобы передать всю операцию гамбургской радиостанции, в связи с появлением союзников в Голландии.

Однако союзники сменили в феврале 1944 года свой шифр, зная, что к ним внедрилось слишком много «кротов» — агентов германских разведслужб, а потом они разбомбили и подстанцию под Гаагой. И теперь немецким разведчикам никак не удавалось подслушивать переговоры Черчилля и Рузвельта.

Зато дислокацию англо-американо-канадских войск легко можно было установить по их безудержной болтовне «клэром» в эфире, особенно по разговорам связистов ВВС в сухопутных войсках.

Подобные операции немцы проводили, разумеется, и против Советского Союза. Но с осени Шелленбергу пришлось начать эвакуацию станций подслушивания из Восточной Пруссии в Гамбург. Качество перехвата заметно ухудшилось. Это было особенно досадно, поскольку в глазах Шелленберга в советско-американобританском треугольнике Советский Союз был, несомненно, основанием. Судя по всем данным радиоперехвата, Красная Армия готовилась к новому грандиозному наступлению на многих фронтах. Но вот беда — фюрер и слышать не хотел ни о каком русском наступлении, потому что оно никак не устраивало его, не входило в его расчеты. И с этим Шелленберг ничего не мог поделать.

Перед сном Эрик Худ вышел на крыльцо. За облаками не видно было звезд. Кругом было тихо. Лишь с немецкой стороны доносился далекий гул авиационных моторов. И отчего крауты не экономят дефицитный бензин?

Он не знал, что таким образом самолеты заглушали своими моторами продвижение танков, выдвигавшихся на исходные позиции. Почти четверть миллиона солдат и офицеров ждали приказа к наступлению за линией Зигфрида, тысяча танков, девятьсот самолетов, более двух тысяч тяжелых орудий.

В полночь полки и дивизии трех армий вермахта и СС построились по команде под черным небом. В темноте офицеры читали приказ генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта:

«Солдаты Западного фронта! Пробил ваш великий час! Огромные атакующие армии выступают против англо-американцев. Мне не нужно что-либо добавлять. Вы сами чувствуете, что происходит. Все поставлено на кон! На вас лежит святая обязанность сделать все ради достижения сверхчеловеческих целей вашего фатерланда и вашего фюрера!»

В этот день солнце в Арденнах должно было взойти в 8 часов 29 минут, но оно не взошло. По крайней мере, его не было видно весь день.

Ровно в 5.30, за три часа до рассвета, на деревню Шлаузенбах обрушился шквал огня. Через лес летели огненные параболы реактивных снарядов из минометов «небельверфер». С трескучим грохотом, разрывая барабанные перепонки, рвались 14-дюймовые снаряды.

— Иисусе Христе! — сказал, одеваясь трясущимися руками, капитан Менке. — Он был прав, этот перебежчик. Лопухи мы! — Он бросился к телефону. — Алло! Алло! Надо срочно просить командира дивизии генерала Джонсона о помощи! Проклятье! Связи нет… Где рация?..

Но радисты тут же убедились, что немцы глушат все американские волны маршевой музыкой. Немцы наступали и в эфире!

Ракеты и фосфорные снаряды 150-миллиметровых пушек подожгли деревню Шлаузенбах от края до края.

В предрассветной мгле дым перемешался с туманом. В горле першило от едкого запаха сгоревшего кордита. Превозмогая тошнотворное чувство страха, Эрик бежал за командиром на КП. Кругом в панике носились батарейцы. Почти все они были в теплых подшлемниках — каски давно побросали, ведь все ждали скорой победы. Только Эрик был в каске с двумя белыми полосками первого лейтенанта.

— Капитан! — крикнул Эрик. — Я побегу к четвертому орудию!

Капитан повернул к нему потное, растерянное лицо, дико скосил безумные глаза, судорожно махнул рукой.

— Держись, Принстон! Это тебе не в регби с Йэлом играть!..

Больше они друг друга не видели.

— Заряжай! Приготовиться! — скомандовал Эрик расчету.

Судя по оглушительной канонаде, немцы и впрямь затевали что-то серьезное. Казалось, канонада длилась несколько часов. На самом же деле она внезапно смолкла в 6.30, и прямо перед деревней вспыхнули десятки прожекторов. Туман засветился. В неверном неземном свете лица солдат были страшными. Кошмар только начинался.

Эрик оглянулся на гаубицу, отливавшую тусклым блеском. Кургузая, горбатенькая, она показалась ему беспомощной. Наводчик, заряжающий, подносчики — все были растерянными.

Не было не только касок — давно брошены за ненадобностью гранаты, штыки, противогазы, шанцевый инструмент.

Надо что-то сказать расчету, ободрить парней.

— Ребята! — крикнул Эрик хриплым голосом. — Нам здорово повезло. На это представление нам достались билеты в первом ряду партера. Наше дело — не ударить лицом в грязь!

В поле, на фоне лесной гряды появились белые фигуры в маскхалатах. И вдруг со страшным воем из-за леса вынырнули два «шварма» — две тройки новых истребителей, волочивших за собой темные шлейфы. Это были реактивные самолеты. Эрик еще ни разу в жизни не видел их. Но он не хотел и думать об этом сюрпризе Гитлера. Слева показалось два выкрашенных белой краской «королевских тигра» с длинными пушками. Они были облеплены десантниками. Из леса хлынула новая волна наступающих белых призраков. По стрельбе Эрик понял, что немцы упорно берут в котел всю 106-ю.

— Огонь! — крикнул Эрик.

Первый снаряд гаубицы пролетел слева от «королевского тигра». С него посыпались десантники. «Тигр» ответил выстрелом из своего 88-миллиметрового орудия. Мимо!.. Скорость танка — около десяти миль в час…

Над лесом появился американский разведывательный самолет «пайпер каб» Л-4. Это вселило в Эрика надежду — значит, там, в тылу, в штабах дивизии, армии уже знают, что тут творится, хотя связи нет, беспокоятся.

— Огонь!

Это был «тигр II» (модель Фердинанда Порша), построенный на заводе Круппа. Лобовая броня «тигра» в семь с половиной дюймов. Но вот он повернулся вполоборота, объезжая глубокую воронку, подставил свой более тонкий бок… И вторым бронебойным снарядом Эрик сбоку подбил его. Танк с черно-белым крестом на броне задымил черным дымом. По броне потекли огненные струи бензина. Грянул мощный взрыв. Над лесом показался бледный диск солнца, едва пробиваясь сквозь тучи. Первый танк горел, как костер. Второй танк расстреливал огромные грузовики дивизиона с белыми звездами на бортах. Из них сыпались фигурки в форме цвета хаки.

С КП прибежал раненый ординарец капитана. Размазывая по лицу пот и кровь, прокричал:

— Шкипер сдался в плен! На капэ никого не осталось! Дивизион разбит!..

Потрясенный Эрик не мог этому поверить. Ведь шкипером в дивизии звали капитана Менке. Менке — в плен?! Это никак не укладывалось в сознании. Всю жизнь прослужил в армии. И дивизион разбит? Ведь на этом дивизионе держался весь фланг армии Ходжеса!..

— Принимаю командование дивизионом на себя! — крикнул Эрик Худ, хотя от дивизиона, кажется, осталась одна гаубица.

Он поглядел на пылавшую деревню Шлаузенбах, где в домах рвались боеприпасы, повернулся к ординарцу.

— А что с пехотным полком?

— Разбит, сдается в плен! Все пропало!..

Стрельба откатывалась все дальше в тыл, на запад, к Сен-Виту. Немцы смяли левый фланг дивизии, брали ее в кольцо. В тылу тревожно шныряли цветные трассы врага.

Эрику удалось зацепить и второй «королевский тигр». Бронированное чудовище откатило в предгорья Шнее-Эйфель. Эта новая победа помогла преодолеть растущее смятение. Но что толку от его успехов, если полк сдался в плен, дивизия окружена, дивизион почти весь уничтожен!

Осколочными залпами он отсек пехоту от танков.

И тут его отбросило взрывом. «Панцерфауст» пробил круглую дыру в стальном щите гаубицы, оторвал голову ординарцу. Два средних танка «Марка-4» и одна «пантера» с 75-миллиметровым орудием брали в клещи последнюю гаубицу — ее выкатили на плохо защищенную позицию. А стрельба в тылу дивизии уносилась все дальше и дальше.

«Пантеру» что-то отвлекло в сторону. Отогнав оба танка, Эрик услышал, как ожили вдруг пушки 3-й батареи. Он послал туда связного. Тот вернулся, доложил: 3-я батарея подорвала толом две гаубицы, две остальные подбиты немецкими танками.

— Прекратить огонь! — хрипло прокричал Эрик. Только тут он заметил, что с перегретого дула гаубицы облупилась, повисла хлопьями краска цвета хаки. Никто не удосужился выкрасить орудие в зимний белый цвет.

К рассвету немцы ушли на запад, добивая дивизию, оставив небольшой заслон с двумя танками. В дивизионе оставалось три гаубицы из двенадцати.

Эрик собрал артиллеристов, приказал им спасти два брошенных орудия. Еще дважды отбивал он атаку танков, лупил прямой наводкой, потом прорвался в деревню, отбил у эсэсовцев три американских тягача. Он решил вывезти гаубицы. Дул пронизывающий ветер, хлестал по разгоряченным, распаренным лицам снег пополам с дождем.

Когда стемнело, артиллеристы подцепили к тягачам все три орудия. Немцы пускали осветительные ракеты, обстреливали артиллеристов из двух пулеметов и автоматов. К этому времени Эрик остался единственным офицером в дивизионе. Одни были убиты, другие разбежались, командир сдался в плен. Одно время казалось, что им не удастся спасти пушки. Колеса гаубиц увязли в жидком месиве по самую ось, тягачи буксовали. Под беспокоящим пулеметным огнем они все же ухитрились погрузить на машины до двухсот пятидесяти снарядов в зарядных ящиках. Эрик сел с водителем переднего тягача, скомандовал, высунувшись из кабины:

— За мной!

Отступали по дороге к Шенбергу. Но ив этом местечке не удалось удержаться. С севера в него ломились эсэсовцы «Лейб-штандарта». На шоссе царила паника. На обочинах и проезжей части валялись шинели, ранцы, винтовки, пулеметы ручные и крупнокалиберные, рационы. Жгли прямо с домами штабные документы. Части потеряли и не могли восстановить связь друг с другом. Иные из них сражались в полном окружении или сдавались в плен. Кто-то из офицеров 106-й дивизии сказал Эрику, что крауты, наступая от Снежного Эйфеля до Высокого Венна, вбили во фронт 1-й армии пять клиньев, разгромив три американские дивизии. Один из клиньев пришелся по батарее Эрика. В высших штабах никак не могли решить, какое наступление начали немцы — местного или стратегического значения. Именно на панику и растерянность в малоопытных или вовсе необстрелянных штабах и войсках и рассчитывал Гитлер.

До Сен-Вита тягачам Эрика так и не удалось добраться. Остановились на ночь в нескольких милях северо-восточнее городка. Выплевывая огонь, как из форсунки, чадя, с натужным воем пронесся на восток реактивный «мессершмитт».

Стрельба вокруг затихла только к полуночи. Такого дня не знали прежде Эрик Худ и его товарищи по дивизиону. В Нормандии 6 июля 1944 года, в день открытия второго фронта, было несравненно легче. Сейчас, после стольких часов непрерывных боев, все валились с ног.

Глотая бодрящие таблетки бензедрина, Эрик воспаленными глазами всматривался в картину отступления. Видел, как джи-ай сидели на капотах «джипов», лежали вповалку в три слоя в кузовах грузовиков, цеплялись за броню танков, а танкисты удирали, оставляя без прикрытия пехоту, а то и давя ее. Один раненый майор, сидя за обочиной, разделся до пояса и рвал рубаху, чтобы забинтовать продырявленное осколком плечо. Великан негр свалился с переполненного прицепа под гусеницы самоходки, — в общей неразберихе никто не услышал его воплей. Все как в пословице: каждый за себя, и пусть дьявол заберет отставшего! Он видел людей в шоке, уже ничего в панике не соображавших, объятых животным ужасом. Лица у них были похожи на жуткие застывшие маски с выпученными остекленевшими глазами. Офицеры и рядовые поднимали друг на друга оружие, ругались на чем свет стоит, дрались спиной к немцам. У одного фургона замкнулся клаксон — водителя чуть не линчевали, целая толпа набросилась во время очередной остановки на эту машину, сорвали капот, стремясь скорее оборвать адский вой. Когда машина Эрика переезжала через какие-то мягкие бугры, он с ужасом гадал: человек под его колесами или какая-нибудь вещь.

Когда стало смеркаться, водитель Эрика зажег фары — и хотя в облачном небе не было ни одного самолета, его едва не растерзали. В хвосте колонны не раз начинали палить по своим. Колонна едва тащилась, бампер к бамперу, подолгу застревала. Под утро Эрик уснул, сидя рядом с водителем. Во сне его трясло от всего пережитого, от жгучей горечи поражения.

«Впереди ждал тяжелый удар. Не прошло и десяти дней, как разразился кризис. Решение союзников нанести сильный удар из Аахена на севере одновременно с ударом через Эльзас на юге оставил наш центр весьма ослабленным. На участке Арденн один-единственный корпус, 8-й американский, из четырех дивизий держал фронт в семьдесят пять миль. Риск был предусмотрен и сознательно принят, но последствия были серьезными и могли оказаться еще более серьезными. Проявив замечательное искусство, враг собрал около семидесяти дивизий на Западном фронте, из которых пятнадцать были танковыми. Многие из них были неполного состава и нуждались в отдыхе и переформировании, но одно соединение, Шестая панцирная армия, являлось, как нам было известно, сильным и боевым. Это потенциально ударное войско находилось под тщательным наблюдением, пока оно находилось в резерве восточнее Аахена. Когда же бои на том фронте закончились в начале декабря, оно исчезло на время из поля зрения нашей разведки, и плохая летная погода препятствовала нашим усилиям обнаружить его. Эйзенхауэр подозревал, что что-то назревает, но масштабы и силы удара захватили нас врасплох…»

Черчилль позвонил в военное министерство:

— Немедленно пришлите последний гороскоп Гитлера!

В дни Арденн в военном министерстве в Лондоне вспомнили о штатном астрологе Луи де Воле. Свой предсказатель был и у немцев, но англичане, вводя штатную должность астролога в штат военного министерства, считали, что поступают «по науке». Ведь было широко известно, что Гитлер, на словах порицая веру в астрологию, нередко советуется с различного рода прорицателями, ему составляют гороскопы. Следовательно, Луи де Волю вменялось в обязанность с помощью разведки изучить методы астрологов фюрера и по их гороскопам выявить расчеты Гитлера и его штаба. Уверяют, что астролог де Воль значительно точнее британской разведки определил цели и задачи германского главнокомандования в Арденнской операции, притом без помощи сверхъестественных сил.

В своей книге «На Берлин» бывший командир 82-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор Джеймс М. Гэйвин писал о начале наступления немцев в Арденнах:

«16 декабря 1944 года я впервые узнал, что в Арденнах неспокойно, услышав, что противник кое-где неглубоко вклинился в наш фронт. Меня это несколько встревожило, потому что некоторые наши войска в Арденнах были еще совсем зелеными и их рассеяли по большой территории.

Их и разместили там, чтобы они приобрели хоть немного боевого опыта, не участвуя в тяжелых боях. Позднее Брэдли назвал это сознательным риском».

И генерал Гэйвин, находившийся со своей дивизией в Сиссоне под Реймсом, преспокойно лег спать. И снились ему вовсе не предстоящие в Арденнах тяжелые бои, а быть может, лихая выброска в Берлин.

В тот день солнце в Арденнах зашло незаметно в 4 часа 45 минут. Ярче горели в ночной темноте осветительные и сигнальные ракеты, очереди трассирующих пуль, сполохи разрывающихся снарядов.

Три фашистские дивизии, сметая все на своем пути, стремительно продвигались на фронте шириной всего в семьдесят миль. Три армии против трех дивизий: 99-й пехотной, прибывшей из Штатов в ноябре, 106-й «зеленой» и 28-й, находившейся на отдыхе и переформировании. Да еще был у ами заслон из 14-й кавалерийской дивизии.

Как водится, Гэйвин и другие генералы потом всячески преувеличивали в своих боевых отчетах, не говоря уж о мемуарах, силы противника и преуменьшали собственные силы, раздували потери немцев и умалчивали о своих.

Эрик проснулся с острым чувством вины. Еще ночью его обожгла мысль: спасая остатки дивизиона, он бросил товарищей, которых был обязан защищать, даже если у него оставалась хоть одна пушка! Скорее всего, он ничего не смог бы сделать для 422-го пехотного полка, и вряд ли кто обвинит его в дезертирстве. Но что значат эти оправдания перед судом совести! А от кого зависела правильная расстановка орудий дивизиона? Разве только от капитана Менке? Почему он, Эрик, не настоял на том, чтобы все гаубицы его батареи перекрывали ту роковую дорогу через Снежные горы!

Его мучила мысль: что стало с товарищами, окруженными краутами в Шнее-Эйфель? Ведь там оставалось целых два полка. Можно не сомневаться, что командир 106-й дивизии генерал Алан Джонс, чей штаб находится в Сен-Вите, сделает все возможное, чтобы деблокировать эти полки — ведь в одном из них, как раз в 422-м, том самом, который обязаны были до последней капли крови защищать Эрик и его дивизион, служил молодой лейтенант — сын генерала Алана Джонса, младший приятель Эрика по Вест-Пойнту.

Захотелось есть, но тут выяснилось, что многие уцелевшие артиллеристы побросали свои рационы, а те, кто оказался более бережливым, не всегда соглашались поделиться своими запасами.

На протяжении всего дня Эрик почти не переставал думать о судьбе товарищей, попавших в окружение. Было бы лучше, если бы они все укрылись в лесистых холмах Арденн. У краутов на счету каждый полк, и они наверняка пожадничают выделить солдат для того, чтобы прочесать лес. Все время Эрик искал солдат с наплечным шевроном 106-й дивизии — львиной головой, как у кинокомпании «Метро — Голдвин — Мейер», но никто из них ничего не знал об окруженных полках. Может, попытаться пробиться к ним? Но как это сделать с машинами и пушками, ведь все дороги забиты немцами. Его место здесь, с гаубицами, с жалкими остатками дивизиона. Странно, в Вест-Пойнте его учили только наступать, но не обороняться.

Дороги отступления были завалены противогазами, винтовками, надувными матрацами, постельным бельем… Ни в ту, ни в другую сторону нельзя было сделать ни шагу. «Джипы», «студебекеры», штабные «шевроле», транспортеры на полугусеничном ходу, орудия, «Шерманы», зенитки, никому не нужные грузовики со штабными бланками, комиксами, инвентарем для игры в бейсбол и регби… В сбившейся колонне то и дело вспыхивали потасовки, пускались в ход кулаки, гремели выстрелы. Чей-то танк смахнул в кювет «шевроле», битком набитый шумными штабными полковниками. «Дави сукиных сынов!» — орали солдаты. Все тонуло в гуле голосов, истошных криках, какофонии клаксонов.

Напрасно Эрик вновь и вновь пытался пробиться в Сен-Вит, где он не раз бывал на дивизионном КП генерала Джонсона, размещавшемся в здании церковноприходского училища святого Иосифа. По слухам, крауты из «Лейб-штандарта» прорвались севернее Сен-Вита далеко на запад, за Мальмеди, почти до реки Маас. Это уже не походило на местное контрнаступление. Танковым прорывом руководил один из самых известных командиров СС — оберштурмбаннфюрер Иохен Пайпер, снискавший себе мрачную славу в боях на Восточном фронте. Зная о секретном приказе фюрера — «показать этим слабакам ами, что такое настоящая война со всем ее зверством, кровью и грязью, что такое тевтонское бешенство!..», двадцативосьмилетний Пайпер лез напролом. Он считал себя самым боевым и удачливым командиром в 1-й танковой дивизии ЛАГ — «Лейб-штандарт Адольф Гитлер», самой боевой дивизии 1-го танкового корпуса СС, самого боевого корпуса в 1-й танковой армии СС, с которой, по его страстному и непоколебимому убеждению, не могла сравниться ни одна танковая армия в мире. Он упивался своими успехами, обожал свои фотографии в журналах и газетах, наслаждался рассказами о своих подвигах по радио.

Своим панцирникам он приказал: «Время на пленных не тратить! Пусть ими занимаются фольксгренадеры из 12-й дивизии!»

Это был один из немногих обер-офицеров СС, награжденных фюрером Рыцарским крестом к Железному кресту с мечами и дубовыми листьями. В СС он был известен и как бывший адъютант Дядюшки Хайни — рейхсфюрера СС Генриха Хайнриха Гиммлера. В глазах Гиммлера он был образцовым арийцем. В 1943 году он отпросился в Ваффен СС, став командиром 2-го полка 1-й танковой дивизии «Лейб-штандарт Адольф Гитлер». Характеризовался как безмерно преданный Великой Германии, волевой, выдающийся офицер. В 1943 году его дивизию, изрядно потрепанную Красной Армией под Харьковом, отвели сначала на переформирование во Францию, а затем в Италию.

Пайпер взбесился, узнав, что маршал Бадольо с благословения короля Италии «предательски» заявил о выходе Италии из войны. Он немедленно стал применять против населения те же методы, которым научился на оккупированной советской земле. 19 сентября он дал честное слово офицера СС, что пощадит деревню Бовес в провинции Пьемонт, в которой партизаны похитили двух его эсэсовцев, если эти эсэсовцы будут возвращены. «Мое слово, — высокомерно сказал он местному священнику, — стоит обещаний ста тысяч итальянских свиней». Пленных вернули через сорок минут, но Пайпер без промедления сжег и подорвал гранатами в Бовесе триста пятьдесят домов. Все заложники — по одному от каждого дома — были расстреляны по его приказу на площади.

Теперь «герой» итальянской кампании возглавил «шверпункт» — танковое острие дивизии СС ЛАГ. Он мчался вперед, сидя в бронемашине, сметая все на своем пути. Уже на следующий день наступления, 17 декабря, по приказу Пайпера за две-три минуты пулеметным огнем были расстреляны сто двадцать пять американских военнопленных.

Пайпер свято верил в силу устрашения, которую не раз применял в оккупированной Белоруссии. Но самым большим его зверством считают в США расстрелы около городка Мальмеди, стоящего на полпути между немецким приграничным городом Битбургом и бельгийским Льежем.

Вот как описал американский генерал-лейтенант в отставке Джеймс М. Гэйвин в своих воспоминаниях эти зверства:

«К середине утра 17 декабря Пайпер решил, что прорыв ему полностью удался.

Сразу после полудня его головные танки столкнулись с колонной американских грузовиков, которая продвигалась на юг как раз ему наперерез. Это была часть 7-й танковой дивизии, направленной генералом Ходжесом в Сен-Вит.

Внезапное появление немецких танков захватило колонну врасплох… Головные танки обстреляли колонну и ринулись дальше, предоставив расправу с американцами другим немцам в своей группе. Им потребовалось часа два, чтобы собрать уцелевших раненых и контуженых джи-ай на заснеженном поле. По сигналу командира немцы открыли огонь из пулеметов и пистолетов, пока не убедились, что перебили их всех. Они выискивали тех, кто был только ранен и подавал признаки жизни, и стреляли им в голову.

Это была настоящая бойня. Некоторые спаслись, прикинувшись мертвыми; по крайней мере, 86 американцев были убиты.

Позднее неоспоримые свидетельства удостоверили, что колонна Пайпера убила 19 невооруженных американцев в Гонсфельде и 50 в Бюллингене. Его танки давили также и невооруженных бельгийцев, оставляя за собой кровавый след ужаса, непревзойденного на этой войне, видавшей, казалось, все».

Как видно, Гэйвину и не снились ужасы, содеянные эсэсовцами на Восточном фронте. О них ему могли бы рассказать и Зепп Дитрих, и его подручный Иохен Пайпер. (Дитрих, Пайпер и еще 73 эсэсовца будут преданы в 1946 году американскому суду. Кроме убийств, упомянутых Гэйвином, Пайпера обвинили еще в убийстве около 200 джи-ай и 100 бельгийцев. 43 палачей приговорят к смертной казни, но приговоры не будут приведены в исполнение. Морозные ветры «холодной войны» остудят гнев вашингтонской Фемиды. Защитник приговоренных адвокат Уильям Мид Эверрет-младший добьется пересмотра дела под тем предлогом, что обвинители якобы прибегали к пыткам, чтобы вынудить экс-эсэсовцев признаться в убийстве. Судебные власти США помилуют осужденных, заменив смертный приговор для главных преступников, включая Пайпера и Дитриха, различными сроками тюремного заключения. Ворота Ландсбергской тюрьмы откроются для Пайпера 22 декабря 1956 года.)

Пайпер со своей кампфгруппой вырвался далеко вперед, его дивизия с трудом поспевала за ним. Бывшему адъютанту рейхсфюрера уже мерещились бриллианты к Рыцарскому кресту. Его «тигры» и «пантеры» легко выходили победителями из стычек с «Шерманами» на узких и извилистых горных дорогах. Впереди за огнем и дымом маячили, словно в мираже, Антверпен, Париж, Лондон, даже непотопляемый дредноут Манхэттена. Но сначала во что бы то ни стало надо взять стратегические мосты на бельгийской реке.

За его прорывом панически следили в американских штабах. Неужели и в самом деле все пропало?

Оторвавшись от фольксгренадеров, он оказался со своей группой в тылу 3-й немецкой дивизии из парашютной армии генерала Штудента.

— Почему вы еле волочите ноги? — яростно накинулся Пайпер на какого-то полковника.

— Впереди около полка американцев, — отвечал тот, робея при виде Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами.

— Дайте мне батальон, — заорал Пайпер, — и я покажу вам, как надо бить америкашек!

«Он сделал это. Посадил половину пехоты парашютистов на свои танки и погнал другую половину по обочинам дороги. Агрессивно рванулся вперед, без сопротивления, не сделав ни единого выстрела, вошел глубоко в тыловой район и достиг перед рассветом окраины Гонсфельда. Этот городок входил в зону отдыха 99-й дивизии. В нем находилась тогда только одна боевая часть 14-й кавалерийской дивизии США…

В Гонсфельде Пайпер взял огромные трофеи: полсотни разведывательных машин, в том числе и бронемашин на полугусеничном ходу, грузовики, которые он присоединил к своей танковой колонне. К северу от Гонсфельда он взял Буллинген и грандиозный армейский склад…»

Но всеми этими успехами был он обязан не своей непобедимости, а растерянности американцев, о чем Гэйвин предпочел умолчать. Там, где солдаты не терялись, — а такие джи-ай были, и Гэйвин пишет о стойкой обороне небольшого подразделения из 202-го саперного батальона у местечка Труа Понт, где они взорвали мост через реку Амблев, — там Пайпер при всей своей наглой агрессивности не прошел, и ему пришлось повернуть на юг.

Что ж, и нам пришлось познать горечь отступления. И наша армия попадала в беду, в окружение, в котлы. И мы учились воевать в боях и сражениях. И мы обращались за помощью к союзникам в тяжкую годину лихолетья. Но помогли ли нам союзники в 1941-м, 1942-м, 1943-м? Мы сражались фактически один на один с нацистской Германией и фашистской Италией. А ведь тогда нам было намного труднее, чем союзникам в Арденнах!

Генерал Паттон, заботившийся о своей репутации бесстрашного полководца, никогда и никому не признался бы, как близок он был в тот день к панике. С трудом ему удавалось скрыть от подчиненных свою растерянность. В своем дневнике он писал: «Вызвал генерала Джона Миликина, командира 3-го корпуса, и обсудил с ним возможности использования 3-го корпуса в наступлении к северу в случае, если немцы будут продолжать атаку против 8-го корпуса 1-й армии. Я также приказал

Эдди ввести в действие 4-ю танковую дивизию, боясь, что, если мы этого не сделаем, вышестоящее командование само направит ее на север. Все это показывает, как мало понимал я серьезность наступления врага в тот день».

С юга просочились неутешительные сведения: 5-я танковая армия генерала барона Хассо фон Мантейфеля отрезала Сен-Вит, взяла город в полукольцо, угрожая создать еще больший котел, чем в Шнее-Эйфеле! Бросая поклажу и оружие, солдаты уходили по бездорожью на запад. Эрик приказал своим ребятам подобрать брошенные интендантами рождественские посылки, чтобы накормить людей. Ему самому попался вкуснейший яблочный пирог, пропитанный бренди. После того как утолили первый голод, он сказал ребятам:

— Первыми погибают паникеры. Наша задача — установить связь со штабом дивизии в Сен-Вите или с нашими «львами» в Снежных горах. А пока у нас имеется полная возможность укрепить наш арсенал. Вон валяются базуки, пулеметы и минометы — они нам еще пригодятся. Пусть базуки возьмут самые смелые парни.

Какому-то офицеру-связисту удалось тут же в колонне вызвать радиоузел 1-й армии в Спа. Переговорив по кодовой таблице с каким-то приятелем из штаба армии, он с ошарашенным видом повернулся к Эрику:

— Там царит полная неразбериха. Крауты захватили мосты, которые не успели взорвать наши олухи. Айк приказал наконец перебросить сюда машинами из Реймса две парашютные дивизии — сто первую и восемьдесят вторую, но из Реймса сообщают, что эти дивизии передрались в барах и борделях. За неимением виски дуют «Вдову Клико». Не могут найти командира восемьдесят второй — генерал Джеймс Гэйвин ушел на балет!.. Черт знает что творится!..

Вечером немецкие танки находились уже в двенадцати километрах от Спа. Штаб 1-й американской армии спешно эвакуировался.

Под вечер колоссальной силы взрыв разметал колонну на шоссе — немцы повели обстрел ами ракетами «Фау-1».

Минут двадцать били по шоссе и прилегающей местности более точные шестиствольные минометы. Эрик впервые попал под огонь «Мычащих Минни» — так прозвали их в американской армии. Один миномет выстреливал разом шестью девятидюймовыми ракетами. От их мычания и скрипучего рева стыла кровь в жилах. Но немцы считали эти «Минни» лишь «миникатюшами».

Только вечером второго дня арденнского наступления грохот битвы дошел до ушей американского генерал-майора.

Из воспоминаний Дж. М. Гэйвина:

«Под вечер 17 декабря, когда я одевался перед ужином, я услышал вечерние новости по радио. Они звучали зловеще. В районе Арденн немцы вбили глубокие клинья.

Зная, насколько мало там войск и резервов, я не на шутку

встревожился. Через непродолжительное время, когда я сидел за ужином с офицерами штаба в нашем доме в Сиссоне, мне позвонил по телефону начальник штаба 8-го (воздушно-десантного) корпуса. Это был полковник Ральф Итон… Он сказал мне, что я должен возглавить корпус, так как генерал Риджуэй находился в Англии. Это известие застало меня врасплох…

Я также узнал, к своему удивлению, что генерал-майор Максуэл Тэйлор находится в отпуске, в Вашингтоне.

Полковник Итон сказал затем, что верховный штаб союзных экспедиционных сил считает положение на Арденнском фронте критическим. Далее, необходимо подготовить к переброске 82-ю и 101-ю воздушнодесантные дивизии к рассвету послезавтрашнего дня. Он сообщил, что пока ему не удалось связаться с генералом Риджуэем…

Мы начали совещание в 20.00. Насколько мы могли судить, главный удар немцев был направлен на Сен-Вит, который пока еще оставался в наших руках. В 21.30 мне снова позвонил начальник штаба корпуса, который приказал начать без промедления переброску в направление Бастони, где нам будут отданы дальнейшие приказания.

Как командир корпуса, я должен был немедля доложить генералу Кортни Ходжесу, командующему 1-й армией США. Он находился в Спа, Бельгия…

Я выехал в Спа в 23.00… Мы ехали в открытом «джипе», готовые ко всему. Ночь была скверная. Безостановочно моросил дождь, кругом был довольно густой туман…»

Самый молодой генерал американской армии не знал, что в любую минуту он мог столкнуться в ночной темноте с головорезами-эсэсовцами Скорцени или парашютистами барона фон Хейдте.

Серый, дождливый, запоздалый рассвет застал генерал-майора Гэйвина и его спутников в нескольких милях от курортного города Спа. Оставив адъютанта и водителя в «джипе», генерал прошел в 9.00 к командующему. Генерал-лейтенант Кортни Ходжес выглядел усталым — он почти не сомкнул глаз в последние сорок восемь часов. Высокий, худощавый, похожий на героя-ковбоя из голливудских «вестернов» старой школы (Вильяма Харта или Тома Микса), он мог сойти за отца Гэйвина — так они были похожи. Ему было пятьдесят семь, а Гэйвину тридцать семь. Ходжес нравился Гэйвину. Он служил у него в тридцатые годы на Филиппинах, знал, что Кортни X. Ходжес отличился еще в первой мировой и укрепил свою репутацию в мирные годы. Он совсем не походил на колоритного Дугласа Мак-Артура, который превзошел самого генерала Паттона по части бравады и геройства на публику, хотя солдаты тихоокеанских островов Батаан и Коррегидор называли Мак-Артура Блиндажным Дугом, намекая на его малодушие, на то, что он не вылезал их окопов и блиндажей. Дуга, по мнению многих, погубило то, что и он, и его отец (случай уникальный в американской армии) были удостоены высшей награды США: Почетной медали конгресса. От этого, уверяли злые языки, и свихнулся Дуг, заболел неизлечимой манией величия.

По сравнению с ним и с Паттоном — грозой Европейского театра военных действий — Ходжес был тихоней-скромником, не изображал из себя Наполеона или Вашингтона, не пыжился, не орал, не ругался, а воевал вполне прилично, хотя провалил экзамены на первом курсе военной академии Вест-Пойнта. Ко времени Арденнской битвы он считался уже одним из лучших генералов, а армию его называли «рабочей лошадью» Европейского театра военных действий.

Эта армия касалась своим левым флангом немецкого города Аахена на севере, в двадцати милях от Спа, насчитывая три корпуса: 7-й — слева, 5-й — в центре и 8-й — справа. Армия занимала сто миль по фронту. Ходжес сообщил Гэйвину, что 7-й корпус ведет напряженные бои, но успешно отражает атаки неприятеля, а 5-й и 8-й корпуса в беспорядке отступают, поскольку именно по ним пришелся главный удар нового немецкого наступления. 106-я дивизия 5-го корпуса попала в критическое положение. Два полка его полностью отрезаны и окружены. Начальник штаба Ходжеса генерал-майор Уильям Кин предлагал выбросить им все необходимое на парашютах. Но мешала погода. Полки затерялись меж лесистых арденнских холмов. Почему-то никто не представлял себе, где они находятся. Видно, ударил их немец крепко.

Кин предложил послать 101-ю дивизию в Бастонь — город стратегического значения, которым непременно попытаются завладеть крауты, чтобы развить дальше свое наступление. Кстати, штаб 8-го корпуса находится как раз в Бастони. 82ю надо, пожалуй, направить в район Вербомонта севернее Бастони, в двенадцати милях от Спа. На том и порешили.

Совещание было прервано срочным донесением из Ставло — городка в восьми милях от Спа. Сообщали, что под городом появились танки противника, взорван мост. Как выяснилось потом, это молодчики Скорцени, переодетые в американскую форму, снабженные всем, вплоть до опознавательных жетонов, снятых с убитых, поднимали панику путем ложных слухов и донесений.

Ходжес и его штаб были в шоке. Они не могли понять, как удалось гитлеровцам, которых они гнали в хвост и гриву из Нормандии через Западную Европу, которые бежали, бросая оружие и технику, вдруг стать вновь грозной и могучей силой, способной нанести столь мощный удар по победоносным американским и британским войскам.

И вот теперь, в эти кошмарные дни и ночи, стали американцы все чаще вспоминать о русских. Теперь вся надежда на героев Сталинграда! Ведь у них самая могучая на свете армия.

Так считал и генерал Гэйвин.

Он примчался на «джипе» в Бастонь. В штабе 8-го корпуса царила неразбериха. Генерал Трой Мидлтон отдал штабу корпуса приказ о немедленной эвакуации из Бастони. Необозримое имущество штаба в спешке грузили на грузовики автоколонны, выстроившейся на улице, перед зданием городской школы, где находился штаб. Все были охвачены эвакуационной лихорадкой. Мидлтон ничего толком не знал об обстановке на фронте. Да и был ли вообще фронт?

Подоспел генерал Антони Маколиф. Гэйвин приказал ему войти со 101-й воздушнодесантной дивизией в Бастонь и занять там круговую оборону.

Местами доходило до рукопашной — в ход шли штыки и ножи, саперные лопатки и здоровенные американские кулаки. Конечно, драки эти совсем не походили на потасовки в голливудских фильмах, где кулак героя всегда точно попадает в подбородок злодея. Драки, увы, красивы только на киноэкране. Это была некрасивая драка, рукопашный бой не на жизнь, а на смерть. Дрались на улицах и в домах, поджигали танки «молотовскими коктейлями» — бутылками с бензином или с горючей смесью, которыми так успешно пользовались русские в начале войны.

Туман по-прежнему исключал помощь войскам со стороны военно-воздушных сил. Но вот появился просвет в тучах: «Ура, сейчас прилетят наши орлы!» Но прилетели немецкие «Ю-87».

Они пикировали на американские мотоколонны с замораживающим душу воем. Этот вой был специально придуман для всех врагов рейха генерал-фельдмаршалом люфтваффе бароном фон Рихтгофеном, кузеном первого аса кайзера — барона Манфреда фон Рихтгофена. Тот в 1937 году командовал легионом «Кондор» в Испании, где он помог победе каудильо Франко. Чтобы нагнать побольше страху на противника, были изобретены сирены на крыльях, которым дали библейское название «иерихонские трубы». Эти трубы ревели и выли над Сталинградом, но там, как известно, победа осталась не за бароном фон Рихтгофеном.

— Где же наши? Где же наши?! — поглядывали американцы с надеждой на небо.

Берлинская радиостанция «Дейчландзендер» снова, как в 1940 году, передавала победные марши и обещания подарить фюреру Антверпен к светлому празднику Рождества Христова. Кстати, о забытом боге стали все чаще вспоминать в Берлине…

Эрик со своими пушкарями дрался на подступах к Сен-Виту, примерно в одной миле от города. Из города сообщали: командир 106-й дивизии генерал-майор Джонс, признав свое поражение, передал командование обороной города бригадному генералу Брюсу Кларку, командиру примчавшейся к нему на помощь 7-й пехотной дивизии.

Всегда сдержанный Эрик, любивший мужественную невозмутимость и хладнокровие, которые отличали и его отца, схватился за голову:

— Какой позор! Какой позор! Его судить надо! Он предал наших «львов».

В тот день, отбивая атаки эсэсовских танков, первый лейтенант Эрик Фишер Худ потерял две гаубицы. К вечеру у него осталось лишь орудие номер четыре из его батареи. Им удалось подбить «пантеру» — выкрашенное в белый цвет шестидесятитонное чудовище. На его счастье, у этого зверя было не 88миллиметровое орудие, а всего лишь 75-миллиметровое. Сначала «пантера» загорелась, а потом в ее чреве взорвались снаряды, и все шестьдесят ее тонн взлетели на воздух.

Мантейфель рвался к Бастони. Туда же в открытых транспортерах мчалась и 101-я американская парашютная дивизия. У десантников, изрядно помятых своими извечными соперниками — летчиками воздушно-десантного корпуса генерал-майора Метью Риджуэя, — саднили синяки и шишки, в головах шумело французское вино, а на губах еще не остыли щедро оплаченные поцелуи, купленные в лучших домах Реймса.

Ординарцу Эрика удалось взять обгорелые документы у танкистов, убитых в «пантере». Оказалось, что на направлении Сен-Вита, кроме «Лейб-штандарта», действовали известные эсэсовские танковые дивизии из армии СС Дитриха — «Дас Рейх», «Гогенштауфен», дивизия «Великая Германия».

Церкви в Бельгии, Голландии, Франции, Люксембурге были забиты прихожанами. Боши идут! Да, совсем как в роковом 40-м!

К наступлению темноты у Эрика Худа оставалось всего двенадцать человек. В ночи ярким светом горел магний немецких осветительных ракет.

Около полуночи командующий 5-й танковой армией генерал фон Мантейфель, остановившийся в захваченном его армией городке Шенберге, включил радиоприемник, чтобы послушать перед сном Берлин. Столица рейха ликовала, как встарь. Снова, как в годы блистательных успехов вермахта, трубили фанфары, гремели триумфальные речи: «Стремительный крах всей организованной обороны союзных войск значительно облегчает наши задачи… Мы все спрашивали себя: почему молчит фюрер? Может быть, он заболел? Теперь мы можем вам рассказать, что фюрер находится в полном здравии, но он готовил это новое наступление вплоть до мельчайших деталей. Его молчание себя окупило. Враг потрясен!» Барон был доволен успехом своей армии. Какого страха нагнал на всех этих заносчивых американских генералов он, фон Мантейфель, самый маленький генерал вермахта. Американцы смеялись над ним, сравнивая с доктором Геббельсом: оба — недомерки ростом сто пятьдесят сантиметров ровно, мальчики с пальчик! Он, фон Мантейфель, потомок рода, славного своими полководцами, правнук Мантейфеля, который правил освобожденным в 1870 году Эльзасом, покажет этим великанам: Гэйвину, Ходжесу, самому Рузвельту!.. «Мы должны заставить противника поднять руки вверх, — звучало в эфире. — Они должны осознать, что война ими проиграна!..»

Генерал вздохнул, снял миниатюрный мундир с большим Рыцарским крестом. Эксчемпион Германии по конному спорту, он хорошо знал, что рано торжествовать победу после успеха на первом хите, — ведь можно и на последнем препятствии сломать себе шею.

Только бы русские не начали наступление на Восточном фронте! Зачем им выручать англо-американцев, которые вовсе не спешили открывать второй фронт? Оправдается ли расчет фюрера на склоки в союзном лагере? Американцев и англичан, пожалуй, можно нокаутировать. Нет, не умеют джи-ай воевать: солдаты в калошах! В захваченных трофеях он видел самые неожиданные на войне вещи, с которыми американцы высадились во Франции: туалетную бумагу, корзинки для мусора, одеколон и лосьон для бритья, тальк вместо пудры, жевательную резинку. Нет, он покажет этим доморощенным солдатам, что война — не пикник!

И только бы продержалась хоть на несколько дней нелетная погода!

В ту ночь генерал Мантейфель спал сном праведника. Предки могли гордиться этим «мальчиком».

В застрявшей на шоссе колонне Эрика задержал рыжий американец с бруклинским акцентом и знаками капитана военной полиции.

— Лейтенант! Кто такие «дем бамз»?

— Бруклинские доджеры, конечно, но какого…

— В прошлом году они здорово проиграли!

— Шутите? Они заняли первое место.

— Как зовут подружку Попая?

— Олив Ойл, но…

— А как кличут собаку президента? Ее порода?

— Фала. Скотч-терьер. Но послушайте!..

— А у Айка?

— Телек. И тоже скотч.

— А как называют команду Питсбурга?

— «Пираты»…

— Ты откуда сам?

— Бедфорд, Пенсильвания…

— Столица твоего штата?

— Филадельфия.

— О'кей! Вижу, ты свой парень! Ловим немецких диверсантов. Они тут кишмя кишат. Стреляют втихаря, режут наших, всюду мины суют, дорожные знаки снимают или меняют. Говорят, пытались похитить Айка. Все в нашей форме, офицерской и солдатской. Многие — с шевроном твоей дивизии, с «львиной головой». Вас ведь там здорово крауты потрепали?

— Да, дали жару…

Только после войны стали известны подробности этой операции, которой по приказу Гитлера руководил его любимец СС-оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени, почти двухметровый громила (в руководстве СС только Кальтенбруннер не уступал ему в росте) со шрамами и усами-мушкой на лице, специальный агент Гитлера, начальник военного отдела СД, командир 50-й танковой бригады. У операции было несколько кодовых названий — «Гриф», «О'кей, Батч!». Для ее выполнения Скорцени разрешалось собрать из рядов СС и вермахта сколько угодно молодых, решительных и преданных Гитлеру офицеров и солдат, в совершенстве владеющих английским языком. Скорцени быстро убедился, что по-настоящему знали английский только люди, жившие и учившиеся в англоязычных странах.

В тевтонском замке Фриденталь недалеко от Берлина, близ железнодорожной станции Лейпбрюннер, в обстановке строжайшей изоляции и секретности шла подготовка диверсантов. Сам Скорцени превратился в Золяра. Это было для него привычное дело — он многократно менял фамилию. Особый упор в подготовке диверсантов делался на улучшение знания английского языка американского произношения, американского армейского сленга. В залах и комнатах замка висели объявления, запрещающие разговаривать по-немецки: «Каждый курсант, сказавший слово по-немецки, будет оштрафован в размере недельного жалованья».

Изучали американское оружие: офицерский карабин, винтовку М-1, кольты сорок пятого калибра, ЛМГ — легкий пулемет, БАР — автоматическое ружье Браунинга, базуку, гранаты. Научились пользоваться этим оружием на полигоне Графенвер. Детально ознакомились с американской формой, воинскими званиями, уставными приказами, отношениями между офицерами и рядовым составом, их поведением во всех случаях воинской жизни. Штудировали минно-подрывное дело. Учились правильно писать объявления минеров, перекрывающих дороги. Среди курсантов ходили самые фантастические слухи, самые невероятные предположения и догадки: «Мы возьмем Белый дом и убьем президента Рузвельта!», «Мы похитим генерала Эйзенхауэра!»

Занятия вели подневольные американские и английские унтер-офицеры, привезенные из лагерей для военнопленных. Разумеется, они ничего не знали о конечных целях своей педагогической деятельности. Скорцени понимал, что никакие немцы — преподаватели английского языка не заменят в таком тонком деле настоящих англо-американцев.

Наконец Скорцени зачитал им в Рыцарском зале замка телеграмму фюрера:

«Солдаты рейха! Я приветствую вас. Я хочу выразить уверенность, что в той исторической роли, которую вы призваны сыграть, вы покроете себя славой и еще раз докажете, что германский солдат — самый великий в мире солдат!»

Только накануне контрнаступления в Арденнах курсантам объяснили их задание: все они будут направлены на Западный вал, за линию фронта, чтобы сеять панику в тылу противника, действуя в форме американских и английских войск в составе самостоятельно действующих радиофицированных групп. Место действий: тактический и оперативный тыл американских 1-й и 3-й армий и британской 2-й армии. Первой группе надлежит захватить один или несколько мостов через реку Маас на участке между Льежем и Намюром. Группы должны распространять дезинформирующие приказы, нарушать всюду связь, собирать и радировать разведданные о противнике, вызывать по радио авиацию, применять методы самого зверского террора и саботажа во славу Великой Германии.

Лишь теперь поняли курсанты, почему их так тщательно готовили. Ведь выдать себя в стане врага можно любой мелочью. Один офицер, например, никак не мог отучиться щелкать каблуками на прусский манер. Другой забывал отдавать честь по-американски. Третий проглатывал жевательную резинку и не сразу вспоминал имена своих детей на липовых семейных фотографиях, взятых у убитого американского солдата. Пятый в инсценированном разговоре с «американским офицером» назвал себя сокращенно «пи-эф-си», а следовало сказать «рядовой первого класса». Шестой не мог объяснить смысл Дня благодарения. Все диверсанты получили подлинные трофейные документы, вызубрили свои «легенды». Все группы — на американский гангстерский манер они назывались «бандами» — получили изрядные суммы в долларах и фунтах стерлингов.

Скорцени удалось подготовить около трех тысяч диверсантов со знанием английского. Первые группы были выброшены в тыл противника в ночь на 16 декабря. Сам Скорцени не спешил в пекло, путешествуя в относительном комфорте второго эшелона эсэсовских войск Зеппа Дитриха через Шнее-Эйфель. Тридцать шесть лет — это уже не двадцать пять. И вряд ли он ожидал многого от операции, которую можно было бы с полным основанием назвать операцией «Последняя соломинка». Однако СС-оберштурмбаннфюрер Скорцени серьезно рассчитывал заработать на этом задании, которое фюрер назвал «одной из важнейших задач наступления», «дубовые листья» к Рыцарскому кресту, полученному за похищение Муссолини 12 сентября 1943 года.

На сорока «джипах» банды 150-й панцирной бригады добрались до берега Мааса, но ни мостов, ни переправ они не захватили. Не взяли они и огромный склад горючего под Спа, в котором хранилось более трех миллионов галлонов бензина. Пайпер был всего в одной миле от склада, но ничего, вероятно, не знал о нем. Ведь захвати он этот склад, мог бы и до Антверпена домчаться!

Капитан Си-Ай-Си (корпуса контрразведки армии США) Уэнрайт одним из первых задержал банду диверсантов в «джипе». Его подозрение вызвала коротковолновая рация германского армейского образца. Военно-полевой суд армии США немедля приговорил людей Скорцени к смертной казни. В последующие дни попались и были приговорены к высшей мере наказания еще сто двадцать восемь диверсантов из замка Фриденталь. Лишь немногие «герои» Скорцени предпочли умереть от цианистого калия, капсулами которого были снабжены в замке Фриденталь все смертники. Всего же Скорцени потерял, по американским завышенным данным, более двух тысяч своих людей в Арденнах, зато получил из рук обожаемого фюрера «почетную планку» к Рыцарскому кресту.

И все же в первые дни диверсанты вызвали большое замешательство в тылу у ами. Шпиономания, как всегда, оказалась опаснее и вреднее самих шпионов и диверсантов. Американцы то и дело принимали друг друга за переодетых врагов. Кое-кого уже успели линчевать на дорогах. Не этих ли несчастных причислили к убитым бандитами Скорцени? Солдаты не доверяли военной полиции пойманного диверсанта, а военная полиция не доверяла никого никому. Генерала Брюса Кларка, принятого за немецкого диверсанта, надолго заперли в камере предварительного заключения. «Кризис доверия» потряс всю армию снизу доверху. Разведывательный отдел штаба 1-й американской армии поверил захваченным агентам, уверявшим, что специальная «кампфгруппе» рыцарей Фриденталя брошена в Париж, в Версаль, чтобы убить или захватить Эйзенхауэра. Контрразведка снабдила Айка смертником-двойником, который должен был вызывать огонь на себя.

Самой поразительной во всей истории операции «Гриф» была удивительная беспечность американской разведки, которая, еще 16 декабря случайно захватив на фронте офицера 66-го армейского корпуса вермахта с планом всей операции «Гриф», не сделала из него никаких выводов, допустив вспышку опасной шпиономании в армейских рядах.

Операция «Гриф» и дополнительная операция «Генрих», заключавшаяся в засылке к американцам снабженных ложной информацией перебежчиков, стали лебединой песней германской разведки, и без того наполовину уничтоженной собственной контрразведкой. Долгое время после этого СД была не в состоянии наладить разведку для ослепленного и оглохшего вермахта.

Снова, как в прежние победные годы, ликовал весь верноподданный рейх. Снова раскупались нарасхват газеты, а по радио перед сводками гремели фанфары, исполнявшие давно забытые в Берлине «Прелюды» Листа. Во всех тыловых армейских лагерях офицеры толпились вокруг больших ящиков (пять на десять метров), передвигая указкой по песочному макету Арденн игрушечные танки и орудия. И никто из скептиков не смел вслух сказать, что вся эта затея «величайшего полководца всех времен и народов» построена на песке.

…Мы пересекли с Анатолием Колосиным мост Линкольна, въехали на правый берег Потомака, где небольшой «плацдарм», принадлежащий округу Колумбии, граничит со штатом Вирджиния. Очень скоро мы увидели огромнейшее пятиугольное бетонное здание, самое большое военно-бюрократическое здание на свете — Пентагон, мозг империалистической агрессии, главный пожиратель бюджетных ассигнований, гигантский рефрижератор «холодной войны».

Итак, самое высокое здание в США, «Эмпайр Стейт Билдинг», принадлежит Большому Бизнесу. Самое огромное и вместительное здание, Пентагон, — американской военщине.

Мало кто помнит в Вашингтоне, что много лет тому назад в Пентагоне работали… советские военнослужащие — во исполнение договоренности, достигнутой на Тегеранской конференции между главами правительств СССР и США. В Пентагоне была установлена радиостанция, поддерживающая прямую связь между советским посольством и правительством СССР, что свидетельствовало о тесных союзнических отношениях между нашими державами. Об этом мне первым рассказал Эрик Худмладший, сын всезнайки-генерала.

«Пентагон» по-английски — пятиугольник. В его корпусах, в каждом из которых можно легко упрятать по Капитолию, готовятся планы агрессии на пяти континентах, планы мировой бойни.

А чем кончаются такие планы, хорошо известно. Сразу за Пентагоном простирается обширное Арлингтонское военное кладбище, там — могила Неизвестного солдата и могилы солдат, муки и страдания которых давно забыл Пентагон.

Мы приехали на это кладбище 9 мая, в День Победы над гитлеровской Германией. Но на кладбище было пусто, одиноко. Зато людно было в Пентагоне.

О том, как непомерно разбух штат Пентагона, можно судить по тысячам и тысячам легковых автомашин, запаркованных под его стенами. Машин здесь больше, чем их собирается в финальный матч у стадиона. Но здесь играют не в бейсбол.

В Пентагоне работают почти 40.000 штабистов, военных чиновников. И злокачественная опухоль эта все растет.

Все большую роль в Вашингтоне играют генералы и адмиралы, сторонники «большой дубины» в международных делах.

Известно, что еще при Вашингтоне были офицеры, мечтавшие о военном диктаторе. Известно, что еще в первые годы президентства Франклина Рузвельта американская военщина собиралась захватить власть в свои руки. Американские генералы

привыкли к легким победам, поскольку всегда или имели дело со слабым противником, или таскали каштаны из огня чужими руками. Ныне эти генералы приобрели такую власть, какой никогда прежде не имели. Они срослись, как сиамские близнецы, с капиталистами и вот уже почти двадцать лет управляют военно-промышленным комплексом США.

Но ведь есть же в Вашингтоне трезвомыслящие люди, которые ничего не забыли и многому научились!

Сайрус Итон — один из двадцати самых богатых людей страны. Мы побывали у него дома. Он встретил нас со своей миловидной, просто одетой дочерью. Миссис Итон была в инвалидной коляске.

Сайрус Итон был горячим сторонником «нового курса» Рузвельта и по сей день остался трезвым реалистом, противником гонки вооружений, поборником всеобщего полного разоружения. Много труда положил этот румянолицый, белый как лунь старик-миллиардер на то, чтобы снять с американцев шоры ненависти и страха. По праву носит он высокую награду — золотую медаль лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

Хочется верить, что Америка пойдет за такими людьми.

…Поздно вечером, перед тем как лечь спать, Анатолий Колосин настроил на Москву транзисторный приемник, и мы слушали концерт Соловьева-Седого. По 373-му номеру отеля «Уиллард» поплыли мелодии: «Темная ночь», «Вечер на рейде», потом «Подмосковные вечера» в исполнении Вана Клиберна.

Вспомнилось, что вот уже месяц, как мы вылетели из Москвы. Москва… Защемило сердце. С каким чувством, бывало, слушали мы «Вечер на рейде» по радио в тылу врага, у партизанского костра, под шумящими брянскими и белорусскими соснами…

Просмотрел телефонную книгу Вашингтона и пригородов. Эрика Худа в ней нет…

19 ДЕКАБРЯ 1944 ГОДА

Еще не рассвело, когда в Вербомон прибыли последние подразделения из 82-й воздушно-десантной дивизии. Ночью дивизия отбила атаку краутов у соседнего местечка Габьемонт. Войсковая разведка доложила, что противник подтягивает свои силы перед фронтом дивизии. Разбуженный адъютантом генерал Гэйвин приказал немедленно занять оборону и тут же снова улегся на полу в доме фермера. Генерал хотел выспаться перед решающим сражением.

Штаб 18-го корпуса расположился на фермах рядом с Вербомоном. Генерал Риджуэй выслушал рапорт Гэйвина, который считал его лучшим корпусным командиром американской армии. Гэйвина подкупало в нем то, что он, в отличие от большинства других корпусных командиров, охотно и часто бывал у солдат на передовой. И делал это не для показухи, а для пользы дела, чтобы знать о том, что действительно происходит на его участке фронта. Это был профессионал, каких мало знала армия США. Он приказал Гэйвину выдвинуть войска значительно дальше за Вербомонтом и установить связь с 7-й танковой дивизией, стойко державшейся в обороне Сен-Вита. Риджуэя беспокоило, что 82-я оказалась разбросанной на площади в сотне квадратных миль. «19 декабря, — писал Гэйвин, — было еще много неизвестного».

Из штаба 1-й армии сообщали, что немцы продолжали наращивать темпы наступления на главном направлении. Корпус Риджуэя пока находился на периферии этого наступления.

Эрика вели на расстрел. Впереди — два эсэсовца с офицером. Позади — власовец. Эрик часто оглядывался на власовца. Это был тот самый русский, тот перебежчик, что вечером 15 декабря напрасно пытался поднять тревогу, доказывая им, что крауты перед рассветом пойдут в наступление. И ведь время указал точное. В непонятную игру играл этот русский. Зачем приходил он в расположение американских войск? Может, в самом деле хотел предупредить, а когда не вышло, пошел за победителем? Теперь Эрик никогда этого не узнает. Русский не подал вида, что узнал его. Может, и не узнал вовсе? Обветренное лицо его оставалось бесстрастным, хотя глаза их на мгновение встретились.

Эрику не хотелось жить. 106-я дивизия погибла. Рано утром ее полки, окруженные в Снежных горах, пошли на прорыв. Прорыв не удался. Эсэсовцы — мастера ликвидации котлов под Брянском, Вязьмой, Харьковом, сами потом не раз «варившиеся в котлах» вроде Корсунь-Шевченковского, этого «Сталинграда на Днепре», — расправились с окруженными полками по всем правилам.

Полковник Джордж Дешено, бравый командир 422-го полка, был раздавлен первыми же неудачами. Ему показалось, что все погибло, хотя немцы окружили его довольно слабым кольцом. Выстрелы танковых орудий, 88-миллиметровых пушек и крупнокалиберных пулеметов слились в его ушах в один непрерывный гул. Никто не учил полковника вести бой в окружении, вот ему и померещилось, что настал последний час. В руках солдат забелели носовые платки. В лесу полк Дешено сцепился вслепую не с немцами, а с соседним полком. Паники подбавил «шерман» — думали, свои, подмога пришла, а он открыл огонь из пушек и пулеметов по самой солдатской гуще — оказывается, в танке с белыми звездами сидели крауты. В 15.30, неся потери от орудийного и минометного огня немцев, Дешено приказал одному из своих офицеров поднять белый флаг. Он решил, что лучше жить на коленях, чем умереть стоя. Всхлипывая, он приказал также разбить все оружие перед сдачей.

Другой командир полка Чарлз Кавендер, последовал его примеру через полчаса. Нет, они не слышали о том, как сражались в окружении полки и дивизии Красной Армии. Да, они с утра ничего не ели, боеприпасы были на исходе. Но ведь советские бойцы неделями и месяцами выбирались за сотни километров из окружения, били по дороге врага, со славой партизанили во вражьем тылу. Почти все офицеры 106-й дивизии вместо того, чтобы отстранить пораженцев от командования, посчитали своим долгом и делом чести выполнить предательский приказ. Лишь немногие ускользнули в лес, в котором, конечно, можно было партизанить до глубокой старости! Лейтенант Алан Джонс-младший, генеральский сынок, сдался вместе с остальными.

Сдался в плен и майор Уиллоуби, тот самый горе-разведчик, слепые глаза и глухие уши дивизии, не желавший поверить в сигнал Эрика Худа, принятый от советского разведчика. Уиллоуби был выпускником Вест-Пойнта, подавал самые большие надежды, но он принадлежал к тем разведчикам-оптимистам, которые, будучи знакомыми со всей разведывательной информацией, считали, что никакого немецкого наступления и быть не может. Майор Уиллоуби даже сказал как-то своему шефу в Джи-2, вполне с ним согласному:

— Если немцы сумеют нас атаковать хотя бы на фронте одной дивизии, я расплавлю и съем в горячем виде свою стальную каску!

И никто не считал это заявление рискованным, тем более что майор Уиллоуби давно отослал свою каску невесте в Штаты в качестве военного сувенира.

На досуге, в плену добросовестный офицер Уиллоуби мучительно размышлял, пытаясь добраться до причин ужасных ошибок американских разведывательных органов, стоивших джи-ай большой крови.

Американская военная разведка почти не имела истории. Лишь незадолго до Перл-Харбора президент Рузвельт вызвал генерал-майора Донована и, поручая ему создать управление стратегическими службами, без преувеличения заметил: «Начинать вам не с чего — у нас нет разведки». Историю американской разведки не смог выдумать даже такой фантазер, как первый босс ЦРУ Аллан Даллес.

Как будто все делалось в разведке как полагается, хотя почти все офицеры-разведчики и относились с прохладцей к своим обязанностям, поскольку думали, что до Бранденбургских ворот рукой подать. Разведчики считали, что самому Айку их не в чем упрекнуть, поскольку они заслали в тыл вермахта наибольшее количество агентов. Правда, агенты из числа бывших военнопленных немцев в большинстве своем исчезали бесследно, но «се ля ви!». Трудности в подготовке агентов были колоссальные. Нельзя никак было наладить учебные прыжки с самолетов, и агентов заставляли прыгать с бешено мчавшихся «джипов», что несколько поубавило их численность и энтузиазм. Из направленных в тыл агентов — в декабре их насчитывалось около полусотни — кое-кто все же вернулся, но почти половину из них изобличили как оборотней, перевертышей, перевербованных германской разведкой, а остальные принесли устаревшие сведения, оплаченные впоследствии чересчур высокими потерями.

Военную историю пишут победители. Как говорится, пальба прошла, похвальба пришла. Генералы охотнее вспоминают победы, чем поражения, и в меру своей фантазии расцвечивают собственные успехи, искренне порой забывая о неудачах. Не любят западные историки и генералы вспоминать эту арденнскую капитуляцию. В плен сдалось около девяти тысяч джи-ай. Это была самая крупная американская капитуляция после сдачи в плен японцам защитников острова Батаан. Такого из истории не вычеркнешь.

Паника — почти непременный спутник поражения, родная сестра разгрома. На Западном фронте англо-американцы еще не знали такой паники, какая охватила их войска в Арденнах.

Впервые оказавшись под огнем войск вермахта, джи-ай, за немногими исключениями, струсили. Поддались панике даже те, кто был награжден Серебряными и Бронзовыми крестами за наступление от Нормандии до Арденн. Героем в наступлении куда легче быть, чем героем в отступлении. Такого яростного натиска врага янки еще не знали.

Первым делом пехота скинула все свое снаряжение. Согласно уставу американской пехоты, американский джи-ай был навьючен тяжелее любого другого солдата в мире: он носил 84,3 фунта. Весь этот груз незамедлительно оказался в кюветах, в брошенных блиндажах и автомашинах. СС и вермахту достались трофеи стоимостью в миллионы и миллионы долларов, и большую их часть можно было сразу же обратить против деморализованной армии союзников.

Капитуляция товарища по академии Алана Джонса-младшего особенно поразила Эрика Худа. Ведь он окончил военную академию в Вэлли-фордже, в том самом Вэлли-фордже, в лесах которого геройски зимовала измученная, израненная полупартизанская армия генерала Джорджа Вашингтона! Как он мог забыть о Вэлли-фордже в Арденнском лесу!

В этот день, пожалуй, уже никто из англо-американцев не пел популярную, ура-патриотическую песню:

Все утро Эрик отражал танковые атаки краутов, напиравших с севера из долины реки Оур. Потом пришлось отойти. В бою с «пантерой» пал сержант Сканнапико. Вскоре выяснилось, что мост через реку Оур захвачен и охраняется краутами. Они прижали американцев к берегу реки, разнесли из танковых орудий их последний тягач. И все одиннадцать солдат подняли один за другим руки. А Эрик, преследуемый пулеметными очередями, побежал к роще. Пули вспороли перед ним тонкую пелену ноздреватого снега, поднимали белые фонтанчики. Оглянувшись, он увидел своих ребят, стоявших в окружении немцев с поднятыми руками. Крауты потрошили их карманы, снимали часы.

И все же крауты поймали его в роще. Эта облетевшая роща просматривалась почти насквозь. Эсэсовцы с нарукавными нашивками «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлер» нашли его по свежим следам в нетронутом снегу. Бежать было некуда. Когда его брали, он уложил трех краутов из десятка. И унтерштурмфюрер, глянув на убитых, заскрипел зубами и коротко приказал эсэсовцам расстрелять эту «американскую свинью». У него вывернули карманы, офицер взял кольт, бумажник, часы, отдав сигареты и шоколад солдатам. Потом унтерштурмфюрер показал на берег незамерзшей реки. Его повели к берегу, и тут русский, отойдя на приличное расстояние от остальных, спокойно снял с плеча шмайссер и двумя очередями срезал сначала офицера, а затем и эсэсовцев.

Услышав выстрелы, Эрик решил, что стреляют ему в спину. Оглянулся. Но русский уже подбирал автоматы. Один из них он бросил Эрику.

— Бежим! — крикнул он.

Они побежали. Но американец остановился и вернулся за бумажником.

— Скорей! — поторопил его русский. Эсэсовцы опомнились, открыли огонь…

— Сейчас! — отозвался Эрик. — Тут фотокарточка жены, детей…

Он не забыл, однако, выхватить и два автоматных рожка из-за голенища одного из эсэсовцев.

Они пробежали по роще. Под снегом шуршали палые листья. Потом потянулся сосновый перелесок. Ноги скользили по присыпанному снегом слою хвойных игл.

Уже темнело, когда они добрались до большого бора. Медноствольные сосны были едва видны в густом тумане.

— Почему вы меня спасли? — спросил Эрик, тяжело дыша.

— Я же вам говорил, что я советский разведчик. Не мог же я спокойно смотреть, как эти гады эсэсовцы расстреливают союзника.

У Эрика, к его собственному удивлению, перехватило горло, на глазах показались слезы.

А русский лишь пожал плечами: чему же тут удивляться?

— Куда мы? — в смущении смахнув слезы, хрипло спросил американец.

Русский снова пожал плечами.

— Теперь этот лес будет нам домом.

— А что мы будем делать?

— Известно что: партизанить. Слышали про русских партизан?

Читал.

— Я и под Москвой партизанил, и в Брянском лесу, и в Белоруссии, — улыбнулся русский, — но не думал, что придется партизанить в Арденнском лесу, за тридевять земель, да еще в советско-американском отряде.

— А где же он, этот отряд? И много в нем бойцов?

— Пока двое. Но отряд будет. Как пить дать. В тылу у немцев остались сотни и тысячи американцев. Да и среди местных бельгийских жителей наверняка найдутся патриоты-антифашисты. Вся сила партизан в народной поддержке.

Эрик посмотрел с высоты своего недюжинного роста на русского. Внешность у славянина была самая обыкновенная: светло-русые волосы, немного курносый нос, только вот глаза — неожиданно озорные, даже бесшабашные. Первый лейтенант Эрик Худ не любил и опасался подчиненных с такими глазами — слишком в них много характера, своеволия, фантазии, «динамита», что ли. Впрочем, для разведчика, не строевика это, может быть, и неплохо, даже необходимо. Сам Эрик считал себя простым, надежным и чуждым неожиданностям, как шашка тола, которая ни от огня, ни от сотрясения не взрывается, но когда надо, всегда исправно делает свое дело.

— Здесь не Москва, — скептически заметил Эрик и добавил с горечью: — А наши янки совсем, выходит, воевать не умеют.

— Ничего, — великодушно заявил русский, — научатся. Мы тоже не сразу научились. А учитель у нас один — здорово учить умеет. Только больно свирепо наказывает отстающих.

Эрик достал из бумажника помятую вырезку из газеты «Филадельфия инкуайрер» от 3 мая 1940 года.

— Хорошо, что те крауты, — сказал он, широко улыбаясь, — вот этого не видели, а то бы они пришили меня на месте! В свое время я вырезал это объявление наполовину в шутку, наполовину всерьез.

Виктор никогда не видел в газетах ничего подобного:

«Дабы предотвратить дальнейшее кровопролитие и безобразия в этой войне, я уполномочен ответственными американцами объявить о награде в 1 000 000 долларов, которая будет выплачена лицу или лицам, кои доставят Адольфа Гитлера живым, нераненым и здоровым в Лигу наций для предания его высокому суду за преступления против мира и достоинства народов всего мира».

— И что? — полюбопытствовал Виктор. — Охотников разбогатеть нашлось немало? Только почему тут сказано «нераненым и здоровым»? Я бы не стал так заботиться о здоровье фюрера.

— Еще бы! Институт Дейла Карнеги в Питсбурге, который дал это объявление, был засыпан телеграммами: «Вся подготовка к выполнению вашего задания закончена… Требуется срочно аванс 25 525 долларов на дорожные расходы… В германский рейх вылетаем немедленно по получении означенной суммы…» Все в таком роде.

— Вот и отлично! — засмеялся Виктор. — Самые лучшие партизаны получаются из фантазеров. Без воображения в нашем деле нельзя. А до Гитлера тут рукой подать — он сейчас за Рейном, вон за теми горами Шнее-Эйфеля, в замке Цигенберг.

— Близок локоть… — вздохнул Эрик.

Виктор пьянел от избытка лесного воздуха, от терпкого соснового духа, от сходства Арденнского леса с Брянским лесом и от тех захватывающих перспектив, которые открывались теперь перед ними. На «легалке» он всегда мечтал о вольном партизанском лесе, с которого начиналась его деятельность разведчика. Он потом не раз тосковал по лесу, тянулся к нему. И вот опять — в лесу. Да в каком лесу! Тут есть где развернуться.

Они шли по оврагу, под ногами трещал лед.

Выйдя на лесную просеку, Эрик вдруг остановился как вкопанный и крикнул:

— Стой! Ни с места! Иисусе! Мины!..

Он указал на стоявший в стороне деревянный щиток с предупредительной надписью.

У Виктора шевельнулись на затылке волосы. Вот так штука! Они оказались на заминированном американцами участке. Наверное, со стороны было бы очень смешно наблюдать, как он и Эрик медленно, разглядывая каждый бугорок под снегом, на цыпочках пробирались к щитку.

Увидев подозрительный бугорок, Виктор осторожно лег на снег и голыми руками откопал американскую мину. По лицу его катился пот.

— Все ясно! — сказал он. — Я родился в рубашке, а ты — с серебряной ложкой во рту. Из-за смены морозов и оттепелей эти мины нажимного действия покрылись коркой льда! Благодари, старина, своего бога! Будь сейчас оттепель, мы висели бы с тобой в разобранном виде вот на этих соснах… Ну что же, давай снимать эти мины нажимного действия и ставить их на дорогах. А пока присядем, я что-то проголодался. Тебя как звать-то?

— Эрик Худ.

— А я Крайнов. Виктор Крайнов.

Он не соврал, назвавшись Виктором, но фамилия Крайнов была одной из его агентурных фамилий, которых за три с лишним года он сменил немало. В РОА он был известен под другой фамилией. А в настоящей, своей метрике числился Виктором Александровичем Кремлевым.

«Как сообщает «Варайети» — многоуважаемая библия и температурная карта развлекательной индустрии, — военные фильмы настолько наскучили публике и не делают кассового сбора, что владелец одного кинотеатра в Филадельфии хитроумно догадался вывесить к новому фильму «Два янки за границей» следующее объявление:

«Это не военный фильм!..»

В самом деле, вспомним о всех тех страданиях и лишениях, которые принесла война среднему американскому гражданину. Бензина хватает лишь на самые необходимые поездки на вашем автомобиле… Дефицитным стало первосортное мясо, которое теперь всегда достанешь только в ресторанах. Ощущается недостаток сливочного масла, так что приходится порой прибегать к его заменителям, или к джему, или к сыру; у винных лавок стоят длинные очереди, причем не исключено, что ваше любимое шотландское виски распродано и придется довольствоваться бурбонским, или ромом, или одним из пятидесяти семи других марок; нетерпимо хамят старшие официанты, сажая вас за столик только после чаевых в пять долларов. Вы читаете газеты, набранные из-за экономии военного времени более мелким шрифтом, что заставляет вас перенапрягать глаза, когда вы следите за ростом своих акций, а растут они теперь все быстрее — всем ясно, что война не окончится быстро или внезапно. Напоследок упомянем о чрезмерном лишении, ставшем национальной проблемой номер один: отсутствии сигарет довоенного качества. Это непоправимое несчастье, сравнимое лишь со столкновением Земли с другой планетой или отсутствием четвертого партнера в игре в бридж.

Нечего и говорить, что это лишь неполный список лишений: однако мы надеемся, что нам простят наше нежелание дать более полный и ужасающий перечень, так как не исключено, что какой-нибудь наш безответственный читатель вложит его в письмо военнослужащему, который перестанет гордиться своими фронтовыми трудностями и лишениями, узнав о несравнимых бедствиях на домашнем фронте…

Так будем же страдать молча. Пусть закон обяжет дикторов радио лишь шепотом читать фронтовые сводки; пусть газеты не печатают кричащие «шапки» о войне и вообще снимут военные сообщения с первых полос и поместят их с приглушенными децибелами на своих задворках. Пусть книги и журналы последуют примеру кино и делают все для того, чтобы замолчать войну, придерживаясь филадельфийского метода наклеивания этикеток: «Это не военная книга» — или: «Это не военная статья». Что понуждает и нас заявить: «Это не военная передовица».

Великое герцогство Люксембургское не могло вместить 3-ю армию генерала Паттона. Войска переполняли игрушечные города Мондорф, Эхтернах, Дикирх, Вианден, Клерво, Эйтельбрюк и, конечно, стольный город Люксембург.

Знаменито герцогство люксембургской Швейцарией продолжением Арденнских лесистых гор и глубокими ущельями речных долин с живописными руинами средневековых замков.

Несмотря на свое пышное название, великое герцогство Люксембургское — карликовое государство с населением менее трехсот тысяч человек и площадью в 998 квадратных миль. Оно меньше Маленького Роди, как называют американцы свой штат Род-Айленд, чье население почти втрое больше люксембургского. Со дня основания в 983 году это государство видело бургундских, испанских и французских оккупантов, но самыми свирепыми оккупантами показали себя великогерманские захватчики в первую мировую войну и гитлеровские — во вторую. Проглотить великое герцогство Гитлеру не составляло никакого труда: «армия» Люксембурга насчитывала: жандармскую роту (11 офицеров и 225 рядовых) и роту добровольцев (6 офицеров и 175 солдат).

Правила этой крошечной монархией с 1919 года великая герцогиня Шарлотта. Наследником ее был сын — принц Жан, который дождался короны только через двадцать лет. Мало кто знает, что перед первой мировой войной на люксембургский трон претендовал граф Георг Николай фон Меренберг — родной внук А. С. Пушкина. Он был сыном принца Николая Вильгельма Нассауского и дочери Пушкина Натальи Александровны.

Официальными языками великого герцогства были французский и немецкий, но между собой люксембуржцы говорят на «летцебургеш» — смеси французского с немецким.

Американцев люксембуржцы встретили с распростертыми объятиями, но очень скоро убедились, что те хоть и никого не расстреливают, как немцы, зато нещадно давят своими машинами и больше увлекаются «герлз» и торговлей на черном рынке, чем войной. Поэтому всюду местные жители разбегались при виде бешено мчавшегося «джипа», на котором восседал генерал с парой ковбойских кольтов с перламутровой чеканкой. Этот «джип» и погубит Паттона.

Город Люксембург громоздится на громадной плоской скале, обрывающейся отвесно с трех сторон. На этой скале, врубаясь в каменную толщу, графы Люксембургские построили могучую крепость. Один из графов стал императором Генрихом VII. Его сын, Иоанн Слепой, пал в битве при Креси. По Лондонскому договору 1867 года крепость была почти полностью уничтожена. От нее остались глубокие казематы, служащие теперь надежными бомбоубежищами. В городе перед войной жило немногим более пятидесяти тысяч человек. Гитлер распространил закон о воинской повинности рейха на всех лиц германской крови.

Американцы, заняв город, заселили дворец великих герцогов, построенный в XVII веке, гостиницы «Брассер», «Континенталь», «Люксембург», «Пари-палас», а также здание американского консульства на авеню Монтерей, бараки Вобана, даже дом Гете был битком набит американской солдатней. Они почти ничего не сделали для того, чтобы выловить нацистских агентов, которыми кишмя кишел город. И теперь пронацистские элементы со злорадством слушали радиопередачи Берлина о наступлении немцев.

Генерал Дитмар вещал из Берлина: «Войска Ваффен СС и вермахта сильно потеснили 4-ю танковую дивизию генерал-майора Вуда. Враг оставил много танков, подбитых «королевскими тиграми» и «пантерами», на поле боя к западу от Дикирха, что южнее Сен-Вита.

Американцы ни словом не обмолвились об этой неудаче, зато сообщили, что взятые в плен крауты шатаются от голода, так как уже пять дней не получали никаких пайков. А зачем им нужны были пайки, когда им с избытком хватало трофейных яств!

«Джип» генерала Паттона, управляемый безошибочным «роботом»-сержантом, на бешеной скорости пронесся по каменному виадуку в Люксембурге, чьи опоры стояли в глубокой долине реки Петрюс, и остановился у здания, занятого генералом Брэдли.

— Хай, Омар!

— Рад тебя видеть, Джордж!

Узнав в штабе, что Брэдли, минуя его, Паттона, направил его боевую группу «Б», бригадного генерала Дагера и 4-ю танковую дивизию из Арлона под Бастонь и задержал 60-ю дивизию в Люксембурге, вспыльчивый Паттон загорелся было желанием устроить скандал старшему начальнику, но Брэдли огорошил его последней новостью: Айк через голову Омара назначил Монти оперативным начальником 1-й и 9-й армий. Бедняга Омар пал жертвой межсоюзнических интриг! И Паттон проглотил свой гнев.

Брэдли отвлек Паттона рассказом о своих злоключениях в эти декабрьские дни. Джи-ай трижды останавливали генерала Омара Нельсона Брэдли, командующего группой армий. Паттона они бы узнали в лицо по фотографиям, без конца печатавшимся в газете «Старз энд страйпс», а его начальника не признали.

Пришлось ему отвечать на вопросы:

— Назови-ка столицу Иллинойса!

— Спрингфилд.

— Этот парень о'кей.

Второй вопрос, как правило, касался регби, известного всем американцам и не известного краутам. И тут генерал не подкачал.

— А кто муж Бетти Грэйбл?

Бетти, конечно, генерал знал по кинофильмам и бесчисленным фотографиям. Особенной популярностью пользовались ее снимки в купальном костюме. Знал он также, что ноги свои танцовщица Бетти застраховала на четверть миллиона долларов, хотя многие уверяли, будто даже на целый миллион. Но кто же, черт подери, ее муж? Джи-ай просветил его: великий джазмейстер Гарри Джеймс! На этом он отпустил немузыкального генерала.

В штабе генерала Омара Брэдли в первые дни наступления врага царила паника. Оскандалившаяся разведка с большим опозданием пришла к выводу, что на шесть американских пехотных дивизий навалились двадцать четыре дивизии вермахта, из них десять панцирных! Американцы привыкли действовать превосходящими силами, а тут четырехкратное превосходство врага плюс момент внезапности. Только теперь они поняли, каково пришлось русским в сорок первом. Арденнский блицкриг привел их в ужас, в полное замешательство.

Из Люксембурга с той же скоростью — восемьдесят миль в час — Паттон рванул в Арлон к генералу Трою Мидлтону. Трой был пепельно-бледен и шатался от недосыпа.

— Мой восьмой корпус разбит, — прохрипел он. — Только сто первая держится в Бастони.

— Разжалую! Не потерплю!.. — гремел Паттон. Снова распаляя себя гневом, Паттон помчался под дождем в штаб перепуганного генерала Морриса, командира 10-й танковой, стоящей северо-западнее Люксембурга, чтобы «ободрить» и его, вставить «грифель в его карандаш».

— Подтянись, генерал! Утри сопли! Подчини себе все части в Бастони, кроме сто первой! — кричал он ошеломленному Моррису. — Брось в бой всех черномазых из квартирмейстерских частей и семьсот пятый противотанковый батальон, всех истребителей танков! Не потерплю!.. Разжалую!.. Всех тыловых крыс — на передовую! Контрнаступление начать не позже четырех утра, двадцать второго декабря! Разжалую!.. Не потерплю!..

Когда Паттон вывалился из штаба Морриса, все еще пуская дым из ноздрей, сержант Мим ухмыльнулся и сказал боссу:

— Генерал! Мы неплохо покомандовали сегодня третьей армией, а всех штабников, вместе с генеральным штабом, надо послать в ж…!

Полковник Рюбен Таккер, командир 504-го полка 82-й воздушно-десантной дивизии доносил генералу Гэйвину, что на протяжении всего дня он оборонялся против краутов, бросив в бой у Шено множество 20-миллиметровых зенитных пулеметов на машинах. Только 1-й батальон потерял 225 человек убитыми, но взял местечко, захватив 14 машин с зенитными пулеметами и батарею 105-миллиметровых гаубиц. В одной из штурмовых рот осталось 18 солдат и ни одного офицера.

Генерал-майор Гэйвин, всегда гордившийся, что был он не штабным, а фронтовым генералом, да еще командиром воздушно-десантных войск, в этот день принужден был отметить, что американская базука значительно уступала немецкому «панцерфаусту» — у нас это оружие называли «фаустпатронами». Согласно Гэйвину, немцы захватили много американских базук в Сицилии и не замедлили выпустить свой более эффективный вариант этого противотанкового оружия, увеличив калибр боевой головки с 2,36 дюйма до примерно трех дюймов, а затем и до шести дюймов. Этот фаустпатрон пробивал любую лобовую броню танка. Гэйвин с горечью писал потом, что Пентагон так и не улучшил первые образцы базук до самого конца войны.

Командир второго батальона 505-го парашютного полка полковник Бен Вандервурт доносил генералу Гэйвину, что ночью его позиции на берегу реки Сальм близ Труа Понт подверглись ночной атаке подразделения 1-й дивизии ЛАГ. Атака началась в 3.00. Эсэсовцы шли в атаку с криком и гиканьем. Батальон отбил атаку, взял пленных эсэсовцев, совсем еще сосунков — молоко на губах не обсохло. Они заявили на допросе, что прежде им всегда удавалось криком посеять панику среди ами и обратить их в бегство, ами страшатся ночного боя, а ветераны их дивизии научились не терять присутствия духа и ориентировки в ночном и лесном бою у русских на Восточном фронте.

В следующем донесении Вандервурт сообщил, что ему пришлось оставить свои позиции под натиском превосходящих сил противника. Батальон окопался на противоположном берегу реки Сальма. Ходжес приказал через Риджуэя Гэйвину приложить все усилия к тому, чтобы не дать 1-й дивизии СС соединиться с боевой группой Пайпера. Гэйвин передал приказ Вандервурту.

Под вечер Гэйвин посетил генерала Джонса, командира разбитой 106-й пехотной дивизии, в местечке Ренсево. На генерала было жалко смотреть. По его вине в плен сдались восемь тысяч офицеров и солдат 106-й пехотной дивизии армии США. Это была самая большая сдача в плен американцев на Европейском театре военных действий. (9 апреля 1942 года на острове Батаан в Тихом океане японцы взяли в плен 75 тысяч американцев — цифра, не превзойденная в военной истории Соединенных Штатов.)

Во дворе школы, в которой разместился Джонс со своим штабом, дымили два огромных трейлера с новенькими походными кухнями, оборудованными по последнему слову техники для изготовления пончиков. Гэйвин позавидовал Джонсу. От вкусного запаха свежих пончиков у него потекли слюнки.

Посетил Гэйвин и командира 7-й танковой дивизии в Вельсальме Боба Хасброука. Боб жаловался, что крауты обтекают его дивизию — так недолго в окружение попасть.

А командование и подкрепления не присылало, и отступления не разрешало. Самыми последними словами ругал он Ходжеса и всех его штабистов.

«Если… русские намереваются предпринять решительное наступление в этом или следующем месяце, знание этого факта имеет для меня исключительно важное значение, я бы перестроил все мои планы в соответствии с этим.

Можно ли что-либо сделать, чтобы добиться такой координации?»

В тесной связи с задачами диверсантов Скорцени находились и действия самостоятельной боевой группы парашютистов-десантников во главе с подполковником бароном Фридрихом Августом фон дер Хейдте, которая должна была занять и удерживать проходы через труднодоступный район в горах Эйфель на дорогах Вервье — Мальмеди и Эйпен — Мальмеди до подхода головных соединений 6-й танковой армии СС, наступавшей на Льеж.

Поздно вечером подполковник фон дер Хейдте пришел к выводу, что его десантная группа потерпела полное поражение и что ей остается лишь разбиться на тройки и пробираться обратно через линию фронта.

Своему начальнику штаба подполковник приказал:

— Пленных и наших раненых отправить к американцам. Я написал письмо их генералу. Вот что я пишу: «Господин генерал! Мы дрались друг против друга в Нормандии близ Карентана, и с тех пор я знаю Вас как рыцарственного и благородного воина. Я посылаю к Вам взятых мною пленных. Они храбро дрались, но я не могу их более держать. Я также направляю к Вам моих раненых. Я буду весьма признателен Вам, если Вы обеспечите необходимую им медицинскую помощь».

Нелегко было барону принять это решение. Воздушные десантники парашютной армии генерала Штудента, которых отличало такое же гордое чувство исключительности, как СС, выдохлись еще на Восточном фронте, где их мало использовали по назначению, а затыкали ими бреши на фронте.

Штудент ввел в своем войске драконовские порядки, но сделал муштру целенаправленной, освободив учения от ненужных элементов строевой подготовки. Каждый парашютист-десантник — от солдата до генерала — получал особый «крылатый значок» и надбавку к жалованью после шести прыжков. Но и затем он был обязан ежегодно записать в свою книжку не менее шести прыжков. В зависимости от воинского звания надбавка составляла от шестидесяти пяти до ста двадцати рейхсмарок в месяц. Учебные прыжки совершались на разных высотах, вплоть до предельно низкой — в сто тридцать метров, в разное время — утром, днем, ночью. Завершающий — шестой прыжок был групповым и происходил в условиях, максимально приближенных к боевым. Среди парашютистов Штудент всячески поддерживал высоко развитое чувство превосходства и исключительности. На всю прочую фронтовую братию они смотрели свысока.

Десантники барона фон Хейдте носили на рукавах серо-голубых десантных курток с желтыми петлицами шевроны со словом «Крит» в память о кровавых боях за этот остров, а на груди — железные кресты, «медаль мороженого мяса» за битву под Москвой и, конечно, орел парашютиста из золота и серебра. Это был цвет воздушнодесантной армии генерала Штудента. «Цвет» этот скосил Восточный фронт.

Барон был доктором международного права. До войны его приглашали читать лекции в Колумбийский университет в США, но он не поехал, поскольку вскоре стал командиром парашютно-десантных войск под началом генерала Штудента. Он считал, что, по крайней мере, на Западном фронте война должна вестись в строгом соответствии с Женевской конвенцией и международным правом. Другое дело — Восток. Там, как писал Киплинг, снимаются все заповеди.

В ту ночь барон сдался в плен американцам. Но не рана и не обмороженные ноги привели его в плен. Там, за линией фронта, люди рейхсфюрера СС Гиммлера и шефа гестапо Мюллера могли вспомнить, что барон фон дер Хейдте был кузеном человека, который пытался взорвать бомбой фюрера, — государственного преступника № 1 графа фон Штауфенберга. Барону вовсе не улыбалось быть вздернутым на струне от рояля, зацепленной за крюк мясника. Ведь именно так повесили главных участников заговора 20 июля.

«Только четверти всей боевой группы, вылетевшей из района Падерборна, удалось достичь места высадки. Эта небольшая, затерявшаяся в лесах кучка людей ожесточенно сражалась там в течение целых шести дней до тех пор, пока не иссякли боеприпасы и продовольствие и солдаты сами не вынуждены были рассеяться».

Барон фон Хейдте сильно преувеличил воинственный пыл своих людей.

Солнце целый день так и не появлялось из-за сплошных облаков. В четыре часа вечера уже наступила полная тьма. Началась длиннейшая ночь в году.

Натаскав лапника в яму, прикрытую корневищем могучей сосны, вырванной ураганным ветром с Северного моря, Виктор и Эрик улеглись спать, словно медведи в берлоге. Неумолчно гудел над ними вековечный заповедный бор бельгийских королей. В органный гул вплетался басовитый рокот тяжелых бомбардировщиков. В союзной авиации их фамильярно называли «тяжеловесами».

— Бе-двадцать девять, — сонно пробормотал Эрик.

— «Ланкастеры», — не согласился Виктор. — Или «галифаксы».

«Хэндли-Пейдж-Галифакс». Трехцветные кокарды РАФ — Королевских воздушных сил на могучих крыльях…

Виктору вспомнилась ферма недалеко от Гастингса и поле знаменитой битвы, в которой нормандский герцог Вильгельм Завоеватель в 1066 году разбил англосаксов и покорил Англию. Несколько дней осваивал Виктор, живя на ферме, свой английский портативный коротковолновый радиопередатчик с непонятным названием «Ребекка». Уж не в честь ли героини «Айвенго»?

На аэродром Тэнгмири везли в закрытом лимузине. Полковник Суслов — свой, из Москвы — сказал, что Виктор и другие полетят на «Галифаксе». Виктор увидел здоровенный четырехмоторный бомбардировщик, смахивающий на наш «ДБ-3». Отдельной группкой стояли на аэродроме черные как ночь одномоторные самолеты «уэстланд лизандер», забрасывающие агентов СИС во Францию и другие страны Западной Европы. Это был не биплан, как наш «У-2», а моноплан, и скорость он имел не 150 миль в час, а 200 миль. Как и нашим «воздушным извозчикам» на «небесных тихоходах» — пилотам «У-2», пилотам «Лунной эскадрильи» крепко доставалось от истребителей и бомберов, называвших фанерных «лизандеров» «деревянным чудом» и «радостью термитов». А ведь дерево служило шапкой-невидимкой от радара!

Несколько часов ушло на теоретическое освоение парашюта английского десантника типа Икс весом в двадцать восемь фунтов. Виктор отказался от пробного прыжка — а вдруг нога подвернется! Ему понравилось, что парашют был цвета хаки. Но кому пришло в голову так назвать этот парашют — ведь икс — величина неизвестная!..

Полет то и дело откладывали из-за нелетной погоды.

«Все аэродромы закрыты из-за погоды», — жаловался пилот.

Три долгих дня и три ночи мешали знаменитые английские туманы. Полковник проводил последнюю проверку: заставлял вновь и вновь повторять «легенду», смотрел, не завалялось ли в карманах Виктора что-нибудь постороннее — английская спичка, например, или даже крошки, пыль виргинского табака. Сразу пиши капут! Одного француза, заброшенного из Англии на родину, разоблачили в гестапо по почве, приставшей к его ботинкам, по камешку английского гравия, застрявшего в ботинке. Другой раз штопка в носке выдала опытного агента. Радистка-бельгийка попалась из-за английской булавки. А один парижанин не мог расстаться с пачкой американских сверхтонких презервативов!

Смазку для немецкого автомата 38–40 и ту достали немецкую. Виктор расписался в получении рейхсмарок на оперативные расходы, получил кое-какую французскую, бельгийскую и голландскую валюту.

Жил он с полковником в уединенном сборном военном домике. Полковник учил его играть в скат и другие немецкие картежные игры. За окнами дождь стучал по зачехленным английским бомбардировщикам — «галифаксам», «ланкастерам», «альбемарлям» и «стирлингам». За завесой дождя в стороне скрывались сотни «тайфунов», «спитфайеров», «темпестов», «москитов». К обеду и ужину подавали слабенькое пиво и эль марки «Уортингтон». На завтрак — неизменный бекон с яйцами и селедка. На обед — ветчинный фарш «Спэм» с картошкой.

Полковник всюду возил с собой два экземпляра «Войны и мира» Толстого — на русском и английском языках.

— Читаю параллельно, — объяснил он Кремлеву. — Самый лучший способ изучения иностранного языка. Заодно набираюсь ума. Подумать только: самого Льва Толстого слушаю, от него узнаю о первой Отечественной! Кстати, фельдмаршал фон Клюге под Москвой тоже, говорят, перечитывал этот роман, когда затрещал его фронт под напором наших армий. Читал, небось, и дивился тому, как повторяется история.

Кремлев взял английское издание «Войны и мира», изданное на плохой бумаге, перелистал его.

— Издание сорок первого года? — удивился он.

— Наш посол, Майский, — пояснил полковник, — уговорил англичан переиздать этот роман, несмотря на трудное военное время, чтобы доказать английскому народу, что наши люди никогда не сдадутся захватчикам. И что ты думаешь? — улыбнулся полковник. — Лев Николаевич оказался отличным агитатором и сегодня воюет с нами плечом к плечу. И не только у нас на фронте, но и здесь, на Британских островах, и в Америке, и во многих других странах… Все поняли, что никакие военные неудачи не сломят наш народ. Порукой тому — слово Толстого.

Полковник Суслов не имел права сказать Виктору, что его задание связано с обещанием командования союзников открыть второй фронт в Европе. Сам полковник знал, что американцы и англичане уже нарушили свое обещание произвести высадку войск в Западной Европе летом 1942 года, затем в 1943 году. В разгар Сталинградской битвы американские офицеры в Лондоне, повторяя слова генерал-лейтенанта Эйзенхауэра, заявляли, не соблюдая должной секретности, что если Гитлер победит в России, что вполне вероятно, то Америке придется окончательно перейти в глухую оборону на Атлантическом театре военных действий и бросить основные свои силы против японцев. Английские офицеры, вторя Черчиллю, поговаривали о скорой отмене дальнейших конвоев через Арктику в России, поскольку их топят фашистские подлодки. Все сходились в Лондоне на том, что положение Красной Армии отчаянное. Пришло и ушло самое подходящее время года для вторжения: конец мая — середина сентября, всего каких-то девяносто — сто дней из трехсот шестидесяти пяти. Больше всех возражали против второго фронта в 1942 году англичане — Черчилль желал открыть новый фронт в Африке. Эйзенхауэр пошел у него на поводу. В те дни союзные офицеры в шутку называли лондонскую площадь Гровнор-сквер, где помещался штаб Айка, «Эйзенхауэр-плац», а американские военно-воздушные силы — «Спаатц-ваффе» в честь их командующего генерала Спаатца…

Порой было похоже, что союзники предпочитают воевать до последнего солдата… Советской Армии. Черчилль больше заботился о сохранении Британской империи, чем о совместной победе над Гитлером. Недаром над входом в загородный дом британского премьера в Чекерсе красовалась надпись на латинском языке: «Pro Patna omnia» — «Все для Отечества».

Сколько потом было мучительных оттяжек и отсрочек с открытием второго фронта! Полковник давно привык водить маленький «хиллмен» с левосторонним управлением по затемненным улицам сильно разрушенного Лондона, на которых порой встречались лишь панельные девицы — «самые храбрые люди Лондона», как назвал их в одной из своих радиопередач американский комментатор Эдвард Мэрроу. Привык он и к английскому пиву военного времени, которое, по мнению самих лондонцев, следовало вернуть… лошади. К одному не мог привыкнуть — к бесконечным проволочкам в выполнении союзных обязательств. «Эйзенхауэр-плац» опустел — Айк засел в Алжире. Сталин не раз напоминал союзникам о безотлагательной необходимости открыть обещанный второй фронт. Тревожило, что немцы в Африке глумились над необстрелянными американскими войсками.

В Европе с весны 1943 года союзная авиация наращивала мощь бомбовых ударов по Германии, молотя с неба Берлин, Мюнхен, крупповский Эссен и другие города Рура. Особенно яростными бомбежками был отмечен в конце апреля день рождения Гитлера. Французские партизаны вели все более решительную войну на рельсах против «рейхсбанна». Казалось, все готово к открытию второго фронта. В Советском Союзе назревала великая Курская битва. На Западе вновь спрашивали — выстоит ли Россия? Чем мог помочь полковник своей далекой Родине? 9 апреля американцы захватили в Тунисе новый немецкий танк «М-6» по прозвищу «тигр». Таких танков еще мало было на Восточном фронте… В газетах Айка в честь его побед в Тунисе стали называть Айкус Африканус. В Лондоне показывали документальный кинофильм «Победа в пустыне». Английского генерала Ф. Е. Моргана назначили главным планировщиком предстоящего вторжения в Европу. Но Черчилль смотрел в сторону Средиземного моря и Балкан. Вместо второго фронта западные союзники высадились в Сицилии, затем в Италии, приведя к краху «Муссо и компанию» после двадцати трех лет разгула фашизма. Но вскоре войска союзников увязли в Италии и еле-еле продвигались вперед. Тем временем Красная Армия освободила Брянск, Смоленск, форсировала Днепр. Красная Армия рвалась к старой границе. Большая война по-прежнему шла лишь на Восточном фронте. Айк в Алжире купался, загорал, играл в бридж, охотился…

В январе 1944-го Айк появился в Лондоне и снова поселился в доме 20 на Гровнор-сквер. Было решено, что второй фронт будет открыт в начале мая. Теперь, из-за побед Красной Армии, союзники заторопились. Подхлестывали союзников и сообщения о новом оружии Гитлера, которое немцы вскоре обрушат на Англию, хотя многие разведчики на Западе считали, что все эти слухи лишь огромная «деза» Гитлера — дезинформация, рассчитанная на то, чтобы навести союзную авиацию на ложные цели. В феврале полковник участвовал в переговорах об организации челночных полетов американской авиации с использованием советских аэродромов для самолетов, прилетающих из Англии и Италии. Первоначально число бомбардировщиков было определено в двести машин.

Лондон продолжали днем и ночью бомбить немцы. Сбрасывали бомбы весом в тонну. Одна такая бомба угодила на площадь святого Джеймса рядом с домом, где планировалось вторжение на континент, едва не ранив одного полковника, проезжавшего по площади на своем «хиллмене». Он насчитал двенадцать пробоин в корпусе машины. Число жертв в те февральские дни составляло до тысячи убитых и раненых лондонцев. Жители столицы спасались в подземке. В одну из таких бомбежек вылетели окна в особняке на Даунинг-стрит — резиденции премьера. Собор святого Павла стоял посреди сплошных руин.

В марте полковнику сообщили из Москвы о приезде небольшой группы разведчиков из Мурманска. Последний союзный конвой потерял в Арктике семь кораблей, потопленных немецкими подводными лодками.

В Англию прилетели первые «Б-29» — «летающие крепости». Они включились в бомбежку железных дорог во Франции и ракетных баз, бомбили Берлин.

В объединенной разведывательной службе союзников — джойнт интеллидженс сервис — всерьез интересовались морскими и воздушными десантными операциями своего советского союзника.

В Тегеране Сталин обещал Рузвельту и Черчиллю провести широкое наступление по всему фронту с одновременным вторжением союзников на континент. Союзники доверительно сообщили Сталину примерную дату начала вторжения.

Тем временем завершились советско-финские переговоры. Союзница Германии — Финляндия — капитулировала.

В тот день, когда Виктор и его коллеги прилетели в столицу Шотландии Эдинбург, союзная разведка так оценивала численность германских войск за «Атлантическим валом»: пятьдесят одна дивизия во Франции, Бельгии, Голландии и Дании, включая восемь танковых, десять полевых, тридцать три нестроевых и две власовских дивизии. По сведениям союзной разведки, на Восточном фронте гитлеровцы держали более двухсот дивизий.

Советское командование, узнав о примерной дате начала вторжения, передало через генерал-майора Джона Дина, возглавлявшего американскую военную миссию в Москве, твердые заверения в том, что Красная Армия приурочит большое наступление к этому сроку. Такое сообщение воодушевило генерала Эйзенхауэра и его штаб.

Зловеще, однако, прозвучало заявление, сделанное в апреле прибывшим в Англию американским генералом Паттоном. Выступая в клубе английских офицеров, Паттон сказал, что после войны миром будут править Англия и Америка…

Весь апрель тысячи бомбардировщиков союзников сеяли смерть и разрушение в Германии, Франции, Бельгии. Красная Армия подошла к Севастополю. Но гитлеровцы еще верили в неприступность «Крепости Европа».

— Любопытную историю услышал я на днях, — сказал полковник Кремлеву. — Тут недалеко от нашего посольства, на углу Бейзуотер-роуд и Кенсингтонского парка, находится так называемая «Лондонская клетка» — тюрьма для немецких военнопленных, вплоть до генералов, взятых в Северной Африке. Начальник ее — полковник Скотлэнд. Так до чего додумались британские следователи! Если подследственный не желает отвечать на вопросы, играет в молчанку, ершится, в дверь неожиданно входит одетый в советскую форму офицер и молча садится рядом со следователем. И что же вы думали? Немец бледнеет, краснеет, начинает дрожать и, естественно, резать правду-матку. Только успевай записывать! Чует кошка, чье мясо съела!..

В Лондоне полковник подробно проинструктировал Виктора, охарактеризовал состояние войск вермахта и СС в рейхе и на завоеванных землях Западной Европы, сообщил, что власовцев, по оценке объединенной разведывательной службы, насчитывалось во Франции до двухсот тысяч, в чем полковник сильно сомневался. Виктору предстояло выяснить резервы гитлеровцев. Союзники просили по возможности узнать, какие радиостанции «Крепости Европа» глушат рации ВВС, ВМФ и армий союзников.

Полковнику Суслову было известно, что в Лондоне на Бейкер-стрит, знаменитой тем, что на ней поселил своего Шерлока Холмса сэр Артур Конан Дойл, находится СОЭ — Штаб специальных операций, руководящий разведывательно-диверсионными группами во Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии, Италии, Греции, а также в Польше, Югославии и Чехословакии, где эти группы могли иметь контакт с нашими разведывательно-диверсионными формированиями. Полковник лично знал шефа французского отдела этого штаба полковника Мориса Бакмастера. Однако он не дал Виктору ни паролей, ни явок. Конспирация! При случайных контактах для проверки следует послать запрос по рации. Полковник Бакмастер не раз повторял русскому союзнику: «Уинни Черчилль обещал летом сорокового года, что мы зажжем Европу, и, клянусь богом, мы это сделали с помощью наших специальных операций! Люди СОЭ — герои из героев!»

Забегая вперед, скажем, что Виктор никого из людей СОЭ в Европе не встретил, но слышал, что они активно начали действовать, установив связь с французским подпольем, лишь в начале сорок второго. Только после войны узнает он, что из 480 этих агентов и их «пианистов» (радистов) более ста были схвачены и казнены в лагерях Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк и Маутхаузен. Многие также были убиты в перестрелках или приняли в безвыходном положении таблетку «А» — цианистый калий.

Полковник Суслов сказал ему, что это мужественные и находчивые люди самых различных национальностей из оккупированных стран Европы и англичане.

Подготовку проходили в спецшколах в Шотландии, в поместьях Уанборо-манор и Арисейг. Парашютное дело изучали в Рингвее и Больо. После выброски они держали связь со своим Центром с помощью маленьких «лизандеров», похожих на наши «У-2». Груз им сбрасывали в авизентовых тюках, изнутри обшитых резиной. В основном это отчаянный народ, не признающий никакой дисциплины и никаких авторитетов. К сожалению, они обычно плохо ладили с агентурой генерала де Голля, которую возглавлял полковник Пасси (настоящее имя — Девавран, шеф французской секретной службы в Лондоне), и местными группами Сопротивления. Не раз подводили людей СОЭ фальшивые документы, изготовленные в уатфордской лаборатории. Как правило, агенты работали, пользуясь родным языком, что обеспечивало необходимую мимикрию. Если англичанам приходилось выдавать себя, скажем, за француза и строить соответствующую «легенду», то это были англичане, долго жившие, учившиеся, работавшие во Франции. Связь с ними, помимо коротковолновых раций, осуществлялась через Би-би-си, передававшую в определенные часы кодированные сообщения для агентов.

Не мог полковник Суслов снабдить Виктора и связью с британской секретной службой на континенте, выводившей из тыла врага нужных людей, например, сбитых летчиков. Они сумели после разгрома 1940 года вывезти в Швейцарию несколько тысяч польских солдат, оборонявших линию Мажино. Эта связь спасла жизнь многим евреям — беженцам из захваченных фашистами стран. Подлинными героями этих «маршрутов бегства» были простые люди — крестьяне, рабочие, железнодорожники, мелкие сельские лавочники и кабатчики, учителя и монахини, почтальоны, лесники. По тайным каналам они спасали антифашистов, ежедневно перебрасывая через швейцарскую границу до сотни беглецов. А расплачивались за это в гестапо своими жизнями.

Кроме людей СОЭ Виктор мог столкнуться в оккупированной Европе и с агентами отдела специальных операций УСС — американского управления стратегическими службами, которым командовал генерал Донован, прозванный Диким Биллом. Связи с ними не предполагалось. Впоследствии оказалось, что ее фактически и не существовало.

Короче говоря, Виктор не мог рассчитывать на чью-либо помощь и улетал в тыл врага без явок и паролей. Это не удивляло и не пугало его — ведь так не раз было и в оккупированных фашистами советских областях.

Полковник Суслов не сказал еще Виктору, что союзники, выказывая обидное недоверие русскому союзнику, отказались сообщить советскому послу в Лондоне, Федору Тарасовичу Гусеву, места предполагаемой высадки во Франции. Не сообщили они об этом и полковнику, так что тот не мог ориентировать Виктора и других советских разведчиков. Англичане и американцы не сообщали этих данных даже французам. Такое недоверие по отношению к членам антифашистской коалиции сильно раздражало генерала де Голля, да и советские дипломаты и военные в Лондоне не понимали, чем вызвана у англичан подобная сверхбдительность.

Когда ехали из Лондона на юг, полковник вспоминал: «В начале войны тут строжайше соблюдалась светомаскировка. Все машины шли с маскировочными козырьками на фарах. Были сняты дорожные указатели, предел скорости снижен в застроенных районах до двадцати миль в час. Полиция проверяла документы. Но после того, как англичане победили Геринга в воздушной битве за Британию, все эти строгости отошли в прошлое. Человек быстро забывает плохое. Официально здесь еще сохраняется зона обороны, но посмотри на эти заваленные песком танковые эскарпы, запущенные пустые доты, на эту ржавую колючую проволоку с надписью «Берегитесь мин!». Да, война идет к концу, но никто не знает, когда она кончится…»

Виктор усмехнулся: на стене разрушенного дома у шоссе висел плакат, призывающий англичан беречь горючее.

«Сейчас важнее, чем когда-либо, спросить себя: действительно ли необходима наша поездка?» В самом деле: будет ли какой толк от его путешествия за Ла-Манш? Ведь «Галифакс» затратит не меньше двух тысяч галлонов бензина, чтобы доставить его к цели. Дорогая поездочка. На это особенно упирал седоусый полковник — начальник парашютно-десантной службы с колодками орденов за первую мировую войну на уже далеко не молодецкой груди. При этом он скептически поглядывал на Виктора. В первые годы СИС во главе с генерал-майором сэром Стюартом Мензисом потеряла множество своих агентов из-за неуклюже состряпанных документов, далеких от текущих образцов. Теперь же она наладила регулярное получение всех необходимых образцов документов, как военных, так и гражданских, имевших хождение в Германии и на оккупированных ею территориях. Виктора снабдили даже немецкими эрзац-сигаретами «Юнона», тюбиком немецкой эрзац-пасты, спичками с немецкой этикеткой, зажигалкой из Кельна и флакончиком одеколона, золингеновской безопасной бритвой с десятком лезвий, берлинской ручкой. И карандаш, конечно, был не с московской фабрики имени Сакко и Ванцетти, как однажды случилось у первой радистки Виктора.

По образцам, полученным с континента, англичане производили большой ассортимент товаров широкого потребления. В канадском городе Торонто наладили они производство бумаги для этих документов, штемпелей и печатей. На секретной фабрике в Монреале шили любую европейскую одежду, свято памятуя, что пуговицы, например, портные в разных странах мира пришивают по-разному. На специальной обувной фабрике выпускали по заказам разведки любую необходимую обувь по немецким и другим европейским фасонам из кожи, совершенно неотличимой от кожи европейских обувщиков.

Еще в Лондоне советский радиоинструктор тщательно проэкзаменовал его по всем премудростям радиодела, похвалил за быстроту передачи и приема, посетовал на то, что в манере его передачи видны приемы советской школы, и научил, как замаскировать эту школу, также он велел забыть международный переговорный код и заменить его кодом индивидуальным, дабы затруднить врагу дешифровку радиограмм, и главное, научил его через каждые семь пятизначных групп цифр вставлять при передаче трехзначную группу 333, означающую, что передает радиограмму именно он, а не кто-нибудь из радистов СД. Вдобавок ему надлежало в случае прекращения связи из-за грозящей опасности со стороны врага передать буквы М I С или, в самом крайнем случае, — X К I.

Еще до приезда Виктора в Лондон с англичанами был согласован вопрос о заброске его в Западную Германию. Первоначальный вариант — послать его в тыл противника на «лизандере» с посадкой на партизанские сигналы — пришлось отвергнуть, поскольку эти самолеты располагали запасом горючего, позволяющим им летать лишь во Францию, Бельгию и Голландию. Да и партизан в Германии не было. Поэтому от услуг 161-й эскадрильи специальной службы отказались. Оставался более опасный путь: «слепой» парашютный прыжок ночью.

Русскому разведчику любезно предложили в мягкой капсуле пилюлю «Л». Ее можно вшить в воротник или носить в защечнице. Виктор вежливо отказался от цианистого калия — он столько раз выходил из, казалось, безвыходного положения…

На аэродроме Виктор заметил проложенные вдоль взлетно-посадочной полосы какие-то перфорированные трубы небольшого калибра и, не понимая, зачем они, спросил об этом у полковника.

— А ты наблюдателен, — улыбнулся тот. Это — газовые трубы. Когда выпадает туман и невозможно ни сесть, ни взлететь, газовщики зажигают через эти трубы светильный газ. Пламя разгоняет любой туман, даже английский.

В районе Гастингса дислоцировались части особого назначения — английские коммандос из 1-го и 2-го полков СЭС — Спешл Эр Сервис — Специальной воздушной службы — французские и польские парашютные батальоны. «Почти свои ребята», — решил Виктор, поглядывая на маскировочные комбинезоны и красные береты десантников с крылатым кинжалом СЭС, которые они носили набекрень, над левым глазом.

С этого аэродрома нередко вылетали ночные самолеты «лизандеры» с членами команд с кодовым названием «Джедбург» — есть такой город в Шотландии. Возглавляли их интернациональные, англо-американо-французские тройки.

Шли почти непрерывные бомбежки немецких городов — днем прилетали американские «летающие крепости», ночью — английские «ланкастеры».

На всю жизнь запомнил Кремлев этот аэродром с коричнево-зелеными самолетами, старыми деревянными и кирпичными ангарами, латаными-перелатаными после немецких бомбежек.

«Был я здесь во время воздушной битвы за Британию, — сказал как-то полковник Кремлеву за ужином. — Немцы тогда крепко прижали англичан. Честно говоря, я боялся за исход этого сражения. Думаю, что британцев спасло только вторжение Гитлера в нашу страну, это отвлекло две трети всей его авиации. Далеко не все англичане сознают это». «А какая скорость у этого «Галифакса»?» — поинтересовался Виктор. «К сожалению, англичане используют быстроходные самолеты только днем, а тихоходные — ночью. И если дневной бомбардировщик «Москито» развивает скорость до 620 километров в час, то «Галифакс», как и «ланкастер» и «стирлинг», на двести меньше». «Н-да! — Кремлев даже присвистнул. — Четыреста двадцать, значит. А ночной «мессер»-перехватчик летает почти вдвое быстрее».

Погода немного улучшилась. К половине девятого вечера солнце наконец спряталось за Британскими островами. Было тепло, но ветрено.

Вылет должен был состояться в ночь на 9 мая. Прыгать Виктору пришлось ровно за год до Дня Победы.

В этот день адъютант генерала Эйзенхауэра капитан Гарри Батчер записал в своем дневнике: «Во время моего отсутствия гостем Айка за ужином был Аверелл Гарриман. Он подтвердил тот факт, что русские начнут большое наступление одновременно с нашим вторжением. Он привез свежую икру, которую обожает Айк. С тех пор мы пируем по-королевски, наслаждаясь икрой на поджаренных хлебцах а-ля Мельба. Тяжелая война».

Перед вылетом весь экипаж «Галифакса» — шесть человек во главе с командиром эскадрильи Вудсвортом собрался у трапа. «Вышибала» снабдил Виктора и шестерых других десантников несколькими таблетками от воздушной качки. Виктор взял их из вежливости, но глотать не стал.

Перед посадкой все парашютисты, или «джо», как их называли на своем жаргоне летчики РАФ (Королевских воздушных сил), перевели часы ровно на один час: с лондонского времени на берлинское.

Полковник Суслов по-братски обнял его, трижды крепко поцеловал.

Самолет помчался по гладкой взлетной дорожке из бетона мимо прятавшихся в темноте камуфлированных ангаров.

— Просьба не курить! — крикнул «вышибала». — Некурящий вагон! У вас разные сигареты, французские и немецкие, чтобы запах не выдал.

В голову лезли непрошеные и несвоевременные мысли, вроде той, что скорость немецких истребителей вдвое превышала скорость этого тихохода — «Галифакса».

С аэродрома Тенгмири до побережья Франции летели всего ничего, не успели оглянуться.

Сразу после прибытия в воздушное пространство Франции командир пятерки парашютистов достал из кармана банку с маскировочным кремом, вымазал им лицо и стал похож на черта. Последний из пятерки протянул банку Виктору, но тот лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. Он позавидовал им. Франция не Германия, пусть и оккупированная. Они и прыгнули вместе. Он остался один-одинешенек, если не считать «вышибалу» и летчиков, принадлежащих к числу долгожителей, — конечно, если повезет и самолет уйдет невредимым из-под зенитного обстрела, — тогда они останутся в самолете, вернутся на базу, хорошо поужинают, лягут спать в чистую, мягкую постель. Каждому свое.

Послышались глухие взрывы зенитных снарядов. Кремлев взглянул на светящийся циферблат немецких часов «Мозер». Все ясно: самолет летел над самым опасным участком трассы: над линией Зигфрида. А она была давно превращена гитлеровцами в главный пояс противовоздушной зоны «Запад». Геринг хвастался, что его зенитчики собьют любой вражеский самолет, летящий ниже 23 000 футов. Всего четыре минуты несся самолет по колдобинам и выбоинам разрывов, но эти минуты показались Кремлеву вечностью. Люки озарялись в призрачном свете прожекторов, вспыхивали по бортам разрывы. Но все же Геринг был посрамлен. «Галифакс» благополучно миновал опаснейшую зону, хотя в то время, надо сказать, союзная авиация порой несла ночью больше потерь, чем днем.

Прыжок «слепой»: никто внизу не ждет, не сигналит. Обстановка на земле неизвестна. Честно говоря, совсем не хотелось делать этот трудный шаг из самолета, шаг в неизвестность. Тем более что в бомбовом отсеке против ожидания так уютно и тепло.

Перед выброской «вышибала» подал кофе и сэндвичи, словно в авиалайнере, совершающем обычный пассажирский рейс: Лондон — Париж — Берлин. Сэндвичи не лезли в горло.

Виктор бегло ощупал карманы: власовские документы, пачки с 1500 рейхсмарками — все было на месте. Поверх власовской формы англичане зачем-то надели на него летный комбинезон, резиновый шлем, резиновые сапоги. Сколько раз он прыгал на своей земле безо всякого дополнительного обмундирования!

В половине третьего в иллюминаторе загорелся молодой месяц.

Над германской границей «Галифакс» стал исполнять пляску святого Витта, уходя от зенитного огня. Рейн внизу походил на ручеек жидкого серебра. С его берегов тянулись к самолету серебряные шарики трассирующих пуль.

От Тенгмири до Дармштадта всего два часа на «Галифаксе». На стандартный вопрос «вышибалы», не забыл ли он составить завещание, Виктор засмеялся.

— Ветер слабый, десять узлов, — объявил штурман.

Вдруг «вышибала» крикнул:

— Немец! «Мессершмитт»!

Все прильнули к иллюминаторам на правой стороне. И тот же «вышибала» с облегчением произнес:

— Слава тебе, господи! «Спитфайер»!

Это был английский истребитель, летевший домой, на запад. Он помахал крыльями в знак привета и исчез.

«Вышибала» прицепил карабинчиком к поясу прочную веревку с грузом — небольшим мешком, который, ударяясь о землю, не только служит якорем, но и предупреждает парашютиста, летящего в полной темноте, о близости земли.

Скорость снизилась. Зажглась красная лампочка над люком. Виктор встал и зацепил за трос вытяжной фал парашюта длиною в двадцать футов. До зоны выброски оставалось пять минут. Все как надо. «Вышибала» открыл трап. Внизу гудела черная ночь.

Вспыхнула зеленая лампочка. Пора!

Высота предельно низкая — четыреста футов. Лишь бы не подвел парашют!..

Виктор шагнул в зияющую и гудящую щель бомболюка, в черную вихревую бездну. Динамический удар — парашют раскрылся и повис на остром крае месяца…

Штурман не подвел, хотя выброска и была «слепой». Виктор приземлился близ леса в двух километрах от замка, в котором когда-то русский цесаревич Николай ухаживал за принцессой Аликс — будущей императрицей, закончившей, как известно, свой земной путь в подвале далекого Екатеринбурга.

Приземлившись он, согласно инструкции, несмотря на сильный ветер, быстро погасил парашют, который едва не повис на высоченной мачте высоковольтной линии, быстро, но без излишней суетливости, сбросил с себя подвесную систему парашюта, собрал камуфлированное шелковое полотнище; комбинезон, шлем, резиновые сапоги и все лишнее сунул в мешок. Затем, не теряя ни минуты, отыскал в лесу подходящую ложбинку, выкопал яму и сунул туда распухший мешок, аккуратно засыпал яму, забросал ее хворостом. Саперную лопатку бросил в пруд, в котором отражались всполохи близкой бомбежки, — как впоследствии он узнал, американцы бомбили танковый завод.

Как только взойдет солнце, сюда наверняка нагрянут гестаповцы, начнут шнырять всюду и обязательно отыщут его английскую экипировку. Но кто станет искать человека в форме поручика «Русской освободительной армии»!

Через два дня поручик РОА Виктор Крайнев явился в часть для прохождения дальнейшей службы.

В 6.00 по приказу Паттона со скрипом двинулся вперед Третий корпус, но контратака не получилась: помешали обычные препоны — взорванные мосты и забитые брошенной (своей же) техникой дороги, которые скромные бельгийцы строили вовсе не в расчете на будущие грандиозные баталии. Немцы ответили напористой атакой в

Бастони, показав, что их войско все еще немалого стоит. Паттон получил сведения из перехваченного немецкого приказа, что крауты собираются обойти с запада Люксембург и атаковать его. Он немедля выделил большие силы, чтобы вовремя парировать такой удар.

В ту же пятницу военно-морской адъютант Эйзенхауэра капитан Гарри Батчер записал в своем дневнике об одном «окопном туристе» из числа репортеров: «Некий широко известный и закаленный корреспондент, вернувшийся из зоны боев, заявил, что последует и далее, не переводя дыхания, до самых Соединенных Штатов, потому что немцы скоро будут в Париже, точно так же, как в сороковом году».

Это заявление как нельзя лучше передает атмосферу тревоги и уныния, царившую в те дни в Париже и Версале, где разместилась главная квартира верховного командующего союзных экспедиционных сил генерала Дуайта Эйзенхауэра, которого все, включая даже Рузвельта и Черчилля, называли просто Айк. В Париже был объявлен полицейский час для военнослужащих — военная полиция задерживала всех солдат и офицеров, появившихся на парижских улицах позже 20.00. Всех беспокоила потеря связи со штабом 1-й армии в Спа. Генерал Омар Брэдли сообщал, что готовится эвакуировать свой тактический штаб в Люксембурге вместе с радиостанцией. Генерал Паттон храбрился:

— Прекрасно! Пусть джерри шпарят до самого Парижа, а мы их потом отпилим под корень.

Разумеется, генерал Паттон считал, что остановить зарвавшегося врага может только его 3-я армия и что разгромить наступающих краутов надо до того, как им удастся забраться в неприступные бетонные казематы линии Зигфрида.

Эйзенхауэр был так потрясен арденнским сюрпризом немцев, что решил временно передать Монти командование двумя американскими армиями севернее прорыва. Одновременно он приказал 17-й авиадесантной дивизии американцев срочно прибыть в Бельгию, но нелетная погода задерживала эту дивизию в Англии. Плохая погода сковала мощную авиацию англо-американцев, прервала воздушную разведку на протяжении всей первой недели немецкого наступления. Наземные войска американцев медленно готовились к ударам по флангам наступавшей группировки. Из-за непролазной грязи танки, самоходки и автомашины могли маневрировать лишь по дорогам с твердым покрытием, а таких дорог не хватало.

Айк расположился в резиденции французских королей. Он вышел из народа, родился в Техасе, вырос в Канзасе, был ковбоем, котельщиком, играл за деньги в бейсбол, потом долго тянул армейскую лямку в мирное время без всякой надежды сделать блестящую карьеру. И вот он — главнокомандующий союзных армий в Европе!

Недруги Айка называли его «бумажным генералом», памятуя, что фактически он понюхал пороху впервые лишь два года назад в Тунисе. Генералы завидовали его фантастической карьере — ведь генеральские погоны регулярной армии он получил лишь во время войны. До войны семнадцать лет ходил в майорах и никогда не рассчитывал на быстрое продвижение. Злые языки утверждали, что на передовой он бывал крайне редко, зато любил в тылу забавляться конной ездой, бадминтоном, пинг-понгом, бейсболом, игрой в бридж, стрельбой по мишени из пистолета и уделял много времени своим двум шотландским терьерам — кобельку Текелому и сучке Кааки.

Любовница Айка Кэй, урожденная Кетлин Маккарти-Морро — смазливая ирландка лет тридцати с хвостиком, бывшая статистка в кино и модельерша — рядовой британской вспомогательной территориальной службы. Она была «разведенкой», но успела до Айка обручиться с каким-то янки полковником, позднее погибшим в Тунисе. Ценя ее преданность, Айк собирался сделать ее своей официальной женой и даже написал о своем намерении в военное министерство генералу Маршаллу, но тот отчитал его, заявив, что эта связь может стоить ему карьеры. Черчилль тоже был озабочен, как бы слух об амурных делах Айка не дошел до немецких ушей, особенно до лопоухого Геббельса.

Генерал Гэйвин, как и большинство американских генералов, не одобрял увлечений Айка, считая, что человек с его положением не имеет права на личную жизнь. О Кэй ходило немало сплетен. Наверное, она сильно досаждала генералу.

После войны Кэй Саммерсби написала в 1948 году книгу «Эйзенхауэр был моим боссом» о том, как служила Айку, а затем приняла с его помощью американское гражданство и перевелась в звании капитана в Женский армейский корпус. В этой первой книге она еще не касалась интимной стороны их отношений. Только в 1976 году, незадолго до своей смерти, она решилась выпустить печальную книгу под откровенным названием: «Незабываемое: моя любовная связь с Дуайтом Д. Эйзенхауэром».

Когда до Айка доходили разговоры, что он, как и в бейсболе, полупрофессионал в военных делах, он с усмешкой говорил: «В этом мире любитель превосходит профессионала только в двух профессиях — в военной стратегии и проституции».

В первые сорок восемь часов после начала прорыва Моделя (в американской прессе этот прорыв называли наступлением Рундштедта) Айк распорядился устроить полное «затемнение» для прессы и радио, то есть запретил передавать какую-либо информацию о ходе германского наступления. Это еще пуще растревожило публику в Штатах, особенно родных и близких американских солдат и офицеров в Европе. Репортеры подняли неслыханный шум, требуя отменить запрет. Но их не пускали к Айку, окруженному в Версале собственной секретной службой и военной полицией.

Айк и сам понимал, что ему не хватает военного опыта, хотя перед самым этим проклятым наступлением получил от президента эмигрантского правительства Польши в Лондоне Владислава Рачкевича высший военный польский крест «Виртути милитари», равный первейшей американской награде — Почетной медали Конгресса. Он не переставал удивляться своему взлету: путь от подполковника до пятизвездного генерала (высшего чина в Армии США) он проделал — подумать только! — за три года, три месяца и шестнадцать дней! В конце концов, разве это не важнее проигрыша пяти фунтов стерлингов фельдмаршалу Монтгомери, который 11 октября прошлого года поспорил с ним, Айком, что война не кончится к рождеству сорок четвертого. Но ведь и Монти не ждал удара Моделя — он даже просил Айка отпустить его на рождество в Англию, к сыну.

И вот рождество на носу, а приходится прятаться в Версале, в семнадцати километрах от Парижа, в королевском дворце Людовика XIV. Парки Большого и Малого Трианона кишат полицией, которой за каждым деревом и фонтаном мерещатся вооруженные до зубов диверсанты.

Как сообщили Айку, 19 декабря офицер разведки допросил схваченного ночью в Льеже немца из бригады Скорцени. Немец всполошил всех, заявив, будто люди Скорцени намерены пробраться в Версаль, чтобы убить Айка. Он назвал даже явку для встречи этих злоумышленников со своими парижскими сообщниками в знаменитом «Кафе де ля Пе», чтобы уточнить детали охраны верховного командующего во дворце Бурбонов. Затем «язык» признал, что еще сто пятьдесят головорезов имеют задание убить крупнейших американских генералов. Некоторые из них путешествуют в машинах с «пленным» немецким офицером в полной форме, которого они якобы везут в штаб. Это отпетые парни, вооруженные, помимо всякого оружия, еще и пузырьками с кислотой, чтобы ослеплять всех, кто попытается задержать их. Кроме того, на вооружении у них имеются новые ручные гранаты, выстреливаемые из специального пистолета. Едут они на «джипах», на штабных и разведывательных машинах. О танках он умолчал. Некоторые из них приземлились в зоне 1-й американской армии на парашютах.

Айк в самых крепких солдатских выражениях крыл свою разведку, проворонившую создание танкового кулака Моделя в Арденнах. Надо думать, разведчики 1-й армии ни слова не сообщили ему о предупреждении, поступившем накануне прорыва от некоего «поручика РОА».

Как сообщил Айку Черчилль, не меньше его встревоженный арденнским блицем, британское правительство решило призвать в армию еще четверть миллиона военнообязанных мужчин.

Вечером части 82-й воздушно-десантной дивизии отбивали атаки врага, наступавшего с двадцатью пятью танками с юга. Крауты взяли местечко Жубевиль. Гэйвин рапортовал командованию, что он отражал атаку бригады «Фюрер Беглейт» — «Конвоя фюрера».

В ночь на 23 декабря команда саперов майора Ли из 325-го полка полковника Чарлза Биллингси взорвала мост под местечком Пти-Ланглир.

На другом участке полк контратаковал краутов.

Был взят в плен адъютант полка СС с приказом 2-й дивизии СС следовать через Вербомонт на Льеж.

Первые дни и ночи были самые трудные. Из леса невозможно было высунуться: все деревни заняты немцами. На дорогах — почти непрерывное движение больших колонн. Шли на запад — значит, наступление продолжалось. Все время стояли туманы. Только на шестой день очистилось небо, выглянуло солнце, и с самого раннего утра в воздухе появились не десятки, а сотни американских самолетов, истребителей, бомбардировщиков, разведчиков. Правда, теперь Виктору и Худу пришлось уйти поглубже в лес — немецкие солдаты во время частых бомбежек лесных дорог разбегались по лесу, спасаясь от бомб. Осторожнее пришлось обращаться и с костром.

В первый же день в лесу кончилась единственная плитка шоколада, которую проглядел в кармане у Эрика СС-унтерштурмфюрер.

В предрассветный час 2-я дивизия СС «Дас Рейх» послала в атаку 4-й танковогренадерский полк, поддержанный батальоном артиллерии, «тиграми» и «пантерами». Американцы с трудом отразили эту атаку, но им не удалось устоять перед второй атакой врага. Их позиции выдавал танкистам-краутам выпавший днем снег.

К вечеру через позиции 82-й дивизии отошли потрепанные части 7-й и 9-й танковых дивизий, отступившие из Сен-Вита.

Американцы продолжали отступать. Отводили свои войска 7-я танковая дивизия, 9-я танковая, 112-й полк 28-й пехотной дивизии, остатки 106-й дивизии.

В 6.25 был снят со своего поста генерал Боб Хасброук, так и не дождавшийся подкрепления. В 18.53 он получил обратно свою дивизию. Вот какой кавардак творился в штабе 1-й армии США у генерала Ходжеса.

Но генерал-майора Джонса, снятого с поста командира 106-й пехотной, никто не думал восстанавливать. Этого кадрового командира ждала позорная отставка за каких-то несколько месяцев до победы.

Генерал Гэйвин считал увольнение Джонса ошибкой. В британской армии, уверял он, за битого двух небитых дают. Этакая нерасчетливость в обращении со старшими командирами грозит деморализовать весь офицерский корпус.

Стремясь поддержать дух своих солдат, Айк направил специальные послания генералам Ходжесу и Симпсону и их армиям.

«Враг предпринял свое наивысшее усилие, чтобы вырваться из того отчаянного положения, в которое вы поставили его своими блестящими победами летом и

осенью. Он яростно дерется, чтобы отобрать все завоеванное вами, и не останавливается ни перед каким предательским маневром, чтобы обмануть и убить вас. Он все поставил на карту, но уже в этом сражении ваша беспримерная доблесть сделала многое, чтобы сорвать его планы. Перед лицом вашего испытанного мужества и стойкости он понесет полное поражение.

Но мы не можем довольствоваться лишь отпором ему.

Вырвавшись из своих долговременных укреплений, враг предоставил нам возможность превратить его азартную авантюру в самое тяжкое его поражение. Поэтому я призываю каждого бойца, каждого союзника подняться к новым высотам мужества, решимости и энергии. Пусть каждый будет одержим одной только мыслью: врага надо уничтожать на земле, в воздухе, повсюду. Убей его!

Объединенные этим стремлением и с нерушимой верой в то дело, за которое мы воюем, мы, с божьей помощью, пойдем вперед к нашей величайшей победе!»

Генерал-фельдмаршала Карла Рудольфа Герда фон Рундштедта нацистская пресса называла «фельдмаршалом, который ни разу не проиграл ни одного сражения». Когда власовская газета «Доброволец» повторила этот титул, Кремлев неосторожно заметил редактору:

— Гитлер снял Рундштедта с поста за то, что он, командуя группой армий вермахта «Юг», сдал Ростов-на-Дону. Это вам, господин редактор, прекрасно известно. Теперь Рундштедт сдал Нормандию англо-американцам. Выходит, его били на двух фронтах. Зачем же мы с вами его расхваливаем?

— Потому что, молодой человек, — строго ответил редактор, — мы с вами призваны заниматься не историей, а пропагандой. Пропагандисту нет дела до истории.

У русского, к счастью, нашелся неполный коробок спичек с имперским орлом на этикетке. Ввели строжайшую экономию спичек — с одной разжигали костер. Подолгу, часами, ходили взад-вперед под соснами, чтобы согреться ночью, когда жечь костер было особенно опасно. Спали в построенном в густом подлеске шалаше, подложив под себя еловый лапник, по очереди: сначала два часа — один, потом — другой. Важно было не обморозиться. Тяжелое обморожение мучительнее всякой раны. Русский научил американца расстегивать ботинки и наполовину приспускать их с ног — так было гораздо теплее да и кровь не застаивалась в ногах. Сам он был в коротких, подбитых гвоздями вермахтовских сапогах.

— Хорошее у вас имя, — сказал американец. — Вы знаете, что оно означает?

— Виктор? А как же! Победитель.

Воды в лесу они не нашли. Жевали снег или пили воду, капавшую в портсигар Виктора с сосулек, висевших на деревьях с южной стороны.

Курево — немецкие сигареты «Юнона» — у Виктора кончилось на второй день.

Часто валил мокрый снег.

— Три фута! — удивленно проговорил Эрик, измерив глубину снега в лесу. — У нас в Бедфорде, штат Пенсильвания, это редкость, но бывает и побольше.

Эрик оптимистически оценивал обстановку:

— Это наступление Гитлера в Арденнах — сплошная авантюра. Еще кайзеровский начальник Генерального штаба Альфред Шлиффен разработал удар по северному флангу французов через Арденны и Бельгию. Потом эту идею успешно использовал в 1940 году нынешний фельдмаршал фон Манштейн, бросив танки через бездорожье Эйфеля и леса Арденн, которые французы считали непроходимыми для танков. Немцы всегда выигрывали сражения, но проигрывали войны. А теперь и силы у Гитлера не те. Вы их порядком перемололи на Востоке.

Они уже многое рассказали друг другу о себе. Эрик поведал все мало-мальски важные события из своей короткой биографии, и Виктор тоже рассказал о себе что мог. Родился он в Одессе двадцать три года тому назад. Жил и учился в Москве. После школы пошел в педагогический институт на факультет иностранных языков…

Слушая рассказы Кремлева о боях-походах, Эрик удивлялся его везучести.

— А ведь ты, Вик, ходячее исключение из теории вероятности. Согласно этой теории, тебе уж давно положено подпирать снизу ромашки, как выражаются крауты.

— Признаться, — отвечал Кремлев, — и я начал удивляться своему военному счастью уже после первого задания в тылу врага. Но после одной серьезной раны уже, увы, не считаю себя завороженным от пули.

Рассказывая о том, что ему пришлось пережить в первые часы неожиданного наступления немцев, Худ сказал Кремлеву:

— Вот когда я понял, как прав был наш армейский капеллан-католик Билли Кюммингс, когда он произнес исторические слова: «В окопах не бывает атеистов». Впервые с детских лет взмолился я господу богу, хотя с детства не ходил в церковь. А ведь мои родители — набожные пресвитерианцы, потомки шотландских пуритан.

— А я — атеист, — сказал Кремлев. — Мои родители раз и навсегда порвали с русской православной религией сразу после революции… И я о боге — есть он или нет — думал очень мало. Только раз мне захотелось призвать его на помощь — а вдруг он все-таки есть. Это было в партизанском лесу, в болоте, где я лежал целые сутки один, тяжело раненный немецкой разрывной пулей в ногу, и истекал кровью. Но, помню, сказал себе: «Не трусь, не будь предателем, не молись!»

— Ты и в самом деле большевик? — спросил Худ. — Наверное, все русские разведчики — большевики?

— Я ж отвечал вам на допросе: комсомолец я.

— А я считаю себя демократом джефферсоновского толка.

Скоро дошло дело и до заветных фотокарточек Эриха. Виктора поразило, что некоторые из них были цветными, — таких фотографий он еще не видел. Вот жена Пегги, или просто Пег, сокращенно от Маргарет…

— Никакой логики, — покачал головой Виктор. — Впрочем, и у нас произвели Женю от Евгения, Лешу от Алексея, Дуню от Евдокии…

— Вот это сын Эрик Худ-третий — пять лет. Вот дочь Пэм — три годика…

— Почему «третий»? Он что, король, твой сын?

— Наследный принц Соединенных Штатов, — засмеялся Эрик. — У нас так принято. Мой отец — Эрик Худ, я Эрик Худ-второй, а мой сын — Эрик Худ-третий.

Сын стоял в индейском костюме, с перьями на голове, на роликах, с игрушечным луком в руках.

— Пег называет его херувимчиком. Правда похож?

Виктор не сразу понял Эрика. Слово «херувимчик» не входило в его активный лексический запас.

— Правда, — сказал он, вспомнив значение слова. — Вылитый купидон! И с луком!

— Подрастет, отдадим в военную школу в Вэлли-фордже. По стопам деда и отца пойдет. — Эрик закурил новую сигарету. — Солдат до мозга костей, отец мечтал и из меня сделать солдата. Нашим домом он командовал как казармой, ввел строжайший режим дня. Весь дом был украшен реликвиями трех войн, в которых он участвовал. Одной из этих реликвий являлся и старый денщик отца. А в саду под мачтой со звездно-полосатым флагом стояла маленькая пушка, привезенная отцом из Мексики, где он воевал рядом с Паттоном. Спуская флаг и объявляя отбой в минуту солнечного заката, он палил холостым зарядом из этой пушки, невзирая на жалобы соседей. Еще до школы отец учил меня стрелять в нашем домашнем тире. И грамоте я учился по военным книгам — других отец не читал. Он хотел, чтобы после школы в Вэлли-фордже я непременно пошел в академию в Вест-Пойнте…

Эрик протянул русскому еще одну фотографию.

— Моя жена Пег. Мы стоим с ней на лестнице вест-пойнтовской церкви. Нас сняли по традиции сразу после венчания. Медовый месяц мы провели в Калифорнии — Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Голливуд…

— Красивая женщина. Могла бы сниматься в Голливуде.

— О, спасибо!

Пег и в самом деле была хороша в своей фате. И улыбка американская. Все тридцать два зуба напоказ. Плюс десны. Как на рекламе зубной пасты.

— Спасибо. А вот мы на крыльце отцовского дома в Вирджинии. Все соседи — офицеры. Рядом — клуб армии и флота в Вашингтоне. Если офицеры служат где-то, то они сдают дома только офицерам. А тут мы стоим у нашей машины — «Меркурий» сорокового года — в Филадельфии. У отца был «паккард» тридцать девятого. Потом сбылась его мечта — он купил в сорок втором «линкольн». У тебя есть дома машина?

— Я даже не знаю ни одного частного автомобилевладельца.

— О, автомобиль — это прекрасно! А вот мы все в отцовском домашнем баре. Тогда мы еще не были в ссоре. Все смеются. Помню, отец произнес по-французски свой обычный тост в мужской компании, тост наполеоновской кавалерии: за красивых женщин, прекрасных лошадей и их наездников!

— А кто этот негр в белом смокинге?

— Бармен. Он мог быть и белым, но мой отец, как и большинство наших генералов, с Юга, из-под Атланты, штат Джорджия.

— А почему ты поссорился с отцом?

— Из-за вас. Из-за тебя.

— Как так?

— Из-за второго фронта. Отец, старый республиканец, сослуживец генералов Макартура и Эйзенхауэра, был до войны изоляционистом, считал, как Вильсон в тысяча девятьсот четырнадцатом году, что наша страна и в мыслях, и на словах, и на деле должна быть нейтральной, держаться в стороне от мировой войны. Он не хотел, чтобы его сын и другие американские парни погибали снова в Европе. В тридцать девятом девяносто процентов американцев стояло за нейтралитет, но восемьдесят процентов желало победы союзникам — Англии и Франции. В сороковом все ждали, что Англия вот-вот проиграет войну. Я еще тогда хотел пойти добровольно в Королевскую канадскую авиацию или британскую армию, но отец не отпустил меня, заставил учиться до конца в Принстоне. А я бредил Хемингуэем, мечтал пойти по его стопам — ведь молодой Хем добровольно пошел на войну с кайзером. А чем я хуже его? Только тем, что не пишу романов.

Поговорили о Хеме. Эрик был в восторге от того, что Виктор читал Хемингуэя, со знанием дела судил о его произведениях. Ведь далеко не все офицеры дивизиона читали Хема. Нет, это просто поразительно, что в России любят и знают Хемингуэя!

Много спорили о ленд-лизе — программе помощи. Виктор ценил вклад Америки в военные усилия союзников, но не склонен был преувеличивать значение ленд-лиза. Спорили о предвоенной англо-американской политике поощрения Гитлера, о советско-германском пакте, о нежелании Рузвельта и особенно Черчилля открыть второй фронт в сорок втором году, как было на словах обещано Советскому Союзу.

— Если бы вы открыли второй фронт на два года раньше, — убеждал Виктор, — это не только спасло бы жизнь миллионам моих земляков, но сохранило бы и вашу кровь. Тогда у Гитлера не было почти никакой обороны на западе, основные армии были скованы на Восточном фронте, не было и ракет. Вы понятия не имеете, как нам было трудно в сорок втором под Сталинградом.

— Да, но у нас не хватало специальных судов для высадки, а неудачная пробная высадка в Дьеппе в сорок втором… Да и Черчилль совал палки в колеса. Против ленд-лиза в США выступали могущественные силы. Сенатор Бэртон Уиллер заявил, что ленд-лиз похоронит каждого четвертого американского парня. Наш национальный герой — летчик Чарлз Линдберг, друг отца, выступал в сенате против ленд-лиза.

И в этот и последующие дни Эрик часто вспоминал свою Америку и больше всего говорил про Принстонский университет. Он был ярым патриотом своего Принстона.

— Наша альма-матер поменьше Гарварда и Йейла, немногим более двух тысяч трехсот студентов. Мой отец всегда был поклонником президента Вудро Вильсона, а Вильсон учился в Принстоне. Красивый городок в штате Нью-Джерси. У нас работал Эйнштейн и родился наш великий поэт Уитмен. Признаться, когда я начал учиться в Принстоне, я верил, что самое главное дело на свете — это регби.

Если в Вэлли-фордже Эрик жил по строгому уставу, неуклонно следуя жесткой отцовской воле и военной дисциплине, то в колледже он впервые расправил крылья, научился думать самостоятельно и восстал против авторитетов. Декан Принстонского университета Крисчен Гаус, черствый педант, прославился тем, что одним из первых в академическом мирке Америки призвал к полному забвению гуманитарных наук на все время войны. Пусть, мол, молчат музы, пока гремят пушки. Это никак не устраивало Эрика, которому пришлось выдержать целое сражение с отцом, непременно желавшим, чтобы сын шел по его стопам, а это означало поступление в Военную академию США в Вест-Пойнте на берегу Гудзона. И вот — из огня да в полымя. Изволь снова заниматься муштрой в Учебном корпусе офицеров резерва, а не слушать лекции и читать книги в аудитории и библиотеках и отдавать свободное время любимому регби. Впрочем, регби долгое время продолжало стоять у него на первом месте.

С этого и начался у Эрика спор с деканом Принстона, и вскоре спор этот захватил все студенчество, а также интеллектуалов и антиинтеллектуалов, «низколобых» и «яйцеголовых». «Знакомство с Платоном, — заявил декан Гаус, — не делает человека хорошим солдатом». В пику декану Эрик подготовил свой первый серьезный доклад, опровергая Гауса и доказывая, что именно Платон учил людей сознательно служить своему обществу и защищать его, утверждая, что воин может стать истинно мужественным и справедливым, лишь обладая четким пониманием идей мужества и справедливости, что во главе государства и войска должны стоять не случайные политики, тираны и солдафоны, а философы-правители и военачальники, что все граждане должны служить государству как в дни мира, так и в дни войны. Декан назвал этот доклад верхом абитуриентского недомыслия («Невежество смело!») и попыткой повернуть ход истории в сторону потребительского коммунизма Платона. Другие преподаватели ухватились за слово «коммунизм», и Эрику совсем пришлось бы плохо, не будь он генеральским сынком.

Словно ударом в спину было для Эрика заявление знаменитого философа Джорджа Боаса из университета в Балтиморе: «Если войну выиграет подготовка людей в тригонометрии, физике и химии, то, ради бога, давайте забудем о нашем искусстве, нашей литературе и нашей истории и займемся всерьез тригонометрией, физикой и химией».

И вдруг всю страну облетели слова Уэндела Уилки, республиканского кандидата в президенты: «Гуманитарные науки, говорят нам, — это роскошь… Мужчины и женщины, посвящающие себя этим наукам, не должны чувствовать себя ниже или хуже командира торпедного катера или водителя танка… Сохранение нашей культуры не является излишеством — за нее-то мы и сражаемся…»

Между прочим, перед выборами в филадельфийском зоопарке умерла слониха Лиззи — отец Эрика был в отчаянии, ведь слон — символ республиканской партии. И что вы думаете? Республиканцы с треском проиграли — в третий раз победил Рузвельт!

Спор между тем разгорался. Во всех колледжах появились группы сторонников двух противоположных мнений. Эрик оказался лидером одной из таких групп, хотя по-прежнему предпочитал регби. Газеты сообщали, что гуманитарные науки, вопреки Уилки, пришли в такой загон, что Бертран Рассел, не найдя работы в университетах страны, вернулся в свою родную Англию.

Когда Гитлер напал на Советский Союз, многие американцы поняли, что Гитлер обрек себя на поражение. Америка получила необходимый ей выигрыш во времени. Даже если Гитлер победит Россию, у него уйдет на это от шести месяцев до года, а за это время Америка успеет вооружиться. Но газета «Нью-Йорк пост» писала: «Понадобится самое большое чудо за все времена после того, как была написана Библия, чтобы спасти красных от полного поражения в кратчайший срок».

Опросы общественного мнения в стране показали, что подавляющее большинство американцев хочет, чтобы Россия победила Германию. Однако лишь каждый третий американец верил, что Россия сумеет одержать эту победу. Экс-президент Герберт Гувер протестовал против любой помощи большевикам, но Рузвельт заявил, что оборона Союза Советских Социалистических республик имеет жизненно важное значение для обороны Соединенных Штатов. Для начала президент ассигновал в помощь России миллиард долларов. Вскоре конгресс отменил акт о нейтралитете. Американские корабли теперь могли доставлять военные грузы в советские порты. Страна переживала военный бум. Все зарабатывали бешеные деньги. Группа Эрика ратовала за помощь европейским беженцам, возмущалась бесчеловечным отказом иммиграционных властей пустить в страну беженцев-евреев, прибывших на пароходе «Сент-Луис», которому пришлось вернуться в Гамбург! По новым правилам Америка разрешала въезд лишь четырем тысячам беженцев в месяц, причем лица, имевшие близких родственников в Германии, не допускались вообще. Иностранцам всюду отказывали в работе. Говорили, что Нью-Йорк наводнен беженцами из Европы, — на самом деле они составляли менее одного процента его населения.

К стыду и возмущению Эрика Худа, известный профессор Принстона Эдвард Мид Эрл, знаток международной политики, публично заявил, что первая волна нацистского нашествия примет обличие беженцев. Писательница Дороти Томпсон призывала к отмене на период войны билля о правах, доказывая, что Гитлера привела к власти веймарская демократия. ФБР сняло отпечатки пальцев у всех рабочих оборонной промышленности, ввело подслушивание телефонных разговоров. Американская федерация учителей исключила филиалы в Нью-Йорке и Филадельфии за «коммунистическое влияние». Осенью 1941 года газетная гильдия вывела из своего состава «коммунистов и попутчиков».

Студенты до хрипоты спорили: какую демократию защищает Америка? Неужели ту, что оставляла без работы от девяти до шестнадцати миллионов американцев?! Эрик и его друзья требовали, чтобы Америка стала демократической не на словах, а на деле.

Как-то само собой так получилось, что постепенно группа Эрика втянулась в борьбу, поднимавшуюся вокруг открытия второго фронта. Группа примкнула к Комитету защиты Америки путем помощи союзникам. Первым актом группы был протест против увольнения профессора в колледже Нотр-Дам, выступившего за открытие второго фронта, за большую помощь России. Затем она поддержала студентов университета Корнелла — добилась введения курса лекций о Советской России. Но вскоре влиятельные круги заклеймили руководителей университета,

удовлетворивших требование студентов, как «коммунистов и попутчиков», уволили их, закрыли курс.

Кое-где Американский легион публично сжигал «красные» и «розовые» книги и учебники. Все выше поднимали голову ультраизоляционистские студенческие организации, связанные с двумя главными организациями изоляционистов в стране: «Америка прежде всего» и «Никаких иностранных войн», в которых прекрасно знали и почитали генерала Эрика Худа. Однако и генерал Худ считал, что ультраизоляционисты зашли слишком далеко, заявив во время битвы за Британию, что всем следует молиться о победе Гитлера, так как только это не втянет Америку в бойню.

Национальный герой Америки Чарлз Линдберг договорился до такого чудовищного заявления: «Война против Гитлера — ошибка, войну надо вести на Востоке».

Честно говоря, американская публика считала, что Советский Союз будет быстро побежден Гитлером. Страсти накалялись. Группа Эрика и другие студенты, стоявшие за дело союзных держав, пикетировали преподавателей-изоляционистов, а студенты-изоляционисты бойкотировали профессоров, стремившихся послать их «на бойню». Кипели тысячные демонстрации «за и против вступления в войну». Суперзвезда стриптиза Джипси Роуз Ли раздевалась в пользу Британии. Арестанты в тюрьме Уолла-Уолла давали концерты в пользу Британии. Администрация, проявив большую на этот раз дальновидность, чем студенчество, медленно, но верно шла к войне и, понимая это, направляла все большие ассигнования захиревшим за годы Великой депрессии высшим учебным заведениям, добиваясь военизации учебной программы. Все большее число студентов вовлекалось в летные курсы, но Эрик, хороня давнюю свою мечту, погубленную волей отца, теперь уже оставался верен артиллерии. Он радовался, когда все важнейшие университеты взялись за научноисследовательскую работу в разных военных областях, Принстон избрал баллистику, и он, Эрик, будущий бакалавр искусств, довольно глубоко изучил законы полета артиллерийских снарядов.

И все же, к чести молодежи Америки того времени, следует признать, что непрерывно возраставшая угроза завоевания мирового господства гитлеровской Германией заставила ее одуматься, осознать страшную опасность, нависшую над страной. Об этой опасности со всей откровенностью говорил президент Рузвельт. С каждой гитлеровской победой изоляционисты стали толпами перебегать к своим вчерашним противникам, соперникам в бесчисленных потасовках. Любо-дорого было посмотреть на этих «изоляционистов» и «пацифистов» на занятиях штыковым боем и рукопашной! Гарвард и тот отменил летние каникулы. К декабрю 1941 года уже 60 тысяч пилотов-студентов получили летные права. Девушки-студентки становились автомеханиками, водителями санитарных машин, почтовыми цензорами. Неумолимо надвигался Перл-Харбор.

— Мы знали, что война будет нешуточная.

— Легко вам говорить, — возразил Виктор, — когда на вашу Америку не упало ни одной бомбы, ни одного снаряда.

— Это неверно, — заявил Эрик. — Японцы посылали против нас воздушные шары. С одного шара сбросили бомбу, которая убила близ города Блая, штат Орегон, шесть человек, выехавших на пикник. Пятеро из них были детьми. Я видел их фотографии. Только эта японская бомба пролила кровь на моей родине.

— Н-да! — только и сказал русский.

Для генерала Эрика Худа Перл-Харбор был чудовищным ударом.

— Помню, в тот день у отца были сумасшедшие глаза и всклокоченные волосы. «Боже правый! — повторял он. — «Великая тихоокеанская война»!» Так называлась книга англичанина Гектора Байуотера, изданная еще в двадцатые годы. В этой книге японцы нападают на наш флот в Перл-Харборе! На Гуам и Филиппины! Это был точный прогноз первого удара! Мы не вняли этому предостережению и за это погибнем!..

Когда Соединенные Штаты объявили войну Германии, генерал Худ-старший послал министру рапорт с просьбой взять его обратно на военную службу, и военный министр, зная, что генералы в Америке на дорогах не валяются, немедленно призвал его на действительную службу. Генерал написал мне короткое письмо, сообщив, что выезжает в Вашингтон, где будет служить в военном министерстве. «Надеюсь, всякие объяснения между нами излишни. Я по-прежнему считаю, что был прав, но мне не удалось уберечь мою нацию от этой войны. Теперь мы должны защищаться и нападать. Но воевать мы должны не за союзников — пусть они сами таскают каштаны из огня, а за добрые старые Соединенные Штаты… Так или иначе, мы сейчас, сын мой, в одном строю…»

Все газеты славили теперь мужество Красной Армии, но Принстон вслед за Гарвардом и Дартмутом отказался заслушать выступление выпущенного из тюрьмы руководителя Компартии США. Эрик и его группа осудили это решение, но ничего не могли поделать. Идеологическая борьба продолжалась и в союзном лагере. Однако декан Гаус взирал уже не столь грозно и осуждающе на «леволиберального» Эрика Худа-второго. Теперь все было поставлено в Принстоне на военную ногу: абитуриентов отбирали армия и флот, за их обучение платило государство, казенные деньги заполнили университетскую казну. Принстон, как и другие важнейшие университеты, стал фактически военной академией. Власти планировали выпустить за войну около миллиона офицеров из колледжей. Без всей этой перестройки они не могли бы создать настоящую современную армию.

Казалось, отношения с отцом вот-вот наладятся, но этого не случилось из-за русских. Генерал писал сыну, что полностью согласен с заявлением сенатора Гарри Трумэна в «Нью-Йорк таймсе»: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают друг друга как можно больше…» После этого Эрик не писал больше отцу. И вскоре бакалавр искусств второй лейтенант Эрик Худ-второй отправился на маневры со своим дивизионом в Северную Каролину, в Форт-Брагг, близ городка под названием Фейетвилл… Потом — переезд через океан в Англию, вторжение в Нормандию…

— В последнее время я много говорил с немцами, с власовскими офицерами, — задумчиво сказал Виктор, когда Эрик умолк. — У всей фашистской своры только одна надежда — на развал антифашистской коалиции. И нынешнее их контрнаступление, будь уверен, только на это и направлено.

— Не знаю, может, я, как артиллерийский офицер, — ответил Эрик, — больше разбираюсь в законах действия пороховых газов в канале орудия, только считаю — мы должны думать сейчас о том, что нас объединяет, а не о том, что разъединяет. Знаю, у сенатора Трумэна немало сторонников, а Черчилль — прожженный антикоммунист и старый мастер таскать каштаны чужими руками из огня. Но не появятся ли у вас сейчас люди, которые захотели бы, чтобы англо-американцы и немцы обескровили друг друга? Довольно, скажут, мы повоевали, пусть теперь и англо-американцы горя хлебнут. Давай, мол, подождем, а потом без труда прихлопнем Гитлера и всю славу победы заберем себе!..

— Мы всегда были и будем верны союзническому долгу! — почти крикнул Виктор. — Мы не Трумэны! Вот увидишь!

Прения сторон едва не привели к международному инциденту. За время спора союзники протоптали от шалаша к просеке целую траншею в снегу.

— Ну ладно! — желая прекратить спор, сказал русский. — Третий день не евши. Как говорил один мой знакомый, голод и волка в деревню гонит!

По дороге они стали свидетелями воздушного боя. Сначала высоко над лесом появилась «летающая крепость», и Эрик, увидев свой бомбардировщик, с гордостью произнес:

— Бэ-двадцать девять! Чудо нашей авиации.

Тут же из-за облаков появился реактивный истребитель с черными крестами в желтых обводах, и Виктор сказал:

— Эм-двести шестьдесят два. Реактивный истребитель. Гитлеровская новинка. Их всего около восьмидесяти штук, и руководит соединением известный ас генерал-лейтенант авиации Адольф Галланд, бывший генерал-инспектор истребительной авиации Люфтваффе. Почти все летчики в соединении — кавалеры Рыцарского креста с разными довесками, то есть дважды и трижды кавалеры этого высшего ордена: Штейнгоф, Люцов, Баркхорн, Крупински… Последний цвет гитлеровских ВВС.

Не успел он договорить, как истребитель сбил «летающую крепость» над Арденнским лесом и полетел дальше, за новой добычей.

— Невероятная скорость, — вздохнул Виктор, — восемьсот километров в час. Удалось добыть много дополнительных интересных данных об этой новинке, да нет связи. Придется съездить под Брюссель, выкопать рацию или здесь найти…

— Ты просто фантазер! — усмехнулся Эрик. — Рация — не шишка на елке!

Выйдя на просеку, Виктор сказал:

— Шагай первым! Я буду идти сзади, след в след. Ведь у меня немецкие сапоги — их следы в лесу не вызовут подозрений.

Виктор неплохо знал местные дороги — отступал по ним с немцами осенью после вторжения союзников. Дороги узкие, извилистые, хоть и с хорошим твердым покрытием, но сильно разбитые гусеницами панцирных дивизий. В те осенние дни отступления американцы непрерывно бомбили все пути, обстреливали немецкие войска из пулеметов, а холмы вокруг были слишком круты, даже обрывисты — трудно было скрыться в лесу. И теперь вдоль дорог и просек виднелись обгорелые и ржавые останки «кубельвагенов», бронетранспортеров, «фердинандов». Многие дороги немцы, отступая, сами завалили спиленными соснами.

Недалеко от шоссе Виктор и Эрик набрели на припорошенный снегом ручной пулемет — БАР. Тут же лежали коробки с пулеметными лентами. Угадывались под снегом также и восьмизарядные американские полуавтоматические винтовки.

— Наши «львы» бросили, — мрачно заметил Эрик. — В этом лесу, наверно, целый арсенал можно собрать! Что бы сказали налогоплательщики в Штатах, увидев такую грустную рождественскую картинку!

— Есть у этой картинки и хорошая сторона, — улыбнулся Виктор. — Это оружие мы надежно припрячем. Сгодится для нашего партизанского отряда.

— Какой отряд, Виктор! Фантазер ты несчастный!

— Да, верно, названия у него еще нет. Назовем его так: Особый летучий арденнский партизанский отряд имени советско-американского братства по оружию.

— Ничего, но слишком длинно, пожалуй. Надо покороче: отряд имени Айка и Джорджи.

— Айк — это Эйзенхауэр, но кто такой Джорджи?

— Джорджи Жуков. У нас очень уважают маршала Жукова.

— У нас тоже. А этой штукой ты умеешь пользоваться?

— БАРом? А как же! Могу разобрать и собрать его с завязанными глазами. Тридцатый калибр. Вес — шестнадцать фунтов. Автоматически выстреливает более пятисот пуль в минуту. В каждой дивизии у нас четыреста двенадцать таких автоматических винтовок. По одной и более в стрелковом отделении. Эрик, смахнул снег с БАРа.

— Отработать бы затраченные на меня деньги. Солдат мирного времени всегда ест больше, чем он стоит. Так говорил доктор Джонсон.

— Джонсон?

— Да, Сэмюэл Джонсон, был такой английский писатель. Знаменитый писатель. Восемнадцатый век. Босуэлл о нем книгу написал.

— Наш Куприн говорил то же самое об армии мирного времени. Я сам не из кадровиков. Доброволец. С первых дней войны окопы копал. Шестнадцатого октября сорок первого пошел в разведку.

— Куприн? Не слыхал. Шестнадцатого октября? Какая-нибудь особая дата?

— И да, и нет. Вам этого не понять.

«Вам этого не понять». Он все больше поражался той огромной пропасти между ними — понятиями, взглядами, привычными ассоциациями. Общий язык — в данном случае английский — очень хрупкий, ненадежный мостик. «Не знать Куприна! Ха! Но ведь и я не слыхал про Джонсона!»

До войны он изучал эсперанто по учебнику, в предисловии которого некий идеалист написал: «Международный, понятный всем язык навсегда покончит с угрозой войн».

Эрик нагнулся, чтобы поднять БАР, но Виктор остановил его:

— Потом. Тут могут быть мины. Возьмем «языка», и он, как носильщик, доставит наше оружие к шалашу:

— Ты так уверен, что мы возьмем «языка»?

— Под Москвой, Брянском и Смоленском моя группа взяла двенадцать «языков».

Эрик взглянул на разведчика в немом изумлении.

— Этот будет тринадцатым.

Собираясь в тот день на доклад к генерал-фельдмаршалу Вальтеру Моделю, командующему группой армий «Б», СС-обергруппенфюрер Зепп Дитрих неохотно прислушивался к поднимавшемуся в нем с утра чувству глухой тревоги. По последним данным, дела его 6-й танковой армии шли далеко не блестяще. Но неужели он, бесстрашный Зепп, легендарный герой СС, испугался этого тщедушного карлика с моноклем! Если бы он встретил Моделя в первые недели рокового вторжения в Россию, он бы и внимания на него не обратил. Тогда Модель был никому неизвестным командиром 3-й танковой дивизии вермахта, а его, Дитриха, знала вся Германия. Старый боец, фельдфебель кайзеровской армии, личный шофер и телохранитель фюрера, ставший в 1929 году командиром личной его охраны.

«Лейб-штандарт Адольф Гитлер» был первым полком лейб-гвардии фюрера. Полк вырос в боевую бригаду СС. Бригада мало занималась муштрой, зато научилась воевать, хотя воевать ей приходилось с мирным населением.

К началу войны с Советским Союзом он был командиром 1-й танковой бригады СС ЛАГ — «Лейб-штандарт Адольф Гитлер». Кровью и железом Дитрих доказал, что СС может не только с непревзойденным блеском маршировать гусиным шагом на парадах в Берлине и образцово нести службу по охране рейхсканцелярии и главной квартиры фюрера под Растенбургом, но и воевать против большевистскомонгольских орд на фронте.

Дивизия СС ЛАГ все делала, чтобы оставить позади остальные четыре дивизии черного корпуса. Зепп Дитрих сделал из всех своих вояк военных преступников. В СС много говорили о его зверствах. Первый массовый расстрел советских военнопленных в дивизионном, тылу по приказу своего командира палачи провели под Херсоном в августе 1941 года. Они выстраивали пленных красноармейцев на краю противотанковых рвов в степи и скашивали их пулеметным огнем. Расстрелы продолжались три дня подряд. Сколько раз о нем и его дивизии упоминали сводки Оберкоммандо! Уж, по крайней мере, намного чаще, чем о дивизии Моделя! Вот эти ордена он получил за Крым и Ростов…

Дитрих подошел к большому зеркальному шкафу, чтобы взглянуть в зеркало. Ему пришлось наклониться, чтобы рассмотреть в зеркале свое широкое лицо. Он был огромен и свиреп с виду, как вепрь. Как всегда, он с удовольствием оглядел свою тяжелую фигуру. Тучен, как Геринг, но это не жир, как у рейхсмаршала, а мускулы борца-тяжеловеса. Он почти в спортивной форме, и женщины, несмотря на то, что он разменял шестой десяток, от него без ума. Немецким женщинам нравятся настоящие мужчины, зигфриды в скрипучих кожаных сбруях, пропитанные запахом пороха, шнапса и оружейного масла. Как это говорил Ницше? Идя к женщине, не забудь плетку…

Дитрих не знал, что кое-кто из офицеров за его спиной острил: «Наш Зепп — нордический красавец. Изящен, как Геринг, светловолос, как Гитлер, строен, как Геббельс, морально выдержан, как гомик Рем».

Он потрогал погон. Уже в должности командира 1-й танково-гренадерской дивизии СС ЛАГ он получил от Гиммлера высшее после рейхсфюрера звание в черном корпусе СС — чин оберстгруппенфюрера — генерал-полковника войск СС, что ставило его на равную ногу с любым фельдмаршалом, хотя эти заносчивые пруссаки и не желали этого признавать. Вон и плюгавая обезьяна Модель, к примеру, задирает нос и вкручивает монокль в глаз, хотя он не граф и не барон и даже не паршивый «фон». Но он, Дитрих, никому не позволит забывать, что это он брал с «Лейб-штандартом» Харьков вскоре после того, как Модель драпанул из-под Москвы.

Каждый истинный патриот великогерманского рейха знал о диалоге между фюрером и его верным паладином.

ДИТРИХ. Мой фюрер! Моя дивизия… ваша дивизия «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлер» понесла в России тяжкие потери. Разрешите привести точные цифры потерь?..

ФЮРЕР. Потери никогда не могут быть слишком тяжелыми! Они семена будущего величия!

Короче, солдаты — навоз истории.

И все же смутное беспокойство не покидало Дитриха. Как и любой офицер СС или вермахта, он слишком хорошо знал Моделя, чтобы обмануть самого себя относительно его положения в военной иерархии. Модель совершил фантастическую карьеру, но совсем не благодаря протекции и связям. С первых дней войны с Россией, начатой им под Брестом, Модель отличился как командир 3-й танковой дивизии и стал опорой сначала командующего 24-м танковым корпусом генерала фон Гейра, а затем и командующего 2-й танковой группой Гудериана, который поручал ему самые дерзкие прорывы с захватом мостов и плацдармов. В битве за Москву он уже командовал 41-м танковым корпусом и был командующим 9-й армией в кровавых боях за Ржев. Его всюду видели на фронте — или верхом на коне, или в открытом штабном вездеходе, или в одномоторном самолете-разведчике «шторьхе». Случалось, в критический час он водил в атаку батальоны с пистолетом в руке. Пистолет был его тезкой — ведь Моделя тоже звали Вальтер.

В конце концов, с точки зрения Дитриха, не только как генерала СС, но и как лукавого придворного, важны были не столько действительные военные заслуги генерала, сколько оценка их Гитлером. А фюрер как верховный главнокомандующий считал, что 9-ю армию и всю группу армий «Центр» спасли от полного разгрома под Москвой «железный фельдмаршал» фон Клюге и Модель. Клюге и Моделя Гитлер ставил в пример фельдмаршалу Паулюсу, взывавшему о помощи из окруженного Красной Армией Сталинграда.

Во время великой Орловско-Курской битвы, наступая со своей 9-й армией севернее Курска, Модель яростно вгрызался в русскую оборону, но Рокоссовский сначала отразил, а затем разбил его наголову в невиданном танковом сражении. Так и не удалось тогда Моделю соединиться с рвавшимся к нему навстречу с юга танковым корпусом СС — дивизиями ЛАГ, «Дас Рейх» и «Мертвая голова». И он, Дитрих, командир ЛАГ, никогда не простит ему этого. Но фюрер не мог винить Моделя в неуспехе, — зная силу Красной Армии лучше фюрера, тот неоднократно советовал ему вообще отказаться от наступления на Курск. Более того, Гитлер верил, что стальная выдержка Моделя снова спасла фронт от полного развала под натиском русских. 1 апреля 1944 года фюрер вручил Моделю золотой жезл с выгравированной на нем надписью: «Вальтер Модель, генерал-фельдмаршал».

Летом сорок четвертого, когда Советы нанесли колоссальнейшей силы удар по центральной группе вермахта в Белоруссии, угрожая тотальным уничтожением 9-й и 4-й армиям, фюрер поставил Моделя вместо Буша на пост командующего группой армий «Центр», оставив за ним и группу армий «Северная Украина». Это был феноменальный взлет. Он ослеплял своим блеском завистливого Дитриха, который обычно принимал желаемое за действительное и предпочитал закрывать глаза на чужие заслуги и славу. Когда-то Дитрих считался мастером стратегии выжженной земли, и действительно он и его ЛАГ немало преуспели в казнях и разрушениях. Но Модель и тут его обскакал, буквально за полчаса стерев с лица земли древний город Ковель.

Летом сорок четвертого Гитлер уверился, что Модель — гроссмейстер эластичной обороны, мастер «блуждающих котлов». На небосклоне вермахта, затянутом грозовыми тучами проигранных сражений, не было теперь звезды ярче звезды Моделя. Он вознесся выше Манштейна и Роммеля.

После покушения на фюрера Модель первым прислал ему телеграмму-молнию с заверениями в своей преданности. Грубостью, неотесанностью манер он напоминал покойного Рейхенау. Он принадлежал к горстке людей, дерзавших перечить Гитлеру. В штабах Эйзенхауэра и Монтгомери считали, что Модель вырвал у них полную победу еще осенью 1944 года, что, несомненно, было преувеличением. В августе «стальной фельдмаршал» Модель сменил «железного фельдмаршала» фон Клюге на нелегкой должности командующего группой армий «Б» на Западном фронте, который трещал и рушился под напором англо-американцев. «Дер Клюге Ганс» — так прозвали в вермахте фельдмаршала Гюнтера Ганса фон Клюге в честь знаменитого циркового жеребца. И Гитлер неспроста делал его козлом отпущения. Еще 21 июля, на следующий день после покушения на Гитлера, фюрер, по свидетельству генерала Хойзингера, сказал Гудериану: «Клюге знал все о заговоре». Пробил час генерал-фельдмаршала Гюнтера Ганса фон Клюге, или «Хитрого Ганса», как его еще называли в вермахте.

Модель, как водилось в генералитете вермахта, шагал бравым гусиным шагом по костям опальных генералов и фельдмаршалов, выбрасывая руку в фашистском приветствии и гаркая «Хайль Гитлер!». В пятьдесят с небольшим лет он достиг вершины, понимая, что Гитлер никогда вновь не потерпит появления рядом с собой, несравненным и богоравным, второго Гинденбурга.

Фельдмаршал фон Клюге находился тогда в своем штабе, расположенном в Ларош-Гюйоне. То и дело доходили до него сообщения об арестах одних генералов, о самоубийстве других. Наверное, больше всего потряс его поступок соратника по штабу группы армий «Центр» генерала Хеннинга фон Трескова, незадолго до того назначенного командующим 2-й полевой армией, откатившейся из Белорусского Полесья на польские земли. Это был один из самых активных заговорщиков против Гитлера, который еще 13 марта 1943 года пытался взорвать Гитлера в «кондоре», летевшем из Смоленска в главную ставку. 21 июля Тресков выполз на ничейную землю и взорвал себя гранатой, приложив ее к голове. Это был символический акт: весь генеральский заговор начался и кончился в отрыве не только от народов, воевавших против Гитлера, но и от народа самой Германии.

Гестапо — это Дитрих прекрасно знал лично от рейхсфюрера СС — требовало немедленного ареста Клюге по подозрению в участии в покушении 20 июля. И тогда «железный фельдмаршал» написал письмо Гитлеру, прося его отказаться от дальнейших жертв и продолжения войны, и отравился.

Вскоре — это было 2 декабря на совещании у Гитлера в Берлине — Дитрих узнал, что волею фюрера ему придется пойти под начало Моделя. Смирив гордыню, при первых же встречах попытался он установить с фельдмаршалом отношения фронтового товарищества, но Модель холодно и надменно держал его на почтительном расстоянии. И все-таки Дитрих еще надеялся сокрушить эту стену льда и добиться расположения фельдмаршала, что, впрочем, не исключало возможность в удобный момент обойти Моделя.

В вермахте все знали, что Рундштедт называет Моделя «хорошим, фельдфебелем». Но фюрер, увы, не соглашался с Рундштедтом.

За окном всхрапнул мотор. Дитрих подошел к окну, покрутил громадной лопатой-ладонью по запотевшему, слезящемуся стеклу. Так и есть: Модель прибыл в своем заиндевелом «кубельвагене». Не в генеральском «хорьхе», а в простом вездеходе с трехцветным металлическим штандартом на правом крыле. До чего плюгав! Почти такой же пигмей, как этот барон Хассо фон Мантейфель, командующий 5-й танковой, бывший жокей.

Модель, низкорослый, сухощавый, похожий по фигуре на подростка, выскочил из машины в куцем кожаном пальто, сбив на бок генеральскую фуражку с теплыми наушниками. Выглядел он значительно моложе своих пятидесяти четырех лет. Лицо лисье, невзрачное. Словно стеком, он похлопал на ходу фельдмаршальским жезлом по голенищу высокого мягкого сапога. Даже старые служаки, унтера из охраны, вытянувшись в струнку у крыльца, глазели на него с восторгом, обожанием и надеждой. Под козырьком — острые барсучьи глаза, утиный нос — казалось бы, что особенного! Но это — Модель, Модель!

На доклад к командующему группой армий Зепп Дитрих шел, насвистывая парадный «Бадонвейлер-марш». Этот марш, сочиненный командиром взвода музыкантов полка СС «Германия» Густавом Адольфом Бунге в честь сражения при Бадонвейлере во Франции баварского лейб-гвардии пехотного полка, был знаменит, как любимый марш фюрера и как официальный марш полка СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» с 1933 года. Во славу этой дивизии радиостанции великогерманского рейха и покоренной Европы бесчисленное число раз передавали этот марш в мировой эфир. Нечто вагнеровское было в его звуках. Слышались в нем победные яростные крики, стоны жертв и неотвратимая поступь кованых сапог по выжженной земле.

Лишь об одном жалел неустрашимый Зепп Дитрих: что не подкрепился за завтраком солидной дозой шнапса. Его особенно угнетало сейчас то, что он не соответствует должности командующего армией. Даже корпуса. Не кончал он никаких бронетанковых академий, даже гимназии не окончил. Вот когда он входил во главе ЛАГ в разные европейские столицы и большие города, обозначенные на любой школьной карте мира, вот тогда он чувствовал себя в своей тарелке. Он умело руководил уличным кулачным боем и поножовщиной, разгромом демонстраций и охраной фюрера, умел сгонять в гетто евреев и вдруг — командующий танковой армией СС! Больше всего его поражало, что гениальный фюрер не видит, не понимает, что он, старый партайгеноссе Зепп, не годен на этом посту, несмотря на свой «Золотой значок НСДП», «Орден крови» и все свои кресты. А если фюрер не понимает этого, выходит, не такой уж он гениальный? Да, даже у старого Зеппа, в верности которого патологически недоверчивый Гитлер был уверен не менее, чем в абсолютной преданности Гиммлера, «верного Генриха», порой шевелились под лобовой броней подобные крамольные мыслишки.

— Хайль! — гаркнул Дитрих, приветствуя Моделя.

Чтобы не раздражать миниатюрного фельдмаршала своим непомерным ростом, Дитрих низко склонился над разложенной на столе картой германского генерального штаба.

— Я с часу на час жду радиограмму от Пайпера, — басил он так, что позванивали стекла окон. — Вот-вот захватит он эти переправы и мосты через реки Маас и Везер. Прежде всего этот мост у Льежа. Затем Пайпер форсирует канал Альберта между городами Маастрихт и Антверпен. Полк «Дер фюрер» первой дивизии СС тоже рвется вперед. Однако недостаток горючего уже дает о себе знать. «Дайте Отто! Дайте Отто!» — радирует мне Пайпер, а у меня самого нет этого «Отто» — то есть бензина! Тем не менее, — не смог удержаться Дитрих от хвастовства, — моя танковая армия СС продвинулась значительно дальше армии барона фон Мантейфеля, моего левого соседа. Выйдя на оперативный простор, Пайпер стремительно развивает бросок в глубокий тыл противника. Признаться, я лично не ожидал такого успеха. Правда, фланги его не прикрыты, в тылу остались мощные крепости. Еще хорошо, что темные ночи и туманы благоприятствуют нам. В войсках нынешнюю погоду называют «погодой Гитлера».

— Силы, которыми мы располагаем, — протирая запотевший с мороза монокль, раздумчиво проговорил Модель своим резким тонким голоском, — намного слабее тех, что имел Рундштедт, когда вел в бой армию на этом направлении в сороковом году. Нехватка горючего заставила нас оставить на исходных позициях почти всю артиллерию. Только бы добраться до того берега Мааса! Вероятность полного успеха все еще под сомнением. До Антверпена далеко, как… как до Типеррери. Я по-прежнему полагаю, как я и докладывал фюреру, что нам следовало бы умерить наши аппетиты, выделив значительно большие силы, но воля фюрера для меня священна. Я обеспечил внезапность нападения, правильно выбрал время и направление удара. Я использовал все ошибки американского командования — недооценку наших сил, негодную разведку, слабую оборону. Но агло-американцы обладают поразительно высокой маневренностью при первоклассной европейской дорожной сети. Горючего у них сколько угодно. Все долговременные факторы на их стороне, кроме боевого духа. Но фюреру нужны Антверпен и Брюссель, склады в Шарлеруа и Намюре. Что касается вашего соревнования с генералом Мантейфелем, то в принципе я за такое соревнование на фронте, однако продолжаю думать, что лучше было бы не сосредоточивать четыре танковых дивизии СС в одной ударной армии. Как гласит одна англо-американская пословица, не стоит держать все яйца в одной корзине. Полагаю, что соревновательный дух и честь мундира не должны мешать вам теснее взаимодействовать с Мантейфелем. В этом мнении меня поддерживает главнокомандующий Западным фронтом генерал-фельдмаршал фон Рундштедт.

Модель, прямой, как шомпол, положил руку на фельдмаршальский жезл, лежавший на столе. Этот жезл из чистого золота и слоновой кости он получил из рук фюрера и верховного главнокомандующего. Дитрих глянул сверху на фельдмаршала. Он был совсем маленький, этот Модель, но вовсе не жалкий и не смешной. Один жезл прибавлял ему немало в росте. После Манштейна Модель был самым обласканным из фельдмаршалов. Может быть, Рейхенау добился бы больших почестей у фюрера, но Рейхенау давно нет в живых.

— В целом, обергруппенфюрер, — бесстрастно говорил Модель, — я оцениваю ваши успехи значительно ниже несомненных достижений Мантейфеля, хотя у вас больше сил и задачи ваши ответственнее. Ведь вам фюрером отведена главная роль в этом сражении. Напоминаю также, что ваши дивизии СС неплохо отдохнули и подготовились к наступлению, а дивизиям вермахта в этом отношении не повезло. Вдобавок вы вооружены самой новой и мощной боевой техникой, а кому фюрером много дано, с того фюрером много и спросится. Мне кажется, вы не отдаете себе отчет в том, что это наступление — наш последний шанс, последняя попытка выиграть время и добиться приемлемого окончания войны политическим путем. Любая инертность, любое промедление сейчас смерти подобны. Со дня на день начнется наступление на самом опасном для нас центральном участке Восточного фронта, и тогда мы окажемся перед лицом поражения. Ваша армия, обергруппенфюрер, не выдерживает заданных темпов наступления. Ваш правый фланг топчется на месте, а ведь вы действуете на самом слабом участке фронта противника…

Модель скользнул неприязненным взглядом по склонившемуся над картой Дитриху: желтоватый скальп, просвечивающий сквозь короткую эсэсовскую стрижку на затылке и переходящий в складки жира над воротником мундира, рыжие волосы на огромных лапах, брюхо, словно пивная бочка…

— Мы неожиданно столкнулись там, на севере, с сильным сопротивлением Девятой армии американцев, — взяв октавой выше, стал, словно школьник, оправдываться громила Дитрих. — Не хватает артиллерии, особенно противотанковой.

Модель неприязненно посмотрел на Дитриха. Обер-телохранитель фюрера, охранявший по его приказу прошлой осенью низложенного дуче, бездарный танковый командир, не вызывал в нем никаких симпатий. Все эти эсэсовские генералы — жалкие дилетантишки, и зря фюрер поручает им самые ответственные участки. Имей Мантейфель технику Дитриха, он взял бы Льеж. Но Антверпена им не видать как своих ушей.

— Геринг, — продолжал оправдываться Дитрих, — обещал дать нам в Арденнах три тысячи самолетов, а дал всего восемьсот!..

— Еще вчера вы обещали мне Монжуа! — негромким голосом перебил он Дитриха. — Ваш левый фланг забивает дороги в тылу войск Мантейфеля. Выходит, что вы подставляете ножку соседней армии. Ваш Пайпер, увы, погоды не делает. Вырвавшись далеко вперед без обеспечения флангов, он поставил свою боевую группу под угрозу окружения западнее Мальмеди. Его неуместные зверства срывают политическое урегулирование. Не забывайте о мобильности нашего западного противника и мощи его авиации, которая обрушится на нас с летной погодой. Если ваши дивизии завязнут в районе Эльзенборн-Кринкельт, весь успех Пайпера, боюсь, пойдет насмарку и группе его несдобровать. Вы втянулись в затяжной бой, а я требовал и требую от вас, чтобы вы блокировали позиции противника и бросили в наступление на запад ваши главные силы.

— Герр фельдмаршал! Я бы смог это сделать, если бы вы мне дали из резерва танковую бригаду СС «Фюрербеглейт», но девятнадцатого декабря вы отдали ее Мантейфелю…

— Позвольте вам заметить, что этим одним камнем я убил двух зайцев: бригада «Фюрербеглейт» помогла Шестьдесят шестому корпусу взять Сен-Вит, а это распахнуло ворота и вам и Мантейфелю! Если бы я не поступил таким образом, защитники Сен-Вита могли бы запереть город на замок, как это произошло, по-видимому, в Бастони.

В наступившей тишине было слышно, как тяжело сопел сине-багровый Зепп Дитрих. Его, легендарного героя СС, отчитали, как мальчишку! Но Модель еще не кончил. Привычным жестом он защемил монокль в глазу.

— Вы оберстгруппенфюрер, знаете, как называют в народе ваши Ваффен СС. Асфальтовыми солдатами. Никто в мире так не умел шагать по асфальту на парадах. В Арденнах нет асфальта. В Арденнах стреляют. Даже из пушек. Докажите мне и фюреру, что ваши парни настоящие солдаты!

В душе Модель глубоко презирал кичливого эсэсовца. Вся Германия помнила, что Зепп Дитрих в конце июня 1934-го был одним из главных палачей СС при подавлении мифического «путча Рема», главы СА — армии штурмовиков-коричневорубашечников. С помощью эсэсовцев Гиммлера и полиции Геринга Гитлер зверски расправился со старым своим приятелем и единомышленником Эрнстом Ремом и другими «партайгеноссен» по СА, когда ему пришлось выбирать между СА и профессиональной германской военщиной. Гитлер выбрал вермахт и устроил верхушке СА кровавую баню. И больше всех «банщиков» старался Зепп Дитрих. Он лично руководил расстрелами своих вчерашних друзей в Штадельгеймской тюрьме в Мюнхене. Модель, как и весь офицерский корпус во главе с Гинденбургом и Бломбергом, благословил канцлера Гитлера на эту акцию, но это не мешало им презирать его палачей. Тогда они не могли знать, что СС Гиммлера станут намного могущественнее СА Рема.

За окном громоподобно треснула зенитка. Послышался гул самолетов.

Дитрих рванул стоячий воротник, пошатнулся. Он был на грани сердечного удара. Маленький Модель, ступая на каблуки мягких лакированных сапог, вышел из комнаты.

— С хорошей погодой вас! — выходя, с полуулыбкой обернулся Модель.

Через пять минут Модель и Дитрих сидели в каменном подвале, пережидая долгую бомбежку.

В ночь на рождество немецкие девушки гадают: что принесет им будущее? И не только девушки пытаются заглянуть в завтрашний день. В разгаре битвы в Арденнах солдаты обеих сторон не могли не задумываться об исходе битвы и всей войны. И о своей личной судьбе.

Во время бомбежки в Мейероде, видно, и старый боец Зепп Дитрих задумался о своей судьбе.

— У меня есть идея, — сказал он Моделю. — Собственно, она принадлежит моему доброму другу СС-оберштурмбаннфюреру Вальтеру Гарцеру, командиру Девятой танковой дивизии СС «Гогенштауфен». Во время драки под Арнгемом в сентябре англо-американцы зверски бомбили наши штабы, и тогда Гарцер, башковитый малый, приказал обнести свой штаб колючкой и посадил за нее, словно в зверинец, несколько сотен ами и томми. Прикажите, и я сделаю то же самое здесь, в Мейероде. Они сразу перестанут бомбить нас…

— Прекрасная идея! — сухо сказал фельдмаршал. — И вполне достойна ваших офицеров. Но, извините, я не привык жить по соседству со зверинцем. — Помолчав, фельдмаршал сказал строго: — Вчера ваши люди устроили у меня тут страшный дебош — ломились без очереди в офицерский «пуфф». Если бы они с таким же мужеством и азартом штурмовали позиции американцев, было бы лучше для нашего общего дела. Эти бардаки на колесах я терплю в прифронтовой обстановке только потому, что мы находимся на чужой земле и ваши жеребцы охотой на местных женщин окончательно перессорили бы нас с бельгийцами, а не такое сейчас время, чтобы мы могли себе это позволить.

Толстокожий Зепп Дитрих не почувствовал шпильки, расхохотался. Но не так-то был он прост, этот любимчик Гитлера, — тут же начал пересказывать высказывание фюрера о проституции, чтобы подчеркнуть свою близость к вождю партии и народа, канцлеру и верховному главнокомандующему.

— В конце августа позапрошлого года мы с фюрером обсуждали эту тему в его ставке. Фюрер сказал, что еще отцы церкви узаконили проституцию в Германии, чтобы брать налог с каждого грехопадения, а потом продавать грешницам и грешникам индульгенции. Русские, по мнению фюрера, запретили проституцию и уравняли незаконнорожденных детей с законнорожденными, чтобы вызвать у себя смешение рас и тем самым покончить с национальным вопросом. «Любопытный факт, — заметил Адольф, — при медицинском осмотре из незамужних женщин перед отправкой на работу в Германию почти девяносто процентов до двадцати пяти лет оказались девушками!»

Зепп Дитрих мог, например, взять и послать телеграмму по адресу: Берлин В-8, Вильгельмштрассе, 77 — Адольфу Гитлеру. Или даже позвонить ему, если фюрер пребывал в Берлине, по личному номеру 11-6191. И Модель это знал.

На стенах подвала кто-то развесил плакаты. Один изображал имперского орла со свастикой в когтях под лозунгом: «В конце нас ждет победа!»

Вошел адъютант фельдмаршала, доложил:

— Ами расшвыряли бомбы за околицей деревни.

— Наше счастье, — заметил Модель, поднявшись, — что большая часть их летчиков — скороспелки военного времени.

Эти слова вспоминал Дитрих, направляясь в свой штаб. По дороге корпулентному оберстгруппенфюреру раз пять приходилось выскакивать из «хорьха». На обочинах горели бронетранспортеры со знаками его дивизий. Он видел, как пожилые фольксштурмовцы, с опаской поглядывая на голубые прогалины в поредевших тучах, собирали трупы эсэсовцев с нашивкой «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» на левом рукаве серых фронтовых шинелей. Трупы на снегу сразу напомнили Дитриху заснеженные украинские степи, усеянные телами его молодчиков. Цвет нации, который называли навозом истории и величия тысячелетнего рейха, лег в украинскую землю.

Как-то — это было 23 апреля 1942 года — за обедом в ставке фюрера Гиммлер, доложив Гитлеру о потерях в СС на Восточном фронте, напомнил, как всегда набивая себе цену, о своем приказе двухлетней давности, призывавшем молодых эсэсовцев всемерно продолжать свой род, не ограничиваясь «случными пунктами», носившими название «фонтанов жизни». На фронте гибли молодые, неженатые эсэсовцы, но, слава богу и рейхсфюреру СС, почти все они не уходили бездетными в Вальгаллу. Их благородная арийская кровь текла в жилах их детей.

На это Гитлер ответил многословной тирадой, которую, как обычно с июля 1941 года, когда фюрер решил, что слова «величайшего полководца всех времен и народов» непременно должно записывать, дабы затем высекать на мраморе, исправно стенографировал Борман: «В Бертехсгадене мы многим обязаны вливанию крови эс-эс, потому что население там было особенно бедной и смешанной породы… Сегодня благодаря присутствию полка «Лейб-штандарт» этот край изобилует веселыми и здоровыми младенцами. Эту практику нам следует внедрять, направляя в районы, где наметилась тенденция к дегенерации, подразделения элитарных войск, и через десять — двадцать лет племя улучшится неузнаваемо. Я с ликованием вижу, что наши солдаты считают своим долгом перед фатерландом склонять молодых женщин к деторождению. Именно сейчас, когда самая драгоценная наша кровь льется такими потоками, сохранение нашей расы имеет жизненное значение. Первоклассные войска следует, я думаю, размещать в районах Восточной Пруссии и в лесах Баварии…

Если германский солдат обязан быть готовым отдать жизнь без звука, то он должен иметь право любить свободно и без ограничений. В жизни битва и любовь идут рука об руку, а закомплексованные маленькие мещане пусть довольствуются оставшимися крохами. Если мы хотим иметь воина в боевой форме, то ему не надо досаждать религиозными заповедями о плотском воздержании…»

По дороге к шоссе Виктор и Эрик увидели на глухом лесном перекрестке щит с довоенным объявлением на нескольких языках:

Далее следовал адрес на французском.

— Ничего! — усмехнулся Эрик. — Будем охотиться без разрешения и без оплаты королевскому обществу. Этот лес, наверное, знал немало браконьеров. Раньше тут охотились на кабанов и оленей, фазанов и куропаток, а мы будем охотиться на самого опасного зверя на свете — нацистского!

— Охота за «языками», — сказал Виктор, — та же лотерея. Никогда не знаешь, кто тебе попадется — кабан или куропатка.

Кругом, словно трубы органа, гудели сосны. Когда-то такие леса из конца в конец покрывали всю эту землю. Теперь в Бельгии мало что осталось от тех древних девственных лесов. Много древесины вывезли отсюда немцы, строя свой пресловутый «Атлантический вал». И все же могуч Арденнский лес.

Рекогносцировка шоссе принесла ценную новость. В страхе перед превосходящей авиацией союзников немцы заставили своих солдат и местных жителей вырыть вдоль всех главных дорог, по обеим сторонам, множество индивидуальных окопов. Эти окопы можно использовать для засад.

Недалеко от шоссе стоял под деревьями увязший в рыхлой земле подбитый и обгорелый американский танк. Это был танк-склеп, танк-мавзолей, потому что люк его был закрыт изнутри.

— «Шерман», — тихо сказал посуровевший Эрик. — Основной наш танк.

— Я слышал, что в вашей армии его ругают за плохую маневренность, а главное, за то, что горит, как свечка. Мотор не дизельный, заправляется высокооктановым бензином…

— Да, — согласился Эрик. — Поэтому у нас прозвали его еще «Ронсоном» — есть у нас такие зажигалки.

Виктор, с интересом рассматривавший танк, был разочарован — не чета нашей «тридцатьчетверке».

Сколько вложили в нашу несравненную «тридцатьчетверку» пота, слез, ненависти к врагу конструкторы и танкостроители в уральских и сибирских городах! Немцы жестоко просчитались, рассчитывая пронести до Москвы и дальше знамя «блицкрига» на легких и быстрых тонкокожих танках «Т-3» и «Т-4». «Тридцатьчетверки» били их с двух тысяч метров, а фрицевские танки могли поражать наши танки лишь на расстоянии пятисот метров! Недаром наша броня называлась «СФ» — «Смерть фашизму!». А когда на фронте под Корсунь-Шевченковским появились наши тяжелые «ИС», Виктор сам видел, как в ужасе драпали от них панцирники на своих хваленых «тиграх». Пятидесятитонный танк «Иосиф Сталин» со своей пушкой калибра 122 миллиметра был в полтора раза мощнее «тигра» и легче и быстрее этого «зверя».

— Да! Пожалуй, ваши оружейники, — сказал, поразмыслив, Эрик, — совершили куда большее чудо, чем наши. Во-первых, наши работали в спокойной обстановке, а ваши перевезли военные заводы на восток, воссоздали их почти заново. Во-вторых, вы выиграли качество! Немцы и те подражают в новых танках вашей «тридцатьчетверке». В общем, здорово, что мы союзники, а не враги!.. Да, мы слишком долго раскатывали на собственных автомобилях, не думая о танках… Этот танк с погибшим экипажем — памятник нашей беспечности, слепоте, желанию отсидеться от войны за океаном. В Англии, помню, еще до высадки один наш танкист втолковывал мне, что эта война — война машин, а Америка — страна машин, к автомобилям у нас ребята приучаются, можно сказать, с пятнадцати-шестнадцати лет, а что такое танк? Тот же автомобиль, только с броней. И вот мы высадились в Нормандии и видим, что «тигру» ничего не стоит одолеть нашего «Шермана», лобовая броня которого — три дюйма. Тогда наши приварили вот здесь, на лобовой части, еще два с половиной дюйма брони, снятой с подбитых танков. Стал наш танк крутолобым, но «тигры» быстро навострились заходить сбоку и с тыла. Спасает нас одно — количество. Таких танков у нас в бронетанковой дивизии — двести штук. Двенадцать миллионов фунтов стали. Да плюс еще в той же дивизии — две тысячи других машин. Но помнишь «Маугли»? Рыжие собаки побеждали любого врага в джунглях своим числом, всей стаей. И все же «тигр» — это танк! Когда я подбил своего первого «тигра», я понял, что не зря жил на свете!

Виктор одобрительно взглянул на артиллериста.

— Да, «тигр» — это танк, — сказал он. — Мы раз спустили эшелон с тридцатью новенькими «тиграми» — их фрицы перебрасывали под Орел накануне Курского сражения.

Эрик с изумлением поглядел на Виктора. Тридцать «тигров»! А один «тигр» стоит минимум четырех-пяти «Шерманов»!

— Тебе бы дали у нас за эти танки Почетную медаль Конгресса!

— Ничего бы мне не дали, — усмехнулся Виктор. — Одновременно с нами в ту ночь «железку» минировали две группы, и все считали этот эшелон своим, так и доложили штабу, а там не поверили, что все мы уничтожили девяносто «тигров»!

Эрик молча погладил обгорелый шершавый бок «Шермана», вспоминая извилистые дороги Нормандии. В те незабываемые дни Эрик сметал огнем своих гаубиц наспех воздвигнутые краутами на дорогах отступления доты и баррикады. И все горело, рушилось, бежало с его пути. Да, незабываемые были дни, но тогда солдаты из-за океана еще не понюхали настоящего пороха. А больше нюхали цветы благодарных нормандок и пахучий кальвадос. Сам Эрик тогда мчался вслед за танковой дивизией в головном дозоре своей пехотной дивизии на шестиколесной бронированной машине, а за ним до самого горизонта тянулись танки, бронемашины, моторизованные полевые кухни; штабные машины. Его даже удивляло, что вермахт, судя по раздувшимся конским тушам на обочинах дорог, еще сильно полагался на конскую тягу. Над головой то и дело с ревом и грохотом проносились американские, порой английские самолеты, немецких совсем не было видно. Его батарее оставалось после танкистов мало работы. Честно говоря, Эрик даже жалел, что стал не танкистом, а артиллеристом. Им доставались и слава, и все трофейные сувениры. В те дни Эрик видел больше пленных краутов, уныло бредущих навстречу американской моторизованной колонне, чем краутов сражающихся. Пленные немцы уже даже не задирали руки вверх, не держали их за головой, они тащились в полной апатии, глядя на ами пустыми, равнодушными, отсутствующими глазами. Глазами, видевшими, возможно, и флаг со свастикой на Эйфелевой башне, и деревянные кресты с касками у сталинградского универмага — взлет и крах великогерманского вермахта. Над соснами с многоголосым ревом промчались две эскадрильи белозвездных одномоторных истребителей.

— «Сандерболты», — сказал Эрик. — Конструкция Александра Квартвели. Производство фирмы «Рипаблик».

— Наши не хуже, — проворчал Виктор.

По шоссе мчался фольксвагеновский штабной вездеход — «кубельваген» на жаргоне вермахта. Дорога в этот час была пустынной. С утра гремели бомбежки за лесом. Повсюду летали ами, и немцев с дороги как метлой смело. В хорошую погоду они, ясное дело, смогут ездить в прифронтовой полосе лишь ночью. Но эти, в «кубельвагене», рассчитывали, видно, что американцы не станут гоняться за единичкой машиной, пожалеют тратить на нее бензин или бомбу. К тому же, наверное, пассажиров этой штабной машины гнали вперед какие-то неотложные, экстренные дела, ради которых приходилось рисковать головой. И эти дела определенно интересовали Виктора.

— Этот будет тринадцатым, — прошептал Виктор и, оставив Эрика для прикрытия в десяти шагах от шоссе, чтобы тот не наследил своими бутсами близ дороги, сам вышел на шоссе, встал посреди дороги в своем маскировочном белом костюме, опустил лишь капюшон, чтобы была видна офицерская фуражка с орлом вермахта, кокардой и серебряным шнуром, и властным жестом левой руки в офицерской замшевой перчатке остановил машину, еще издали обратив внимание на рунические семерки перед ее номером.

В «кубельвагене» сидел за эсэсманом-водителем СС-гауптшарфюрер, что-то вроде фельдфебеля Ваффен СС. Щурясь, с некоторым беспокойством глядел он на одинокого офицера, остановившего его машину посреди леса, но, чтобы не выдать свою тревогу, не потянулся ни к штурмовому автомату, лежавшему справа на сиденье, ни к парабеллуму на левом боку.

— Мне в Сен-Вит, — тоном, не терпящим возражений, спокойно проговорил по-немецки Виктор. — Впереди дорога разрушена бомбами. — Он сел рядом с офицером, с интересом взглянув на его туго набитую полевую сумку. — Я покажу вам объезд. Вам повезло, что вы встретили меня. Первый поворот направо…

Гауптшарфюрер молчал, смущенный и этой встречей в лесу, и непонятным акцентом офицера. Впрочем, кого только не навербовали теперь в вермахт и даже СС — монголов, арабов, индусов!..

Когда «кубельваген» съехал на просеку, Виктор вскинул автомат. Черное дуло плюнуло короткой очередью в затылок водителя.

— Хенде хох! — приказал он перепуганному гауптшарфюреру.

Вместе с «языком» Виктор взял его оружие, полевую сумку, небольшой чемоданчик и солдатский ранец с вывернутой наружу рыжей телячьей шерстью. В нем что-то приятно, домовито и многообещающе булькало. Все это вместе с термосом он заставил нести гауптшарфюрера, находившегося по понятным причинам в состоянии тяжелейшего шока.

Бледный от волнения, Эрик поглядел на пленника, на горевший на просеке «кубельваген» и тихо, с какой-то растерянной улыбкой сказал Виктору:

— Поздравляю с чертовой дюжиной!

Услышав американскую речь, эсэсовец вздрогнул, и что-то похожее на надежду озарило мельком землистого цвета лицо. Он еще не понимал, что ему непоправимо не повезло.

В квартале, где американцы бросили оружие, Виктор и Эрик отобрали два офицерских карабина, два БАРа и даже один ЛМГ — легкий пулемет.

— Все это пригодится в нашем отряде! — сказал Виктор, не спуская глаз с пленника.

— О, это отличное оружие, — с воодушевлением заговорил Эрик, отряхивая пулемет от хвойных игл. — Пятьсот выстрелов в минуту. С воздушным охлаждением. Как раз рекомендуется для действий в гористо-лесистой местности. — Он понизил голос: — А я боялся, что ты заставишь пленного проверить, нету ли тут мин.

Виктор бросил на него испытующий взгляд и навьючил разряженные им пулемет ЛМГ и БАРы на пленника.

— Во-первых, он в шоке. Во-вторых, он мне нужен как носильщик и «язык». В-третьих, он, возможно, ни черта лысого не смыслит в минах. Пошли!

— Ты что, поведешь его к нашему шалашу? — шепнул Эрик.

— Поведу. Не думаешь же ты, что потом я отпущу его на все четыре стороны, чтобы он привел в этот лес свой полк.

— Нет! Нет! Это невозможно! Так не делается…

— Только так и делается. Мы партизаны.

— Виктор! Ты не сделаешь этого! Это бесчеловечно! Ты знаешь, у нас даже в языке есть два слова: «килл» — это просто убить, «мэрдер» — убить незаконно, варварски!..

— Не будь бойскаутом! Может, Робин Гуд так и не поступал, — нахмурился Виктор. — Но мы с тобой не в Шервудском лесу. Откуда тебе знать, как это делается на войне! Ты только начал воевать. А я воюю четвертый год. Если бы гитлеровцы сначала дошли до твоего Вашингтона или Нью-Йорка, если бы они замучили и перебили миллионы твоих американцев, если бы…

— Я убивал и буду убивать их в бою, но не могу хладнокровно поднять руку… Женевское…

— Хватит! Этот фриц… мой! Кстати, он эсэсовец — значит, военный преступник.

Они неприязненно молчали до самого шалаша. Впереди шел Эрик. Гауптшарфюрер, спотыкаясь, плелся посредине. Виктор затаптывал след американца.

В чемодане и ранце — вот удача — Виктор обнаружил две рождественские посылки. Обычные вермахтовские продукты: ливерная колбаса из дичи в консервах, сыр в тюбиках, португальские сардины, галеты из пшеничной муки, банка искусственного меда, страсбургский паштет из гусиной печенки, напиток «Шока-кола», белый хлеб в фольговой упаковке. Плюс американские трофеи: сигареты «Лаки страйк», консервированная колбаса «Спэм», свиная тушенка.

И на сочельник, и на рождество за глаза хватит. Тем более что их не трое, а двое. И первитин пригодится — таблетки бодрости, и таблетки доктора Виберта от кашля, не говоря уж о бутылке шнапса.

Первым делом подзарядились, выпили. Пока Эрик, жуя, очищал и смазывал оружие, начав с приглянувшегося ему офицерского автоматического карабина тридцатого калибра с тридцатизарядным магазином, Виктор, сев на чемодан и тоже жуя, допрашивал стоявшего навытяжку гауптшарфюрера, листая его довольно объемистую «солдатскую книжку»:

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот двадцать первый.

— Ровесники, значит. Где родились?

— Наугейм. Земля Гессен.

— Бауэр?

— Так точно!

Выражался «язык» на хорошо знакомом Виктору провинциальном гессенском диалекте, словно сосиски пережевывал.

Виктор вертел в руках рождественскую открытку, полученную его пленником от родителей. На открытке изображен Адольф Гитлер в блестящих рыцарских доспехах верхом на коне, в руке знамя со свастикой. И нелепые усики а-ля Чарли Чаплин!

— Призывался в сорок первом?

Так точно!

— Триста тридцать второй полк сто девяносто седьмой гессенской пехотной дивизии? Где вы были двадцать девятого января тысяча девятьсот сорок первого года?

— Под Москвой, в деревне около Минского шоссе.

— Как называлась эта деревня?

Тут перебил его Эрик:

— Виктор, можно, я ему бутерброд дам…

— Не мешай! — рявкнул Виктор. — Как называлась эта деревня?

— Не помню. Столько было разных деревень на пути…

— В этот день по приказу командира вашего полка вы казнили девушку-партизанку.

— Кто — я? Господин офицер! Я никого не казнил! Ни тогда, под Москвой, ни… Я вообще не принимал участия ни в каких казнях…

— А о казни этой девушки вы знали?

— Клянусь богом…

— Не нужно клятв. Мне доподлинно известно, что советские войска много раз перебрасывали на вашу сторону листовки с фотографиями казни Зои Космодемьянской. Это имя вам, думаю, знакомо?

— Нет! Никак нет!

— Кто был вашим командиром полка?

— Подполковник Рудерер.

— Судьба его вам известна?

— Пал… погиб в боях на Восточном фронте.

— Кто был командиром сто девяносто седьмой дивизии?

— Полковник Хане. Тоже из Висбадена. А до него — генерал-майор Мейер-Рабинген.

— Их судьба?

— Оберст Хане пропал без вести под Минском в августе этого года. Судьба генерал-майора мне неизвестна.

— Убит под Борисовом. В начале сентября вы получили Железный крест первого класса. За что?

— За то, что я вышел из окружения.

— Почему в августе 1943 года вы перешли в СС?

— Я был ранен на Курской дуге, лечился в госпитале, получил А-ка два.

— Железный крест второго класса?

«Язык» не без гордости показал пальцем черно-красно-белую муаровую ленту, продетую во вторую сверху пуговичную петлю мундира.

— Яволь! Тогда шел набор в СС, вот меня и взяли. К тому же отец хотел меня спасти от фронта, обеспечить более быстрое продвижение по службе… Он поставлял вино Филиппу, принцу Гессенскому, упросил принца взять меня ординарцем. Принц согласился — за взятку…

— Я слышал, что ваш принц служил в СА, командовал коричневорубашечниками.

— Да, его высочество был обергруппенфюрером СА.

— Он был близок к Герингу?

— Да, принц по просьбе Геринга знакомил нашу аристократию с фюрером. Принц женат на принцессе Матильде, дочери короля Италии Виктора-Эммануила. Фюрер использовал принца как посредника в своих сношениях с Муссолини.

— Где сейчас принц?

— В начале сентября фюрер посадил его и принцессу Матильду в концентрационный лагерь за измену ее отца и выход Италии из войны. Принцессу казнили в Бухенвальде, а принц пока жив.

— Что же было дальше с вами?

— Меня отправили на Восточный фронт.

— Известно ли вам, кто была Аликс Гессен-Дармштадтская?

— Да, у нас в Гессене, конечно, помнят ее. Принцесса Аликс, кузина принца Филиппа, потом была русской императрицей. Русские казнили ее вместе с царем. Об этом нам не раз напоминали офицеры в нашей гессенской дивизии.

Так шел этот допрос. Виктор выяснил, что СС-гауптшарфюрер направлялся из Кельна с картами в Сен-Вит, в штаб бригады «Фюрербеглейт» — «конвой фюрера», где он служил в оперативном отделе старшим картографом, что подтверждалось его документами. Карты лежали в чемодане, чему Виктор сильно обрадовался.

— Как оценивается ваше наступление в штабе?

— В штабе об этом наступлении, — показал «язык», — говорят как о «решающей» операции. Все понимают, что русских уже не победишь, но надеются сильным ударом

расколоть коалицию плутократов и большевиков. Отборнейшая бригада «Фюрербеглейт» действует на главном направлении удара. Достигнутые в первые дни результаты признаны блестящими. Доказано, что англо-американцев можно бить. Общее руководство наступлением осуществляет фельдмаршал фон Рундштедт, главнокомандующий Западным фронтом, но практически командует в Арденнах фельдмаршал Модель. Фон Мантейфелю пока везет больше, чем Дитриху. Именно 66й корпус, входящий в 5-ю танковую армию Мантейфеля, вместе с эсэсовской танковой бригадой сломил ожесточенное сопротивление ами в Сен-Вите. В штабе большую тревогу вызывает проблема горючего. На автобаннах за Рейном — страшные пробки, машины делают по три километра в час. Интенданты кивают на бомбежки — с подвозом бензина туго. Не хватает снарядов. А сами уже сбрасывают — в Бастони, например, — все, что надо, своим войскам. Слышно от радиослухачей, что много дивизий англо-американцев спешат на выручку к своим попавшим в беду камерадам. Но главная забота — как бы русские сейчас не ударили на Восточном фронте. Вся надежда на то, что Сталин не станет выручать из беды своих союзников, которые два года ждали у моря погоды, пока русские истекали кровью…

«Язык» был паинькой, выкладывал все, что знал, с подкупающей, казалось, искренностью, но никакое, самое чистосердечное признание не могло его сейчас спасти.

— А что это такое? — спросил Виктор, доставая нечто вроде фантика из чехла личного эсэсовского знака.

— В станиолевой обертке — кусочек пуповины моего сына. Мой талисман. Мне дала его Эльфи, моя жена.

Нет, не поможет и этот талисман СС-гауптшарфюреру.

— Я русский, — сквозь зубы сказал немцу Виктор, закончив допрос и поглядев задумчиво на Эрика, чистившего БАР. — Служил в одном отряде с Зоей — той девушкой, которую казнил твой полк. В России, в Белоруссии нас, партизан, недаром называли народными мстителями. А у нашего отряда был специальный счет к вашему полку, ко всей вашей сто девяносто седьмой дивизии. С офицерами и солдатами этой дивизии из Гессена и Рейнланда мы всегда искали встречи. Я один отправил со Смоленщины шестнадцать солдатских книжек ваших однополчан. И ваша будет семнадцатая. Мы поклялись отомстить за Зою. Я привожу в исполнение священный приговор.

Немец снял каску, отер ладонью потный лоб, смотрел непонимающими глазами, нервно крутил массивное кольцо с плоским черным камнем и рунами СС. А потом вдруг кинулся на Виктора, сшиб его с ног, вцепился скрюченными железными пальцами.

— Ненавижу! Ненавижу!.. — выпалил он бешено. — Да, я видел ее… видел, как она умирала… как болталась в петле… И я снимал ее «лейкой»… Русские и американцы — вы передеретесь… и тогда мы…

Бездумно, с быстротой и точностью отлаженного автомата, Виктор, падая, сложил руки, словно для молитвы, затем изо всех сил вскинул их, разрывая мертвую хватку врага. Но в это мгновение на голову эсэсовца с треском опустился кованый приклад шестифунтового карабина, и глаза его, блеснув белками, закрылись навсегда.

— Кажется, готов? — спросил, отдуваясь, Эрик. — Я — одного, ты — одного. Ничья. Один — один…

— Победила дружба. — Виктор прыжком поднялся на ноги. — А ты, я погляжу, смекалистый паренек. Так трахнуть человека. Да еще сзади. Не по-джентльменски. Давай закурим, приятель, по одной. Вот сигареты покойник завещал…

Бездыханное тело гауптшарфюрера оттащили и сбросили в яму, полуприкрытую обнаженными корнями вывороченной бурей мачтовой сосны. Виктор разложил оперативные карты Арденн, Антверпена, Бельгии, Голландии. Эрик дрожащими руками чистил оружие.

— Черт знает куда забрался! — покачал Виктор головой. — Пятый меридиан. А Москва на тридцать седьмом. Скажи, друг, — обратился он к Эрику, — на каком меридиане твой Бедфорд?

— Где-то близ семьдесят пятого западного полушария, на другом конце света.

Виктор стал разбирать личные бумаги эсэсовца. Одна фотография привлекла особое его внимание. На переднем плане красовался бравого вида офицер СС с двумя квадратами оберштурмфюрера в левой петлице. За ним кругом стояло около полусотни музыкантов с дирижером посредине. Надпись на обороте гласила: «Дорогой кузен! Здесь ты видишь меня в день рождения фюрера в 1943 году. Оркестр из кацетников исполняет наше лагерное «Танго смерти». В этот день я отобрал пятьдесят четыре «полосатика» (ведь фюреру исполнилось 54 года) и самолично расстрелял их. ХГ! Комендант Яновского лагеря под Лембергом СС-оштуф Вильгауз». Виктор привычно разобрался в сокращениях: ХГ — «Хайль Гитлер», оштуф — оберштурмфюрер — и показал фотографию Эрику.

— Ну, что скажешь, старина?

— Этих эсэсовцев надо убивать, как бешеных собак! — тихо произнес потрясенный до глубины души Эрик.

В лесу нашли незамерзший родник, напились. Худ вдруг стал раздеваться.

— Ты что, — спросил американца Виктор, — сбрендил?

— Все тело чешется. — Эрик быстро разделся до пояса. — Никогда так долго не был я без ванны. — Он намочил носовой платок и стал, дрожа и постанывая от холода, тереть им грудь, руки, спину. — У нас такая баня называется баней шлюхи.

— Теперь и мне можно, — решительно объявил Виктор, когда Эрик оделся. — А ты посторожи.

Он, скинув всю одежду, крякнул и стал натираться снегом. Американец смотрел на него круглыми от изумления глазами.

— А это — партизанская баня, — Кремлев старался не слишком громко стучать зубами. Признаться, ему давно не приходилось обтираться снегом, но нельзя же было ударить в грязь лицом перед иностранцем, особенно союзником. Потом, одевшись, он быстро пошел вперед, чтобы согреться.

Арденнский лес был разделен на квадраты, каждая сторона которого равнялась километру. Опасаясь засад, они перебирались ползком через просеки — один прикрывал, другой полз. На просеках не было никаких признаков присутствия человека. Зато много было звериных и птичьих следов.

«Вот бы бесшумку сюда», — не раз вспоминал Виктор патроны с зелеными носами партизанской винтовки-бесшумки, которая позволяла им почти без звука снимать немецких часовых.

Вечером американские самолеты навесили над лесом огромные люстры светящих авиационных бомб. Калейдоскопически мельтешили тени деревьев, земля тряслась от взрывов. С сосен и елей падали тонны снега. По шоссе тянулись бесконечные колонны машин с выключенными фарами. Когда гасли осветительные ракеты, в лесу становилось темно и тихо, как в могиле. Но вскоре опять в поднебесье зажигались «рождественские елки», и снова рвались бомбы в лесу, и снова кружились в кошмарном хороводе тени Арденнского леса.

Взяв компас и трофейную карту, Виктор сориентировался при свете ракет: американцы бомбили за лесом деревню Буллинген, города Мальмеди, Ставелот, Аахен.

Виктор и Эрик несколько раз за ночь создавали панику на шоссе, обстреливая сверху, с холмов ползущую колонну. Перепуганные интенданты палили куда попало в темноту, а Виктор и Эрик, перейдя на новое место, снова открывали огонь по ветровым и боковым стеклам автомашин, по бензобакам, моторам. На одном повороте краутам пришлось тушить пожар, а затем убирать с помощью лебедки обугленные останки тяжелого грузового бюссинга. В другом месте «тигр» сметал с дороги намертво сцепленные в потемках грузовики с мостовым оборудованием.

Фельдмаршал Модель совещался с генералом Хассо фон Мантейфелем.

Ум у Моделя был аналитический, холодный, чуждый восторгам и прочим эмоциям. Взвесив все и вся, он разуверился в успехе плана Гитлера. Начать наступление немцы смогли. Но удастся ли им устроить противнику новый Дюнкерк? В это не верит Рундштедт. Старик устал и ни во что не верит. Ему под семьдесят, он называет «мальчиками-маршалами» Роммеля и Моделя, которым по 54. Роммель мертв. А он, Модель, тоже устал. Восточный фронт кого хочешь вымотает. Зато опыт этого фронта дает ему огромное преимущество над Эйзенхауэром, Монтгомери, Брэдли, Паттоном…

План фюрера был, может быть, гениален, если бы фюрер дал ему, Моделю, достаточно сил для его выполнения. Но сил этих нет и в помине. Их перемололи русские на Востоке. Их не заменишь пылом, рвением, энергией, жаждой славы. Значит, всех их ждут поражение и позор. Все идет прахом.

С каменным выражением лица слушал он бодрого, увлекающегося Мантейфеля. Барон еще год назад командовал дивизией, а теперь его армия тщится взять Брюссель!

— Фюрер прав! — говорил Мантейфель. — Это наш единственный шанс. Нокаутируем дядю Сэма и Джона Булля и тогда займемся на Востоке дядей Джо! Да, маловато у нас силенок. Давид против трех Голиафов! Фланги уязвимы, плохо с боеприпасами и горючим. Но ами мы крепко дали! Как они драпали! И сегодня мои люди захватили в плен группу воздушных десантников из восемьдесят второй дивизии генерала Гэйвина. — Мантейфель тяжело вздохнул: — Если бы только не их полное превосходство в воздухе. Мощные резервы в Англии и во Франции. А мы выскребываем донышко бочки. До Брюсселя я так же не дойду, как Дитрих до Антверпена. Четыре года в русской мясорубке. Но мы еще можем отсечь аахенский выступ!

— Даже наш план-минимум, — бесстрастно возразил Модель, пожевав бледные, тонкие губы, — обескровит нас. Надо было беречь силы для активной обороны, для защиты рейха на линии Зигфрида за Рейном…

— У меня с Дитрихом всего было восемьсот танков в начале наступления. Англо-американцы кричат, что у нас здесь больше танков, чем было на Курской дуге. Это пропаганда. Но почему-то ей верит наше верховное командование, хотя отлично осведомлено о наших действительных силах. Странный самообман, какой-то самогипноз. Нас уверяли, что горючего будет вдоволь — где оно, это горючее?

Модель молчал. Конечно, фанатизма еще много в войсках, это верно, да солдат пошел совсем не тот. Настоящие солдаты легли под Москвой, Сталинградом, Курском, Минском, чуть не на каждом километре необъятных русских просторов. Этого не понимает фюрер и не понимают его ближайшие советники, которые никогда не нюхали пороху: Кейтель, Йодль, Варлимонт.

— Я так и не получил обещанные резервы, — с раздражением заявил Мантейфель.

— Их никто из нас не получил, — пожал плечами Модель, — их пережевывает Восточный фронт.

— Мой сорок седьмой танковый корпус не имеет и трети положенных ему танков. Мне нечем прикрыть Бастонь. А Дитриху отдали почти тысячу парашютистов-десантников генерала Штудента… Лучшие части Штудента фюрер превратил в пехоту и заткнул ими опасные бреши все на том же русском фронте. Что касается группы подполковника фон дер Хейдте, переданной Дитриху, то ее выбросили не на рассвете, как просил Хейдте, а ночью, причем только треть транспортных самолетов вышла на правильную цель на перекрестке дорог Мальмеди — Ойпен — Вервье, где группа должна была выставить заслон против подброски пополнений американским войскам в Арденнах. Ночной прыжок дорого обошелся Хейдте. Падали в лес, при сильном ветре. Многие разбились насмерть или покалечились. Командиру удалось собрать всего человек триста — триста пятьдесят. Средний возраст парашютистов семнадцать с половиной лет. На перекресток он, Хейдте, так и не смог выйти.

Этот десант был лебединой песней парашютной армии генерала Штудента. Сначала закатилась звезда Геринга и его Люфтваффе, теперь — Штудента и его молодцов, которые могли достать дьявола из ада. В Бельгии они начали, в Бельгии и кончают…

— На дорогах грязь со снегом, — продолжал Мантейфель, — машины вязнут, а завтра мы опять окажемся наковальней под молотом их авиации…

Начал барон за здравие, а кончает за упокой. Этот скоро устанет. Бастонь ему вряд ли взять. Скорее позволит ами деблокировать окруженных там сородичей. А как только фортуна повернется к нему задом, то же сделает и фюрер.

— Если генерал-фельдмаршал не может мне ничем помочь, — вставая, тихо произнес Мантейфель, — мне придется обратиться к фюреру.

— Вы вольны это сделать. — «Он тебе поможет, держи карман шире».

Часов в одиннадцать вечера фельдмаршал Модель связался по рации с Гитлером в «Орлином гнезде». Он собирался твердо заявить, что наступление не увенчается успехом, да язык не повернулся. Он просил фюрера срочно прислать пополнение, чтобы развить успех, достигнутый под его руководством. Фюрер настаивал на захвате Бастони любой ценой, умалчивая о резервах, которых не было.

Зепп Дитрих безутешно сидел в подвале и прислушивался к взрывам огромных американских фугасов.

Карл Маркс сказал, что история повторяется дважды: сначала это трагедия, затем — фарс. Так было и с первым и вторым наступлениями вермахта в Арденнах.

Гитлер не хотел видеть, что его последняя карта бита. В своей западной ставке «Адлерхорст» — «Орлиное гнездо», расположенной в конце заброшенной с виду долины в одном-двух километрах от замка Цигенберг близ Бад-Наугейма, «первый солдат рейха» чувствовал себя теперь почти так же тревожно, как и в «Волчьем логове» — главной ставке, где его чуть не убил граф фон Штауффенберг. Но он прятал растущую тревогу за фасадом наигранного оптимизма. Фарс продолжался: Гитлер торжествовал иллюзорную победу в Арденнах вместе с вездесущим

Мартином Борманом и непременными статистами — Кейтелем и Йодлем. Хваленая немецкая организация летела ко всем чертям, тысячелетний рейх разваливался на двенадцатом году своего существования, но здесь, в бетонном мешке ставки, еще соблюдалась видимость заведенного порядка. В ящиках лежали похожие на снаряды бутылки французского шампанского к рождеству и Новому году. Рассылались приглашения министрам и маршалам. Гитлер жил по обычному распорядку: вставал в полдень, ложился за полночь. Жевал без аппетита свою вегетарианскую пищу, запивая ее минеральной водой. Даже от пива отказывался. Читал Фридриха Великого, уповая, что и его, как великого Фрица, спасет чудо.

Пожалуй, даже при тотальной мобилизации не взяли бы такого одряхлевшего человека в ряды доблестного вермахта. Не раз в своих речах называл он себя «первым солдатом рейха», однако не мог забыть свою тайну: 5 февраля 1914 года призывная комиссия в австрийском городе Зальцбурге, подвергнув Гитлера медицинскому осмотру, признала его полностью негодным к военной и вспомогательной службе по причине крайне хлипкого здоровья. Но Гитлер немедленно поехал в Мюнхен и настрочил прошение королю Баварии, умоляя зачислить его в ряды действующей армии. Вскоре он получил приказ явиться в штаб 16-го королевского баварского пехотного полка для прохождения воинской службы. На войне он получил одно легкое ранение, был отравлен газами, отчего временно ослеп. Четыре года на фронте подорвали его и без того хилое здоровье. Первые же серьезные испытания, начиная с тяжелого поражения под Москвой, сильно ударили по его организму. Он стал жаловаться на постоянные головные боли, переболел желтухой. Не давали покоя гнилые зубы. В середине сентября, когда союзники вступили на территорию рейха, «первый солдат» свалился с сердечным приступом.

Гитлер все больше терял контакт с реальностью, все чаще и чаще отгораживался от нестерпимо страшной для него действительности. Он сильно сдал после покушения 20 июля, еще больше горбился, заметнее, как в пляске святого Витта, дергалась левая рука, которую он стыдливо придерживал трясущейся правой рукой. В поредевших темно-каштановых волосах стало больше седины. Он так исхудал, что китель болтался на нем. Водянистые, припухлые голубые глаза то старчески гасли, то вспыхивали прежним магнетическим огнем, и тогда они казались синими. Речь то вяло спотыкалась, едва плелась и скрипела, то бурно фонтанировала, почти как в прежние времена. После того как во время взрыва в бункере 20 июля ему порвало барабанные перепонки, он прикладывал руку к уху. В свои пятьдесят пять лет он казался глубоким стариком.

Доктор Теодор Морель, помешанный на лошадиных дозах всяческих сильнодействующих лекарств, в основном наркотического свойства, нещадно пичкал фюрера этими опасными препаратами и вместе с другими лейб-медиками полагал, что болезнь вызвана реакцией на скверные новости с фронтов. История болезни высочайшего пациента день ото дня росла. Гитлер жаловался на головокружение, потливость, колики в желудке. Врачи с ученым видом обсуждали какую-то инфекцию в острой форме и меры борьбы с нею. Все хвори Гитлера усугублялись резким психическим расстройством: нервным истощением, бессонницей, общей мизантропией и непомерной подозрительностью, манией преследования и патологическим страхом перед убийцами. Вдобавок ко всему дипломированные и титулованные эскулапы настаивали на вторичной (после 1935 года) операции голосовых связок, и такая операция была произведена. Долго лежал он на своей солдатской койке в железобетонном бункере «Вольфсшанце», не выходя на свежий воздух. Неудивительно, что 1 октября, во время каких-то процедур, он потерял сознание, и после этого заметно усилилась крупная дрожь всех его членов, нарушилось чувство равновесия, из-за чего этот великий трезвенник порой шатался как пьяный. Близорукость его так обострилась, что ему приходилось прибегать уже не к очкам, как всегда, читая материалы, напечатанные для него на специальной пишущей машинке с особо крупным шрифтом (все его былые речи печатались на этой машинке), а к сильной лупе величиной с блюдце.

И все же временами, огромными усилиями своей подорванной воли, он еще мог собраться с силами, выпрямить спину, унять дрожь в голосовых связках.

Лежа без сна в своем железобетонном склепе, Гитлер расставался, терзаясь, с последними своими иллюзиями: мечтой о сговоре с Западом против Советского Союза. Из-за этой мечты, так теперь ему казалось, он пощадил Англию в Дюнкерке, веря, что она сложит оружие после падения Франции, отменил вторжение на Британские острова.

Еще в начале 1944 года он повторил по радио свои притязания на роль спасителя Европы и всего мира от «большевистского ига», от «новых гуннов». Напрасно пытался он запугать Запад всевозможными апокалипсическими ужасами, которые принесла бы победа Советов: «В течение десяти лет континент с самой древней культурой потеряет самые существенные черты своей жизни. Будет стерта картина, столь дорогая для нас всех, тысячелетней художественной и материальной эволюции. Люди, являющиеся представителями этой культуры… погибнут ужасной смертью в лесах или болотах Сибири, если их сначала не прикончат выстрелом в основание черепа…»

Теперь он решил отомстить за свое разочарование, за провал всех своих расчетов и хваленой интуиции гения-полководца. Остановить русских он уже не мог. Тогда он остановит их западных союзников, силой вышибет их из игры, чтобы затем снова повернуть против «большевистских орд». Сталину он покажет, что ему нечего рассчитывать на «загнивающий» Запад. Америке и Англии он вновь продемонстрирует свой военный гений.

Гитлер издавна почитал гений Сталина, ставил его выше всех союзников.

«Он верил, что его восхищение перед Сталиным открывает ему возможность предугадать его действия… Новое

наступление против Востока, возможно, отсрочит конец, но отнюдь не отвратит его. Наступление на Западе, напротив, может произвести неожиданный шок среди американцев и англичан, которые, по его убеждению, легко поддаются потрясениям. Так он вновь захватит инициативу и выиграет время, необходимое на достижение желанного раскола во вражеской коалиции. В этом смысле наступление являлось как бы последней отчаянной попыткой склонить западных союзников к союзу с ним…»

…Более «мелкие» соображения, казалось, поддерживали этот его замысел. Например, он мог наскрести достаточно дивизий и горючего лишь для короткого наступления на Западе. Он учитывал и моральный фактор: против русских немцы будут, опасаясь возмездия, драться в любом случае, против западников уже мало кто из них хотел драться на шестой год войны.

И вот он собрал своих генералов в «Орлином гнезде».

Как впоследствии рассказал генерал Баейрлейн, за каждым креслом стоял вооруженный телохранитель фюрера, так что никто из генералов «не посмел бы даже носовой платок из кармана вытащить».

Вряд ли очень обнадеживающе прозвучали для генералов заявления Гитлера, что, решаясь на наступление в Арденнах, он в последний раз ставит все на одну карту, играет ва-банк.

О коалиции западных держав и СССР Гитлер сказал:

— Никогда в истории мира не было таких коалиций, как эта коалиция наших врагов, состоящая из стольких разнородных элементов со столь различными целями… Эти страны каждый день, постоянно спорят о своих целях. И тот, кто, так сказать, сидит как паук в своей паутине, наблюдая за происходящим, видит, что с каждым часом раздувается все больше и больше их антагонизм. Если им будет нанесено еще несколько тяжелых ударов, то их искусственно поддерживаемый общий фронт может вдруг рухнуть с огромным грохотом… Господа, на других фронтах я пошел на большие жертвы сверх необходимости, чтобы здесь обеспечить условия для еще одного наступления…

И вот — новое поражение. Не сумел первый игрок рейха сорвать банк.

И в эти предзакатные дни Гитлер не сомневался в своем величии. Но давно уже начал сомневаться в величии германского народа.

После разговора с фельдмаршалом Моделем Гитлер долго сидел задумавшись у телефона, глядя в низкий бетонный потолок.

Разве он не предсказывал «гроссландунг» — большую высадку союзников еще в декабре 1941 года, точно указав даже, где состоится эта высадка: в Нормандии и Бретани! Тогда же он подписал директиву о береговой обороне, а в марте следующего года вызвал из отставки старого фельдмаршала Герда фон Рундштедта, уволенного в свое время за поражение в России, чтобы поручить ему оборону Франции, Бельгии и Голландии. Он укрепил Атлантический вал 16-дюймовыми орудиями, снятыми с броненосцев, вложил в него уйму денег, стали, железобетона. Он требовал от адмирала Канариса исчерпывающую информацию о планах союзного вторжения, но шеф абвера только разводил руками, хотя у него было к 1944 году 130 агентов в Англии. Начальник разведки западного направления генерального штаба сухопутных сил вермахта, полковник генерального штаба Алексис фон Ренн оказался членом заговора 20 июля! Не случайно, выходит, были столь расплывчаты и туманны его сводки о подготовке к вторжению из Англии! После разгрома Франции он, фюрер, пожаловал Ренну, тогда капитану, Железный крест за успешную разведку против французской армии, а недавно сам подписал приказ, согласно которому того же Ренна арестовали в одном из железобетонных бункеров генерального штаба в Цоссене, под Берлином.

Верный помощник фюрера генерал-полковник Йодль полагал, что союзники не станут высаживаться во Франции, а будут развивать наступление в районе Средиземного моря. Откровенно говоря, и сам фюрер, возлагая слишком большие надежды на полумифический Атлантический вал, перестал ждать вторжения во Францию. Нелегко было теперь ему признать, что документы о вторжении, добытые СД с помощью «Цицерона» — камердинера британского посла в Анкаре, включая протоколы Тегеранской конференции в верхах, оказались вовсе не липой. Теперь ясно, что они были самыми важными документами, которые когда-либо добывал абвер, но он, Гитлер, не сумел оценить их по достоинству и воспользоваться ими. Канарис, видно, просто водил его за нос, докладывая, что у него есть свои агенты в штабах Эйзенхауэра и Брэдли, что он завербовал даже секретаршу самого премьера Черчилля. Абвер оскандалился. В феврале Гитлер уволил Канариса, а через три месяца передал абвер СС-бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу. А тот исправно глотал с крючком, леской и грузилом любую «дезу», которую подбрасывали ему союзники под руководством самого Черчилля и его специальных помощников. Агенты абвера и СД в Англии и многих нейтральных странах — Швейцарии, Швеции, Турции, Испании, Португалии оказались подставными лицами СИС (сикрет интеллидженс сервис). Некоторые из них работали по три-четыре года на англичан. Они сообщали, что все планы операции высадки в Нормандии — «Оверлорд» законсервированы на 1944 год из-за разногласий между американцами и англичанами, и фюрер в это поверил! И не поверил тем одиночным агентам, которые прямо указывали на Нормандию как на место высадки, называя почти точно и дату высадки! Фюрер давно пришел к грустному выводу, что добывать разведданные намного легче и проще, чем правильно анализировать и оценивать их.

Старик Рундштедт перед самым вторжением прислал свою еженедельную сводку фюреру, твердо заявляя, что непосредственной угрозы высадки нет. Он же ожидал вторжения в отдаленном будущем в районе Па-де-Кале. Роммель и другие генералы и офицеры, включая разведчиков, уехали в отпуск в Германию. Где-то во Франции шли маневры. Ничто не предвещало грозу с моря. А там надвигалась ночью никем не замеченная армада в пять тысяч с лишним кораблей! Тысячи самолетов готовились к вылету. Английское радио уже передавало сигнал о вторжении борцам Сопротивления. Этот сигнал — строчка из стиха Поля Верлена — был известен абверу, но никто не придал этой строчке никакого значения. А ведь это сама судьба стучалась в ворота оккупированной Европы.

6 июня фюрер спал долго, и никто не осмеливался разбудить его. Только в пять вечера доложили ему: в Нормандии высадилось около 130.000 солдат союзников с 20.000 танками. Германская разведка все еще считала, что высадка в Нормандии лишь отвлекающий маневр — настоящее вторжение последует в Па-де-Кале.

Не смогла разведка и перестроить свою агентуру в тылу наступавших союзных войск — почти все они быстро и дружно сдались англо-американцам. Даже неплохая работа агентов в тылу союзных войск в Бельгии перед началом арденнского наступления не могла уже спасти репутацию германской разведки в глазах Гитлера. Еще в России сетовал он: «Во всем превосходим мы русских, но только не в разведке!»

Только гибельные просчеты разведки побудили Гитлера отклонить просьбу Роммеля о выдвижении танковой группы генерала Гейра фон Швеппенбурга из района Парижа на нормандское побережье. В этом решении фюрера поддержали и генеральный инспектор бронетанковых сил генерал Гудериан и фельдмаршал Рундштедт. А когда англо-американцы высадились в Нормандии, эта танковая группа не смогла пробиться к побережью из-за превосходства вражеской авиации во французском небе и из-за недостатка горючего, что и предвидел Роммель.

Гитлер не любил вспоминать о своих ошибках, считая, что бесполезные сожаления лишь ослабляют его полководческий гений, его волю творца истории. И он не терпел людей, оказавшихся правыми в то время, как он ошибался. Пожалуй, поэтому не стоит сожалеть о потере Роммеля — за причастность к заговорщикам, покушавшимся на жизнь фюрера и верховного главнокомандующего, Гитлер заставил Роммеля покончить с собой, но зато устроил пышные похороны прежнему любимцу.

17 июня Гитлер прибыл в Суассон, чтобы возглавить оборону во Франции, но было уже поздно. Пал Шербур. Впервые увидел Гитлер во французском небе тучи «дакот». Помня, что генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге спас вермахт от полного разгрома под Москвой, фюрер назначил его на место Рундштедта. Но и «железный фельдмаршал» не удержал тугую волну вторжения. Модель лично вручил Клюге приказ о его отставке и вызове в Берлин. 18 августа фон Клюге написал последнее письмо своему фюреру, заявляя, что все потеряно, война проиграна, что фюрер должен найти в себе силы покончить с ней. Письмо было выдержано в верноподданническом духе: «Я всегда восхищался Вашим величием, мой фюрер… Вы вели великую и благородную борьбу…» Клюге понимал, что его вызывают в Берлин не для «выяснения кое-каких сомнительных моментов», как писал Гитлер, а чтобы пытать его в застенках гестапо в связи с покушением на фюрера 20 июля. Да, «хитрый Ганс» Клюге знал о заговоре и надеялся на его успех… Он так и не доехал до

Берлина. Шестидесятидвухлетний фельдмаршал остановил свою штабную машину под Верденом, лег на ковер, разостланный под каштанами шофером, и принял смертельный яд…

В своем предсмертном письме Клюге писал фюреру: «Я не знаю, справится ли с положением фельдмаршал Модель, испытанный во всех отношениях…»

Фюрер считал себя безусловно великим, нет — величайшим полководцем, наделенным нечеловеческой стальной волей. Но перед волей и выдержкой Моделя он преклонялся, хотя и знал, что Рундштедт называл его «хорошим полковым фельдфебелем». Много раз поздравлял он себя за то, что открыл и возвеличил этого прирожденного военачальника. И вот… И ты, Брут! Нет, это не Манштейн. А еще недавно в Моделе Гитлеру импонировали даже такие случайные, несущественные черты и детали, как то, например, что он был почти ровесником ему самому, всего на два года младше, а тем не менее также воевал во время первой мировой войны и тоже получил Железный крест первой степени. Ему нравилась и неброская внешность Моделя, его низкий рост. Высокие люди подавляли его: Кейтель, даже Риббентроп. Низкорослые нравились: Муссолини, Франко когда-то, Геббельс — самый маленький из них. Подобно Наполеону, он всегда был не прочь на голову укоротить любого потенциального соперника — Рузвельта, например. Его самого судьба обидно обделила и по части роста — 162 сантиметра! — и по части мужской силы и красоты, и он не любил ее в других.

Хорошо также то, что Модель не аристократ, не юнкер. Гитлер вовсе не был монархистом, хотя не мешал Гиммлеру вербовать престижа ради в СС сынков баронов, графов и даже принцев королевской крови. Но теперь это пройденный этап.

Он, Адольф Гитлер, вел германский народ к власти над миром, а германский народ оказался слабым, нерешительным, не способным к подлинному величию. Враги будут говорить о трагедии Германии — обломке боевого меча в руках Гитлера. А кто расскажет миру о трагедии Гитлера, которому провидение вложило в руки ненадежный меч! Разве кто-либо другой из великих полководцев мировой истории может сравниться с Гитлером! За второй мировой войной, войной, какой не знала история, стоял прежде всего он, Гитлер. Это он разжег невиданную войну за Великую Германию, он развязал неслыханно могучие силы войны во всем мире. Это его мрачный гений наложил свою печать на судьбы всех его современников и грядущих поколений, бросил дальше всех свою тень в будущее человечества, затмив Аттилу и Чингисхана, Александра Македонского и Наполеона! Никому так не поклонялись люди, как ему, никого так не ненавидели и не проклинали, как его!..

Что ему, Гитлеру, Наполеон! Наполеон учил идти в наступление, только на семьдесят пять процентов веря в успех, а он, Гитлер, дерзал наступать, когда не было и двадцати пяти шансов из ста на победу, и все-таки побеждал!

Планируя арденнский удар, Гитлер в еще большей степени, чем обычно, стремился не подчинить свой план реальным условиям, а подогнать реальные условия под свой план. «Наступление — лучший вид обороны, — уговаривал он себя. — Если я чересчур слаб, чтобы обороняться, я наступаю!»

В прежние времена Гитлер любил смотреть на себя в зеркало — искал и не находил у себя общих с Наполеоном черт. Подражал ему в костюме. Один орден — Айзенкройц, — и никакого золотого или серебряного фазанства, никаких галунов и позументов. Он не желал, чтобы о нем говорили, что он сам себя награждает, не хотел, чтобы его награждали те, кто стоял ниже его. Не раз заявлял в своем кругу, что только так, по-наполеоновски, может выделяться среди золотых и серебряных «фазанов». Каждому свое. Герингу — ордена. Ему, фюреру, — величие. Он не первый среди равных. Он над всеми. Как господь бог.

«Сумерки богов». Ему всегда был близок Вагнер. Он верил в рок и считал себя орудием рока. В тот вечер, включив почти на полную громкость мощную радиолу, в каменном склепе «Орлиного гнезда» над Рейном слушал он Вагнера. Но из головы верховного главнокомандующего не выходила радиограмма фельдмаршала Моделя…

По данным радиоперехвата, президент Рузвельт заявил на пресс-конференции в Вашингтоне, говоря о германском наступлении в Арденнах, что «конца не видно». Почему же Модель, его любимый фельдмаршал, при первых трудностях каркает о поражении германского оружия в Арденнах?! Нет, нет больше у него верных людей!..

Пусть фельдмаршал делает свое дело, а он, Гитлер, будет делать свое. Нужно выиграть время. Германии нужна передышка. С американцами и англичанами надо договориться. Если провидение захочет, то ученые Германии успеют дать вермахту атомную бомбу!

Может быть, развлечься какой-нибудь веселенькой кинокартиной? Но все знают, что он дал обет, из сочувствия к страданиям фронтовиков, не смотреть кино до победы. А в прежние времена любил смотреть с Евой Браун кинобоевики… Фильмы — по два в день — привозил Геббельс из Бабельсберга, берлинского предместья, где находилась киностудия УФА и где всесильный рейхсминистр пропаганды, увиваясь за кинозвездами, заслужил себе прозвище «Бабельсбергский бычок», о чем фюреру поспешил сообщить всезнающий Борман. Геббельс устраивал для Гитлера частные премьеры с любимыми артистками фюрера: Зарой Леандер, Ольгой Чеховой, Полой Негри, Женни Юго. Потом в застольной беседе, на которой присутствовали только свои, Гитлер высказывался об актрисах, а Ева, сидя слева от фюрера, — об актерах. Гитлер ненавидел Чаплина, не терпел Бастера Китона, Гарри Ллойда, Пата и Паташона и вообще комедии, особенно после чаплинского «Великого диктатора», в котором этот еврей Чаплин посмел осмеять фюрера и дуче. Не терпел он и «тяжелые», трагические фильмы, называя их «натуралистическими». Зато любил картины на сюжеты германской мифологии — о Вотане, Зигфриде и Брунгильде, а также кинооперетты, мюзиклы, ревю. Но с конца лета 1944 года любимейшим его фильмом стал хроникальный фильм о зверской казни тех, кто пытался убить его 20 июля…

Мысли его перешли на Еву Браун. Жаль, что Ева осталась в Берлине. Она так рвалась к нему на рождество и на Новый год, но ставка — не место для нее. Ева всегда знала свое место. Скромная, застенчивая, недалекая, она молча страдала от двусмысленности своего положения — положения наложницы. У нее было великолепное тело, подлинно арийское во всем экстерьере, нордическое во всех своих статях, и любила она как истинная германка, отдаваясь беззаветно. Порой ему казалось, что для него, кумира, вознесенного на недосягаемую высоту собственным гением и поклонением толпы, остался один живой контакт с человечеством — через Еву.

Еву Браун Гитлер нередко называл «глупой коровой». Она же называла его «господинчиком».

Как-то в кругу приближенных держал он такую речь в присутствии Евы:

— Высокоинтеллигентный человек должен иметь дело с примитивной и глупой женщиной. Представьте меня в моем положении с женщиной, которая лезла бы в мои дела! В свободное время мне нужен только покой… Я никогда не смогу жениться. Подумайте о тех проблемах, которые навалились бы на меня, имей я детей! В конце концов, все захотели бы видеть моего сына моим преемником. Кроме того, у меня мало было бы шансов породить способного сына. Так почти всегда бывает. Возьмите сына Гёте — совершенно никчемная личность… Многих женщин влечет ко мне, потому что я не женат. Это особенно было заметно в дни нашей борьбы. У киноактеров тоже так: женившись, они теряют свою притягательность в глазах обожающих их женщин.

Женщины в последнее время его все меньше интересовали. А когда-то — в конце двадцатых годов — он любил выбирать из толпы какую-нибудь смазливую, бедрастенькую девицу, разъезжая летом в открытой машине, стоя в ней со стеком в руке. Синие глаза его пылали магнетическим огнем, который — так ему нравилось думать — обжигал не одну красотку, проходившую по Людвигштрассе в Мюнхене. Он любил испытывать свои гипнотические чары на женщинах, доводя их до обмороков. Винифред Вагнер (одно время он подумывал жениться на невестке композитора), Хелена Бехштейн, фрау фон Зейдлиц, балерина Инга Лей, режиссер Лени Рифеншталь, снимавшая Берлинскую Олимпиаду, — все они были от него без ума. А Гели Раубаль, незабвенная Гели, его племянница, даже пустила себе пулю в висок из-за него. Сузи Липтауэр повесилась из-за него еще в 21-м году…

Было много женщин, были друзья и соратники, а теперь он остался один, самый одинокий человек на всем белом свете. Ему стало до слез жалко себя…

…Где-то за Мальмеди мчалась по шоссе в Спа санитарная машина — в госпиталь везли бывшего командира бывшей 106-й дивизии генерала Алана Джонса. Как только генерал Риджуэй заявил Джонсу, что он отстраняется от командования, Джонс свалился с инфарктом.

Американские летчики, приняв Мальмеди за город Ламмерзум, разбомбили в пух и прах свои войска и мирных жителей. Ошиблись всего на сорок миль. Так отличились летчики 9-го воздушного флота. Каждый самолет сбросил по тринадцать 250фунтовых бомб. С легкой руки какого-то остряка солдаты стали называть американские ВВС «американскими Люфтваффе». Пехота уверяла, будто авиаторы завели специальный «Журнал бомбометания по своим войскам» сразу после убийства первых джи-ай в ходе высадки под Шербургом.

СС-оберштурмбаннфюрер Иохен Пайпер, на которого уповал Зепп Дитрих, радировал: «Почти весь Герман вышел. У нас не осталось Отто. Полное наше уничтожение — вопрос времени. Можем ли мы прорываться обратно?»

«Герман» — это кодовое название боеприпасов, «Отто» — горючее. Зепп почти рвал на себе волосы. А что там у плюгавого Мантейфеля? Бог с ним, Моделем, но что скажет на все это Гитлер? В конце концов, старый Зепп никого не боялся, кроме Гитлера.

Если нет в танках бензина, а в пулеметах патронов, не поможет никакое геройство кавалеру Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами. А совсем недавно он хвастал, что один «тигр» стоит пяти американских «Шерманов»! Но пустой «тигр» можно забросать банками с американской свиной тушенкой! Особенно если в них налить бензина, а затем поджечь трассирующей пулей. Пайпер хотел домой! Фюрер, увы, и на этот раз просчитался!..

«Великая сила Гитлера в диспуте со своими фельдмаршалами зиждилась на двух факторах. Во-первых, на его вдохновенном таланте в решении вопросов высшей стратегии — норвежская кампания и арденнский план 1940 года будут навечно вписаны в его актив в военных учебниках. Во-вторых, на его замечательной способности удерживать в памяти цифры и тактические детали…

Германский план (арденнского наступления 1944 года. —

О. Г.) не был осуществлен, во-первых, из-за небольшой ошибки в выборе времени и, во-вторых, из-за (также небольших) ошибок в его исполнении. Но его замысел покоился на одной коренной предпосылке: что русский фронт в Польше и Восточной Пруссии в ту осень не тронется с места».

В тот день с присущей ему в высшей степени нескромностью генерал Паттон жаловался в своем дневнике: «Как обычно перед началом активных действий, все, кроме меня, терзались сомнениями. Мне всегда перед боем выпадает роль луча солнечного света».

Но тот же дневник полон жалоб и на подчиненных, и на соседей, и на штабы Брэдли и Эйзенхауэра, «командовавшие чересчур издалека». А далее вдруг откровенное признание: впервые увидев вражеских солдат и офицеров не в колоннах военнопленных, а на другой стороне реки, он был потрясен такой близостью врага! «Я был встревожен, — признавался он, — но никто в нас не стрелял».

Генерал Паттон вызвал к себе капеллана штаба 3-й армии США и сказал ему:

— Вот тебе, падре, мой приказ: вознеси-ка молитву нашему господу богу, чтобы он покончил с этой чертовой погодой. Мне нужна хорошая погода днем и ночью, чтобы мои летчики раздолбали краутов.

Ошарашенный капеллан полковник Джеймс О'Нил попытался ему возразить:

— Но, генерал, разве можно просить бога о хорошей погоде, чтобы сподручнее было убивать наших врагов, ведь господь тоже создал их по своему образу и подобию?!

— Что?! Да эти проклятые крауты не божьи дети, а сыны дьявола, исчадие ада! Выполнять приказ! Чтобы завтра же бог обеспечил летную погоду для моих летчиков! И не о людях, падре, идет речь, а о краутах!

Полковник Джеймс О'Нил счел за лучшее не перечить генеральскому нраву.

Убили немца-мотоциклиста на лесной дороге. В землянке открыли его «зольдбух» — солдатскую книжку.

— Бедняга был простым ефрейтором, — вздохнул Эрик Худ.

— Гитлер и Муссолини тоже были ефрейторами во время первой мировой, — в сердцах сказал Кремлев.

Кстати, этот ефрейтор тоже оказался кавалером Железного креста первого класса, как и Гитлер. Кто знает, может, он со временем мог бы стать вторым Гитлером?

Худ задумался.

— А что? Пожалуй, следующую мировую тоже начнут бывшие ефрейторы. Ведь войны начинают вояки, не успевшие разочароваться в войне. Так говорит Хемингуэй.

Кремлев молчал.

— Великий Эразм Роттердамский говорил, что война кажется прекрасной только тем, кто по-настоящему не нюхал пороху.

Убили СС-унтерштурмфюрера, ехавшего в штаб Моделя из корпусного штаба Дитриха на мотоцикле. Захватили оперативную карту, из которой узнали, что потрепанный 8-й корпус 1-й армии Ходжеса передан 3-й армии Паттона, что к западу от их партизанского лагеря занимает оборону 101-я военно-воздушная дивизия (в Бастони), 28-я пехотная дивизия без двух полков, 9-я танковая дивизия и артиллерийские части. Оказалось, что 1-я армия передана из подчинения командующего 12-й армейской группы британскому фельдмаршалу Монтгомери. По захваченным документам было видно, что немцы стремились двинуться на юг, чтобы захватить город Люксембург, где находился штаб Брэдли.

В Бастони 101-я отразила штурм немцев с северо-востока. Ночью авиация 19-го воздушного соединения, прилетев из Англии, выбросила защитникам города продовольствие и боеприпасы. Увы, многие грузовые тюки попали к немцам.

Говорили как-то о кино. Эрик Худ грустно заметил:

— Я разочаровался в своих киногероях. Выяснилось, что на самом деле никакие они не герои, а трусы и симулянты. У Грегори Пека оказался якобы дефективный позвонок, у Рэя Милланда не в порядке левая рука, Марлон Брандо жаловался на коленку, ушибленную еще в школе, у певца Дина Мартина вскочила шишка под горлом, у Дэнни Кея, этого акробатического плясуна, плохо сгибалась спина, у Гари Купера был старый вывих берцовой кости, Эролл Флин, этот сексуальный атлет, маялся сердцем, а Роберт Митчум заявил, что у него на шее шестеро иждивенцев, Фрэнк Синатра внезапно обнаружил, что у него лопнула барабанная перепонка, Рональд Рейган жаловался на слабое зрение, Джеймс Стюарт чересчур отощал, Джон Уэйн, лучший стрелок «дикого Запада», плохо видел, а Монтгомери Клиф страдал поносами! У всего Голливуда начинался понос при виде призывной повестки!

(Рональд Рейган поступил 14 апреля 1942 года добровольно в военно-морской флот, но был освобожден от военной службы из-за плохого зрения — потом он носил контактные линзы. Затем получил назначение в отдел управления кадров, выполнял функции контрразведчика, выискивая компромат в личных делах боевых офицеров ВМФ. Затем участвовал в съемке учебных фильмов. Демобилизовался 9 декабря 1945 года. Ни разу не выезжал из Штатов, в боях не участвовал. Боевых наград не имел.)

Эти подробности о президенте США Виктор Кремлев узнал через сорок лет после Арденнской битвы, посетив Америку в канун перевыборов Рейгана на второй президентский срок. Все американские президенты до него так или иначе участвовали в войне: Рузвельт и Трумэн — в первой мировой; Джонсон (летчик), Никсон (капитан второго ранга), Форд (тоже), Картер (офицер-подводник) — во второй мировой.

— Но почему, почему нас не предупредила «Ультра» — наша служба дешифровки? — гневно допытывался Черчилль у майора Уинтерботтама. — Почему она молчала?

Майор мог только догадываться о причине молчания «Ультры».

В шифрорадиограмме фельдмаршалу Иану Сматсу, премьеру Южно-Африканской Республики, своему старому приятелю (они вместе присутствовали на Версальской мирной конференции 1919 года и встретятся снова на Версальской конференции 1946 года), полковник Уорден, он же Черчилль, писал: «Американцы упорно сопротивляются, но у них много дезорганизации. Естественно, собрана армия под началом Паттона для марша на Север. Положение врага не представляется мне хорошим. Как всегда, я полон оптимизма; черепаха высунула голову очень далеко».

То же радировал он и фельдмаршалу Монтгомери, намекая, что не худо было бы отрубить голову вермахтовской черепахе. Но неповоротливый Монтгомери, получивший под свое командование вдобавок к шестнадцати британским дивизиям восемнадцать американских, сидел сиднем, как всегда ожидая у моря погоды, не оказывая попавшим в беду американцам никакой помощи.

Черчилль смог послать лишь одну дивизию — 6-ю воздушно-десантную — на Арденнский фронт. Определяя общие задачи британских войск, он не хотел вмешиваться в тактическое руководство войсками Монтгомери, считая, что это принесет больше вреда, чем пользы.

Ревниво следил он за медленным продвижением на север армии Паттона от Арлона к Хуффалезу. Монтгомери, продолжая испытывать терпение Черчилля, сообщил ему, что стронет с места свои 34 дивизии только 3 января! Теперь один Монти превосходил группировку Моделя на десяток дивизий, но продолжал топтаться на месте.

Так мало надеялся Черчилль на Паттона и Ходжеса, не говоря уж о Монти, что все чаще вспоминал о Красной Армии…

Поднявшись на высокий холм и спрятавшись за сосны, Виктор и Эрик с удовольствием наблюдали за работой американских бомбардировщиков всех типов.

— В детстве, — с улыбкой проговорил Худ, — я зачитывался книгами генерала Генри Арнольда, которого научили летать — подумать только! — первые наши авиаторы братья Райт. И мечтал стать летчиком. Моим героем был Чарлз Линдберг. Ты слыхал о нем?

— Конечно! — с готовностью ответил Кремлев. — В двадцать седьмом году он первым перелетел на одноместном самолете через Атлантический океан.

— Да, верно. Герой, да какой! В тридцать шестом я ужаснулся, узнав, что он якшался с Гитлером на Олимпийских играх в Берлине, что принял от Геринга нацистский крест! Ярый изоляционист, он бывал в нашем доме, у отца, который был заодно с ним и с этой святой троицей изоляционистов: конгрессменами-республиканцами Мартином, Бастоном и Фишем. Прозрел он лишь после японского налета на Перл-Харбор. Ему было тогда уже за сорок. Он упросил генерала Арнольда, командующего нашими ВВС, взять его к себе и стал летать на «Пи-38», двухмоторном истребителе-перехватчике, сбил несколько японских самолетов, но в асы пока не вышел. Старик Арнольд бережет его на посту инструктора…

— А кого у вас называют асом? — спросил Виктор. — У нас асом неофициально считают любого хорошего, результативного летчика.

— Верно, — согласился Худ. — А у нас асом называют истребителя, который сбил пять или более самолетов противника. — Боже мой! — прервал он себя. — Что они делают?! Смотри! Смотри! Ведь это Мальмеди!..

Виктор и сам увидел: «летающие крепости» бомбили городок Мальмеди, занятый американскими войсками. Дым над городком поднимался до поднебесья.

— Бог на нашей стороне! — торжествовал Паттон.

После молитвы, вознесенной капелланом полковником О'Нилом, погода на следующий же день исправилась, и мало того, в милости своей всемогущий господь обеспечил летную погоду на целых семь дней подряд: с 24 по 30 декабря! Тем самым, по мнению генерала Паттона, бог окончательно доказал, что он на стороне Америки, хотя крауты и носили на пряжках поясных ремней девиз «С нами бог».

В небе гудели мощные моторы «летающих крепостей».

Щедрый на награды генерал — еще во время Мексиканской войны он решил, что чем больше наград у его подчиненных, тем лучше для репутации их командира, — тут же наградил ошалевшего от счастья капеллана за его выдающийся духовный подвиг Бронзовым крестом. Это сразу же вызвало большой шум в штабе, хотя всем известно, что там, поблизости от начальства, наградного отдела и писарей, ордена было проще получать, нежели на переднем крае, куда капелланы, а тем паче начальники и писари редко заглядывают и только в нелетную погоду.

«Везет же пилотам!» — ворчали штабисты. (Священников джи-ай называли «небесными пилотами».)

Но Паттон, разумеется, не обратил внимания на этот шум. У него на уме были более важные проблемы. Просил подсобить Ходжес: крупные силы противника атакуют его восьмой корпус!

Узнав о нападении немцев на 8-й корпус 1-й армии, Паттон поначалу и не думал помогать ему, оправдываясь тем, что принял это наступление за отвлекающий маневр противника, избравшего главной мишенью для нападения его 20-й корпус.

Еще в мексиканской кампании Паттон твердо усвоил: каждый офицер ведет не одну, а сразу четыре войны — против подчиненных, против начальства и против соседей. Четвертая война — с противником.

Севернее Шено в ночь на 24 декабря Пайпер принимал грузы, сброшенные его боевой группе с транспортных самолетов. Однако большинство грузовых парашютов приземлились на позиции 504-го и 505-го полков 82-й дивизии генерала Гэйвина. Многие парашюты повисли на соснах. В дивизии ходили панические слухи: генерал Штудент сбросил своих парашютистов-десантников на 82-ю, но до паники дело не дошло.

У Штудента пользовались не авизентовыми грузовыми тюками, а металлическими цилиндрами-контейнерами длиной около двух метров. Ударяясь о землю, такой контейнер раскрывался механически. Не нужно было тратить время на расшнуровку или вспарывание тюков.

В 1.15 под местечком Малемпре в бою американцев с частями 2-й дивизии СС исход боя едва не решили немцы, переодетые в американскую форму, на американских «Шерманах». Наверное, это были люди Скорцени.

Командир корпуса Риджуэй разрешил Гэйвину снова отвести свои части от наседавших на 82-ю краутов. Отход начался затемно.

Виктор и Эрик поднялись поздно, что-то около полудня. Умылись снегом, побегали вокруг сосен.

— А дома сейчас… — протянул Эрик и замолчал. Потом, после паузы, закончил не так, как вначале хотел. — Дома сейчас шесть утра. Сегодня я поехал бы с Пег с утра в самый большой универсальный магазин «Уанамэйкер» покупать рождественские подарки…

После завтрака направились к опушке Буллингенского леса — густо заросшего островка обширного Арденнского лесного архипелага. Видели, как по дороге быстро прошла колонна средних танков с газогенераторными установками. Таких Эрику еще не попадалось.

Лежа на опушке леса, они смотрели, как вдали на шоссе какой-то краут возился с мотором разведывательного броневика. Из машины вылез и стал прогуливаться рядом офицер.

— Скажи, старик, сколько до офицерика? — спросил Эрик.

— Гм. Метров семьсот пятьдесят.

— Грубо говоря. Нет, я думаю — не больше семисот. А деривация?

— Ветер слабый, поперек сектора стрельбы.

— Не очень профессионально. Сюда бы двенадцатикратный оптический прицел Лаймена. Я поставлю «два». Внимание! Плохо! Очень плохо! Хотя — видел? — офицер мотнул головой, почуял пулю… На, попробуй!.. Но ты даже не тронул прицельную планку!..

— Я привык стрелять в тылу врага на короткие расстояния… Но вот теперь, кажется, удалось.

— Великий боже! Ты попал в офицера! Он упал! Не двигается!.. Да как тебе это удалось?!

— Проверенный русский метод под кодовым названием «авось». Интуиция плюс опыт. Сибиряки у нас белке в глаз попадают.

— Ну да? А у нас хороший охотник — комару в глаз. Смотри. Шофер в полном недоумении. Тормошит офицера! А ну дай-ка сюда! Сейчас я его…

— А шофера зачем?

— Он же нацист, пусть рангом пониже… И этот есть!.. Удачная охота!..

В полдень подстрелили еще двух мотоциклистов на лесной дороге. Один из фольксгренадеров уставился стекленеющими глазами на солнце, и Виктор вдруг увидел, что один глаз у фрица голубой, а другой — карий. Почему-то это удивило его. Немец этот был мал и тощ. В этом он еще раз убедился, когда повесил его маузеровскую винтовку себе на плечо и тут же почувствовал, что ремень винтовки слишком давит плечо. Глянул: тощий фриц продырявил дополнительную дырку в ремне. Да, хлипкие солдаты пошли у вермахта, последыши.

К изумлению и досаде генерала Паттона, ярость наступательного порыва краутов все нарастала. И именно в его секторе, словно Гитлер приказал этим паршивым краутам подкопаться под полководческую репутацию Джорджа Паттона.

— Контратаковать танками днем и ночью! — орал в телефонные трубки бесстрашный генерал, принадлежа к той школе командиров, что искренне уповает на мощь своих голосовых связок. — Ни хрена не видать?! Погода туманная? К дьяволу погоду и вас тоже! Разгоню всех к дьяволу! Разжалую!

А солдаты не поднимались в атаку из своих «лисьих нор». Начхать они хотели на полководческую репутацию Паттона!

Порой генерал принимал и правильные решения:

— Пусть сто первая в Бастони контратакует только днем — днем крауты боятся нашей авиации!

Разведка, пребывавшая в коматозном состоянии все первое время после арденнского сюрприза краутов, начала приходить в себя.

— Докладывает Джи-два. Только что взятые «языки» показывают, что после первых успешных боев им уже три-четыре дня не дают рационов, противотанковых средств и просто патронов…

Паттон не верил разведке, переоценивая ресурсы врага. Генералам это свойственно.

3-я армия потеряла, по официальным данным, убитыми, ранеными и пропавшими без вести 122 323 человека, а немцы — 393 200. Генерал Паттон не верил в эти цифры. Липа! Брехня!..

Эрик сам заговорил о неграх. Сначала спросил, как решается национальный вопрос в Советском Союзе, а потом сказал:

— Да, нам есть чему у вас поучиться!..

Эрик без обиняков признал, что расизм, дискриминация негров — позор Америки. Особенно нетерпимым он был теперь, во время войны, когда негров направляют на фронт, требуя, чтобы они жертвовали жизнью ради страны, в которой они являются гражданами второго сорта.

— Я всегда даже в спорте болел за слабого. Но когда девять лет назад итальянец Примо Карнера вышел на ринг против негра Джо Луиса, я был на стороне Джо, потому что знал, как негры у нас жаждали его победы. И он, наш Джо, стал чемпионом мира.

— Я читал «Сына Америки» в нашем журнале «Интернациональная литература», — сказал Виктор. — Меня потрясла эта книга. Неужели в Америке не поняли, что в ней предсказывается бунт негров?

— В книге Ричарда Райта только правда, — признал Эрик, — хотя эта правда и не льстит Америке. Дискриминация негров — факт нашей жизни. У нас всего один негр в конгрессе. Перед войной был еще один негр — генерал. Негры у нас практически лишены избирательных прав и живут в среднем на двенадцать лет меньше белых. Почти все они бедны. В сороковом году у нас было шесть линчеваний. На Юге нередко избивали негров в предвоенный год. В июле сорок второго только вмешательство супруги президента Элеоноры Рузвельт предотвратило марш негров на Вашингтон. Мне, как офицеру американской армии, стыдно, что и в вооруженных силах повсюду дискриминация. Негры и белые служат в разных частях, и от сегрегации не собираются отказаться. Я видел в Фаейтвилле драки белых солдат с черными. Многие из них были со смертельным исходом. Однажды негритянская рота целый час сражалась с оружием в руках против военной полиции. Только протесты негров привели к созданию негритянской истребительной эскадрильи. При мне избили одного негра, когда он сказал, что Линдберг хочет стать гаулейтером Америки.

Только во Франции Эрик с возмущением узнал, что американский Красный Крест отделяет кровь белых людей от крови негров, хотя любой грамотный американец знает, что донорский отдел Красного Креста — детище негра доктора Чарлза Дрю. Случаи трусости и неповиновения приказам среди негров раздувались до невероятных размеров. Расисты вообще заявляли, что негры горой стоят за нацистов и за японцев, которые тоже «цветные». Повсюду были раздельные уборные и бомбоубежища. Негров старались держать лишь на подсобных работах. На флоте было всего несколько десятков негров-офицеров. Белые арестанты отказывались есть с черными. Жена Эрика писала ему из Филадельфии, что хотя все бредят Полем Робсоном в роли Отелло, но в либеральной Филадельфии негры бастуют, потому что белый профсоюз не позволяет им работать водителями трамваев. И это в городе, который вышел на второе место после Детройта по военному производству. Рассказывали, что какой-то негр в знак протеста запустил чем-то тяжелым в филадельфийский «Колокол Свободы». И все же Эрик верил, что американский народ сумеет после войны покончить с расистскими законами Джима Кроу.

— Я слышал, что единственная негритянская пехотная дивизия хорошо воюет в Италии. Солдаты ее называют себя «черными буйволами», а другая «черная» дивизия бьет японцев. Здесь у нас, в Арденнах, сражаются два батальона негров. Честно признаться, я не знаю, как бы я воевал за добрые, старые Соединенные Штаты, будь я бесправным негром, не сыном, а пасынком Америки.

Виктор дружески хлопнул Эрика по плечу:

— Слушай, Эрик, а ты мне начинаешь нравиться!

— Спасибо, Виктор, но расистов у нас еще много. Мой отец считает негров неполноценными людьми, плохими воинами, и Паттон, я слышал, тоже. Они забывают, что жизненная подготовка у негров совсем другая, чем у белых.

— А я знаю, что такое быть негром, — хмуро сказал Виктор.

— Ты?! — изумился Эрик. — Как это?

— На своей шкуре испытал, выдавая себя за власовца. На всех инородцев эти крауты-арийцы смотрят свысока, как на людей не второго, а самого низкого сорта, хотя они и воюют вместе с ними. Это оскорбляло даже настоящих фашистов в РОА и в других «армиях» и «легионах», даже иностранцев в СС! Так что все эти формирования крайне ненадежны. Расизм — сволочная, доложу я тебе, штука!..

Они лежали у опушки, наблюдали за шоссе.

— Что это за деревня? — спросил Эрик, поглядывая на бельгийское селение, раскинувшееся на холме посреди большого заснеженного поля. Над шпилем кирхи вилось черное воронье, меж аккуратненьких каменных домиков виднелись горбы немецких грузовых и легковых автомашин. Последних было подозрительно много — не иначе как там расположился какой-нибудь штаб.

— Надо узнать название этой деревни, — сказал Виктор.

— Но как?! — изумился Эрик.

— Сейчас увидишь, доктор Ватсон! Следуйте за мной!

Они вышли к дороге, тянувшейся из деревни на восток. За кюветом, как и предполагал Виктор, тянулись разноцветные провода полевой телеграфной связи на воткнутых в землю шестах.

— Все истинно гениальное — просто, — скромно изрек Виктор, перерезая финкой пару проводов. — Так! Красный готов, белый готов. Перережем еще и черный — в честь государственного флага третьего рейха. А теперь отойдем в сторонку. У нас в случае пожара набирают номер ноль-один. Считайте, доктор, что мы вызвали пожарную команду.

Не прошло и пятнадцати минут, как из деревни показались связисты. Их было трое.

— Вот и пожарники, — с глубоким удовлетворением объявил Виктор, лежа с Эриком за молодыми елками. — Учти! Связисты — самые толковые «языки». — Прошу не стрелять!

Он вскочил, срезал очередью двух связистов, принявшихся за ремонт поврежденной связи, а третьего, с виду наиболее интеллигентного, в очках, тут же обезоружил и, ухватив за воротник, без особых церемоний поволок в ельник.

— Вот этого мистера, — сказал по-немецки Виктор, указывая на Эрика, — интересует название той деревни, из которой вы вышли. Быстро, дядя! Название деревни?

— Мейероде, — прошептал связист одними губами.

— Спасибо! И еще несколько несложных вопросов. Надеюсь, вы, repp обер-ефрейтор, не откажетесь удовлетворить наше любопытство?

— Яволь!

— Вот и прекрасно! — улыбнулся Виктор. — Только сделаем это на ходу. Боюсь, ваши камерады в Мейероде заинтересуются автоматной очередью в лесу и пропажей связистов…

Чтобы сбить со следа возможную погоню, Виктор вышел лесом на северо-восточную дорогу из Мейероде, прошел по ней с полкилометра, затем снова углубился в лес.

Сведения обер-ефрейтора буквально ошеломили Виктора. Можно было окончить высшую разведшколу, годами болтаться по вражьим тылам, брать десятки и сотни «языков» и ни разу не получить таких великолепных данных. Пойди поймай акулу в Яузе! Выиграй сто тысяч или кругосветную поездку в лотерее Осоавиахима!

Обер-ефрейтор показал, что в этой паршивой бельгийской деревеньке скрывается штаб 6-й танковой армии СС во главе с СС-обергруппенфюрером Зеппом Дитрихом! Мало того, в той же разнесчастной деревеньке сейчас находится и генерал-фельдмаршал Вальтер Модель! Любимейший фаворит Гитлера! Тот самый, что пролил реки крови в Советском Союзе, командуя дивизией, корпусом, армией и группой армий, разрушил Киев, Орел, Курск, Минск, Ковель!..

— Ну, Эрик! Модель, правда, не Гитлер, и никто нам не даст за него миллион, но еще неизвестно, кто для нас сейчас вреднее. Модель — самый опасный из германских фельдмаршалов, а Гитлер, может, и на нас работает, ведя к гибели свой третий рейх!

По глубокому убеждению Виктора, Моделя должны были после войны непременно повесить. Как-то, действуя со своей группой под Ковелем, Виктор взял одного фельдъегеря, у которого оказался секретный приказ, согласно которому по предложению Моделя силами сухопутной армии и ведомства рейхсминистра Розенберга проводилась операция «Сенокос». Операция заключалась в похищении и депортации до пятидесяти тысяч советских здоровых подростков от десяти до четырнадцати лет, коих предполагалось направить в ремесленные училища для онемечивания, нацификации и подготовки из них квалифицированных рабочих кадров для германской промышленности, ощущавшей тогда острую нехватку подобных кадров. Часть этих мальчишек должна была восполнить кадры зенитчиков. Фельдмаршал Мильх, правая рука Геринга, подсчитал, как указывалось в том беспримерном документе, что из русских людей, включая военнопленных, вполне можно подготовить тысяч восемьсот зенитчиков для защиты неба фатерланда…

Теперь Виктор стал постоянно думать о «Ребекке» — о рации, закопанной в лесу под Брюсселем. Как добраться до нее и передать Центру материал о Моделе и Дитрихе Мейероде! Центр в свою очередь передаст эту весточку союзникам, чтобы «летающие крепости» разбомбили к чертовой матери Мейероде и спасли бы янки и томми от разгрома!

Под вечер выпал туман. По всем правилам разведывательной и партизанской тактики следовало сматывать удочки, но Виктора словно магнитом тянула эта деревня Мейероде, хотя уже начались ранние декабрьские сумерки.

К этому времени он и Эрик находились с западной стороны деревни, и здесь у них в ельнике состоялась важная встреча, определившая всю дальнейшую судьбу «советско-американского партизанского отряда имени Джорджи и Айка».

Услышав стук топора в ельнике, Виктор и Эрик осторожно пошли на звук и вскоре увидели толстого, низкорослого человека в шляпе и полупальто, рубившего пышную красавицу елку. Рядом стояли санки.

— Эй, толстячок! — окликнул его по-немецки Виктор. — Счастливого рождества! Ты что, не знаешь, что все елки принадлежат фюреру? А ну-ка, покажи аусвайс!

Толстяк — ему было под сорок, и у него были усы а-ля фюрер — осторожно воткнул в снег топор и, глядя косыми круглыми глазами на высокого американца с серебряными «шпалами» на погонах, стоявшего рядом с веселым человеком в белом маскировочном костюме, говорившем по-немецки с несусветным акцентом, поспешно достал из-за пазухи удостоверение личности.

— Сообразительный толстячок, — заметил Виктор, открывая аусвайс. — Сохранил старый аусвайс, хотя сюда приходили ами. Мейероде! Вот как, вы из деревни Мейероде? Приятный рождественский сюрприз. Алоиз Шикльгрубер. Странно! Вам известен ваш знаменитый однофамилец?

— Да, знаю, герр офицер. Так звали и отца фюрера.

— Верно. И Алоизом и Шикльгрубером. Но потом он, а не фюрер, сменил фамилию на «Гитлер». Не так ли?

— Не могу знать! Однако я очень просил бы вас отдать мне эту елку. Ни одного рождества я еще не встречал без елки. У меня пятеро детей, мал мала меньше. Ждут не дождутся этой елочки!

— Насчет елки посмотрим. Скажите, Шикльгрубер, вы не родственник фюреру?

— Не имею чести…

— Жаль. А что, у вас все в деревне немцы?

— Да, все немцы. Бельгийские.

— Значит, и в вермахте служат?

— Так точно. Но я не служил — косоглазие, сами видите, куча всяких болезней. Не от хорошей жизни я такой жирный…

— Понятно. А кто у вас в деревне стоит?

— Какой-то штаб. Да вам лучше знать.

— Какой штаб?

Но Алоиз Шикльгрубер, видимо, действительно не знал ничего про штаб, дислоцировавшийся в родном Мейероде. Что-то в этом невзрачном с виду человеке внушало доверие Виктору. Что-то было особенное в его тоне, когда он сказал: «Да, все немцы, бельгийские…»

— Послушайте! — сказал Виктор. — Вы видите, мой друг — американец. — Нам нужна ваша помощь. Пока только одно — мы давно не ели горячей пищи, хотелось бы подкрепиться. Не могли бы вы незаметно провести нас к себе в деревню? Ведь уже почти совсем темно. Нам поможет туман. Как охраняется деревня?

— Контрольный пункт с фельджандармерией. Целая рота охраны. Несколько танков и бронемашин.

Но Виктора не пугали никакие препоны. Модель! Дитрих! Штабной материал. В Центре до потолка подскочат!

Но поведет или не поведет? Непростое это дело — за здорово живешь сунуть голову в петлю. А у него детей куча.

— А зенитки есть? — спросил он Шикльгрубера.

— Зенитки, — медленно, буравя Виктора и Эрика острым взглядом, проговорил бельгиец, — нам не помешают. Я проведу вас по особой тропке.

— А у вас дома немцы стоят на постое?

Пока нет…

— Вот и прекрасно! Эрик! — сказал он, переходя на английский. — Этот фермер приглашает нас на ужин.

— Прекрасная идея! — оживился Эрик. — Ведь сегодня сочельник. Спроси, что у него на ужин?

— Ну и манеры у вас, американцев, — рассмеялся Виктор. — Придешь, узнаешь. Смотри, как бы порцию свинца не схлопотать, девять граммов, а то и больше. В деревне сильная охрана.

Алоиз Шикльгрубер тащил по тропке в снегу санки с елкой, под которой они спрятали оружие. Виктор и Эрих шли сзади.

— Ну просто рождественская картина! — восхитился Эрик. — Где мой «Кодак»?!

…В небольшой уютной комнате Виктор обратил внимание на скромную этажерку с безделушками, книжками и учебниками, среди них выделялся том Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле». Ему приятно было вспомнить одного из любимых своих героев, и только сейчас со стыдом он осознал, что ходит по земле незабвенного Тиля. Перелистывая страницы романа, разглядывая иллюстрации, он вспомнил, что легенда об Уленшпигеле уходит корнями в историю вековой борьбы сынов Бельгии и Нидерландов с иноземными захватчиками. «Пепел Клааса стучит в мое сердце…» Да, былой героизм Клааса и сына его Тиля проснулся в их потомках, и с какой новой, невиданной силой! И гезы — бедняки — были вновь впереди в бою против чужестранных завоевателей. Разве сентябрьское восстание бельгийского народа не затмило мощью своего взрыва восстание гезов! Но и Филиппа II не сравнишь с Гитлером — этот зверь пострашнее «коронованного паука с длинными ногами», а зверства гестапо и не снились средневековым инквизиторам. Великая книга! Даже нацисты не посмели запретить «Легенду» — национальную библию Бельгии…

Алоиз представил гостям свою жену и работника Жана Шредера.

— Сколько в деревне домов? — спросил Виктор у хозяина.

— Пятьдесят два дома, двести восемьдесят жителей.

— Есть ли тут в лесах партизаны? Алоиз и Жан Шредер переглянулись.

— Были, — с каким-то стеснением ответил наконец Алоиз, бросив странный взгляд на Жана. — До прихода американцев. У нас действовала в Бельгии целая «Секретная армия». Это все знают. На горе Адесберг, что за Сен-Витом, до вчерашнего дня держалось около ста двадцати окруженных американцев. Эсэсовцы говорят, что всех их прикончили или взяли в плен.

— Видели ли вы немецких генералов в деревне?

— Нет, хотя слышали, что немцы говорили о каком-то высоком начальстве. Нам известно, что тут стоит со штабом Леон Дегрелль, фюрер бельгийских рексистов, командир добровольческой мотопехотной дивизии СС «Валлония».

Модель, Дитрих и теперь еще Леон Дегрелль!

— Эти предатели рексисты, — заметил Виктор, — особенно опасны для нас. Без них немцы слепы. А они знают тут все ходы и выходы…

Алоиз одобрительно посмотрел на Виктора.

Год назад этот Дегрелль едва унес ноги из котла в Корсунь-Шевченковском, где советские войска разгромили дивизию СС «Викинг», бригаду Дегрелля и много других соединений. Его спасло только то, что советские танки застряли в обломках обоза их бригады. Тогда ему пришлось вплавь перебираться через украинскую реку, и, чтобы не обморозиться до смерти, он сбросил с себя всю одежду и бежал по снегу дрожа, красный как рак, пока не надел форму, взятую с только что убитого эсэсовца-«викинга».

Виктор хорошо помнил этот отчаянный прорыв из котла на Днепре. К сожалению, он принял в нем участие по долгу разведывательной службы, состоя начальником штаба власовского батальона. Ни за какие коврижки не хотел бы он снова пережить такой прорыв. Немцы-то получили по заслугам, а он, спрашивается, за что принял от своих такие адские муки?..

— Так, значит, нет тут партизан? — снова спросил Виктор.

— Была другая группа, с рацией, но и ее уничтожили эсэсовцы.

— С рацией?!

Черт возьми! Вот бы по этой рации передать Центру сведения о теплой компании, свившей себе гнездо в Мейероде!

— А вы не знаете, как далеко продвинулись немцы?

— Судя по сводкам берлинского радио, до восьмидесяти километров на запад от нашей деревни.

— Знаете ли вы о местах, где американцы бросили оружие?

— В нашем лесу, там, где сходится шесть дорог, расположен большой артиллерийский склад. Это в двух километрах к югу. Американцы свезли туда снаряды еще в сентябре, на целую армию хватит.

— Сколько зениток в деревне и ее окрестностях?

— О, очень много! От ста пятидесяти до ста семидесяти. Почти все — восьмидесятимиллиметровые. За два дня зенитчики сбили около двадцати американских и английских самолетов, но и сами потеряли около пятнадцати пушек.

В основном зенитки прикрывают нашу деревню и шоссе Сен-Вит — Мальмеди и Сен-Вит — Шонберг. Кроме этих дорог, у нас есть еще пара второстепенных дорог похуже, ими тоже немцы пользуются, очищая их снежным плугом.

— Покажите мне эти дороги вот на этой карте.

Виктор сразу сообразил, что под удар следует поставить именно эти две второстепенные дороги — две главные перекроет авиация союзников. Дороги пересекают лес — места для засад там найдется сколько угодно. В лесу — масса снарядов. Отлично! Может, и мины найдутся. Ну, держись, фельдмаршал Модель! Получишь ты подарки и к рождеству и к Новому году!

Старшая дочь хозяина четырнадцатилетняя Ева, сидя в углу горницы над учебником, смотрела во все глаза на ночных гостей. Виктор улыбнулся ей. Девочка ответила несмелой улыбкой.

— А у вас скоро каникулы в школе? — подошел к ней Виктор.

— Я, майн герр, — отвечала Ева, вскочив и сделав грациозный книксен.

— А что ты здесь зубришь? — Виктор взял из рук девочки учебник. — География! — Он полистал учебник, нашел карту Европы и, показав на маленький кружок, сказал: — А я вот отсюда.

— Из Москвы? — ахнула Ева. — Вы русский?

— Молодец! — шутливо проговорил Виктор. — Ставлю тебе пять!

В комнате стало совсем тихо. Только на кухне потрескивали дрова в печи да пыхтел на плите кофейник.

— Москау? — шепотом спросил Алоиз.

— Москау? — тоже шепотом, вставая, произнес Жан.

Жена Алоиза вышла из кухни и прикрыла дверь.

Алоиз торжественно подошел к Виктору, крепко пожал ему руку. За ним протянул руку Жан и, широко улыбнувшись, столько сил вложил в рукопожатие, что Виктор даже испугался за свои пальцы.

Эрик с удивлением наблюдал за ними. Ведь он ничего не знал об отношении простых европейцев, хлебнувших горя в оккупации, к Стране Советов и Красной Армии.

— Сталинград! — сказал Алоиз, еще раз от полноты чувств пожимая руку Виктору.

«Москва» и «Сталинград». Эти слова, известные теперь всему миру, звучали как боевой антифашистский пароль на всей захваченной Гитлером земле. Они были ответом на гитлеровский «новый порядок» в Европе, на дьявольский террор, на все эти аусвайсы и кенкарты, на полицейский час и бесчисленные налоги, на победные фанфары германского радио и скорбные колонны русских пленных на дорогах Европы, на кровь, пот и слезы поверженной в прах, покоренной и непокорившейся Европы.

И прозвучали они в маленькой бельгийской деревне, под боком у эсэсовского палача Дитриха и похитителя русских и украинских детей Моделя. Прозвучали громко, смело и пророчески, как призыв к последнему и решительному бою. Тысячи километров отделяли Виктора от разрушенного, но свободного Сталинграда, от родной Москвы с ее победными салютами, от Петровского бульвара, на котором до войны жил Виктор, от Самотеки, где жила-была девушка со светлыми косичками по имени Тамара. Эх, видела бы его сейчас Тамара!

Никогда прежде не гордился так Виктор своей страной, Москвой и Сталинградом, славой русского оружия. Никогда прежде не ценил так дружбу с иностранцами, для которых Москва и Сталинград были маяками в ночи.

На столе появились тонко нарезанные ломти белого хлеба с маслом. Над чашками эрзац-кофе на сахарине поплыл обманчиво-духовитый пар.

А когда был выпит весь кофе, Алоиз отвел Виктора в сторону и прошептал на ухо:

— Мы с Жаном отведем вас к партизанам.

— А разве они есть тут?! — растерялся Виктор.

— Есть.

— Где?

— Сделаем все по порядку, как положено. Выйдем вместе. В случае встречи с бошами мы с Жаном запоем колядки, а вы с Эриком подпевайте — ведь сочельник на дворе, сойдет. Затем в Буллингенском лесу Жан пойдет вперед, чтобы предупредить партизан.

Виктора трясло от волнения. Похоже, что все это не рождественские сказки и где-то тут взаправду есть партизаны! Не смоленские, не брянские, не белорусские, а бельгийские!..

— Возможно, по требованию партизан вас придется обезоружить, — продолжал Алоиз. — Может, даже понадобится завязать глаза. Доверьтесь нам!

Виктор заглянул в глаза Алоиза. Нет, не могли они с Жаном разыграть такую сцену. Значит, надо довериться.

Над деревней стоял гул голосов, гудели моторы, где-то совсем близко пели песни: одна подгулявшая компания слезливо тянула «Лили Марлен», другая — старую маршевую песню времен кайзера «Идем на Англию»:

Англию долой!

Англию долой!

Дети маршируют по маршрутам отцов…

Из деревни удалось выскользнуть без шума. Самолетов не было ни видно, ни слышно, только на фронте и в стороне Сен-Вита что-то ухало.

Когда взошли на довольно высокий холм в бору, увидели, что немецкие зенитчики пытаются сбить над Сен-Витом двухмоторный разведывательный «Лайтнинг», пускавший мощные светящиеся авиабомбы на парашютах. Зенитчики, раздирая ночную тишину трескучими залпами, пытались сбить «лампы», и снова тянулись серебряные трассы к дюралевой птичке меж облаков. И вдруг почти смолкла стрельба, из облака хищно клюнул ночной перехватчик «мессер», и «Лайтнинг», резко щелкнув, словно хлопушка рождественской елки, полетел, кувыркаясь, к земле. Он упал так близко, что всех обдало жаром и вонью мощной взрывной волны.

— Свечку! Свечку надо было делать! — горестно вскричал Эрик. — Ни один краут бы его не догнал! В скорости вся сила «молний»!.. Он повернулся к Виктору. — Ты читал Экзюпери? Нет? Обязательно почитай. Изумительный писатель. Он погиб этим летом.

В Мейероде немцы справляли шестой — и последний — военный сочельник. Сводка главной квартиры фюрера была предельно бодрой, так что настроение у офицеров и солдат было приподнятым, праздничным. На арденнских елках весело горели свечи. У офицеров рекой текли шампанское и коньяк, у солдат — шнапс и пиво. Речи командиров, проповеди капелланов, хоровые песни. Пели «Тихую, святую ночь» и еще:

На нашу немецкую землю Христос послал нам фюрера.

Мы в восхищении от него.

Началось все торжественно и благостно, а закончилось повальным пьянством от СС-оберстгруппенфюрера до последнего новобранца и ограблением винного склада, тремя пожарами и несколькими драками. По слухам кого-то из эсэсовцев Дегрелля даже убили. И очередь у «пуффа» — борделя на колесах марки «мерседес» — стояла всю эту «тихую, святую ночь» напролет, хотя у многих солдат гарнизона уже не было заветных пяти марок. Кавалеров Рыцарского креста всех степеней пропускали без очереди. Кому война, а кому…

…Генерал Паттон отметил в тот сочельник в дневнике, что ни он, ни высшие штабы по-прежнему не имели никакого понятия о целях Гитлера и его планах. «Мы ничего не знали о немецких ресурсах и несомненно переоценивали их, хотя я, по всей вероятности, грешил в этом вопросе меньше, чем большинство других».

«Великая заслуга квартирмейстерского корпуса, — писал в дневнике генерал Паттон, — была в том, что каждый солдат получил на рождество индейку. Фронтовикам роздали бутерброды с индюшатиной, а всем прочим — горячую жареную индейку. Я не знаю ни одну другую армию в мире, которая могла бы сделать подобное».

Да, ни индейкой, ни цыплятами-табака, ни другими яствами и деликатесами у нас на переднем крае не потчевали. Что верно, то верно. Но ведь и война у нас была другая — враг называл ее тотальной войной.

Паттон внес в свой дневник любопытную и знаменательную запись:

«В целом день был для нас не слишком удачным. Мы продолжали продвигаться вперед, но Бастонь мы еще не деблокировали… В этот день я первый и последний раз за всю войну в Германии и Франции попал под обстрел и бомбежку. Случилось это в тылу 4-й танковой дивизии. В налете участвовали два немецких самолета».

Хорошо, однако, быть генералом! Виктор Кремлев не помнил, сколько раз пришлось ему быть мишенью для Люфтваффе, а ведь он действовал в тылу врага, а не на фронте, где бомбили и обстреливали наших с воздуха куда чаще и сильнее. Потери советских генералов были, как известно, намного выше, чем в верхмахте, особенно в первой половине войны.

Генерал Паттон приехал на рождественский ужин в штаб генерала Омара Брэдли в Люксембурге. Был поздний вечер. Геринг не беспокоил. Брэдли разозлил Паттона, передав ему заявление Монтгомери. Этот британец сказал, что 1-я армия США не сможет после учиненного ей немцами разгрома наступать в ближайшие три месяца, а 3-я армия тоже слишком слаба, чтобы наступать по-настоящему. Поэтому ему следует отойти на линию Саар — Вогезы! Проклятье! Англичане хотят украсть у янки всю славу!

В сочельник даже Адольф Гитлер хотел мира. Вернее — перемирия, передышки на Восточном фронте. Он молил бога, чтобы русские не начали новое большое наступление. Не станут же они помогать тем самым горе-союзникам, которые так долго не спешили с открытием второго фронта, желая воевать «до последнего русского солдата». Пусть провидение сделает так, чтобы союзники перессорились, чтобы он, Гитлер, сначала успел добить англо-американцев на Западе, а потом — русских на Восточном фронте.

Как обычно выдавая желаемое за действительное, в этот вечер Гитлер заверил своего начальника генерального штаба генерала Гейнца Гудериана:

— Я не верю, что русские будут вообще наступать!

Вот она, интуиция гения, заткнувшего за пояс Наполеона!

В ночь на рождество, несмотря на завещанный Христом «мир на земле и в человецех благоволение», бои в Арденнах продолжались. В окопах на реке Маас, в стрелковых ячейках вокруг Бастони, на аэродромах во Франции, Голландии и Англии люди встречались, и прощались, быть может, навсегда, и поздравляли друг друга на разных языках с рождеством. Одни думали о религиозном значении праздника, другие просто вспоминали родных и близких и страстно желали, чтобы кончилась наконец эта проклятая бесчеловечная война.

Алану Джонсу-младшему выдали старую форму бывшей французской армии и пихнули в вагон для скота, куда посадили и других пленных из 106-й дивизии. До него дошел слух, что его отца убили. Он не знал еще, что правда горше неправды, что отец бездарно сдал почти всю дивизию немцам. Полковника Дешено тоже увозили в офлаг — офицерский лагерь. Полковник плакал — в сочельник никто ему доброго слова не сказал. Другие пленные офицеры охотно продолжали командовать подчиненными, выполняя приказы врага. В Мальмеди американские солдаты разгневались на своих летчиков, которые уже во второй раз подвергли бомбардировке свои войска и мирных бельгийских жителей. По собственному почину оставшиеся в живых солдаты отдали свои рождественские посылки искалеченным, израненным детям и семьям убитых.

Немцы, пуская сентиментальные слезы, распевали рождественские гимны и дарили скромные рождественские подарочки пленным американцам. Считалось, что на Западе они ведут цивилизованную, а не тотальную расовую войну, как на Востоке. К тому же, и об этом задумывались уже даже самые тупые солдафоны, близилась расплата, и скоро. Немцы это хорошо понимали, они сами могут стать пленными этих ами, так что не лучше ли их заранее задобрить!

СС-оберштумбаннфюрер Пайпер перестал расстреливать пленных, потому что сам теперь сильно опасался возмездия. Повернув свое войско — около восьмисот гренадеров СС — на сто восемьдесят градусов, он двинулся обратно на восток пешком, истратив последние литры драгоценного бензина на уничтожение своих боевых машин.

В самой Германии вместо праздничного благовеста гремели бомбы.

Да, в этот сочельник было много искренности и много лицемерия. И все-таки, думал Виктор, искренности было больше. Не у гитлеровцев, конечно, а у простых, обездоленных войной, тянувшихся к миру людей.

Кое-где по взаимному соглашению сторон беспрепятственно убирались солдатские трупы, примерзшие к земле и засыпанные снегом. В некоторых полках читали библию и пели псалмы. В других занимались мародерством. Псалмы и марши передавали по широковещательным радиостанциям, побеждающими или побеждаемыми.

Сила привычки была столь велика, что иные немцы-конвоиры еще пристреливали в ту святую ночь пленных американцев на арденнских дорогах.

Вовсе не веселились, ожидая расстрела сразу же после рождества, но до Нового года, диверсанты Скорцени, пойманные и приговоренные к смерти. Сам Скорцени, по слухам, праздновал рождество вместе с фюрером, пылко рассказывал ему об успехах своей 150-й танковой бригады.

В осажденной Бастони джи-ай сидели впроголодь. Вместо елочных игрушек использовали гранаты и пулеметные ленты. Какие-то умники из краутов, узнав, что грузовые парашюты не попали к осажденным и почти все достались немцам, надумали выстреливать в Бастонь полыми снарядами с подарками, медикаментами, кровью для переливания. Ничего из этой затеи не вышло. Джи-ай в Бастони мрачно слушали Бинга Кросби, певшего по радио про «Белое рождество». Под эту музыку умирали раненые в лазаретах.

Мир словно сошел с ума в тот военный сочельник. Навстречу немцам, выбиравшимся из Арденн, шли американцы, которые тоже выбирались из Арденн. Все смешалось и перепуталось, как тот слоеный яблочный пирог, которым тоже пытались выстрелить в направлений Бастони.

А наутро снова отличился 9-й воздушный флот США: третий день подряд он бомбил мирный, занятый американцами городок Мальмеди, донося, что беспощадно громит краутов. Стойкие мальмедийцы сидели дома, надеясь, что американские бомбардиры опять промажут. Менее стойкие прятались в подвалах Бенедиктинского монастыря. Самые стойкие похмелялись под веселые хмельные песни в ресторанах гостиниц «Европа» и «Континенталь».

Увы, таких случаев было немало. Как сообщала армейская газета «Старз энд страйпс», подобный казус произошел еще в Сицилии — тогда американцы сбили огнем зениток двадцать три своих самолета, погубив 430 летчиков и парашютистов-десантников. А в апреле американские ВВС совершили, как заявили швейцарцы, самое серьезное нарушение нейтралитета дружественной страны, разбомбив город Шафгаузен, лежащий по ту сторону границы с Верхним Эльзасом, причем убито было сорок восемь человек и сотни были ранены. Так называемая «бомбардировка высокой точности» дала совершенно неожиданные результаты, когда американская авиация, ошибившись на три мили, разбомбила целый район Белграда, убив 2000 человек и ранив несколько тысяч белградцев. А в сентябре 1944 года англо-американцы сплошь и рядом бросали жизненно важные грузы не своему десанту в районе Арнгема, а немцам.

Шли около часа по снежной целине. Вскоре Жан ушел вперед, а они задержались на небольшой полянке, Виктор почему-то забеспокоился. Глаза у него и Эрика были завязаны, оба были обезоружены. А вдруг все-таки попали в ловушку! Хорошо хоть не связали. За голенищем правого сапога у него лежал на всякий пожарный случай пружинный немецкий нож парашютиста-десантника.

По чавкающему звуку шагов в сыром снегу он определил — идут четверо. Кто-то снял повязку с глаз. Ударил свет немецкого фонарика. Светил человек пиратского вида, с одним глазом, другой глаз был закрыт черной лентой. Одноглазый сказал Алоизу по-немецки:

— Американца мы быстро проверим. Эй, Джо! Поговори с земляком.

— Будь спокоен, Карл, — сказал Алоиз, — оба они наши парни.

Из-за спины Карла вышел американец — молодой сержант пехоты.

Виктор, слушая одним ухом, уловил, что Джо спросил Эрика, из какой тот части. Стали проверять документы. Виктор вспомнил, что у него власовские бумаги, а власовцев люто ненавидели все, кроме немцев, — те их просто презирали.

К нему подошел еще один человек. Бело-розовый шрам во всю щеку, темные брови, сросшиеся на переносье, черные провалы под скулами и что-то неуловимо знакомое в лице. И вдруг, словно дело происходило не на 5-м меридиане, а где-нибудь под Москвой, Смоленском или Брянском, человек этот, взглянув при свете фонарика на Виктора, произнес на чистейшем русском языке:

— С праздничком, землячок!

Кто-то, услышав приближающийся гул самолета, затемнил свет фонарика синим фильтром, и все лица сразу стали неузнаваемыми и неживыми, как в мертвецкой.

Из послания президента США Ф. Д. Рузвельта главе Советского правительства И. В. Сталину от 24 декабря

«Для того чтобы все мы могли получить информацию, важную для координирования наших усилий, я хочу дать указание генералу Эйзенхауэру направить вполне компетентного офицера из его штаба в Москву для обсуждения с Вами положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом…».

Земляка со шрамом звали Король. В землянке под густым ельником с тайным лазом, к изумлению Виктора, он познакомил его еще с двумя русскими. Все — бывшие военнопленные, рядовые и сержанты, бежавшие из разных лагерей. Сам Король — токарь с автозавода имени Сталина, пришел сюда из Рура, бежав с каторжной шахты «Мария». Валет — шахтер из Донецка, притопал в Арденны аж из Голландии, где строил на морском берегу укрепления. Длинный — портовый грузчик из Одессы — дал стрекача из шталага в Льеже, партизанить начал под Шарлеруа. Причем все это было давно, еще до освобождения Бельгии американцами и англичанами. Тут были тогда большие партизанские силы — между Льежем и Намюром действовало в лесах до четырех тысяч волонтеров свободы, славных бельгийских маки. В авангарде этой партизанской гвардии шла компартия Бельгии. Как всюду в оккупированной Европе, она была главной народной силой. Все они партизанили вплоть до освобождения, потом дожидались репатриации, но — опять пришли немцы. Американцы отступали с такой поспешностью, что догнать их было невозможно. Им было не до русских. Но не все смогли умчаться на машинах. Вот и в землянке трое американцев — Джо, Уоррен и Гарри. Ребята что надо, свои в доску. Так что в отряде было до прихода Виктора и Эрика трое русских, трое американцев, трое бельгийцев — один по происхождению немец, а также валлонец и фламандец. Сплошной интернационал, все рабочие да крестьяне. Кто не воюет, тот не ест! Они наслышаны про дела двух невидимок Буллингенского леса. Давно искали с ними встречи через Алоиза и других связных.

Эрик тем временем выяснил, что все трое американцев были из соседнего полка его же дивизии. Проверил «собачьи бирки» — солдатские медальоны, — все как будто в порядке, не самозванцы. Оказывается, погибло только два полка с приданными частями, а 424-й полковника Александра Рида сумел-таки (вот молодчина!) вовремя смыться. Все трое оставались в прикрытии. Погиб весь взвод, только они уцелели. Личность Эрика Худа-младшего, знавшего наперечет всех командиров в штабе дивизии, не вызывала никаких сомнений. К тому же все документы в порядке и знает, как зовут подружку Микки Мауса. Другое дело — лейтенант Виктор Кремлев, как он изволит величать себя. Странная, что ни говори, фигура. Когда Виктор снял с себя теплый маскировочный комбинезон, который можно было вывернуть, превратить в комбинезон обычного цвета немецкой пехоты — цвета «фельдграу», все увидели, что на кем форма немецкого лейтенанта, только на левом плече — овальный сине-бело-красный шеврон с буквами «РОА». Форма немецкая, документы власовские, а говорит, что так надо, разведчик, мол. А как проверишь, разведчик он или нет? И чей разведчик? А может, шпион власовский и есть?

— Так и у вас же, братцы, документов нет, — резонно заметил Виктор, несколько натянуто улыбаясь при шатком свете трех вермахтовских плошек.

— Мы — народ проверенный, партизанили вместе, знаем друг друга как облупленных, — напряженно проговорил Длинный.

— А меня знает Эрик Худ. Мы с ним тоже вместе партизанили.

— Без году неделю. Даже меньше. Неясный мне ты человек, — заявил одессит. — Может, и не лейтенант ты наш, а ваше благородие, поручик Русской освободительной армии, а этот американец — подставное лицо для маскарада.

Виктор оглянулся недоуменно на Эрика — что же тот не спешит на помощь! Эрик медленно сказал:

— Видит бог, нелегко, надев форму, идти на войну и драться на фронте. Еще труднее биться с врагом без формы — в партизанах, в подполье. Но всего труднее воевать в форме врага. Как воюет Виктор. Он мне спас жизнь. Я доверяю ему как самому себе.

Тут выяснилось, что никто из американцев не говорит, как и следовало ожидать, по-русски, а из русских только Виктор говорит по-английски. Так языковой барьер сразу же осложнил международные отношения в землянке. После долгих разговоров на трех и более языках Жан, который еще не ушел с Алоизом, перевел красочный рассказ Эрика о первых шагах советско-американского партизанского отряда имени Айка и Джорджи. Тогда одессит первым выразил Виктору вотум доверия и предложил назначить его переводчиком.

— Не переводчиком, а командиром, — поправил его неожиданно Король. — Нам давно командир нужен. Лейтенант грамотнее нас вообще и в военном деле, Я ему верю. У меня глаз наметанный. Всякую сволочь в лагере я насквозь видел.

Ну и дела! То расстрелом пахло, а теперь командиром выбирают.

Бельгийцы тоже не возражали против такого командира — лейтенант Красной Армии! Эрик, узнав, в чем дело, проголосовал обеими, как говорится, руками за своего друга и побратима, спасшего его от верной смерти. Казалось бы, и дело с концом, но здесь слово взял сам Виктор:

— Спасибо за честь и доверие, ребята, только не смогу я быть у вас командиром…

— Сможешь! Сможешь! — загудели ребята. — Власова, фрицев всех вокруг пальца обвел. Даешь Крайнева в командиры!

— У меня есть свое задание. Я разведчик. В мои руки попали важнейшие данные: в Мейероде под Сен-Витом находятся три важных штаба: штаб группы армий «Б» во главе с самим фельдмаршалом Моделем, штаб шестой танковой эсэсовской армии со своим командующим душегубом Дитрихом и, наконец, штаб бригады бельгийских предателей-фашистов с Дегрелем и Липпертом. Честно скажу вам, такой материал мне с сорок первого года не попадался, всю войну я о нем мечтал! Понимаете — я сообщаю в Центр, Центр — союзникам. Контакт у них постоянный. И какая-нибудь сотня бомбардировщиков превратит все эти три штаба в затируху! И для этого мне требуется только рация. Она у меня есть, но закопана в лесу под Брюсселем.

— Там союзники, но это страшно далеко. Ты трижды погибнешь в пути! — сказал Король.

— Если я увижу, что мне не добраться до рации, — отвечал Виктор, — я доберусь до какого-нибудь крупного американского штаба и попрошу связать меня с Центром по их рации.

— Они могут тебе не поверить, — покачал головой Длинный.

— Мою личность удостоверит наш Центр, — уверенно возразил Виктор. — Такой вариант Москва предусмотрела.

— Но постой! — перебил его Эрик. — Бомбить Мейероде?! А Алоиз и его семья! Клара, Ева и все дети! Семья Жана!..

— Разумеется, я подумал о них. Мы сообразим, как их эвакуировать. Не так уж их много. Как думаешь, Жан?

— Нелегкое это дело, но я, как кузен мэра нашей деревни, думаю, что мы сможем уговорить бошей дать нам переселиться в лесную деревню вдали от главных дорог. Ведь американцы вернутся, обязательно вернутся, и тут могут быть большие бои. Почти вся деревня немецкая, и у бошей, в конце концов, к нам особое отношение. Пользуюсь случаем заявить, господа, что я люблю Германию, но ненавижу нацистов.

— Спасибо, Жан! — с волнением проговорил Виктор. — Я потому и заговорил о бомбежке в твоем присутствии, чтобы этот важный вопрос с эвакуацией был улажен. Вот ведь слышно, что американцы третий день бомбили мирных жителей в Мальмеди, а сюда они мало летают, боятся зениток. Ирония войны… — А может, — добавил он, — обойдемся без бомбежки Мейероде. Может, выбросят сюда десант!..

После длительных переговоров на разных языках командиром отряда единогласно избрали старшего по званию первого лейтенанта Эрика Худа-младшего, а начальником штаба, вскоре убывающего в оперативную командировку, лейтенанта Виктора Крайнева.

И тут вдруг Эрик Худ взял слово.

— Итак, — сказал он повелительно, — вы избрали меня командиром. Следовательно, я приказываю, а вы — подчиняетесь. Первое — начнем с землянки. Здесь грязно, как в хлеву, нары не убраны, оружие валяется всюду. Завтра же утром навести порядок. Второе — нет на дворе уборной. Так дело не пойдет. Мы не свиньи. Завтра же вырыть уборную и хорошо замаскировать ее.

— Ну, поехали! — проворчал Джо. — А может, две уборные прикажете вырыть — одну офицерскую, другую для нижних чинов?

— Учитывая особую обстановку, достаточно будет одной общей. Ясно?

— Да, сэр!

— Третье. Оружие плохо вычищено. Безобразие! Завтра же устрою проверку. Четвертое — на уставной форме одежды не настаиваю, но неопрятности не потерплю. Пятое — нам необходим первый сержант. «Старшина», — мысленно перевел Виктор, не без некоторого беспокойства слушая Эрика. Лично он был против армейских порядков в тылу врага.

— Первым сержантом назначаю Карла. Особое внимание обратить на караульную службу. Начальника штаба прошу завести на каждого бойца «форму двадцать». Я дам вам вопросник для этой формы. Запомним и закопаем в лесу. Мы с вами, лейтенант, должны знать все о каждом бойце, чтобы максимально использовать его способности в борьбе с врагом. А сейчас — выпьем за наш арденнский партизанский отряд!

Все выпили шнапсу, который захватил с собой Алоиз.

— Ты у нас настоящий Санта-Клаус! — похвалил его новоиспеченный командир отряда. — Спасибо тебе за все. Только скажи, друг, тебя не тяготят твое имя и фамилия?

— Нисколько, — рассмеялся Алоиз. — Гитлер навсегда опозорил фамилию Гитлер, а я к своему имени и фамилии претензий не имею.

Алоиз и Жан получили первое задание нового командира — постараться выяснить, в каких именно домах поселились фашистские главари. Эрик слышал об одном только

Моделе, да и то мельком, но соглашался, что это, видно, как говорят у них в штабе, «самые верхние бананы». Сленг Эрика иногда повергал в замешательство Виктора, но он все лучше понимал его и радовался такой языковой практике.

Легли по национальному, так сказать, признаку — русские с русскими, американцы с американцами, бельгийцы с бельгийцами. Места хватило всем. Виктор оказался между Эриком и Королем. Хотел было переговорить с Эриком, но новоизбранный командир быстро уснул, повернувшись к нему спиной. А Виктору не спалось. Не спал и Король, и Виктор уговорил его рассказать о себе…

Поздно вечером генерал Гэйвин доносил, что все четыре полка 82-й дивизии прочно удерживают позиции восточнее Ставелота по линии с северо-востока на юго-запад: Труа-Пон — Бергеваль — Регармон — Эррия — Бра — Во-Шаван — Гранмениль, отбивая атаки частей 1-й дивизии СС «ЛАГ», 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» и 2-й дивизии СС «Дас Рейх».

Великолепный выдался сочельник в Арденнах: морозно, в чистом иссиня-черном небе лучатся серебром огромные снежинки звезд, месяц светит, под ногами похрустывает свежий снежок.

Но на востоке громыхало, дрожал магниевый свет САБ, колыхались багровые сполохи пожаров. Люди умирали на земле и в воздухе, в объятых пламенем бомбардировщиках гибли молодые американские и британские летчики. Красная Армия наступала к голубому Дунаю и венгерской столице.

Пайпер, поняв, что он выдохся, что ему не пробить оборону 30-й свежей американской дивизии в районе Глейз, повернул обратно и, бросив всю технику, повел уцелевших эсэсовцев 1-го полка 1-й дивизии СС «ЛАГ» пешком, по арденнскому бездорожью, к линии фронта на востоке.

«В освобождении Бельгии активное участке приняла партизанская бригада «За Родину», созданная бежавшими из немецких концлагерей советскими военнопленными. В провинциях Льеж и Намюр широкую известность приобрел сводный бельгийско-советский партизанский отряд, который совершил несколько смелых налетов на важные объекты противника во время его отступления в Арденнах…

Командир партизанского отряда, сражавшегося в Бельгии,

Н. С. Зубарев в своих воспоминаниях особенно подчеркивает, что за все время пребывания в этой стране он не знал ни одного случая предательства местными жителями советских людей… Почему партизаны не предупредили союзников о готовившемся наступлении вермахта в Арденнах? Потому что командование союзников поспешило расформировать их отряды, считая их «коммунистами».

…В Чикаго мы встретились с водителем грузовика Джозефом Полонским. У этого американца хорошая память. Он — глава организации Американских ветеранов встречи на Эльбе. Бывший сержант, он верен боевой дружбе, с гордостью носит значок Советского комитета ветеранов войны. Значок вручил ему Алексей Маресьев в Москве. Джо просил передать ему самый горячий привет. В честь Алексея Маресьева, настоящего русского человека, героя-летчика, Джо назвал своего сына Алексеем!..

…В Чикаго Эрик Худ не проживает…

За несколько часов до рассвета в день рождества Христова Пайпер вывел сильно поредевшую боевую группу к берегу реки Сальм севернее Гран Галло и ударил с тыла по взводу 505-го полка 82-й дивизии, смял его, перебив многих джи-ай, застигнутых врасплох, переправился на противоположный берег Сальма и исчез во мраке соснового леса.

Генерал Гэйвин доносил в штаб, что через позиции его дивизии прорвалось около восьмисот немцев.

В рождественский день генерал Паттон проснулся с первым солнцем:

— Чудесно! — взглянул он в окно. — Самая погода убивать немцев!

С утра он объезжал корпусные и дивизионные штабы. Его «джип» эскортировали мотоциклисты военной полиции. Над ними с гулом, завываньем и грохотом неслись армады американских самолетов. Первым делом генерал проследил, чтобы на передовой все или почти все джи-ай имели бутерброды с холодной индюшатиной, а тыловики — горячую индейку. Все — особенно тыловики — встречали популярного генерала рождественскими улыбками. Проклятые крауты, вопреки духу светлого праздника, едва не разбомбили Паттона в штабе 4-й танковой, да бог спас, пронесло. Впрочем, отважный генерал отметил в своем дневнике, что он никогда не был так близок к смерти. А бомбежка была случайной. Нет, хорошо все-таки быть генералом! Из 1500 американских генералов за всю войну погибло всего несколько человек, гораздо меньше, чем в германском вермахте, и несравненно меньше, чем в Красной Армии.

Праздник праздником, а бои не затихали.

К Бастони прорваться не удалось — никто из джи-ай не хотел умирать на рождество. Летчики почему-то жаловались на погоду и не вылетали к Бастони.

С утра Эрик, Виктор и другие партизаны согрели воду в печурке, побрились в честь праздника. У Виктора нашлась безопасная бритва с золингеновскими лезвиями, у Эрика хранилось в нагрудном кармане армейское хорошо отполированное стальное зеркальце, а у ребят в землянке отыскалось американское мыло в тюбике. Такого добра много валялось на всех дорогах Арденн.

В землянке оказался портативный радиоприемник «Филипс», доставленный Алоизом из Мейероде. Берлин трубил о новых победах в Арденнах. Радиообозреватель Фриче злорадствовал: в ночь на рождество полсотни самолетов «Хейнкель-111» бомбили Манчестер, ракеты «Фау-2» сеяли смерть в Лондоне, Кенте, Эссексе. Хорошо было слышно американскую армейскую радиостанцию широкого вещания.

Вдруг Эрик скомандовал:

— Тихо, ребята! Про партизан говорят! Диктор читал текст о филиппинских партизанах:

— С мая сорок второго года, после ухода американской армии с Филиппин, геройски бьются против японцев тысячи филиппинцев. В этой борьбе принимают участие и многие американские солдаты и офицеры, оставшиеся в тылу японских войск. Партизаны сковали большие силы японцев. Они бьют врага из засад, делая пули из прутьев для занавесок, а телефонные провода — из проволочных заборов. Они стали глазами и ушами наших вооруженных сил на Минданао и других островах. В доказательство своих побед командир-американец недавно прислал в штаб на подводной лодке большой кувшин, доверху наполненный желтыми ушами, отрезанными у япошек.

Джо расхохотался.

— Скажи, Джо, а ты стал бы отрезать уши у немцев? — хмуро спросил Виктор.

— Ну вот еще! — ответил Джо. — Они ведь не желтые, а белые!

— Расист ты несчастный! — выпалил Виктор. Джо замахнулся. Виктор умело перехватил его руку. Джо взвыл от боли. Американцы приподнялись на нарах.

— Отставить! — приказал Эрик. — Любая драка между нами на руку только Гитлеру. Не приставай, Джо, к Виктору. Это небезопасно. Я видел, как он владеет различными приемами. А ты, Виктор, извини Джо — он сам не знает, что говорит. Так что покончим с этим международным инцидентом!

— До прихода японских захватчиков, — продолжал диктор, — некоторые не самые умные наши соотечественники глядели порой на филиппинцев сверху вниз, как на своих «меньших коричневых братьев». Но эти «меньшие братья» уже убили более пяти тысяч вражеских солдат и офицеров. Наши земляки ничего не смогли бы сделать на Филиппинах без их помощи. Не забывать это — наш святой долг. Мы не можем стать такими же расистами, как немцы и японцы. Горе нам, если мы это забудем!..

— Вот это правильно! — сказал Эрик. — Слышал, Джо? Золотые слова!

— В Арденнах обстановка остается сложной, хотя победа наша неизбежна. В тылу германских войск осталось много наших солдат и офицеров. Воинская честь обязывает их не сдаваться в плен, а с оружием в руках продолжать борьбу против нацистов. Арденны словно созданы господом богом для партизанской войны. Нет сомнения в том, что лучшие наши парни, оказавшиеся в окружении, в эти трудные дни нанесут смелые удары по врагу в его тылу, перережут дороги, будут нападать из засад на мелкие группы немцев. То, что сделали американцы на Филиппинах, по плечу и нашим парням в Арденнах! Кстати, до нашего прихода в Арденнах успешно партизанили хозяева этих мест — бельгийцы, особо отличались русские партизаны из числа бывших военнопленных…

Все слушали с большим вниманием. Было видно, что слова эти воспринимаются ими как боевой приказ.

— Слышали, ребята? — с воодушевлением спросил Эрик, когда передача сменилась джазовой музыкой. — Наш интернациональный отряд должен стать грозой арденнских лесов!

Потом переключили приемник на немецкую волну.

Генерал-лейтенант вермахта Курт Дитмар, которого немцы называли «голосом германского главнокомандования», потому что он ежедневно читал коммюнике Оберкоммандо по берлинскому радио, все еще торжественно вещал о победах германского оружия в районе Арденн. О, как звенел когда-то этот голос, когда радиогенерал «брал» Варшаву, Париж, Брюссель, Копенгаген и прочие европейские столицы. Он поперхнулся на Москве, осекся на Сталинграде, охрип на Курске. На шестой год войны этот человек, голос которого был знаком немцам лучше, чем голос давно замолчавшего Гитлера или даже голос Геббельса, вконец разочаруется в своем излюбленном вермахте и сдастся в плен американцам.

С потолка землянки посыпался песок.

— Господи! — воскликнул Джо. — Ведь Айк и Монти давно объявили, что война кончится к Рождеству!

— Это бомбят Сен-Вит! — сказал Карл. — Пойдем посмотрим. Тут с холма рядом он виден как на ладони.

Все устремились к выходу.

Погода была отличной.

Американские бомбардировщики деловито долбили городок. Похоже было на воздушный парад: строем летели «летающие крепости» и «сверхкрепости», а также «драконы», «освободители», «мародеры»… Зрелище было захватывающее. Дыбилась черная земля со снегом, то и дело почти на бреющем полете пролетали истребители с американскими белыми звездами и полосами на крыльях. В дулах крыльевых пулеметов сиреной выл ветер. Ни одна бомба не упала на Мейероде.

Сен-Вит… Виктор вспомнил собор святого Витта в Праге. Популярный святой. Говорят, что он лечил хорею в средние века. Этот Сен-Вит — по преданию, родной город святого, жившего здесь в III веке. Здорово отутюжили американские бомбардировщики этот древний город.

Собор святого Витта Виктор видел и в Златой Праге. Он побывал там репортером от власовской газеты «Доброволец» в середине ноября. В парадном зале пражского замка с благословения Гиммлера состоялось организационное собрание пресловутого «Объединенного комитета освобождения народов России». Репортером «Добровольца» Виктор стал вполне легально, окончив весной курсы пропагандистов РОА в Добендорфе, расположенном в сорока километрах от Берлина. На выпускные торжества приезжал и сам бывший генерал-лейтенант Советской Армии Андрей Андреевич Власов, ныне его превосходительство… В пражском замке, где нудно и длинно ораторствовал Власов — вот бы бомбу сюда! — Виктор видел и других предателей — Жиленкова, Трухина, Малышкина, Майкопского, председателя «Белорусской рады» Островского, командиров восточных легионов. Главой комитета единогласно избрали Власова. Наверное, никогда в истории не было еще такого сборища предателей. Закончился он единодушным принятием Пражского манифеста, сочиненного гиммлеровскими экспертами.

Репортерское удостоверение позволяло Виктору ездить из Фекана, под Гавром, где в старинном аббатстве Бенедиктинского ордена стоял еще до высадки союзников в Нормандии один из власовских штабов, почти по всему побережью, примечая местоположения остбатальонов. «Доброволец» напечатал ряд его корреспонденции, просил еще. В остбатальонах побеги к партизанам и просто дезертирства были обычным явлением, но об этом Виктор, разумеется, не писал. Пойманных расстреливали. Немцы кормили сброд предателей нежирно — триста — четыреста граммов хлеба в день и две-три сигареты. Одевали в трофейную французскую форму.

В редакции «Добровольца» Виктор случайно узнал, что немцы используют мощные «глушилки» на радиостанции в Люксембурге. Эту новость он сразу передал по рации в Лондон.

Виктор довольно быстро понял, что никакой власовской «Русской освободительной армии» в действительности не существует, а есть свора предателей, группирующихся вокруг Власова и составляющих опекаемый гитлеровцами штаб пропагандистов-антисоветчиков. Подчинялись они и Гиммлеру, и полковнику Рейнгарду, и Гелену — шефу отдела разведки по иностранным армиям Востока в штабе ОКХ (германской сухопутной армии), — и графу Гельмуту фон Мольтке. У Гелена основными непосредственными начальниками Власова были прибалтийский барон — подполковник Алексис фон Ренн, занимавшийся допросом советских военнопленных, и главный следователь этого отделения — капитан Вилфрид Штрик-Штрикфельд. Последний еще в октябре 1941 года предложил создать армию из 200 тысяч врагов советского строя, но идея эта была в то время положена под сукно, поскольку шла вразрез с известным тезисом фюрера: оружие должны носить только немцы. Но поражения вермахта под Москвой и Сталинградом заставили гитлеровцев прибегать к любым средствам, и одной из таких спасительных идей была власовщина. Гиммлер, Кох, Розенберг долгое время не хотели иметь дела с российскими национал-фашистами, но полковник Гелен доказывал, что власовцы нужны ему прежде всего для разведки против Красной Армии. В апреле 1943 года ведомство Гелена стало распространять от имени генерала Власова сотни тысяч листовок, приглашавших победоносную Красную Армию воткнуть штыки в землю и сдаться на милость терпевшего поражения врага. Такая агитация, конечно, была обречена на провал, но Штрик-Штрикфельд, тем не менее, уверял, что следует перейти к созданию правительства Московии под германским протекторатом. Видимо, этот «остландрейтер» видел себя принцем-регентом при новом московском царе — Андрее Власове.

Но Гитлер, разгневанный переходом солдат остбатальонов и других власовских формирований к партизанам, собирался вообще запретить использование военнопленных во вспомогательных войсковых частях. Тем не менее Гелен продолжал помогать Шелленбергу в проведении операции «Цеппелин» — подготовке и засылке в советский тыл завербованных из числа пленных шпионов и диверсантов, которыми руководил СС-штурмбаннфюрер доктор Эрих Хенгельгаупт. В частности, как сообщил по секрету Виктору один высокопоставленный власовец, Гелен снабжал Хенгельгаупта сведениями о дислокации частей Красной Армии, необходимыми для изготовления поддельных офицерских удостоверений и красноармейских книжек. Тот же власовец, проливая пьяные слезы, признал, что большая часть этих шпионов или сдавались при переходе, или погибали за линией фронта.

Перспектива краха, становившаяся все более отчетливой и страшной, заставила Гиммлера весной 1944 года разрешить Власову сколотить и возглавить из остбатальонов две дивизии РОА. Это была не армия, а всего-навсего корпус, но генерал-изменник был на все согласен. Видимо, это решение сыграло определенную роль в «заграничной командировке» Виктора и его соратников, поскольку формирующиеся части были направлены не на Восточный, а в основном на Западный фронт — Гиммлер считал, что власовцы будут охотнее сражаться против англо-американцев, чем против «своих». Рейхсфюрер СС приказал Ваффен СС взять на контроль весь комплекс задач по созданию ядра будущей РОА. Гелен же в ноябре 1944 года занялся вместе с Отто Скорцени укреплением и использованием в целях разведки антисоветского подполья, делая особый упор на банды националистов в Западной Украине и в Советской Прибалтике. Гелен стал носиться с идеей объединения всех антисоветских сил в рамках «Секретной лиги зеленых партизан».

Виктор поставил себе целью раздобыть картотеку этой пресловутой «лиги», что очень облегчило бы работу чекистам, но как раз в это время началась арденнская авантюра Гитлера. А Виктор почти добился получения командировки от редакции «Добровольца» в замок Плакенварт близ Граца, куда был эвакуирован из района столицы «Институт Ванзее». У Виктора были все основания считать, что в этом шпионском центре он сможет напасть на след «зеленых партизан».

Немало интересовали Виктора и сведения о «немецких партизанах», которые по приказу Генерального штаба от 12 ноября 1944 года должны были развернуть по плану «Вервольф» борьбу против союзных армий в их тылу. Виктор все более склонялся к мысли, что наиболее опасным в гитлеровской разведке был именно Гелен. Он, конечно, не мог знать, что через несколько месяцев — 9 апреля 1945 года — Гитлер заявит: «Гелен дурак!» — и уволит его в отставку вслед за фельдмаршалом Гудерианом, потому что они слишком хорошо знали о силах противников, нацеленных на Берлин. Гелен лопнул как мыльный пузырь, и таким же пузырем оказался на поверку грозный «Вервольф» — «Германское движение сопротивления»…

В сентябре 1944 года Кремлев передал Центру сообщение об операции «Скорпион». Так называлось секретное решение Гитлера по ходатайству Гиммлера передать РОА («Русскую освободительную армию») и все прочие изменнические русские формирования, поднявшие оружие против своей Родины, под начало генерала Власова. Решение это Гитлер, ранее упрямо заявлявший, что только немцы должны носить оружие, принял из страха перед восстанием согнанных в рейхе подневольных восточных рабочих. Но решение это осталось на бумаге: до самого конца Власов оставался только командующим штаба РОА.

Тот факт, что части РОА, оборонявшие Атлантический вал в Нормандии, разбежались, бросив своих немецких офицеров и унтер-офицеров, как только началась высадка союзных войск, а также возрастающее число перебежчиков-власовцев на Восточном фронте — все это не могло не привести РОА к краху.

Действуя согласно полученным директивам «Директора», неизвестного Виктору лично начальника, подписывавшего этой кличкой радиограммы Центра, он внимательно и напряженно приглядывался к власовцам в надежде проникнуть в душу каждого подходящего для перевербовки, и вскоре убедился, что многие из этих «добровольцев» попали к Власову вовсе не по доброй воле. Их гнал в РОА лагерный голод, страх смерти, то, что потом стали называть «промыванием мозгов». Он не мог верить, что процесс власовской вербовки, отработанный абвером, СД и гестапо, смог вытравить в этих, еще недавно советских людях, бойцах и офицерах Красной Армии, все советское. Далеко не все еще запятнали себя. Кое-кого наверняка можно было спасти, взять в помощники, заставить каленым железом смертельного риска искупить тяжкую вину перед Родиной. Только мертвец не может измениться к лучшему. А власовские солдаты и офицеры, не бывавшие в карательных операциях против партизан и мирного населения, а также в боях с Красной Армией, могли перемениться.

Как-то один капитан, трижды сдававшийся в плен белобрысый помор Павел Бажанов, поглаживая хмельной рукой шеврон РОА на рукаве своего немецкого мундира, проговорил, сузив налитые кровью и шнапсом светло-голубые глаза:

— Слыхал, поручик, как расшифровывается РОА, нет? Думаешь, «Русская освободительная армия»? А вот хрена! «Русский обманет Адольфа»! Вот как! Власовский фольклор, брат!

В выцветших глазах — страх, тоска, боль и отчаянье сорок первого года, позор, стыд, муки плена и растерянность, пытки совести, несмелая надежда на искупление.

«Русский обманет Адольфа». Это уже что-то. Виктору нужны такие «обманщики», с несломленной волей, с остатками совести, жаждущие ценой нелегкого искупления возвращения на Родину.

За полгода в РОА Виктор нашел горстку таких людей и в ноябре содействовал переходу роты власовцев на сторону французских партизан, которые вначале едва не расстреляли их как «прихвостней бошей».

К лету 1944 года хваленый Атлантический вал Гитлера являл собой картину мерзости и запустения, и Виктор постоянно сравнивал ее с тем, что он видел на дорогах южной Англии: новенькие танки «черчилли» и «шерманы», бронетранспортеры и тягачи, грузовики и штабные машины, огромные придорожные склады боеприпасов под камуфляжем. И вся эта техника, все эти войска готовились к штурму пресловутой гитлеровской «Крепости Европа». Маленький остров Англия был так перегружен войсками и боевой техникой, говорили остряки, что он потонул бы, если бы противовоздушная оборона не поддерживала его тысячами своих аэростатов.

«Атлантический вал, — гремел спецкор Виктор Крайнов в передовице «Добровольца», — растянулся на тысячи километров от Киркенеса на границе Норвегии и Финляндии до гор Испании! Этот вал на замке!..»

Редактор хвалил статью Виктора Крайнева об Атлантическом вале, уверял, что у него большое будущее на «освобожденной родине». Статья понравилась редактору, потому что Виктор повторял похвальбу рейхсминистра пропаганды Геббельса, который писал: «Мы укрепили берег Европы от мыса Нордкап (Северная Норвегия) до Средиземного моря и установили самое смертоносное оружие, какое только мог произвести XX век. Вот почему любой вражеский штурм, даже самый мощный и неистовый, какой только можно вообразить, обречен на провал».

В одной из своих корреспонденций Виктор Крайнов писал: «Такой стройки, как стройка Атлантического вала, не знала история. По мощи своей этот могучий вал превосходит линию Зигфрида. На ее строительство Организация Тодт уже затратила 18 миллионов тонн бетона! Части РОА гордятся, что им поручено оборонять некоторые из бастионов Атлантического вала от англо-американского нашествия. Мы должны в кратчайшие сроки установить, имеются ли слабые звенья в этой оборонительной линии. Ведь партизаны могут разведать их и сообщить о них англо-американцам…»

К его удивлению, эту заметку пропустила цензура, и содержавшиеся в ее тексте военные тайны наверняка дошли до наших разведорганов, регулярно получавших по тем или иным тайным каналам власовские газеты. С другой стороны, цензоры нередко запрещали самые невинные вещи.

А в Центр летели совсем другие сведения: «Орудия для вала доставляются из всех побежденных Гитлером стран. Все они самых разных калибров. Снарядов — в обрез, не хватает даже на учебные стрельбы. Артиллеристы набраны из резервистов старших возрастов, много стариков и студентов, есть даже школьники… Заграждения Роммеля состоят из вбитых в землю кольев, соединенных проволокой на заминированных участках. Их легко смести усиленной бомбардировкой с моря и воздуха…»

Еще одним гитлеровским мифом оказался на поверку этот неприступный Атлантический вал.

Кто-кто, а Рундштедт прекрасно знал, что укрепления Атлантического вала — это замки, построенные из песка на пляжах Атлантики. «Ничего перед ним, — говорил он Роммелю, — ничего позади — просто ширма. Лучшее, на что можно надеяться, — это то, что он сможет выдержать атаку в течение 24 часов, но любой решительный штурм, самое большее в течение суток, приведет к прорыву обороны в любом месте. И когда это произойдет, все остальное можно взять с тыла, так как вал обращен к морю и вследствие этого станет совершенно бесполезным».

В ноябре 1943 года, когда ОКБ прислал в Бельгию и во Францию изгнанного из аравийской пустыни фельдмаршала Роммеля для генеральной инспекции германской обороны на побережье, Роммель с возмущением заявлял во всех штабах, что никакой настоящей обороны у вермахта на Западе не существует. На Западе Европы стояло около полусотни неполных дивизий, вырвавшихся из русской мясорубки. Эти битые дивизии переформировывались и пополнялись во Франции, Бельгии, Голландии. Для обороны не хватало не только войск, но и оружия и материалов — горючего, стали, леса, железобетона и цемента. Военно-морской флот Германии располагал всего несколькими миноносцами и катерами в проливе, а 3-й воздушный флот генерала Шперрле, снискавшего себе кровавую славу еще во главе легиона «Кондор» в Испании, насчитывал не более пятидесяти годных самолетов.

В канун дня «Д» — высадки союзных войск в Нормандии — их разведки выбросили множество своих людей на французскую землю за Атлантическим валом. Операция эта называлась «Сассекс» — от английского графства, где находился объединенный штаб этих групп, принадлежавших американскому УСС и британскому СИС (Сикрет интеллиджекс сервис). Американские группы получили шифр «Оссекс», британские — «Бриссекс». Их было больше сотни.

Следуя указаниям Центра, Кремлев держался подальше от этих малоопытных, совсем еще зеленых разведчиков. Многие из них погибли без толку, другие просто отсиживались в подполье.

Перед началом вторжения на континент Виктор сумел передать по рации, что на стопятидесятикилометровом побережье — воротах будущего второго фронта — в обороне стояли лишь три немецкие дивизии. Против Советской Армии действовало более двухсот пятидесяти дивизий вермахта и его союзников. Именно победы советских войск подорвали мощь гитлеровской обороны на западе, пробили зияющие бреши в Атлантическом вале. После высадки западных союзников в Европе численность партизанских сил выросла до полумиллиона героических бойцов, отвлекших на себя до восьми немецких дивизий. От Бретани до Альп и от Пиринеев до Юры партизаны освобождали целые департаменты. Ведущую роль в организации всенародного восстания играла Французская компартия. В Нормандии действовал советско-французский партизанский отряд имени Чапаева. Гремела слава 1-го советского партизанского полка, освободившего города Аллее и Ним. Виктору удалось установить связь с Центральным комитетом советских пленных во Фракции. Этот комитет руководил всей борьбой советских военнопленных в лагерях, переправкой их в партизанские отряды. Туда же направлялись и наиболее надежные перебежчики из числа власовцев. Редакция «Добровольца» и не подозревала, что ее корреспондент Виктор Крайнов написал две-три разгромные заметки о «власовском движении» для органа ЦК СП — «Советский патриот», что он поддерживал тайную связь с французскими партизанами.

Виктора, одного из немногих наблюдателей, имевших возможность сравнивать действия французских макизаров с делами советских партизан, восхищали самоотверженные подвиги отрядов, руководимых коммунистами, и приводила в недоумение пассивность формирований, находившихся под влиянием правых партий. Только много позднее узнает он о секретном приказе шефа французской военной миссии при Верховном командовании союзных сил генерала Пьера Джозефа Кенига, предписывавшего участникам движения Сопротивления — рабочим, техникам, служащим — оказывать захватчикам лишь пассивное противодействие, никоим образом не провоцируя их на проведение политики выжженной земли, сохраняя электростанции, шахты, плотины, шлюзы, железнодорожные станции и депо. Но самые лучшие и смелые отряды французского движения Сопротивления, руководимые коммунистами, ослушались этого приказа, вели тотальную рельсовую войну, взрывали шлюзы и плотины, склады с боеприпасами.

Все-таки он успел передать важные разведданные.

В Брюсселе удалось засечь прибытие СС-группенфюрера Каммлера, который, как он узнал во власовском штабе, был назначен Гитлером вскоре после покушения на фюрера в его главной квартире 20 июля специальным комиссаром по «вундер-ваффен» — «чудо-оружию», а точнее — по ракетам «Фау-2». Это «оружие возмездия» привозили под Брюссель и в район Гааги, а также в Эйскирхен, находящийся в сотне километров восточнее Льежа. Ракетные подразделения Каммлера насчитывали около шести тысяч человек и располагали более чем полутора тысячами автомашин. Под покровом наивысшей секретности из Нордхаузена и Пеенемюнде шли ракетные поезда, на платформах которых помещалось до двадцати замаскированных ракет. Стартовые позиции постоянно менялись, — что спасало ракеты от бомбежек. Как выяснилось потом, союзникам не удалось уничтожить ни одной ракеты на старте. Зато сведения, посланные Кремлевым, вполне могли помочь союзной авиации помешать их доставке на боевые позиции. Всего гитлеровцы выпустили 1054 ракеты по Англии. 517 из них были выпущены по Лондону с точкой прицеливания близ вокзала Ватерлоо, но отклонение ракет очень велико, так что в целом это «чудооружие» обмануло ожидания Гитлера.

Только после войны Кремлев узнал, что это происходило вследствие героического саботажа, организованного советскими военнопленными из концлагеря «Дора». На подземном ракетном заводе в Нордхаузене они испортили почти шесть тысяч «Фау-2», это спасло жизнь многим англичанам, голландцам, бельгийцам, французам. Большую лепту в противоракетную войну внесли и борцы Сопротивления, уничтожавшие заводы, производившие спирт и жидкий кислород — горючее для ракет генерала Дорнбергера и СС-штурмбаннфюрера барона Вернера фон Брауна.

Не воздушная аэрофотографическая разведка и радиотехническая разведка союзников, снабженная радиолокаторами, акустическими и инфракрасными средствами, играли главную роль в обнаружении ракетных баз врага, а разведка агентурная, опиравшаяся на движение Сопротивления. Кремлев сам видел однажды, как истребители-бомбардировщики марки «спитфайер» бомбили базы Каммлера. Это были самолеты 12-й истребительной авиагруппы королевских ВВС Британии.

Благодаря Кремлеву бомбежка эта прошла успешно. «Спитфайеры» уничтожили восемь ракет, на что понадобилось бы 320 тысяч зенитных снарядов. Каждая ракета в среднем разрушала 2–3 здания и поражала 6–9 человек. Так что наш разведчик и эскадрилья «спитфайеров» спасли около 64 англичан и примерно 20 домов в Лондоне. Что ж, Кремлеву было приятно выполнить свой союзнический долг.

Всего же гитлеровцы убили ракетами 2754 англичан и ранили 6523.

Во власовском штабе офицеры, вторя «золотым» и «серебряным фазанам» вермахта, утверждали, что ракеты Гитлера вот-вот взорвут тоннели лондонского метрополитена, проложенные под дном Темзы, вследствие этого подземка будет затоплена и тысячи лондонцев будут лишены своего надежнейшего бомбоубежища. Это-де поставит англичан на колени. Но, к огорчению Гитлера и Власова, все произошло не так. Правительство Черчилля даже не пошло на дополнительную эвакуацию лондонцев. Ставка на «чудо-оружие» оказалась битой. Решающий вклад Красной Армии в войну сорвал планы гитлеровцев по совершенствованию и массовому выпуску ракет «Фау-2», по запуску в производство сверхдальних двухступенчатых ракет «А-9» и других новых видов оружия, включая атомное.

Кремлев всегда считал, что поражение гитлеровцев в борьбе за новое оружие было и личным поражением самого Гитлера, который мнил себя гением и полагался больше на интуицию, чем на серьезные разработки новых видов оружия. И Гиммлер, и Борман также верили в непогрешимость их фюрера и, к счастью их противников, слабо использовали достаточно мощный потенциал германской науки и техники промышленности рейха.

Разведка союзников, и прежде всего советская разведка, многое сделали для поражения гитлеровцев в борьбе за новое оружие.

Потом Виктор испытал серьезные затруднения — немцы забили его радиочастоты запасными мощными сигналами. Ни передачи, ни приема рация теперь не обеспечивала. Пришлось закопать бедную «Ребекку» в яблоневом саду близ Ватерлоо. От Брюсселя туда трамваи ходят.

На поле Ватерлоо и в деревне Ватерлоо памятников и указателей всяких, пожалуй, не меньше, чем в Бородино. Львиный холм в середине, музей с панорамой сражения 1815 года. Кругом — разрушенные старинные фермы. В ближайшей гостинице, где остановился поручик РОА, некогда жил Виктор Гюго, собирая материал для описания битвы в романе «Отверженные». Здесь им были написаны прекрасные стихи к сороковой годовщине Ватерлоо. При немцах все тут поблекло, пришло в упадок. Было ясно, что если с фашизмом не покончить, то он покончит с историей народов, оставив памятники только своей «тысячелетней империи».

Первым делом Эрик Худ велел провести в лесу операцию «Зимние грибы»: собрать за немцев их трофеи.

Ни одна армия в мире не снабжалась так щедро, как американская. Торговый флот США в среднем поставлял на театр военных действий полторы тонны грузов в месяц на каждого джи-ай!

Каждый джи-ай носил по уставу 83,4 фунта. Такой тяжелой амуниции не было у пехотинцев всех времен и народов. И, естественно, весь этот груз джи-ай побросали в первые часы бегства по всем дорогам отступления. Никогда еще не брали фрицы такие богатые трофеи.

Хотя большую часть брошенного добра запасливые трофейные команды успели за неделю собрать, все же в лесах оставались большие залежи, порой целые склады боеприпасов и продовольствия.

— Ты когда думаешь уходить? — спросил Эрик Виктора. — Побыл бы подольше с нами.

— Еще не решил, но долго откладывать нельзя.

— Тогда, — обрадовался Эрик, — пойдем вместе за оружием!

Виктор с Эриком набрели на большую поляну около шоссе Сен-Вит — Мальмеди, заполненную изуродованным пехотным оружием вермахта. Видя удивленные глаза Виктора, Эрик сказал:

— У нас в армий такой обычай: когда сдавались в плен немецкие солдаты, им предлагали свалить в кучу все свое оружие. Потом танк утюжил его, пока оно не превращалось в груду металлолома.

— Этим оружием, — заметил Виктор, — можно было бы вооружить бригаду партизан!

Заснеженный лес сверкал на солнце. На обратном пути прихватили спрятанный бельгийцами в чащобе американский батальонный миномет с четырьмя лотками мин. Оказалось, что только Эрик умеет им пользоваться. Называл он его «мортирой».

— Дистанция до четырех тысяч ярдов, — сказал Эрик. — Пойдем испробуем!

Миномет весил сто семь фунтов, но его разобрали и потащили. С опушки Эрик послал десяток мин в занятый немцами Сен-Вит. Немцы переполошились. Они никак не ждали нападения с тыла.

Отходили под ответным минометным огнем.

— Нечестно с их стороны, — возмущался Эрик. — Мы били из батальонного оружия, а они отвечают из полкового. А вот такого эффективного оружия, как шестиствольный миномет, у нас нет.

— А у нас есть, — сказал Виктор.

— Про «катюши» весь мир слышал!

На складе мин оказалось столько, что можно было стрелять из миномета до конца войны.

Айдахо Джо приволок базуку с пятью противотанковыми зарядами.

— Пригодится на засадах. Я с этой штуковиной от Омаха-бич не расставался. Неплохое оружие, но не знаю, куда смотрело наше командование. У нас в пехотной роте — всего по одной-две базуки, а у краутов — от десяти до двадцати «панцерфаустов». А эта штука и ловчей и мощней базуки, и прицел у нее лучше. К тому же обучены немцы гораздо лучше наших. Да и нервы у них покрепче — бьют почти в упор и наверняка…

В «почтовом ящике» лежала записка от Алоиза: «Нам удалось установить, что у штаба стоит военная машина со штандартом, на котором изображены три шашки — черная, белая и красная…»

— Точно! — вскрикнул Виктор, хватая Эрика за руку. — Это штандарт командующего группой армий. А тут только одна такая группа — группа армий «Б», которой командует Модель! Фельдмаршал Модель!

Перед ужином Эрик прочел короткую рождественскую молитву. Она могла бы сойти за тост, да выпить было нечего.

Мало, очень мало знали Виктор и Эрик о том крае, куда занес их ураган войны. Знали только, что юго-восточная провинция Эйпен и Мальмеди входит в Бельгийское королевство, что рядом — Германия, Франция, Нидерланды и великое герцогство Люксембург, что на юге живут в основном валлонцы, а на севере — фламандцы, что область Арденн по преимуществу скотоводческая, малонаселенная — пятьдесят человек на квадратный километр. Отличные яблоневые сады, груши и вишни, на пашнях — рожь, пшеница, ячмень, на огородах — картофель и свекла. Кругом мелкие фермы в среднем по два гектара. Немцы забрали почти всех лошадей, оставив одних кляч и молодняк. Лошади приметные — легкие горные арденнцы и мохноногие фламандские тяжеловозы.

Если Эрик как-то сразу стал тяготеть к членам реформистской рабочей партии, даже к либералам и католикам, то Виктор, понятное дело, легче всего находил общий язык с коммунистами. Компартия в Бельгии появилась в 1920 году. Платформа, впрочем, у патриотов Бельгии была одна — антифашистская, но во всех оттенках политического спектра разобраться было крайне затруднительно.

Из истории Эрик и Виктор запомнили, что Бельгия в далекие времена была сначала римской провинцией, а потом принадлежала Нидерландам, Бургундскому государству, австрийцам, испанским Габсбургам, потом опять Австрии. После революции 1789 года Бельгия была присоединена к Франции. А после падения Наполеона была объединена вновь с Голландией. Только после революции 1830 года Бельгия получила полную независимость.

Кривой Карл, похожий на пирата из-за своей черной наглазной повязки и живописной полувоенной-полуштатской одежды, поразил Виктора своим недюжинным умом и образованностью, хотя окончил лишь начальную школу. Оказывается, он был самоучкой, много читал, любил стихи Эмиля Верхарна, знал многие из них наизусть. Верхарна он читал на французском языке, как и Метерлинка, известного драматурга, автора «Синей птицы». Но любимым писателем Карла был Шарль де Костер, и он невероятно обрадовался, узнав, что Виктор тоже читал — на русском! — великого Костера. Карл рассказал Виктору, что Тиль Уленшпигель был подлинный его земляк, дравшийся за свободу родины в первой половине XIV века, только писатель перенес его на два века вперед, но его Тиль остался тем же народным героем, борцом против королевского абсолютизма и засилья римскокатолической церкви.

— Вся наша история, — взволнованно говорил Карл, — это история обид и притеснений. И Германия — наш главный враг. Боши всегда считали Бельгию покорной колонией. Все наши Вильгельмы всегда шли против народа. Кстати, в свое время наследный принц Оранский женился на дочери вашего сумасбродного царя Павла Первого — на великой княжне Анне Павловне. Нашими королями были немецкие принцы Саксен-Кобургские, ужасные канальи. Они считали, что на бельгийцев следует надеть намордники, как на собак. Разумеется, гитлеровцы перещеголяли своих голландских предшественников. Я всегда снимаю шапку, когда прохожу по площади Мучеников в Брюсселе, на которой стоит мавзолей павшим революционерам, отстоявшим независимость в борьбе с Голландией. Так сколько же нужно таких памятников, чтобы увековечить героев нашего Сопротивления!

Карл в волнении закурил трофейную немецкую сигарету.

— Боши выбили мне глаз, но ничего! Чтобы брать врага в прорезь прицела, требуется только один глаз! Я, братцы, потомственный партизан — мой отец дрался в Арденнах против бошей еще в ту войну, медаль имеет!

Во время первой мировой войны нейтральная поначалу Бельгия стала ареной борьбы Антанты с Германией. Бельгия была первой страной, начавшей партизанские действия. Бельгийцы-франтиреры не только резали телефонную и телеграфную связь, но и нападали на мелкие группы германских солдат генералов Карла фон Бюлова и Александра фон Клюка. Особый размах партизанские действия приобрели в Арденнах. Они отвлекали значительные силы немцев. Уже тогдашние партизаны понимали, что самое уязвимое место врага — его коммуникации. В воздух взлетали мосты и железнодорожные рельсы. Фон Клюк сообщал в верховное главнокомандование о «крайне агрессивной партизанской войне» бельгийцев. Особенно раздражали его отлично владевшие своим оружием бельгийские снайперы. Фон Клюк был старым генералом, участником войны 1870 года против Франции. Он первым прибегнул к «суровым и неумолимым репрессиям»: сжигал дома, деревни и даже городки, расстреливал подозрительных лиц и заложников. В Аершоте, например, было расстреляно сто пятьдесят мирных жителей, и это была первая массовая казнь по приказу германской военщины. В Динанте боши казнили 664 бельгийца. И бельгийцы этого не забыли. Об этих казнях им напоминали памятники на кладбищах со словами: «Расстреляны немцами». Через тридцать лет на этих кладбищах появились новые многочисленные ряды могил и крестов: на этот раз тевтонское бешенство разжигалось нацистской идеологией…

«Мао… утверждает, что в небольших странах, таких, как Бельгия, например, партизанские действия невозможны.

Другие военные деятели пришли к убеждению, что, за исключением нескольких относительно больших лесных или болотистых районов, Западная Европа полностью непригодна для партизанской войны. Однако имеются серьезные основания думать, что весьма мелкие части могут проводить высокоэффективные партизанские действия в густонаселенных районах».

Виктор Кремлев по праву считал себя участником Сопротивления, ведь связан он был не только с советскими, польскими и чехословацкими партизанами, но и с бельгийскими, французскими, голландскими, датскими и даже немецкими антифашистами. Встречался он также и с бывшими узниками немецких концлагерей, например, с участниками героического восстания в Собиборе. Наверное, это был самый тяжелый из всех фронтов Сопротивления. Здесь безвестные герои занимались саботажем, поднимали восстания — в Бухенвальде, Треблинке, Маутхаузене, Освенциме…

В невидимую антигитлеровскую армию народов Западной Европы входило два миллиона человек, и в авангарде этой армии шли коммунисты, рабочие.

Большой вклад в победу внесли французские партизаны и подпольщики: от выстрела легендарного полковника Фабьена, сразившего немецкого полковника у церкви Мадлен в Париже, до всемерной поддержки высадки союзников в Нормандии. Маки отвлекли тогда на себя семь дивизий фельдмаршала Роммеля своей героической битвой на рельсах и на бетоне шоссейных дорог. Рядом с маки сражались отряды бывших советских военнопленных: имени Чапаева, Котовского, Ковпака, «За Родину», «Свобода», «Ленинград», «Донбасс», батальон «Сталин». В восставшем Париже советские партизаны, среди которых большинство были русскими, атаковали мост Альма, охранявшийся эсэсовцами.

И Виктор Кремлев, в форме офицера РОА, побывал в Париже, когда там господствовали немецкие захватчики, когда на Эйфелевой башне висели не красно-бело-синие флаги Французской Республики, а черно-красно-белые флаги со свастикой и парижанам запрещался проход по площади Согласия, перед Люксембургским дворцом и упраздненной палатой депутатов, по набережной Орсэ. В отеле «Лютеция» стоял штаб абвера, а на авеню Фош и улице Соссэ находились штабы СД и гестапо, где в подвалах пытали патриотов. Он прошелся мимо дома № 9 по улице Соссэ, и мурашки пробежали по коже. Если его разоблачат, то как раз доставят в этот дом, где допрашивали наиболее важных врагов третьего рейха. Он знал, что гестаповцы сначала уговорами и угрозой попытаются запугать, сломить его волю, а затем пытками четырех степеней будут стремиться сделать из него предателя, принудить поиграть с ними в «Функшпилле» — радиоигру, передавая Центру сочиненные ими радиограммы. Будут сулить деньги, вино, женщин, мыслимые и немыслимые наслаждения на Пляс-Пигаль. Будут обещать здоровье и жизнь.

Оккупанты изуродовали Париж, понастроив всюду доты и блокгаузы, откуда простреливались перекрестки, площади, бульвары, улицы. Исчезли такси и автобусы, метро работало с большими перерывами. Шли расстрелы заложников. Афиши звали не на «Даму с камелиями» или «Прекрасную Елену», не на Жана Габена или Даниэль Даррье, не в «Myлен Руж», а в «Легион борьбы с большевизмом». Газета «Пти паризьен», выпускаемая коллаборационистами, бодро предсказывала скорую победу Гитлера.

Ежедневно батальоны 1-го полка вермахтовского гарнизона во главе с офицером, восседавшим на высоком темном коне, маршировали от Триумфальной арки по главным улицам Парижа, чтобы отметить еще один день оккупации.

Но в городе жило три с половиной миллиона свободолюбивых парижан. Они не забыли славу своего революционного прошлого, уроки Парижской коммуны. Лучшие, самые мужественные из них готовили восстание. И настал час — герои-интернационалисты освободили здание советского посольства на улице Гренель, вывесили на нем красный флаг — его прятала в подвале привратница-француженка, — а потом прошли по Елисейским полям как освободители.

Генерал Омар Брэдли писал: «Париж не имел больше никакого тактического значения. Несмотря на свою историческую славу, на наших картах он представлял собой только чернильное пятно, которое надо было обойти в нашем продвижении к Рейну…»

Генерал Эйзенхауэр боялся, что немцы будут цепляться за Париж и «чтобы выбить их, придется пойти на затяжные и кровопролитные уличные бои, как в Сталинграде, что неминуемо приведет к разрушению французской столицы…».

Гитлер не мог превратить Париж в Сталинград, потому что Сталинград и последовавшие за ним грандиозные битвы на русском фронте обескровили вермахт. И он решил сжечь Париж, как Нерон сжег Рим.

Эйзенхауэр приказал командующему Французскими внутренними силами Пьеру Кенигу «держать винтовку к ноге», не предпринимать в Париже никаких вооруженных выступлений. Де Голль, мечтавший о единоличной власти, еще с января 1943 года запретил сбрасывать коммунистам оружие и боеприпасы, а 14 июня 1944 года ввел в действие тот же запрет по отношению к Парижскому району — самому значительному во Франции. Де Голль знал, что в Париже рвутся в бой двадцать пять тысяч коммунистов — самая большая сила парижского Сопротивления, знал, что их партия стоит за вооруженное восстание, но он опасался, что это приведет к созданию второй Парижской коммуны. Он знал о судьбе Варшавского восстания в августе 1944 года и не хотел, чтобы Париж, как Варшава, превратился в сплошные руины. Положение осложнялось тем, что отношения Черчилля и Рузвельта с де Голлем ухудшались с каждым днем.

В парижском подполье росло влияние компартии и таких ее руководителей, как генерал Альфред Малльре-Жуанвиль — начальник штаба Французских внутренних сил, полковник Роль-Танги — начальник района Иль-де-Франс, легендарный полковник Фабьен. Париж, как всегда, сумел выдвинуть достойных народных вожаков. Компартия сумела завоевать доверие парижан. У нее везде были свои люди — даже в парижской полиции.

В глазах Кремлева главным героем свободного Парижа был полковник Пьер Фабьен. Этот коммунист, герой французского Резистанса (Сопротивления), прославился еще в испанской революционно-освободительной войне, как один из храбрейших командиров интербригад. Во Франции его, подпольщика, дважды хватало гестапо, и дважды он бежал. Во второй раз — за считанные минуты перед казнью.

Комендант Большого Парижа Дитрих фон Хольтиц жил в отеле «Мерис» в центре Парижа, на знаменитой улице Риволи. Над аркадой отеля полоскались фашистские флаги. Хольтиц обещал фюреру и его растенбургской ставке держать Париж в ежовых рукавицах. Виктор не раз провожал глазами его черный «хорьх», уносившийся в предместье Сен-Жермен, на улицу Виктора Гюго, где разместился штаб командующего Западным фронтом фельдмаршал фон Клюге. От парижских подпольщиков он знал, что Клюге готовился приступить к выполнению плана разрушения Парижа, начиная с вывода из строя его электрохозяйства, водопровода и газопровода, который прокладывал еще… убийца Пушкина — барон Жорж Дантес-Геккерен, сенатор Франции. Затем оккупанты собирались перейти к заминированию основных предприятий и прочих объектов: мостов, метро, телефонных и телеграфных отделений, учреждений, дворцов, площадей и улиц, заводов, фабрик…

Был среди них и завод Рено, на котором некогда работал генерал Роль-Танги. Знаменательно, что руководить взрывом должен был профессор Альберт Байер, эксперт фирмы Круппа, чьи орудия уже дважды — в 1870-м и в 1914–1918 годах — бомбардировали Париж. Сам генерал-полковник Йодль, ближайший советник Гитлера, в помощь ему выделил нужное число саперных частей. Предполагалось использование огромной массы взрывчатки, торпед и мин, включая мины замедленного действия и новейшие мины, управляемые на расстоянии по радио.

А выдающийся ученый Фредерик Жолио-Кюри готовил для повстанцев зажигательную смесь из серной кислоты и хлористого калия, коктейль, весьма схожий с бутылками КС, с которыми пошла на задание в Петрищево Зоя — однополчанка Виктора Кремлева…

Характерная деталь: Жолио-Кюри рекомендовал пользоваться не пол-литровыми бутылками, а бутылками от шампанского — такая зажигательная граната с этикеткой «Мутон-Ротшильд» должна была и «тигра» воспламенить!

Коммунисты выдвинули лозунг: «На каждого — по бошу!» Уже верстался номер газеты «Юманите» от 23 августа с воззванием: «Весь Париж на баррикады!» Баррикады — слово столь же исконно французское, как и слово «Париж». В правом углу этого номера было напечатано: «Величайшая битва за Париж началась!» Восстание должно было начаться с уничтожения узлов контроля СД и гестапо над телефонными разговорами с помощью подслушивающих устройств. Затем повстанцы поднимут трехцветные флаги над городом и атакуют все двадцать его мэрий и полицейские комиссариаты.

Это восстание готовили еще с июля 1943 года, когда Красная Армия прорвала Восточный фронт на линии Курск — Орел.

Повстанцам не терпелось поскорее рассчитаться с бошами за позор 1940 года, за капитуляцию презренного предателя Франции Лаваля и других коллаборационистов (Пьер Лаваль, премьер вишистского правительства, в это время готовился к трусливому бегству из роскошного особняка Матиньон в Берлин), за полтора миллиона пленных французов, увезенных в германский рейх, за 400 миллионов франков ежедневной грабительской контрибуции, за аннексию Эльзаса и Лотарингии, за фашистский террор, за гильотинированных, расстрелянных, замученных, за все оскорбления и унижения четырехлетней оккупации, которая показалась Франции ночью длиною в сотни адских лет.

Виктору хотелось остаться в Париже, возглавить отряд советских партизан. Увы, у него было другое задание. С 10 августа бастовали железнодорожники — выбраться из Парижа было нелегко. Товарищи помогли: достали ему старенький «рено», нужные бумаги дала полиция, которая сама забастовала 15 августа. Перед началом всеобщей забастовки 17 августа он выехал в Берлин. Повез в редакцию весьма тенденциозный репортаж о событиях в Париже, а сердце его пело. Нет, что ни говори, а были все-таки на этой войне упоительнейшие минуты!..

Когда в Берлине узнали об освобождении Парижа, о вступлении в этот город, который Гитлеру так и не удалось сжечь, союзных войск, словно траур опустился на столицу рейха.

Не те пошли германские генералы! Париж сдал 24 августа 1944 года командиру 2-й танковой дивизии армии Свободной Фракции генерал-майору Леклерку вопреки воле фюрера, приказавшего предать Город света сожжению, семидесятитрехлетний генерал-полковник Дитрих фон Хольтиц, комендант и начальник гарнизона, награжденный за осаду и взятие Севастополя в 1942 году. Вот так «поумнели» за два года величайшей из войн даже самые старые кайзеровские и гитлеровские генералы. И прежде всего на Восточном фронте постигали эти многократно битые Красной Армией полководцы науку… сдавать города.

Гитлер, узнав о сдаче Парижа, рвал на себе волосы.

Солнце зашло в четыре часа вечера. Версаль погрузился во тьму. Повсюду, в парке и на дорогах, вспыхивали фонарики Эм-пи — военных полицейских, которых в Лондоне за белые каски называли «снежками Айка». Полиция все еще ждала налета молодчиков на Версаль. Не дремал и двойник Айка. Охранники вооружились до зубов, расставили повсюду пулеметы.

Вдруг поднялась паника: исчез генерал Айк! Оказалось, он просто сбежал от надоевших ему телохранителей и бродил один по сугробам.

Адъютант Айка — капитан Батчер начал свою дневниковую запись в тот рождественский день словами: «Самым ободряющим подарком для генерала Айка было известие, поступившее от генерала Маршалла о том, что президент направил послание Сталину о своем желании командировать квалифицированного штабного офицера в Москву для обмена информацией, имеющей существенное значение для наших обоюдных усилий. Президент заверил Сталина, что положение в Арденнах неплохое, но наступило время обсудить следующие ходы…»

После снятия запрета на любые известия о сражении в Арденнах американская армейская газета вышла с многоэтажным заголовком:

ЯНКИ ОСТАНАВЛИВАЮТ НАСТУПЛЕНИЕ НАЦИСТОВ,

НАНОСЯТ КОЛОССАЛЬНЕЙШИЙ ВОЗДУШНЫЙ УДАР. ДУГА

СТАБИЛИЗИРОВАНА. КОЛОННЫ ВРАГА ОСТАНОВЛЕНЫ В 29 МИЛЯХ ОТ СЕДАНА. 550 °CАМОЛЕТОВ МОЛОТЯТ ВРАГА

Но генерал Айк, ложась спать, привычно потер на счастье несколько американских монеток, которые всегда носил в одном и том же кармане.

В одиннадцать вечера, вновь обещая хорошую, летную погоду, над Арденнским лесом воссияла полная луна.

Парижское радио передало сообщение: «Французские власти постановили привлечь к судебной ответственности кроме экс-президента маршала Петэна и экс-премьера Лаваля, вернувшегося из Испании, куда он бежал после освобождения Парижа, ещё одного видного коллаборациониста: Жозефа Дарнака, бывшего шефа французской фашистской милиции, которую граждане вишистской Франции боялись больше, чем СС…»

— Попался-таки, каналья! — возликовал Кремлев.

— Ты его знаешь? — удивился Худ.

— Очень даже хорошо знаю этого предателя Франции, — отвечал Кремлев. — Познакомились еще в районе Бородинского поля осенью сорок первого. Тогда этот Дарнан был офицером полка СС «Шарлемань», или «Карл Великий». Эту часть французские фашисты сформировали еще весной сорок первого, чтобы принять участие в крестовом походе против мирового коммунизма. Дрались эти французы на Бородинском поле. Может, ты не слышал о Бородинской битве? Слышал? Да, да, Толстой ее замечательно описал. Ну так вот. Там и разбила этот полк славная дивизия полковника Полосухина. Так были биты под Бородином французы в первую и вторую Отечественную! Разведчики этой дивизии перевели меня через линию фронта в тыл врага как раз южнее Бородина. И хотя побили мы французов тогда на Бородинском поле, но нам все-таки, как и в двенадцатом году, пришлось отступать почти до стен Москвы, где мы и задали немцам перцу! А Дарнан вернулся во Францию, стал генеральным секретарем по поддержанию «нового порядка»! Стрелял и вешал патриотов. Я видел его в Нормандии — он инспектировал Атлантический вал. Своих подчиненных он заставлял бороться против «демократии, голлистской диссиденции и еврейской проказы». Расстрелял, повесил, гильотинировал, замучил десятки, сотни тысяч французских патриотов, антифашистов. Кажется, он был эльзасцем, как Жорж Дантес, но большинство эльзасцев остались верны Франции и сражались за ее освобождение. Если мы брали в плен тех эльзасцев, которые были насильно мобилизованы в вермахт, мы освобождали их как граждан союзного нам государства.

— В принципе, — сказал Эрик Худ, — я против смертной казни. Особенно в мирное время. Но этого злодея Дарнана я расстрелял бы собственноручно.

Вскоре Эрик Худ загорелся идеей захватить генерал-фельдмаршала Моделя.

— Наши сбросят воздушный десант, — фантазировал он. — С его помощью мы накроем Моделя. Интересно, сколько нам дадут за фельдмаршала? За живого Гитлера миллионер Сэмюел Харден Черчилль еще в 1940 году сулил миллион долларов! Фельдмаршала еще никто в плен не брал…

— Неправда! — поправил его Кремлев. — А Паулюс?!

— Верно, вы захватили его в Сталинграде.

— И ничего не получили за это, кроме морального удовлетворения, — улыбнулся Кремлев.

— Черчилль собирался предать Гитлера суду Лиги Наций, — объяснил Худ.

— Это в сороковом-то году? — спросил Виктор. — Боюсь, что тогда вы оправдали бы его или вкатили бы ему десять лет в Синг-Синге и выпустили на волю через пять лет за примерное поведение.

И тут разгорелся долгий спор, почти такой же бесконечный, как в Лиге Наций.

Техасец смаковал план угона «Пуффа»:

— Не охраняется только «Пуфф». Один кассир, инвалид одноногий. Может, угоним? С комфортом двинем к своим? Девиц используем как заложниц.

— Придумал тоже! — всполошился Худ. — Да нас везде будут останавливать! И выстраиваться очереди. За месяц не доедем!

— Зато деньжат подработаем, — ухмыльнулся техасец.

Эти слова были встречены громким хохотом. Кто-то предложил девиц ссадить и переодеться в их платья. Много было смеху, но план операции «Блиц-пуфф» так и не прошел.

«…Вы были мелкой сошкой, просто разведчиком-чистильщиком, как бывают чистильщики на фабриках, собирающие всякую чепуху, которой другие пренебрегают или отбрасывают в сторону. Вам отвели крохотное поле деятельности — всего несколько борозд; и вы посвятили себя сбору маленького урожая. Таких, как вы, насчитывалось не тысяча, не десять тысяч, а пятьдесят тысяч — норвежцев, датчан, голландцев, бельгийцев и французов. Пятьдесят тысяч пар глаз, следящих за немецкими армиями от Нордкапа до Пиренеев, пятьдесят тысяч пар постоянно слушающих ушей.

Конечно, сами по себе, взятые отдельно ото всех, вы много не значили. Но вместе, сообща вы работали более эффективно, чем крупные разведчики, которым удивлялся весь мир. Они умудрялись проникать в штабы, вскрывать сейфы, выкрадывать приказы и карты с планами стратегической обороны. А вся ваша работа — беспрецедентный случай в истории разведывательных служб, вы все вместе составляли живую карту вражеской армии.

Союзные летчики, фотографировавшие каждый метр побережья, не могли этого сделать. И никто в одиночку не мог этого сделать, ибо, чтобы увидеть и услышать все это, нужно было иметь пятьдесят тысяч пар глаз и пятьдесят тысяч пар ушей.

Мало кто знал, например, что успех высадки союзников в Нормандии во многом зависел от скромного французского чистильщика — маляра Рене Дюшеса, который догадался, малюя комнаты штаба организации Тодт, руководившего возведением Атлантического вала, вынести из этого штаба фортификационные планы всех оборонительных сооружений на побережье Фракции. Как заявил потом генерал Омар Брэдли, это был «невероятный и блестящий подвиг, который был особенно ценен тем, что высадку удалось провести с минимальными потерями людей и материалов».

Американо-английское командование отличалось высокомерным и недоверчивым отношением к французским партизанам и подпольщикам. Только через много лет после войны будут опубликованы секретные документы, и все узнают, что 24 тысячи французов были казнены, 30 тысяч погибли в боях, 120 000 борцов французского Сопротивления направлены в лагеря смерти, откуда 40 тысяч вернулись калеками.

Партизанский опыт Виктора здорово пригодился в Арденнах. Эрик постоянно советовался с ним по всем вопросам, хотя делал это шепотом, чтобы не ронять авторитет. Иногда возникали проблемы, ставившие даже Виктора в тупик.

— Скажи, Вик, — раз спросил Эрик, — как мне быть? Ты, наверно, заметил, что я ем в одиночку. Тут большая сложность. Если я стану есть из одного котелка со своими янки, русские и бельгийцы могут решить, что я отдаю явное предпочтение соотечественникам, и обидятся на меня. Если я стану есть со всеми по очереди, то опять же скажут, что этим я покрываю предпочтительное отношение к землякам, а земляки будут обижаться, почему я брезгую ими. Если же я все-таки буду есть с американцами, они станут смотреть на меня как на своего приятеля, а приятелям невозможно приказывать. Но если я буду держать дистанцию, все скажут, что я задираю нос, не в армии, мол. Наконец, если я стану есть рядом с тобой, то…

— У меня, Эрик, такие проблемы никогда не возникали, потому что я просто не думал о них. В бою я был командиром своих ребят, вне боя — их другом.

…В Мейероде фельдмаршал Модель с тяжелым сердцем прервал затянувшееся в штабе совещание, сухо поздравил офицеров с Рождеством, самым немецким из всех праздников.

Оставшись один, Модель долго смотрел на карту.

«Арденны». Это слово в 1940 году не сходило со страниц газет, постоянно звучало по радио, прогремело на весь мир. Вермахт рвался, блистая на всех фронтах, к зениту своей славы. А ведь Арденны угодили тогда в историю благодаря чистейшей случайности. Двое офицеров вермахта совершили вынужденную посадку в январе 1940 года на бельгийской территории в своем штабном «физилер-шторьхе». Они пытались уничтожить бывшие при них секретные документы, но это не удалось им. Так враг узнал о плане вторжения немцев в Бельгию севернее Арденн. Чтобы сбить противника с толку, Рундштедт и его начальник штаба Манштейн посоветовали Гитлеру наступать через Арденны, и фюрер согласился с этим планом, оговорившись в приказе от 24 февраля 1940 года, что если немецкие танки не смогут пройти на левом фланге, через Арденны, то вперед ринутся танки на правом фланге. Но 10 мая танки прошли… В прорыв хлынула 6-я армия Рейхенау, та самая, что будет потом уничтожена в Сталинграде… А французский главнокомандующий генерал Гамелен все еще отказывался верить, что танки фон Клейста смогут пройти по арденнским дорогам!..

Союзные армии откатывались. 13 мая командующий армейской группой «Б» рапортовал о разгроме французских танковых сил. Англичанам грозило окружение.

Рундштедта и Манштейна фюрер осыпал наградами, сделал их своими фельдмаршалами. А ведь еще в 1933 году Модель читал книгу «Танковая война» австрийского генерала Эймансбергера, который выдвинул именно эту идею прорыва во Францию через Арденны! Выходит, ничего нового в блистательной стратегии Гитлера и его полководцев не было. Поразительно, что через четыре года удалось вновь внезапно атаковать врага через Арденны. Союзники ничему не научились! Но не нужно быть Наполеоном, чтобы видеть всю бесперспективность этого нового арденнского наступления. В последние дни Модель все чаще вспоминал вещие слова Рундштедта, сказанные им в радиотелефонном разговоре с Кейтелем сразу после разгрома в Нормандии. «Что же делать? Что же нам делать?!» — вопрошал Кейтель, и старый генерал ответил в сердцах: «Идти на мир, дурачье! Что еще вам остается!» Об этом разговоре знали многие в среде высшего офицерства, но передавать совет Рундштедта из уст в уста могли лишь люди, безусловно доверявшие друг другу, в особенности после покушения на фюрера под Растенбургом. На следующий день после этого разговора Рундштедт в очередной раз был снят фюрером.

Не удержался на посту главнокомандующего и фельдмаршал Клюге. Тогда Гитлер и назначил Моделя на этот гиблый пост. Круг замыкался в Арденнах: здесь Модель начинал с вермахтом свой путь к воинской славе, здесь, видно, и закончит его…

Отступив во Франции за Сену, Модель радировал свой «SOS» Гитлеру — просил, умолял прислать тридцать пехотных и двенадцать танковых дивизий, хотя знал, что фюрер не посмеет снять войска с русского фронта. Ему были высланы батальоны, сформированные из стариков, юнцов и калек из госпиталей. Вытащили даже «подмосковных кавалеров» медали «Мороженого мяса» 3-й степени!.. По всей

Германии вылавливали дезертиров, симулянтов, липовых белобилетчиков. Забирали у Геринга в пехоту солдат из авиационных частей. Две дивизии наскребли в Италии у Кессельринга. С Восточного фронта, где вермахт все больше уступал по численности Красной Армии, не сняли ни одного полка. Там с ужасом ждали нового наступления Советов.

А Гитлер твердил, что этого наступления не будет. Как не было наступления на Германию союзников, когда Гитлер оголил свой Западный фронт, чтобы раздавить Польшу.

Модель не скрывал, что не надеется на германскую оборону на Западе. На разоруженную линию Зигфрида фюрер скрепя сердце вернул старика Рундштедта. Но основная тяжесть ответственности за наступление в Арденнах упала на узкие плечи Моделя.

Начиная с разгрома вермахта под Москвой, фюрер все настойчивее требовал от своих генералов невозможного в наивной и тщетной надежде добиться максимум возможного. Но кто осмелится сказать Гитлеру, что Арденнское наступление обречено на провал!

Модель наверняка потерял бы всякую надежду на успешное завершение войны, если бы узнал, что в тот же вечер «Ультра» передала текст его раскодированной радиограммы ОКБ в руки Черчилля, Монтгомери, Эйзенхауэра. В радиограмме Моделя говорилось, что надежда взять Антверпен полностью потеряна…

Затем Модель позвонил по полевому телефону своему непосредственному начальнику — командующему всеми германскими силами на Западном театре военных действий генерал-фельдмаршалу фон Рундштедту, хотя отношения у них давно были натянутые. Рундштедт находился со своим штабом далеко, слишком далеко от фронта — на том берегу Рейна, в маленьком городке Аремберг близ Кобленца.

Лапидарно и четко, почти бесстрастно изложил Модель свою просьбу: наступление в Арденнах еще можно спасти, если он, Рундштедт, поддержит Моделя, убедит фюрера перебросить танковым дивизиям горючее и пришлет из резервов по крайней мере еще…

— Фельдмаршалу отлично известно, — с раздражением перебил его Рундштедт, — что я только и делаю, что прошу об этом фюрера, а фельдмаршалу исправно посылаю копии моих радиограмм главнокомандованию! Что же им еще надобно от меня?!

Обычно Рундштедт избегал называть Моделя фельдмаршалом, поскольку считал его выскочкой и юнцом. Теперь же он издевки ради по стародавнему обычаю прусской армии перешел на обращение в третьем лице множественного числа. Но пруссаки обращались так только к начальникам, к подчиненным же полагалось обращаться тоже в третьем лице, но в единственном числе. В тоне старика сквозило не только неверие в победу, но и явное неуважение к фюреру, а также злопыхательское и злорадное напоминание: «Что я вам говорил?!» Модель прекрасно знал, что Рундштедт не раз после высадки союзников в Нормандии заявлял Оберкоммандо и самому фюреру, что война проиграна и следует немедленно заключить мир.

Когда-то Модель восхищался стариком, теперь же презирал его. Яростно сжимая трубку, Модель подумал, что, пожалуй, презирает старика фельдмаршала больше, чем Зеппа Дитриха. С Дитриха, этого безмозглого мясника-штафирки, что взять! А Рундштедт был идолом офицерского корпуса еще со времен черного рейхсвера. Пожалуй, никто лучше него не олицетворял падение германского офицерства и его генерального штаба.

Как командующий рейхсвером в Берлине, Рундштедт помог Гитлеру прийти к власти. Вместе с Моделем и другими офицерами поклялся в верности фюреру. Модель всегда оставался верным этой клятве. Во всех подробностях помнил он день принятия присяги — 2 августа 1934 года. Помнил наизусть и саму клятву: «Я клянусь перед Господом Богом, принося эту священную присягу, что буду безоговорочно предан Фюреру Рейха и Народа Адольфу Гитлеру, Верховному Главнокомандующему Вооруженными Силами, и что я готов, как храбрый солдат, отдать в любое время свою жизнь во имя этой присяги…»

А Рундштедт? Еще летом до Моделя дошли слухи, что Герд фон Рундштедт знал о заговоре Штауффенберга и его единомышленников против фюрера и не выдал заговорщиков. Значит, Рундштедт, герой польской и французской кампаний, один из двенадцати первых генералов, произведенных Гитлером в 1940 году в фельдмаршалы, нарушил свою клятву верности! А когда Гитлер назначил его президентом суда чести — трибунала, посылавшего на смерть заговорщиков, Рундштедт, презрев все законы долга и чести, не отказался от этого назначения! С его помощью СД и гестапо уже уничтожили не только полсотни офицеров-заговорщиков, но и еще пять тысяч не повинных в измене офицеров вермахта, до зарезу нужных на фронте. А этого Модель не мог простить. Вот за это презирал он семидесятилетнего фельдмаршала. И презрение его было тем более жгучим, что он сознавал, что и сам, будь на месте Рундштедта, не смог бы отказаться от роли палача.

— Тем не менее, — сказал он Рундштедту, — я считаю, что если мы вместе посетим фюрера и изложим ему… Алло! Алло!..

Связь внезапно прервалась.

Генерал-фельдмаршал Модель не мог знать, что телефонные провода под Мейероде снова перерезали в нескольких местах буллингенские партизаны.

В 13.00 Модель сел обедать со своим начальником штаба. Рождественский обед был не хуже, чем в «Вейнхауз Гандлер», излюбленном ресторане офицеров военного министерства в Берлине: угорь из Померании, копченая гусиная грудинка из Бранденбурга, оленина из Восточной Пруссии, джин голландский, датский сыр. Среди деликатесов выделялась банка с рейнскими раковыми шейками в собственном соку — презент берлинского ресторана Вейнстока, чье заведение на одной из улочек, отходящих от Курфюрстендамм, часто посещали генералы и офицеры с Бендлерштрассе.

— Символическое меню! — заметил начальник штаба генерал-лейтенант Ганс Кребс. — Пока мы еще удерживаем Восточную Пруссию, и другие германские земли, и даже Голландию и Данию. А помните наши рождественские обеды в России, когда слава вермахта была в зените? Французское шампанское, норвежская лососина, бельгийские трюфели, венгерская баранина, югославская сливовица, болгарские фазаны, польская ветчина, финские тетерева, итальянская спаржа, пиво из бывшей Чехословакии, украинское сало и, конечно, русская икра и водка! Как говорится, человек есть, что он ест, а мы тогда были покорителями мира!..

— У меня имеется для вас сюрприз, — улыбнулся фельдмаршал. — И тоже символический. Прошу внести главное блюдо! Мой боевой трофей, захваченный у американцев.

Официант внес американскую рождественскую индюшку.

Смеясь, генерал Кребс восторженно захлопал в ладоши. Генерал Ганс Кребс, еще один «лакейтель» Гитлера, был одним из тех генералов, что брали не столько полководческими талантами, сколько военно-дипломатическим политесом, и прежде всего благородной, воинственной осанкой, командирским рыком и несокрушимым апломбом. Этому содействовал монокль, решительно ввинченный в правую глазницу — дань золотой кайзеровской эпохе.

В прежние времена бывший германский военный атташе в Москве генерал Кребс гордился своим знанием русского языка.

— Вы знаете, — хвастался он своим знакомым генералам, — каждое утро, перед тем как побриться, я кладу на полочку с зеркалом словарь русского языка профессора Отто Шмидта и, бреясь, заучиваю несколько новых русских слов. О, я уверен, что мое знание русского еще пригодится, сослужит службу Германии!

Сослужит! Да еще какую! В мае 1945 года Кребс в Берлине отправится по приказанию Геббельса к генералу Чуйкову с предложением мира.

Но после 20 июля 1944 года Кребс уже не распространялся насчет своего знания русского языка. Это было небезопасно, учитывая буйный психоз, синдром 20 июля, необратимо охвативший репрессивно-карательный аппарат рейха. Уж лучше молчать про русский язык, про Москву, а не то лишишься не только червоннозолотых позументов на воротнике мундира цвета фельдграу (серо-зеленый) и алых генеральских галунов на бриджах, но и головы!

С 20 июля над всем рейхом, над всей «Крепостью Европа» висела набрякшая кровью черная грозовая туча гитлеровского возмездия. Семь тысяч арестованных, пять тысяч зверски убитых: повешенных на крюках мясников, задушенных захлестнутыми вокруг горла струнами роялей — чем толще струна, тем медленнее и мучительнее смерть. Так использовал струны рояля агонизирующий третий рейх. Таким образом родина Бетховена, Баха и Вагнера расправлялась со своими сынами.

Умело поддерживая светскую застольную беседу, Кребс порой морщился как от зубной боли. В тот день ему звонили из Берлина и задали всего один вопрос:

— Как чувствует себя фельдмаршал, все так же бодр?

Простой, казалось бы, вопрос, но на том конце провода находился человек, коварный, как Мефистофель. Он уже не раз допрашивал Кребса о настроении Моделя и членов его штаба. Этот Мефистофель был одной из злейших ищеек, охотничьих собак, спущенных Гиммлером и Кальтенбруннером на «золотых фазанов» вермахта. Кребс отделался общими словами. Он обливался холодным потом. Каждый офицер, каждый генерал обязан был содействовать СД в искоренении заразы смутьянства, говорил ему Мефистофель в Берлине, в Цигенберге. Весь офицерский корпус превратили они в корпус шпионов и доносчиков.

— Понимаю, — холодно произнес Мефистофель, — вам неудобно говорить по телефону. Хорошо! Ждите меня — я скоро буду у вас в Мейероде…

Генерал-полковник Гейнц Гудериан — начальник генерального штаба, прибыл из Франкфурта-на-Майне в ставку фюрера в Зигенберге с утра и долго ждал аудиенции в бункере верховного. Отношения у них давно были натянутые.

Почти с начала войны на Востоке Гитлер почему-то ввел правило, согласно которому начальник штаба (тогда генерал Гальдер) занимался исключительно делами решающего Восточного фронта. Но когда Гитлер выдвинул свой «гениальный» план арденнского наступления и его молча проглотили Йодль, Варлимонт, Кейтель и прочие «лакейтели», Гудериан, чьи танки, меченные его инициалом «G», поставили на колени почти всю Европу, но увязли под Тулой, встал на дыбы. Тут он впервые подумал, что главный враг фюрера — сам фюрер. Какой военачальник, если он в своем уме, станет снимать войска с одного фронта, чтобы перебросить их на другой фронт, когда на первом и самом наиважнейшем противник готовит большое наступление, когда именно там необходимы все наличные резервы! Гудериан слишком хорошо понимал, что не сможет удержать фронт на Востоке. Так и заявил он тогда Гитлеру в Берлине. Ответ богемского ефрейтора навсегда врезался в его память:

— Не вам меня учить. — Гитлер хохотнул. В мутных глазах его сверкнул синий огонь. — Я командую вермахтом на фронтах уже пять лет и за это время получил больше опыта, чем любой другой офицер генерального штаба может приобрести за всю свою жизнь. Я изучил Клаузевица и Мольтке, прочел все бумаги Шлиффена. Я лучше разбираюсь во всем.

Гудериан призвал на помощь всю свою волю.

— Мой фюрер! Восточный фронт рухнет, если вы немедленно не пошлете подкрепления. Силы противника огромны. Вот его диспозиция…

Гитлер, услышав о сотнях дивизий Советов на Восточном фронте, неизвестно откуда появившихся на месте трижды разгромленной Красной Армии, завопил:

— Ерунда! Чепуха! Это самый большой блеф со времени Чингисхана!..

И сейчас, в Цигенберге, когда его наконец принял Гитлер, Гудериан снова повторил заранее заученные речи, взывая к гению фюрера, но Гитлер и слышать ничего не хотел. Гитлер смеялся ему в лицо, брызгал слюной.

— Вы ничего не понимаете! Мои дивизии, мои армии вот-вот возьмут Антверпен!.. Я сокрушу врага на всех фронтах!..

Гудериан ушел ни с чем. Пропасть между ним и фюрером все ширилась.

Истерика у Гитлера прежде длилась долго. Когда на него находило, он мог валяться на полу, брыкаться, визжать с пеной на зубах, грызть ковер. Теперь он так ослабел, что скоро размяк, обессилел, как эпилептик после приступа падучей.

— Восемьдесят восемь! — пробормотал он тупо, вращая глазами. — Восемьдесят восемь!..

В пору увлечения астрологией занимался он и кабалистикой чисел. Перед тем как назначить Гудериана (после покушения) начальником штаба вместо Цейцлера, он вспомнил: генерал-полковник на год старше его, родился в 1888 году, а Н — восьмая буква латинского и немецкого алфавита. Hail Hitler нередко писали в письмах сокращенно: НН. Агенты разведки употребляли 88. Хороший знак! Знамение судьбы, подумал он тогда. Быть Гудериану начальником штаба!..

Вот какие крылья были у его военного гения!

(Гудериан переживет Гитлера почти на девять лет, в своих воспоминаниях будет валить на него всю вину за крах вермахта, начиная с поражения под Москвой: «Эх, если бы он только слушал меня!»)

Кто-то приволок ящик термитных гранат, успешно заменявших американцам бутылки с горючей смесью. Эти гранаты, взрываясь, горели адским пламенем, подобно немецким «зажигалкам». Конечно, далеко не каждый отваживался опустить такой гостинец в ствол «тигра» или «пантеры». Несколькими такими гранатами партизанам Худа, по подсказке Виктора, удалось поджечь «фердинанд» — самоходку с 88-миллиметровым орудием, поставленным на шасси танка «пантеры». Никогда не было в подлунном мире дракона или тираннозавра с более толстой шкурой, чем у этого «фердинанда», названного по имени гитлеровского конструктора Фердинанда Порша. Сразить его можно было, лишь залив расплавленный термит в моторное отделение за орудийной башней.

— Именно так поступала наша пехота во время Курского сражения! — с гордостью сообщил Кремлев союзнику, после того, как они перестреляли экипаж «фердинаида».

В день рождества Христова генералу Рейнгарду Гелену не хотелось излишне раздражать фюрера, чей нрав он давно испытал на себе и которого боялся, как Вельзевула. Фюреру следовало посулить какую-нибудь победу, хоть самую маленькую. Непримиримый генерал Гудериан, шеф Гелена, тоже был не прочь потрафить верховному, дабы избежать его гнева в праздничный день. Вот и получил Гитлер «рождественский меморандум», в коем утверждалось голословно, что вермахт еще может ударить тридцатью дивизиями, существовавшими в основном на штабных картах, в районе восточнее Познани, в имперской провинции Вартеланд, на исконно польской земле, присоединенной Гитлером к «старому рейху» еще в 1939 году. Далее будущий шеф разведки ФРГ делал смехотворный вывод: «Учитывая настроение русских и их чувствительность к поражениям, можно рассчитывать, что они потеряют надежды на успех!»

Так Гелен баюкал Гитлера сказками арденнского и познанского лесов.

«По просьбе Виктора сообщаю, что нам удалось выяснить распорядок дня роты охраны Моделя в Мейероде, ее вооружении и прочее. 4.00 — подъем для прислуги ротной полевой кухни и кухонного наряда. 5.00 — подъем для дежурных, дневальных. 5.15 — подъем для командира роты и его денщика (Модель, Кребс и штабисты тоже встают). 5.30 — подъем для всей роты. 5.45 — физическая зарядка на улице. 6.00 — завтрак. 6.15 — поверка, 6.307.00 — чистка оружия, уборка. 7.00-7.30 — политические занятия. Сегодняшняя тема: «Кто победит: Хорст Вессель или Иуда?» 7.30–11.30 — боевые учения (вчера маршировали с противогазами) для тех, кто не сопровождает в поездках Моделя. Чистка оружия. 12.00 — обед по отделениям. Перед обедом отделений командиры зачитывают вместо молитвы изречения фюрера. 14.0019.00 — боевые учения, стрелковая подготовка. 19.00 — ужин. После ужина много солдат собирается в кантине, где пьют голландское пиво «хейнекен». В читальне имеются журналы «Наш вермахт», «Рейх», «Фронт и тыл». Имеется также автобус «Пуфф», по-нашему, бордель на колесах.

Полицейский час для нас, граждан, с 6.00 до 19.00. У роты охраны — отбой в 22.00. Об охране штаба и сторожевой службе в Мейероде сообщу завтра…»

«Провал! Провал! Какой провал!»… — досадовал Шелленберг в Берлине. — Как скрыть от фюрера размеры катастрофы, обрушившейся на германскую разведку? Мобилизовав всю агентуру СД и разгромленного абвера, бросив в дело диверсионноразведывательную дивизию «Бранденбург», Шелленберг готовил мощную подрывную акцию в тылу союзников. И вот ее результат: союзная контрразведка арестовала до полутора тысячи «брандербуржцев» и других агентов во Франции, Бельгии и Голландии, захватила до полусотни раций, обнаружила сотни складов оружия. В одной только Франции было оставлено восемьсот складов, в Бельгии — двести, в Голландии — восемьдесят. «Пятой колонне» Шелленберга так и не удалось открыть «второй фронт» в тылу англо-американцев…

Одного не учел Шелленберг: грош цена любому подполью без народной поддержки. А на шестой год войны и предатели поняли, кто победит в этой войне. Многие из них шли в полицию с повинной.

Поздно вечером Паттон сел за праздничный обед с генералом Брэдли. Брэдли смотрел на вещи пессимистично и уверял, что Монти тоже не скоро сможет наступать. Может, даже придется отступить на линию Саар — Вогезы, отдав на растерзание нацистам Эльзас и Лотарингию. Заместитель начальника штаба Пол Харкинс то соглашался с ним, то возражал ему.

— Счастливого рождества!.. — шумел быстро захмелевший Паттон.

Все эти первые дни арденнского бэби-блица Паттон не переставал удивляться своей фортуне: его лично спасло только то, что этот блиц задел лишь его левый фланг, оставив ему силу для контрудара. Судьба!

В 23.30 после передачи последних известий кельнское радио объявило очередную воздушную тревогу:

— Над Южной Голландией и над Бельгией — крупные соединения вражеских бомбардировщиков. Направление — наша граница!..

Воздушная тревога обычно объявлялась при обнаружении союзных бомбардировщиков в стопятидесятикилометровой зоне от границ рейха, но на этот раз самолеты уже летели над Арденнами. Сначала — истребители, за ними — тяжелые бомбардировщики, судя по звуку — «летающие крепости», «сверхкрепости»…

— Направление: Кобленц, Кельн, Дюссельдорф, Эссен!..

Виктор представил себе бомбовый «ковер» — грохочущий огненный смерч. Он не раз попадал под бомбежки. Однажды днем его едва не угробили «галифаксы» англичан, а ночью американцы чуть не довершили дело союзников. Эти бомбежки были ужасны. Москва, слава богу, не испытала ничего подобного. У Виктора не было ненависти к немецким старикам, женщинам, детям. Многие из них погибнут в эту ночь, пока утром радио не объявит: «Самолеты противника уходят через Бельгию и Голландию. Отбой!..»

Всю святую ночь будут висеть над рейхом «рождественские елки» — так немцы называли вот уже шестой год гроздья САБ — светящихся авиационных бомб в черном небе Германии.

И ведь немало в эту ночь погибнет в Германии и советских людей: военнопленных в лагерях, подневольных рабочих с нагрудным знаком «Ост». И разведчиков эти бомбы тоже не щадят…

Землянка ходила ходуном. Дрожала земля от слитного гула сотен самолетов над головой.

— Британцы, — определил, заложив руки за голову, Худ с блаженной улыбкой. — Сейчас они зададут краутам!

— Это уж точно, — сказал его русский союзник. — Сейчас в Германии завоют сирены воздушной тревоги — охотничьи рога Мейера!

— Мейера? — переспросил Худ, повышая голос из-за усиливавшегося гула.

— Герман Геринг бахвалился, что ни один самолет врага не появится над Германией, ни одна бомба не упадет на нее. А не так — назовете меня Мейером!

— Поразительно! — удивился Худ. — Под градом бомб немцы не теряют юмора! Но ведь женщины, дети, престарелые родители!..

— Это черный юмор, — покачал головой Кремлев. — Юмор висельников.

Перед переходом германо-американского фронта Виктор Кремлев побывал в Кельне, превращенном союзной авиацией в груду развалин, среди которых символом бессмертного гения немецкого народа высился прекрасный собор, чудом сохранившийся среди руин. Не верилось, что и собор, и развалины вокруг — дело рук человека разумного, гомо сапиенс. Декабрьский ветер трепал трехцветные нацистские знамена посреди темных развалин на фоне готического силуэта древнего собора, который набожные немцы строили столько веков, — флаги взбесившихся фашистов, забывших бога и сотворивших себе кумир из этого дьявола Гитлера.

В самом соборе древние скульптуры были обшиты кирпичным панцирем. Кто-то еще болел душой за чудные творения предков. А зимний ветер гнал по набережной Рейна клочья газеты «Фелькишер беобахтер»…

Около вокзала Кремлев поднял заржавевший осколок, быть может, от тяжелой бомбы, сброшенной в мае 1942 года, когда в отместку за бомбежку Ковентри тысяча бомбовозов королевских ВВС Британии сбросили свой смертоносный груз на этот город.

И Кремлев вспомнил тогда, как слушал сообщение по своей рации под оккупированным Могилевом и радовался страшному налету, потому что сыны Кельна, затянутые в фашистские мундиры, заживо сжигали женщин, стариков и детей в белорусских деревнях…

В ту ночь пастор Ниемоллер, будущий лауреат Ленинской премии мира, отмечал страстной проповедью свое восьмое рождество в лагере смерти в Заксенхаузене.

В рождественскую ночь сыпались на немецкие города каскады красных и зеленых ракет, их сбрасывали самолеты-следопыты, указывавшие наземные цели следовавшим за ними армадам четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков. Никогда еще за всю свою историю не справляла Германия столь шумно, с такими «хлопушками» рождественский праздник.

За дни сочельника и рождества в Арденнах выпало столько снега, что многие солдаты вермахта и СС невольно вспоминали заснеженные сосновые леса Подмосковья, Смоленщины, Брянщины… А Виктор Кремлев, обтираясь снегом по пояс у двери землянки, напевал:

Где леса шумят сосновые В белорусской стороне,

В партизанах, в дни грозовые Закалялись мы в огне…

Эрнест Хармон — «Маленький Паттон», с нетерпением дождавшись рассвета, выехал на позиции своей 2-й танковой дивизии, чтобы взглянуть в бинокль на результаты своей контратаки. Он увидел неровное поле, усеянное белыми холмиками — временными могилами его джи-ай, павших под огнем 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен». А с противоположной стороны поля в цейсовский бинокль тоже обозревал поле командир 9-й дивизии СС-штандартенфюрер Вальтер Харцер. Оба командира остались весьма довольны результатами боя, хотя из-за снегопада трудно было определить, сколько было убито своих солдат и офицеров и сколько чужих. Снег присыпал около сотни танков. Но чьи они? Поди разберись! И тот и другой генерал пришли к выводу, что противник в тяжелом бою потерял более тысячи солдат и более восьмидесяти танков, а сам он — наполовину меньше. Это будет весомо выглядеть в рапорте и приведет к новому ордену, если не чину.

Ободренный такими рапортами, генерал Ходжес, командующий 1-й армией США, заявил на ленче, который он дал своим офицерам, что первая фаза неприятельского наступления закончилась. Враг, правда, достиг цели в нескольких милях от Мааса, но положение стабилизируется, и скоро можно будет перейти в контрнаступление. В том же духе доносил он генералу Брэдли, а тот — Эйзенхауэру.

Во время ленча вошел с расстроенным видом адъютант Ходжеса, шепнул что-то на ухо. Лицо у командующего сморщилось. По рядам сидящих офицеров словно пробежала электрическая искра: три дивизии 3-й армии Паттона деблокировали Бастонь! И без того Паттон по-свински загребал себе все победы. Газета «Старз энд страйпс» только о нем и писала. Репортеры, эти «окопные туристы», только у него и паслись. Он спаивал их трофейным шампанским, коньяком, рейнским и мозельским. Все корреспонденты информационных агентств Эй-пи («Ассошиэйтед пресс») и Ю-пи («Юнайтед пресс») получали от него дорогие подарки — из тех же трофеев.

— А что он сделал, этот Паттон? — шумел один генерал. — Протоптал дорожку к Бастони, вот и все!..

На обеде было решено завести армейскую газету, тоже с названием — «Звезды и полосы». Пусть не вся слава достанется Паттону. Пусть и 1-й армии что-нибудь останется!.. Обед был испорчен. Счет за него следовало бы послать Паттону.

Генерал Гэйвин не мог поверить в успех Паттона:

— Снег почти до пояса. Мои десантники только барахтаются в нем. Две трети — в засыпанных снегом окопах, треть — отогревается в уцелевших домах бельгийцев. А ведь это не русские медведи!..

Гэйвин молчал о том, что, по его мнению, все генералы, кроме него самого, отсиживались у печи в домах, не нюхая пороху. Ему самому приходилось выгонять своих полковых командиров на мороз.

«Король» учил Эрика Худа-второго затачивать лезвие «жиллетт», крутя его внутри стакана.

Примерно в 16.30 союзная авиация совершила массированный налет на Сен-Вит. Триста «ланкастеров» и «галифаксов» королевских военно-воздушных сил перемалывали развалины. Над городом висело облако красной пыли от разбитого кирпича. Из тысячи жителей около двухсот человек были погребены в каменных подвалах. У немцев самые большие потери были среди шестнадцатилетних мальчишек из 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд».

И снова бомбы не падали на Мейероде.

Днем Эрик выпустил пятнадцать мин по скоплению машин у Сен-Вита, пока крауты не отогнали его в лес огнем полковых минометов.

Виктор сходил к «почтовому ящику» в Буллингенском лесу, где ждала его пренеприятнейшая записка от Алоиза (ему успели дать кличку Чарли):

«Посылаю вам кусок нашей знаменитой арденнской ветчины. Модель и Дитрих выехали из Мейероде в восточном направлении, а Дегрелль — в западном. Часть 6-й танковой армии СС получила приказ срочно прибыть в район Бастони для поддержки 5-й танковой армии…»

Виктор проклинал все на свете. А что, если Модель не вернется?!

— Вот и прекрасно! — ликовал Эрик. — Значит, ты никуда не уедешь! Будем вместе патрулировать! Черт с ними, этими нацистскими бананами! Все равно им всем скоро крышка. Брось, Вик, на тебе лица нет!

А Виктор уже планировал захват какой-нибудь легковушки на лесной дороге, стремительный мотобросок к ближайшим американским позициям на северо-запад. Ведь там наверняка нет сплошной линии фронта. Можно будет запросто проскочить.

По карте, отобранной у покойного гауптштурмфюрера, он и маршрут проложил по проселочным дорогам. Каких-то полсотни километров с гаком! Ударим автопробегом по арденнскому бездорожью и разгильдяйству!..

Янки снова применили новое оружие. Немцы больше трепались про «вундер-ваффе» — чудо-оружие, а американцы регулярно забрасывали военный рынок новинками. На этот раз они пустили в ход снаряды с дистанционным взрывателем. Произошло это под люксембургским городком Эхтернахом. Творцы нового оружия скромно, но с чувством законной гордости докладывали, что действует как нельзя лучше: за два дня испытаний уничтожено семьсот вражеских солдат.

18 января 1945 года янки деблокировали Бастонь. Первое сообщение об этом оказалось преждевременным. Коридор прорыва был не шире трехсот ярдов.

— Бастонь — это катастрофа для Гитлера! — уверенно заявил Паттон репортерам. — Мы бы уже погнали назад краутов, если бы солдаты Монти не обросли мхом в болотах! Надо вернуть Омара Брэдли! С Омаром мы бы были в Аахене и Бонне!

Вечером Бастонь бомбили «юнкерсы». В одном загоне для немецких военнопленных около сотни краутов пытались совершить побег. Американцев это потрясло: сидели бы смирно, дожидались бы скорого конца войны, питались бы вдоволь свиной тушенкой. Так нет же — предпочли «останавливать пули». К счастью, никому из них не удалось удрать в свой обреченный фатерланд.

К востоку от реки Маас командир 2-й танковой дивизии генерал-майор Эрнест Хармон наблюдал, как английские «тайфуны» расстреливали ракетами немецкие танки. «Маленький Паттон» так развоевался, что сгоряча стал палить по «тиграм» из своих перламутровых пугачей.

В Берлине фюрер требовал, чтобы войска продолжали наступление, и объяснял все неудачи неточным выполнением армией его приказов. Он не хотел верить, что американскую оборону нельзя взломать с помощью испытанного «панцирблица», и приказал ввести в бой три новые дивизии и двадцать пять тысяч солдат и офицеров из резерва.

В Лондоне Черчилль получил сообщение «Ультры» об отказе Гитлера прекратить наступление по просьбе своих генералов.

Под вечер снова прилетели грузные «галифаксы» с трехцветными кокардами королевских ВВС на крыльях, чтобы сбросить бомбы на догоравший Сен-Вит.

Командир 1-го полка дивизии СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» Пайпер докладывал командиру дивизии СС-оберфюреру Монке:

— Я не выполнил задание исключительно из-за нехватки горючего. Тыловые крысы нас предали! Я вывел из окружения почти восемьсот солдат и офицеров «кампфгруппы»…

Он не стал вдаваться в подробности: еще в сочельник, спасая собственную шкуру, Пайпер с группой офицеров, прихватив с собой остатки горючего, на нескольких машинах помчался к своим на восток. Так отличился палач Мальмеди, один из «героев» СС, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.

Зепп Дитрих, получив рапорт Пайпера, ругал его последними словами: Пайпер опозорил СС, «Лейб-штандарт», всю 6-ю танковую армию СС, навлек на всех гнев фюрера! Расстреливать — это каждый умеет.

82-я воздушно-десантная дивизия продолжала отбивать немецкие атаки. Генерал Гэйвин рапортовал, что его джи-ай без особого труда отражают наскоки слабо подготовленной, неопытной 62-й фольксгренадерской ополченческой дивизии. Сильнее был напор 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» и особенно ее боевых танковогренадерских полков, совершавших отчаянную попытку форсировать реку Сальм в районе Сальмшато и Вельсальма. 508-му полку 82-й дивизии пришлось отойти с большими потерями и закрепиться в Эрриа.

Гэйвина возмущали пресса и радио, которые пели дифирамбы Паттону. «Можно подумать, что судьба битвы на Дуге решалась в Бастони и что победителем был Паттон!» — ворчал он.

«Американский народ нуждается в авторитетном разъяснении относительно наступления фон Рундштедта, как оно произошло и каковы силы и возможности противника. Однако военное министерство не дало таких разъяснений. В результате наблюдается полная разноголосица, каждый высказывает свое личное мнение о том, что происходит в Арденнах, и в конечном итоге еще больше увеличивает сумятицу».

…Вернутся Модель и Дитрих в Мейероде или не вернутся — вот что больше всего волновало Виктора. Но 27 и 28 декабря он напрасно ходил к «почтовому ящику» — никаких сообщений от Алоиза не было, а идти в Мейероде он не решался. Не за себя боялся — за семьи Алоиза и Жана.

Шел густой снег, скрывавший следы партизан. Стало холоднее.

Виктора неудержимо влекло на восточную дорогу за Мейероде. А что, если организовать на ней засаду в расчете на возвращение Моделя? Однако на успех надеяться было трудно — их машины идут с большой охраной и вокруг снуют патрули с миноискателями. Нечего и мечтать о мине с «дергалкой».

Их отряд разбил несколько грузовиков в соседнем лесу, обрушив на них из засады мощный огонь БАРов и базук.

Паттон упорно расширял коридор в Бастонь, самый важный узел дорог в Арденнах.

Гитлер на совещании 28 декабря добивался от генерал-фельдмаршала Бласковица нового наступления на фронте группы армий «Г». Гитлер еще надеялся на перелом в свою пользу. Ни Рундштедт, ни другие фельдмаршалы и генералы не осмеливались сказать главное: верховный главнокомандующий опять явно переоценивает возможности вермахта и совершенно не учитывает первостепенное значение неминуемого наступления Красной Армии на Восточном фронте. Советские войска уже окружили в Будапеште большую группировку германских войск. Не оправдывались расчеты Гитлера на раскол в лагере союзников, хотя между ними и были серьезные трения и разногласия — между американцами, британцами и французами. Но не было опасных разногласий, а тем более раскола между Советским Союзом и западными союзниками.

Гитлер говорил в течение нескольких часов: — Наше наступление в Арденнах не привело к тому решающему успеху, которого можно было ожидать. Все же оно преобразило общую обстановку, что невозможно было две недели тому назад. Противнику пришлось отказаться от всех своих наступательных планов… Ему пришлось бросить в бой измотанные части. Его оперативные планы полностью нарушены. Для него это тяжкий психологический момент… Спешу добавить, господа, что… вам не следует заключить из этого, что я допускаю даже на миг проигрыш этой войны… Я никогда не знал и не знаю слова «капитуляция»… Для меня в сегодняшнем положении нет ничего нового. Я бывал и в худших положениях… Никогда в жизни я не сдавался… Я говорю это вам, чтобы вы поняли, почему я иду к своей цели с таким фанатизмом и почему ничто меня не остановит, пока чаша весов не склонится в нашу пользу.

Виктор с живым интересом слушал в землянке рассказы Эрика о военной Америке, о которой он ничего или почти ничего не знал, потому что в военное время советские газеты и журналы, сильно сократившие свой выпуск из-за нехватки бумаги, почти все внимание уделяли событиям на своем фронте, а о союзниках, понятно, писали мало. А жизнь шла своим чередом, складываясь из хорошего и плохого, и нигде так не были остры контрасты, как в Америке, где военный бум еще сильнее обострил социальные противоречия.

Вся жизнь была подчинена военному производству. Оно достигло необычайного уровня, покрыв все прежние рекорды. Национальный доход поднялся на одну треть, превысив пик докризисного 1929 года. Хотя инфляция вздула цены на целых двадцать процентов, реальная заработная плата подскочила на тридцать. Но классовый мир не наступил: постоянно вспыхивали забастовки оборонных предприятий против рвачей-подрядчиков. Порой правительство посылало против забастовщиков солдат с пулеметами и слезоточивым газом, лишало рабочих брони. Забастовок стало на пятьдесят процентов больше, хотя коммунисты теперь выступали против забастовок. Но шахтеры не перестали бастовать, борясь за закон об охране труда, заявляя, что в американских шахтах, судя по количеству несчастных случаев, втрое опаснее, чем в шахтах Англии, вчетверо опаснее, чем в шахтах Франции, и в шесть раз опаснее, чем в шахтах Голландии и Бельгии.

В воздухе задолго до Перл-Харбора пахло порохом, а промышленные магнаты США продолжали, вопреки повсеместным протестам, снабжать стратегическим сырьем Японию даже в больших размерах, чем Англию. Группа Эрика в Принстоне тоже требовала, чтобы Америка прекратила поставлять Гитлеру и его союзникам нефть и металлолом. Изоляционисты во главе с Гербертом Гувером всячески пытались задобрить микадо, предлагая закрыть глаза на захватнические действия в Китае, поделить с ними олово и каучук в Юго-Восточной Азии. Даже Уолтер Липпман подпевал Гуверу, доказывая, что Америка не сможет выиграть войну на двух фронтах — против Японии и Германии.

Накануне Перл-Харбора девять из десяти американцев считали, что война с японцами начнется в ближайшее время. К началу декабря 1941 года в США ставили десять долларов против одного, что война вот-вот начнется. Но в армии не было боевого духа. Военнослужащие открыто возмущались тем, что получали скудное армейское жалованье в тридцать долларов в месяц, а рабочие в военной промышленности «заколачивали» в семь раз больше. Солдаты хотели домой. И все-таки армия, насчитывавшая вначале всего пять пехотных и одну кавалерийскую дивизии, медленно, но верно росла. К январю 1942 года она насчитывала до полутора миллионов бойцов.

В стране лихорадочно собирали алюминий для авиационной промышленности. Группа Эрика тоже активно включилась в эту кампанию. А потом выяснилось, что собранный алюминий непригоден для производства самолетов. Семьдесят тысяч тонн алюминия было куплено частными предпринимателями, пустившими его на переплавку, а затем выпустившими в продажу те же котелки и кастрюли. Так Эрик помог Большому бизнесу.

Авиационная промышленность выпускала уже не 2500 самолетов, как в 1939 году, а столько же ежемесячно. К 1 января 1942 года Америка производила больше самолетов, чем Германия, и имела сто тысяч подготовленных пилотов. Всего три дня уходило у судостроителей на производство боевого корабля. К середине 1942 года половина американской промышленности перешла на военные рельсы. Были построены тысячи военных заводов. Военные подрядчики загребали миллиарды долларов. Генри Кайзер строил один транспортный корабль в день, взяв на себя тридцать процентов всего кораблестроения в стране, половину строительства небольших авианосцев.

Эрик в это время переживал прямо-таки личную драму: где-то на юге Тихого океана без вести пропал со своей «летающей крепостью» кумир его детства, лучший американский ас первой мировой войны капитан Эдди Рикенбэккер. В знак протеста какой-то безвестный патриот срубил в вашингтонском парке четыре сакуры — японские вишни. К счастью, все потом облегченно вздохнули, узнав, что Эдди спасся с экипажем на надувных плотах и через двадцать четыре дня был подобран своими в океане, а то бы была вырублена вся сакура в столице.

В Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Нью-Йорке не раз объявляли ложные воздушные тревоги, причем несколько граждан было убито осколками зенитных снарядов.

Власти интернировали всех лиц, имевших хотя бы одну шестнадцатую японской крови, более того, они незаконно посадили этих граждан в специальные лагеря — «релокационные центры». По требованию интернированных армия США сформировала из них две воинские части: 100-й пехотный батальон и 442-ю полковую боевую группу. Эти части отличались невиданной в армии США дисциплиной и получили наибольшее количество боевых наград — выходит, что эти нестопроцентные американцы были большими патриотами, чем американцы! Парадоксально, но факт!

Школьники и женщины, помогая фермерам, добросовестно трудились на полях страны и спасли урожай. Объявили о сборе резины, и звезда стриптиза Салли Рэнд пожертвовала пятьюдесятью разноцветными надувными шарами. Все для победы!

Выяснилось также, что американская разведка почти ничего не знает о Германии и Западной Европе, и было объявлено, чтобы все несли в специальные пункты семейные и туристские фотографии, снятые недавно в европейских городах, портах и на дорогах.

Острый дефицит горючего привел к приостановке выпуска автомобилей, школы и колледжи отапливались не более двух часов в сутки, граждане мерзли у себя дома. Лишенному автомашины американцу казалось, что настал конец света. Погорели, обанкротились загородные мотели, зато процветали отели, рестораны, бары в городах. В них было холодно, но весело, хотя уходить приходилось до одиннадцати вечера, чтобы успеть на последний автобус.

Впервые приняв участие в больших маневрах, Эрик увидел уже миллионную армию на бескрайних полях штатов Теннесси, Луизиана, Вашингтон и родного штата Калифорния. Обстановка была нервозная. Англичане и русские жаловались, что американские танки и самолеты ни к черту не годятся. Американские летчики, например, просили дать им английские «спитфайеры», истребители конструкции Реджинальда Митчелла — он умер в 1937-м, так и не узнав, что его самолеты спасли страну во время битвы за Британию. Командир американского танка, не имея перископа, влезал на плечи одного из танкистов и высовывал голову из башни, сигналя нажимом ног, куда ехать. Стремительный бум производства военной техники имел, конечно, свои издержки. Вообще говоря, качество военной техники уступало лучшим союзным и немецким образцам, но Америка явно брала штамповкой, давила количеством.

Если до Перл-Харбора американская публика считала, что на разгром «япошек» уйдет несколько месяцев, то потом стало ясно, что война в Тихом океане потребует нескольких лет, многих жертв и предельного напряжения военной индустрии. Первые тревоги о налетах японской авиации оказались напрасными, но бейсбольный финал все же перенесли из Пасадены, штат Калифорния, в Северную Каролину. На Тихоокеанском театре военных действий целых полгода дела шли скверно, японцы всюду теснили янки, Макартур едва избежал плена.

Но постепенно появлялась уверенность, что главный фронт Америки — против Германии. Через шесть месяцев после Перл-Харбора американская промышленность (спасибо России!) производила больше военной техники, чем все державы оси Рим — Берлин — Токио. Но в России немцы опять наступали, шли на Сталинград, над русскими вновь нависла смертельная опасность, Роммель грозил захватом Египта и всего Ближнего Востока.

Профессор Норман Майер из Мичиганского университета всерьез объявил, что правительству следует не взывать к совести граждан, а просто лишать их бензина, гражданских прав и шин — и граждане сами придут в такую ярость, что в пух и прах разнесут фюрера, а заодно и дуче, и микадо. Все больше американцев требовало безотлагательно открыть второй фронт, чтобы помочь русским. Вся Америка с замиранием сердца следила за боями в Сталинграде. Росла уверенность, что это — главная битва войны…

«Как сообщил мне бургомистр Мейероде, в роте охраны Моделя — четыре взвода по четыре отделения.

Караульную службу взводы несут поочередно. Одно отделение охраняет штаб, второе и третье блокируют в дзотах контрольные пункты при въезде и выезде из селения, четвертое высылает парные патрули по всем улицам и секреты с пулеметами. По тревоге остальные три взвода также займут боевые позиции. Во время полицейского часа охрана стреляет без предупреждения, а патрули — после первого предупреждения. Всех штатских задерживают и отводят в караульное помещение в бывшей школе для проверки документов и их сличения с действующими удостоверениями, образцы которых вывешены в дежурке. Часовые стоят по два часа. Смена в 12.00, 13.00 и т. д. Вчера пропуск был: «Дюнкерк». Часовые и секреты находятся в следующих местах… Кроме того, у Дитриха и Дегрелля своя охрана, которую мы изучаем…

Восточнее Сен-Вита саперы вермахта строят укрепленные блиндажи — говорят, что в них будет зимовать 5-я танковая армия Мантейфеля…»

— Мы и со взводом охраны не справимся, не то что с ротой, — мрачно заключил Эрик. — Для захвата Мейероде потребуется батальон, никак не меньше. Три кольца охраны: Модель, Дитрих, Дегрелль!..

— И роты хватит, — возразил Виктор. — Внезапный налет и — в лес с Моделей и прочей компанией!..

— Да где ты возьмешь эту роту, с неба, что ли!

— Может, и с неба…

— Наша сто первая воздушно-десантная дивизия измотана обороной Бастони. Восемьдесят вторая увязла в боях с девятой зс-эс…

Перед выходом на «свободную охоту» Эрик приказал всем партизанам захватить с собой: стрелкам — по сто пятьдесят патронов и четыре гранаты, пулеметному расчету — ленты с тысячью патронов. Он осмотрел ручной пулемет и велел очистить его от излишней смазки.

— У нас есть ящик патронов с бронебойными головками, — сказал Эрик. — Есть и зажигательные, и бронебойно-зажигательные. Вот этими вперемежку и заряжайте винтовки, БАР и пулемет. Простые патроны не берите. Трассирующие днем тратить нельзя. Мы идем на засаду.

Ушли все, кроме Виктора. С вечера подскочила у него температура, болело горло. Больше всех волновался Эрик, боясь, что друг схватил воспаление легких.

— Загляни, Эрик, на обратном пути в «почтовый ящик», — попросил Виктор.

Уходя, Эрик постучал четырежды в дверь землянки.

— Ди-ди-ди-да! — сказал он. — Наш условный стук в дверь, знак «v», его прославил Черчилль. В Америке он всюду, этот знак: в газетах и журналах, в витринах магазинов и ресторанов. В дансингах танцуют новый танец — «Виктори!». Кондитеры выпекают торты и пирожные в форме буквы «v». Ювелиры делают брошки в форме этой буквы. Ночью города освещаются неоновыми и аргоновыми «v». Появилась даже прическа в форме «v». В Англии все обмениваются этим знаком, им начинает свои программы на Европу Би-би-си, а когда мы высадились во Франции, то увидели «v» на скалах, на стенах домов в нормандских деревнях и городках. Так что «ди-ди-ди-да», дружище, буква «v» в азбуке Морзе и, по удивительному совпадению, начальная и главная ведущая фраза в Пятой симфонии Бетховена! «Так, — говорил Бетховен, — судьба стучится в дверь». Так стучится бронированный кулак в ворота гитлеровской «Крепости Европа»!.. «Ди-ди-ди-да!..» (Через много лет после войны американский писатель Уильям Стивенсон рассказал в своей книге «Человек по прозвищу Бесстрашный. Секретная война», что этот сигнал придумал его герой, тезка и однофамилец сэр Уильям Стивенсон, шеф Британской координации безопасности, правая рука по разведке Черчилля, которому он и предложил этот сигнал, действительно повторяющий первые четыре ноты Пятой симфонии Бетховена, совпадающий с буквой «v», начальной буквой слова «победа». Однако американская энциклопедия второй мировой утверждает, что идея использования буквы «v» в качестве символа победы принадлежала бельгийскому эмигранту Виктору де Лавелейс, работавшему диктором Би-би-си на Бельгию. Поднимать большой и указательный палец правой руки придумал не Черчилль, а директор редакции европейского вещания той же радиостанции — Дуглас Ритчи, Геббельс пытался украсть знак «v», объявив его символом гитлеровской победы.)

В «Орлином гнезде» Гудериан снова пытался вырвать у Гитлера подкрепление для Восточного фронта.

— Рур, мой фюрер, парализован бомбежками англо-американцев. Но промышленность Верхней Силезии еще работает на рейх, на вермахт! Спасите наш последний промышленный район! Дайте приказ курляндской армии прорваться из котла в Латвии на соединение с группой армий «Центр»!

Гитлер снова впал в истерику, доказывая, что Красная Армия обескровлена и не сможет начать большое наступление.

Уже в январе Гудериан окончательно пришел к выводу, что у Германии остался только один путь — сепаратный мир с западными союзниками. Этот ученик западных теоретиков танковой войны (Фуллера, Лиддел-Харта и де Голля) уповал теперь только на Запад, зная, что Восток не пойдет с Гитлером ни на какие компромиссы.

Паттон привык командовать превосходящими силами. Вот и теперь он планировал мощные контрудары, дерзкие фланговые охваты, отчаянные прорывы. И впервые не хватало ему войск для выполнения всех этих блестящих задумок. Вновь и вновь убеждался он, что враг еще очень силен: 130-я танковая дивизия «Панцер Лер», поддержанная 26-й дивизией фольксгренадеров, нанесла чувствительные удары по его лучшим войскам! Не успели они отбить этот свирепый натиск, как на них обрушилась 1-я дивизия СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер», 167-я пехотная и еще какая-то дивизия к северу от Бастони. По мнению Паттона, никогда не приходилось ему отражать столь решительное наступление.

Вот когда возгордился бы им его учитель — генерал армии Джон Першинг, прикованный к постели тяжкой болезнью.

Попытка 6-й танковой дивизии с двумя пехотными дивизиями 3-й армии Паттона атаковать Сен-Вит провалилась. Другие войска Паттона — одна танковая дивизия, поддержанная пехотным полком, — не смогли накануне овладеть Хуфалезом. Зато войскам Паттона удалось отразить, пусть с немалыми потерями, семнадцать контратак эсэсовцев и фольксгренадеров.

Паттона, никогда не умевшего воевать малой кровью, не смущали никакие потери. Солдат — это навоз истории.

Под вечер фюрер принимал своего любимчика земляка из Вены Отто Скорцени. Щедро награждая его, направляя к нему кинооператоров и репортеров, Гитлер немало поработал над созданием легенды о Скорцени.

— Мой фюрер! — с жаром рассказывал этот обер-бандит СС. — Накуролесили мои ребята в тылу англо-американцев! Резали связь корпусных и армейских штабов, минировали дороги, создавали панику. В глазах перепуганных американцев наши «гангстеры» превращались в авиадесантные полки и дивизии. Моя агентура из Парижа сообщает, что паника вспыхнула и там. Прошел слух, что мы охотимся за Эйзенхауэром. Потеряли всякое значение документы и пароли. Везде усилена охрана. Всюду перестали верить друг другу. Вот, смотрите, мой фюрер, сотни тысяч таких листовок распространили повсюду. Вы видите — мой портрет. И сказано: «Самый опасный нацист!» Я горжусь этим комплиментом.

На фотографии был хорошо виден большой шрам на левой щеке — дуэльный шрам от рапиры, полученный из-за одной красотки венского балета.

— Придумали мне прозвище Скарфейс — «Человек со шрамом» — так у американцев назывался знаменитый фильм о каком-то гангстере. В штабе Эйзенхауэра и других высоких штабах царит переполох. Уверяют, что мои люди маскируются под попов и даже монашек. Им, простите, мой фюрер, стали задирать рясы!

Гитлер одобрительно хохотнул, глядя на высоченного героя Гран Сассо — спасителя дуче — снизу вверх.

— Шпиономания в Париже приняла невиданные размеры. Им, бедным, уже не до войны. Выхлоп газов у автомобиля моментально вызывает истерику. Хлопнет в штабе дверь, звонят Эйзенхауэру, спрашивают, жив ли еще. Нормально работать в такой обстановке невозможно. Все парализовано страхом и недоверием. Огромные силы отвлекаются для службы безопасности. Янки терроризируют сами себя, допытываются друг у друга, кто такие Бэйб Рут, ди Маджио и прочие звезды бейсбола, чем занимается Супермен или Попай из их глупых комиксов. Масса случаев напрасных обысков, арестов и даже расстрелов. Бдительность доведена до чудовищного абсурда и гротеска. Мне стало точно известно, что американцы подобрали двойника Эйзенхауэра, подгримировали его, одели в форму пятизвездного генерала армии Соединенных Штатов и эту «подсадную утку» возят по Парижу и Версалю, вызывая огонь на себя, с тем, чтобы схватить террористов.

Симулируя неуемный восторг по поводу раздутых успехов операции «Гриф», Скорцени замалчивал другие факты: мосты на Маасе не захвачены, координация действий диверсантов 150-й танковой бригады была нарушена с самого начала, многие диверсанты погибли, а главные силы бригады так и не пробились в тыл врага, а были использованы как фронтовая часть.

— А фельдмаршал Рундштедт, этот старый чистоплюй, — заявил фюрер, — осмелился потребовать у верховного командования специального заверения, когда я велел передать в вашу бригаду трофейные танки, автомашины и оружие, что действия бригады не выйдут за пределы обычной военной хитрости. Эти трусы боялись применить здесь, на Западе, подобные методы с переодеванием в форму противника, хотя помалкивали, когда мы широко применяли их на Востоке! Это просто великолепно! — все более оживлялся фюрер. — Вы, надеюсь, не забыли, что это я, я придумал операцию «Гриф»!

— О! Мы все это помним, мой фюрер! Эйзенхауэр фактически стал пленником в собственном штабе. Мои люди подбавляют масла в огонь, распуская самые дикие слухи. Например, уверяют, что мои агенты — это не только мужчины, но и женщины, которые соблазняют солдатиков и офицериков и втыкают им нож в спину. Как в Испании, страх перед «пятой колонной» страшнее самой «пятой колонны». Оперативный эффект задуманной вами операции просто не поддается измерению!

Гитлер, не веривший никому и никогда, верил Скорцени, потому что ему позарез нужна была хотя бы слабая иллюзия победы и успеха. Разумеется, при этом он не забывал, что даже у Скорцени рыльце в пушку: ведь бывший рейхсминистр финансов, а ныне заключенный концлагеря Флоссенбург Гьялмар Шахт — участник заговора против него, фюрера, — тесть Скорцени, а этот герой что-то не спешит расстаться с его дочерью и денежным мешком тестя.

— Приказываю наградить всех участников операции «Гриф» железными крестами и предоставить каждому двухнедельный отпуск!

Гитлер вкратце рассказал Скорцени, что замышляет новое наступление в Северном Эльзасе в поддержку арденнского наступления. Операция «Нордвинд» — «Северный ветер» — потрясет союзников до основания. Американцы выйдут из игры!

— Вот им новогодний сюрприз! — бесновался фюрер. — Операция начнется сегодня в полночь! Я заставлю Рузвельта просить меня о мире!

И Скорцени, делая восторженное лицо, всем своим видом показывая, что преклоняется перед гением верховного главнокомандующего, внутренне холодел, понимая, что наступление в Арденнах не даст желаемых результатов и эта новая операция в Эльзасе без всяких резервов ни к чему не приведет. Как ни к чему не привела задуманная СД в прошлом году операция «Прыжок в длину», которая должна была привести к убийству Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране.

Повеселев, Гитлер стал больше похож на фюрера времен побед, исступленных криков «зиг хайль!», барабанного боя и триумфальных фанфар.

— Я заставил американцев и англичан, — отчаянно размахивал руками Гитлер, — перебросить в Арденны половину своих армий в Европе. Разлад в штабах союзников, взаимные попреки достигли предельного накала. Конечно, успех операции «Вахта на Рейне» был бы решающим, если бы не медлительность этой старой развалины

Рундштедта. Генералы опять подвели меня. Модель и тот не проявил должной силы духа. Но мои солдаты — лучшие в мире. А ведь половина американских войск вообще никогда не была в бою, а другую половину мы крепко потрепали. Независимо от исхода моих наступательных операций американцы не смогут теперь наступать минимум полгода! Они не имеют понятия о тотальной войне. Солдатская вошь у этих чистюль вызывает дикую истерику. Мне докладывали, что они сдавались в плен со смехом и шутками и сразу же затевали игру в бейсбол. Они и с виду похожи на мальчишек. Кровь у них испорчена примесями еврейской, азиатской, негритянской крови. Это жалкое, ничтожное, смехотворное войско, эта пестрая черно-белая армия никогда не сможет перешагнуть Рейн, взломать линию Зигфрида, вторгнуться в Германию. Им не видать Берлина! Никогда! Один солдат вермахта стоит пятерых ами, один эсэсовец — десятка джи-ай! Зигфрид разил врагов волшебным мечом под названием «Бальмунг». Мой «Бальмунг» — ракеты Фау! Если потребуется, я пущу в ход два смертоносных газа — «табун» и «зарин»! А я знаю, что такое газы, потому что сам был отравлен французским газом!..

Чем дальше, тем бессвязнее становилась речь Гитлера. Он повторялся, цитировал собственные речи, взывал к провидению и року, возложившему на него священную миссию и предопределившему цель его жизни…

А на кухне личная повариха фюрера фрау Манциали готовила изысканнейшие овощные блюда к празднику — величайший кровопийца всех времен и народов был вегетарианцем и ничего не пил, кроме минеральной воды.

«После окончания войны значение операции «Гриф» было чрезвычайно преувеличено».

Перед Новым годом генерал-полковник Курт Штудент, бывший командир части особого назначения германских Люфтваффе, в свое время, после высадки под Роттердамом, предъявивший ультиматум голландскому правительству, ставший по воле фюрера командующим мифической парашютной армией, устроил смотр своему потрепанному войску. Из тыла противника выбралось всего около двухсот сорока парашютистов-десантников. Штудент произнес выспреннюю речь, полную казенного пафоса, поздравил своих солдат с выполнением задания, хотя задания они не выполнили, и вручил каждому по кресту. Всем полагался «фюрерский отпуск». Штудент ни слова не сказал о бароне фон дер Хейдте, хотя все знали, что барон сдался в плен джи-ай.

А после отпуска самым отпетым из них, самым опытным и бесстрашным — это им было объявлено за закрытыми дверьми — надлежало выполнить наиважнейшее задание за всю войну.

— В феврале Сталин, Рузвельт и Черчилль должны встретиться в Ялте. Нам удалось проникнуть в эту тайну наших врагов. Вы будете выброшены в Крыму, близ Ялты. Ваша задача — убить Сталина, Рузвельта, Черчилля! Этим вы решите исход всей войны!

Вслед за этим сногсшибательным заявлением генерал провозгласил троекратный «хайль» за Адольфа Гитлера.

Штудент знал: и из этой операции ничего не получится.

Итак: действия гитлеровской пятой колонны потерпели крах. Скорцени, Хейдте, Пайпер — все эти асы диверсионно-разведывательных акций бесславно провалились. Но в тылу союзных армий активно действовала другая пятая колонна, вносившая дезорганизацию и хаос в работу тыловых армейских органов…

«Саботажников» насчитывалось много тысяч. Это были американские дезертиры на Европейском театре военных действий. Большинство из них осело в Париже и жило за счет разворовывания военных поставок, включая спекуляцию бензином.

В одном только тюремном бараке в Париже содержалось 1308 арестованных американцев, причем более половины из них обвинялось в хищениях. В другом месте 180 офицеров и рядовых обвинялись в угоне целого поезда с мылом, сигаретами и другими продуктами. У каждого из арестованных было отобрано по меньшей мере 5000 долларов.

«Этот район начинает походить на Чикаго при Аль Капоне, — заявил полковник Бурмастер, начальник военной полиции базы района Сены. — Они угоняют целые грузовики. Один майор за пару недель перевел домой 36 тысяч долларов».

Около девятнадцати тысяч человек — более дивизии! — расхищали продукты, необходимые их товарищам в Арденнах. Они грабили все — от продуктов питания до целых грузовиков. Крали бы патроны и танки, если бы на них был спрос на «черном рынке». Но главный спрос был на спиртное, нейлоновые чулки и обувь.

«Ди-ди-ди-да!» — раздался стук в дверь. Ребята пришли возбужденные, веселые. Землянка сразу наполнилась разноязычным говором.

— Мы разбили три машины БМВ по две с половиной тонны, — гордо сообщил Эрик Виктору. — Один «даймлер-бенц». Взяли продукты! Это была какая-то интендантская часть.

— И он их отпустил! — почти крикнул Король. — Немцев отпустил на все четыре стороны! Толстовец он, что ли! Тоже мне — непротивление злу и насилию!

— Ведь Новый год на носу! — улыбнулся Эрик. — И пожилые они, деды фольксштурмисты. Чего с них взять!

— А перед этим он не захотел стрелять по власовцам! — продолжал жаловаться Король. — Я, говорит, по русским не могу стрелять! Да какие же они русские! Власовцы! Обыкновенные фашисты!

— Успокойся, брат! — сказал Виктор. — Мы разные люди, по-разному смотрим на разные вещи, но не должны ссориться. Мы обязаны стремиться лучше понимать друг друга. Вот американцы, например, верят в бога, а мы нет. И все равно мы союзники. Скажи, Эрик, ты верующий?

— А как же! Протестант. Правда, в церкви почти не бывал. В библейские сказки не верю, конечно, воспринимаю их как символы и аллегории. Но в общем, в некую высшую силу верую. Это на вас, большевиках, креста нет!

— А вот и есть, — усмехнулся Виктор и вытащил из-за пазухи золотой крестик.

У Эрика отвисла от удивления челюсть, но он сразу сообразил, в чем дело.

— Так это ведь крест не лейтенанта Красной Армии, а поручика РОА, — сказал Король. — Трудная у тебя, парень, работенка! И какая нужна для нее грамотенка!..

— Зато у фольксштурма мы шнапсом разжились, — объявил Карл. — Будет с чем встретить Новый год. — В руках у него появилась немецкая алюминиевая фляжка, обшитая замшей.

— А у меня для Виктора есть новогодний подарок, — с таинственным видом заявил Эрик.

Он вытащил из кармана бумажку. У Виктора сильнее забилось сердце: он узнал писчую бумагу Алоиза Шикльгрубера в голубую линейку.

«Простите нас, — писал Алоиз, — что мы не могли выбраться из деревни. У нас стало больше строгостей.

Дитрих вернулся из поездки в тыл. Дегрелль ездил на фронт. Модель, по слухам, справляет Новый год с фюрером. Все штабы на месте. Настроение у нацистов хуже, чем было на рождество, — наступление буксует.

Прибыл еще один «Пуфф» — бургомистр жаловался немцам на случаи изнасилования женщин Мейероде на рождество. С Новым годом — годом нашей победы! V!

Оставляю вам флягу со шнапсом. Больше не могу. Чарли».

Вот это подарок! Рацию, рацию, половину королевства бельгийского за рацию! Никогда не тосковал так Виктор по своей «Ребекке».

И проклятая хворь эта привязалась! Хоть ползком, а надо донести эти сведения…

— Алоиз-настоящий парень! — сказал Эрик, еще раз прочитав донесение из

Мейероде. — Молодчина Чарли! Бельгийский немец, а нам вовсю помогает, зная, что мы пытаемся навести американскую авиацию на его родное селение! Честно говоря, не хотел бы я быть на его месте.

— Видел я памятник в Страсбурге, — задумчиво произнес Карл. — Поразил он меня больше всех других военных памятников. Мать с двумя сыновьями, убитыми в первую мировую войну, причем один сын пал за французов, другой — за немцев. И много таких матерей было и есть в Эльзасе, Лотарингии и в этой части нашей Бельгии. Алоиз рассказывал мне, что его прадед дрался против французов на стороне немцев под Седаном, дед воевал с французами против немцев в первую мировую войну, а отец вместе с бельгийцами и французами в тысяча девятьсот двадцать третьем году вторгался в Рурскую область. Вот и разберись тут, кто прав, кто виноват. А Алоиз разобрался.

В 22.00 по берлинскому времени вся Германия слушала сводку верховного главнокомандования вермахта. По чьей-то оплошности германская «глушилка» перекрыла сводку Оберкоммандо. Вслед за сводкой кто-то распинался:

— Наши враги выдумали ложь о немецких зверствах! Нет и не было с нашей стороны никаких зверств ни в отношении русских военнопленных, ни в отношении освобожденного от цепей большевизма и от сталинского «рая» населения. Если верить московскому радио, то в вермахте просто не осталось бы патронов для ведения фронтовых действий после так называемых «массовых расстрелов». На самом же деле как освобожденное население, так и русские военнопленные в один голос заявляют, что они никогда не жили столь свободно и зажиточно, как при германской администрации! Ибо только двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года взошла над Россией заря свободы. И благодарные селяне и горожане рейхскомиссариатов Остланд и Украина просто нахвалиться не могли «Новым порядком». И еще одна гнусная ложь… Клянусь честью, что ни один германский солдат за всю восточную кампанию не посягнул на честь ни одной русской женщины. Поведение вермахта и СС безукоризненно. К тому же высокие расовые принципы немцев не позволяют им даже взглянуть в сторону русских женщин, так что ни о каком изнасиловании не может быть и речи…

На Лондон сыпались ракеты «Фау-2», а городская радиостанция передавала веселые песенки Джорджа Формби. Веселился и Берлин. Новый год праздновал весь мир.

Партизаны слушали музыку и, выпив ровно в полночь — три стакана ходили по кругу, — сами пели на трех языках. Всем понравилась «Землянка» и «По долинам и по взгорьям». Мотив «Катюши» знали все. Американцы исполнили «Сентиментальное путешествие», «Белые скалы Дувра», «Не хочу поджечь мир», «Когда зажгутся вновь огни», «До свиданья, мама, еду в Иокогаму» и песню разбитой 106-й дивизии. Словом, чудесный получился новогодний вечер. Достойно встретил год победы интернациональный отряд арденнских партизан.

Эрик и Виктор в тот вечер много говорили друг с другом.

— Мои ребята, — сказал Эрик, — впервые видят русского, советского человека. А я видел ваших офицеров. И где! В Штатах. И не просто в Штатах, а в Пентагоне.

— Что ты говоришь!

— Да! Как-то я заехал в Пентагон к отцу, генералу Худу. Ты, верно, никогда не слышал про Пентагон? Этот пятиэтажный пятиугольник, больше пирамиды Хеопса и Рокфеллер-центра, стоит между мутным ручьем под названием Потомак и Арлингтонским кладбищем. Любопытно, что Пентагон заслонил Вашингтону вид на усыпальницы наших героев. Символично, не правда ли? Но короче: в Пентагоне я увидел ваших офицеров на специальном союзном радиоузле. Меня это порадовало. Главное для нас с вами — не передраться после победы.

— Ну, мы-то на вас не полезем…

— Да, но у нас по-разному смотрят на наши будущие отношения. У генералов Першинга и Паттона много единомышленников.

Песни Фрэнка Синатры, звучавшие по радио, заставили Эрика Худа вернуться к воспоминаниям первых месяцев войны.

…Артиллерийский дивизион, в который был назначен Эрик Худ-второй, проводил боевые учения близ роскошного курортного городка Майами-Бич. В шикарных отелях поселились новобранцы разных родов войск. На набережной, где прежде фланировала курортная публика, занимались строевой учебные команды, на прекрасных морских пляжах гремела стрельба — шли стрелковые занятия. Штаб дивизиона разместился в каком-то казино. Эрик читал лекции по баллистике в помещении ночного клуба, на стенах которого красовались цветные фотографии известных звезд стриптиза.

Проводя с молодой женой краткосрочный отпуск в Фили — так все филадельфийцы называют свой «Город братской любви», — Эрик заметил, что жизнь стала проще: никто не соблюдал этикет в отношении одежды: забыты смокинги и бальные платья, женщины стали носить брюки. Все много пили и просиживали вечера в барах и ночных клубах, мужчины и женщины легко сходились и расходились под лозунгом «Война все спишет», в магазинах стояли длинные очереди, в моду вошли астрологи, гадалки и хироманты, танцевали больше латиноамериканские танцы — конго и конгеру, бразильскую самбу, «тинэйджеры» отрывали сумасшедший джиттербаг и буги-вуги, на крышах медленно, но неуклонно вырастал лес телевизионных антенн. Всюду звучали военные песни вроде «Помни Перл-Харбор», «Ты балбошка, мистер япошка» и нецензурная «Харя дер фюрера».

В печати и по радио много говорили о падении нравов наряду с небывалым единением американского общества. Не вымершие еще сторонники сухого закона уверяли, что солдаты вермахта побеждали потому, что совершенно не потребляют шнапса, а французы-де проиграли войну спьяну. В целях поддержания морального климата нации техасская красавица Джо-Кэррол Деннисон, она же Мисс Америка, к огорчению бессчетных поклонников, объявила, что не выйдет замуж до полной победы над державами гитлеровской оси.

Читать Эрику совсем не оставалось времени. Пег жаловалась на почти полное исчезновение поэзии. Художественная литература сделала резкий и решительный поворот в сторону документального жанра: публику интересовали факты, а не вымысел, новая информация, а не душевные излияния выдуманных героев. Бестселлером номер один был новый роман Джона Стейнбека.

Эрику пришлось заехать к отцу в Вашингтон. Тот пригласил его в клуб армии и флота, заказал виски.

— В Вашингтоне, — жаловался генерал, — стало невозможно жить. Тут ходит такой анекдот: военный Вашингтон — это комбинация Москвы (острота квартирной проблемы), захолустной Уичиты (образ мыслей), Ноума на Аляске (золотая лихорадка) и ада (условия жизни). И еще рассказывают, что Гитлер направил в Вашингтон команду шпионов и диверсантов с целью подрыва основных военнобюрократических объектов. Через некоторое время шеф этого подполья радировал Гитлеру: «Задание оказалось невозможным: каждый раз, когда мы подрываем военно-бюрократический объект, мы узнаем, что у американцев имеется еще по крайней мере два таких же объекта с полным штатом и выполняющих ту же работу!» Что верно, то верно! Правительственный и военный аппарат разросся до невероятных размеров.

Перед своим роспуском семьдесят седьмой конгресс Соединенных Штатов, постоянно выступавший против прогрессивных шагов президента Рузвельта, проголосовал за многотысячную пенсию для… конгрессменов. Это вызвало бурю возмущения во всей стране. В адрес сенаторов и представителей под всенародный хохот стали поступать отовсюду мешки со старой одеждой, очками, искусственными челюстями, объедками и прочим вспомоществованием. Конгресс спешно похерил билль о пенсиях.

Отец Эрика сообщил ему, что Америка выпустит в 1943 году 75 тысяч танков и 125 тысяч самолетов. Военный бюджет уже составил более двух миллиардов долларов в месяц.

— До Перл-Харбора, — сказал генерал, — рабочие оборонной промышленности делали самолеты с меньшим энтузиазмом, чем прежде производили унитазы. Иное дело теперь. Даже арестанты тюрьмы Сан-Квентин охотно работают по двенадцать часов в сутки, выпуская противоподлодочные сетки.

— Вот видишь, па, — не сдержался Эрик, — ведь я говорил, что эту войну выиграет рабочий класс Америки!

— Что же, времена меняются, — примирительно сказал отец, — старый изоляционист Генри Форд полностью перешел на производство самолетов и «джипов». Последний его «форд» имел серийный номер тридцать миллионов с чем-то. Раньше мы вместе выступали на митингах против войны, а теперь я требую от него, чтобы он выполнял военные планы. Обещал делать тысячу самолетов в неделю, а выпускает двести в месяц. Боюсь, что старина Форд опять пожадничал, как многие другие подрядчики, нахватав заказов. Имеются безобразные, преступные случаи подкупа подрядчиками наших военных инспекторов, обнаруживавших самолеты и танки, сделанные из некачественного металла или с худыми бензобаками. Мне стыдно сказать тебе, артиллеристу, что наши пушки, как и наши самолеты и танки, хуже немецких, русских и за два-три года нам уже не удастся обогнать их. И никто за это не несет ответственности. Подрядчики наживаются, им и горя мало. Но тебе не следует надеяться, что победит линия Рузвельта и Уоллеса. И республиканская партия, и демократическая идут все дальше вправо. Наша пресса прославляет Генри Кайзера как героя капиталистической индустрии, а один построенный им танкер раскололся надвое при запуске из-за плохого качества стали и сварки. Мы изобличили патронную компанию Сент-Луиса в производстве миллионов негодных патронов! Восемь управляющих преданы суду. Компанию «Анаконда», добывающую медь в Чили, мы заставили признать себя виновной в поставках дефектного сырья. Имели место подлог и очковтирательство. Кливлендская национальная компания по производству бронзы и алюминия зарабатывала миллионы долларов на крови американских и союзных солдат, поставляя нам заведомо дефектные части самолетов-истребителей! Компания отделалась штрафом, нескольких менеджеров упрятали за решетку. Скольких летчиков они погубили! А на электрический стул посылают бедолагу, убившего изменившую ему жену!

— На «горячий стул» отправили и ни в чем не виновных Сакко и Ванцетти, — мрачно вставил упрямый Эрик. — Это почти все теперь признают.

— Подвела нас и компания «Кэртис — Райт», — продолжал безрадостно седовласый генерал. — А ведь это — крупнейшая компания после «Дженерал моторс»! Та же история — подлог, фиктивные акты об испытаниях и ни к дьяволу не годные пикировщики «хеллдайвер», которые рекламировались фирмой как лучшие пикировщики в мире.

— Не рабочие же виноваты! — воскликнул Эрик.

— Конечно, нет! Более двадцати тысяч рабочих остались временно без работы, когда мы прекратили производство «хеллдайверов». Большинство из них женщины. Поразительный факт — большую часть самолетов, которые бомбят Германию и Японию, построили наши американские женщины! Кто мог такого ждать от них до войны! (США произвели за всю войну 291 429 самолетов, 102 351 танк, 2 455 964 грузовика, 71 062 боевых корабля, 5 425 транспортных судов.)

— А платят им, — не преминул вставить Эрик, — втрое меньше, держат на самых низкооплачиваемых работах и до сих пор отказывают в гражданских правах.

— Это верно, — согласился генерал. — Хотя даже я уже не считаю, что место американской женщины только у очага, но место американца тоже не на улице. Многим женщинам придется вернуться домой, когда демобилизуют армию. Немалые ждут нас трудности. Что касается гражданских прав, то я думаю, что женщины сейчас больше озабочены отсутствием молодых мужчин, нежели гражданскими правами.

Сетовал генерал и на падение нравов. Во время войны росла преступность, поднимался процент заболеваний венерическими болезнями. Города кишели солдатскими подружками — «патриотутками» и «победисточками». Подростки совершали ужасные преступления: газеты сообщали об изнасиловании семнадцатилетней девушки двенадцатью подростками в переполненном кинотеатре в Бронксе. Вооруженные самодельным оружием банды юнцов сражались друг с другом на городских улицах. В дансингах вспыхивали кулачные бои. Будущее молодого поколения было покрыто мраком: мэр Нью-Йорка Ла-Гардиа, предвидя массовую безработицу, заявил, что молодых надо готовить лишь к черной работе. И все же, когда журнал «Форчун» провел опрос среди своих читателей об их отношении к социализму, лишь двадцать пять процентов опрошенных высказались в пользу социализма в Америке, сорок процентов были против, остальные воздержались.

Беседа отца и сына текла вроде бы довольно мирно, безобидно, но потом старик стал «загибать». Дефицит разных продуктов вдруг объяснял не бесхозяйственностью, а тем, что эти продукты якобы отправляют русским и англичанам, затем высказался против допуска еврейских беженцев в Штаты.

— Недавно произвели опрос, — сказал генерал, — каким национальностям следует разрешать иммигрировать в нашу страну после войны. За англичан проголосовало шестьдесят восемь процентов, за русских — пятьдесят семь, за китайцев — пятьдесят шесть, а за евреев — только сорок шесть процентов. Я, разумеется, против избиения евреев на улицах Бостона и Нью-Йорка, поджога их лавок и синагог, но…

Выведенный из себя филистерством отца, Эрик решился преподнести ему сюрприз.

— Скажи, па, ты по-прежнему веришь своему приятелю Уолтеру Липпману? Да? Но какому Уолтеру Липпману?

— Как это какому? Тому, кому верит вся Америка!

Эрик достал из кармана фотоснимок.

— Вот что Липпман писал: «Вся истерическая, вся бесконечная и сложная нетерпимость наших дней зиждется на главной лжи — лжи о России. Эта ложь была нам навязана для того, чтобы раздуть и поддерживать войну против русского народа. Чудовищная, гигантская пропаганда была обрушена на человечество для того, чтобы сохранить постыдную блокаду против народа, просившего мира, для того, чтобы спровоцировать братоубийственную войну в России. Ложь о России — мать любой лжи. И это действительно была ложь, будь она проклята!..»

— Уолтер не мог это писать! — вспыхнул отец.

— Полюбуйся! — Он протянул отцу фотоснимок. — Можешь спросить его самого. Статья «Красная истерия», журнал «Нью рипаблик», который и сейчас выходит, но в котором Липпман больше не печатается. Год тысяча девятьсот двадцатый. Может, это не тот Липпман, который потом стал хвалить Гитлера, избавившего Германию от коммунистов?

— Что ж, — взял себя в руки отец, — человеку свойственно ошибаться. Особенно в молодости. Потом он преодолел эту детскую болезнь, эту куриную слепоту, перестал быть дальтоником, разглядел, что к чему…

— И стал кидаться как бык на все красное, тем более что за это хорошо платят?

Эрик-первый едва не поднял руку на Эрика-второго. Видя, что отец раздражен, Эрик посмотрел на часы и сделал вид, что ужасно спешит и потому никак не может остаться на ужин. В тот же вечер он уехал из Вашингтона в часть.

После очередной засады Эрика Худа стошнило.

— Ты чего расчувствовался? — не сдержался Виктор.

— Меня поразил, понимаешь, страшный запах сгоревших людей.

— Привыкать нужно! — обрезал его Кремлев и одернул самого себя. Ведь и у него подступала тошнота к горлу, когда он видел сожженные палачами и факельщиками СС-штандартенфюрера Дирлевангера полесские деревни. — Успокойся, Эрик, это оттого, что ты их все еще за людей считаешь. Эти эсэсовцы у нас на Востоке шли по трупам женщин, стариков, детей.

С утра немцы стали обстреливать партизанский лес из шестиствольного миномета.

— Кажется, мы немного переборщили с засадами, — заметил Кремлев.

— Еще как! — согласился озабоченно Эрик Худ. Неподалеку рвались мины.

— Мой совет тебе, — сказал Кремлев Худу, — если мина летит на тебя, прыгай к ней поближе и ложись! Мины взрываются конусом кверху. У основания взрыва — мертвое пространство.

Худ посмотрел на своего начальника штаба как на сумасшедшего.

Когда все изрядно выпили, слово взял Карл.

— Друзья! — сказал он по-немецки. — В этом краю древние рыцари пили на брудершафт не так, как мы это делаем сегодня. Для них это была нерушимая клятва. Становясь братьями по оружию, они пили вино из рога вот так… — Он поднял алюминиевую чашку от фляжки и, надрезав большой палец, капнул кровью в вино.

Все тут же стали следовать его примеру. Эрик подошел к Виктору и, блеснув увлажнившимися глазами, с чувством произнес:

— Ты спас мне жизнь, а я — тебе. Теперь мы братья по крови навсегда… — Он крепко пожал Виктору руку.

Карл запел песню, которая стала почти интернациональной, — «Лили Марлен». Удивительная была судьба у этой песни. Появилась она еще в первую мировую войну, но шлягером не стала. В начале второй мировой ее пели сначала только немцы. Исполняющая эту песню немка Лале Андерсон прославилась в Германии, стала «соловьем вермахта». Мало кто знал, что Гиммлер хотел арестовать певицу за связь с любимым, который был антифашистом и бежал в Швейцарию, но и у Гиммлера оказались руки коротки. Она пела о солдатской тоске по дому, и ее слушали по радио английские солдаты под Эль-Аламейном, и они сделали эту песню своей песней. Потом ее стала петь у союзников всемирно известная Марлен Дитрих. С этой песней Марлен Дитрих, эмигрировавшая в США из фашистской Германии, выступала перед солдатами-союзниками в Африке, Сицилии, Франции. О ней с восторгом и признательностью писали Хемингуэй и Ремарк. Потом ее подхватили американцы, потому что ничего фашистского в этой песне не было…

Потом ребята негромко пели «Катюшу».

— Послушай, Король, настрой-ка на Москву, — попросил Эрик.

Все ждали наступления советских войск на центральном направлении: Варшава — Берлин. А его все не было.

— А где же ваше наступление? — требовательно спросил Эрик.

— А ты наберись терпения, — отрезал Кремлев. — Мы обещанного второго фронта три года ждали!..

В арденнской землянке из динамика «Филипса» зазвучал торжественноприподнятый, волнующий голос Юрия Левитана:

— Войска Второго и Третьего Украинского фронтов успешно завершили ликвидацию окруженной группировки противника в излучине Дуная, северо-западнее Будапешта и продолжали бои по ликвидации группировки противника, окруженной в Будапеште. К исходу дня советские войска освободили более трехсот кварталов в западной части города…

— Да, ваши умеют воевать! — не без ревнивого чувства сказал Эрик. — Начинаю думать, что лучше быть вашим союзником, чем противником.

А голос из динамика продолжал:

— В целях избежания излишнего кровопролития советское командование направило окруженному в Будапеште гарнизону противника ультиматум с предложением капитулировать. Немецко-фашистское командование расстреляло советских парламентеров капитана Иштвана Штеймса и капитана Остапенко…

После передачи московских известий Виктор незаметно уснул. Эрик бережно прикрыл его трофейным одеялом с вермахтовским орлом. Во сне при пляшущем свете плошек лицо разведчика казалось совсем мальчишеским.

…Для генерала Эйзенхауэра в Версале самым лучшим новогодним подарком был секретный доклад специальной научной группы профессора Гудсмита по кодовому названию «Альсос», пришедшей к выводу, что гитлеровцы не успеют создать атомную бомбу, над которой лихорадочно работали сами американцы. Об этом генерал немедленно известил президента Рузвельта, а Рузвельт передал заключение миссии «Альсос» премьеру Черчиллю.

ВЫВОДЫ ИЗ ОЦЕНКИ СОСТОЯНИЯ СИЛ ПРОТИВНИКА НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ

«…Нет никакого сомнения в том, что период успехов русских на Восточном фронте закончится, если нам удастся перехватить инициативу, введя в бой 20–30 соединений в ходе операции, которую мы сами навяжем противнику и в которой мы будем располагать превосходством над русскими… Можно рассчитывать, что при таком ходе событий они, не увидев возможностей для развития успеха без значительных жертв с их стороны, при определенных условиях будут склонны к политическому разрешению конфликта…»

Истый гурман Кребс превзошел самого себя, готовя новогоднее меню и помогая повару раздобыть нужные продукты. Обед от начала до конца был составлен из блюд бельгийской кухни: льежский салат из зеленой фасоли, брюссельская капуста, брюссельский суп из сушеных шампиньонов, рыбные котлеты по-фламандски, камбала с картофелем, угорь с ракушником, гусь, свинина с бобами, жареная телятина со спаржей и телячьи почки с ягодами арденнского можжевельника, карбонады по-фламандски, приготовленные на пиве. На десерт — рисовая каша, посыпанная жженым коричневым сахаром, и фламандские вафли с ванильным соусом.

В хлопотах о столе генерал забывал о гестаповской угрозе.

Служба безопасности рейха, доведя до неизбежного безумия свое самоубийственное рвение, дошла до того, что в самые критические дни второго полугодия 1944-го за покушение на жизнь фюрера и верховного главнокомандующего было репрессировано пять тысяч верноподданных — фельдмаршалов, генералов и офицеров вермахта и других «золотых» и «серебряных фазанов», военных и невоенных. Вызывали на допросы и Кребса.

Террор, развязанный репрессивно-карательным аппаратом третьего рейха, обрушился и на штаб оккупационных войск Германии и Бельгии. Аресту подвергся сам генерал Александр фон Фалькенгаузен, кавалер «Пур ле мерите» — высшей награды кайзера, военный губернатор Бельгии. Гестаповцы заточили его в южнотирольском концлагере в Нидергаузене. Бельгийцы не горевали по этому поводу: Фалькенгаузен обвинялся борцами Сопротивления в казни 240 бельгийских заложников. (Американцы освободили экс-губернатора 4 мая 1945 года. После войны его судили в 1949 году и освободили, решив почему-то, что с него достаточно и четырехлетнего заключения. Умер этот военный преступник в 1966 году в возрасте 88 лет.)

Участник заговора майор Фабиан фон Шлабрендорф, друг генерала Трескова, погибшего якобы в бою, испросил разрешения отвезти его тело на родину, чтобы похоронить в фамильном склепе. Но в день захоронения в склеп ворвалась толпа гестаповцев, дознавшихся о роли Трескова в заговоре против фюрера. Они вытащили гроб, погрузили в машину и увезли его, вместе с Шлабрендорфом, в концлагерь Заксенгаузен, где гроб был брошен в бушующее пламя крематория. Этими гестаповцами командовал Ланге — Мефистофель, который допрашивал Кребса.

«Если нам удастся обманом поднять генералов на активные действия против Верховного главнокомандующего, то я не буду испытывать никаких угрызений. Переворот, устроенный генералами, успешный или нет, даже малейшее подозрение в заговоре между ними поможет победить Гитлера. Я сожалею, что эти генералы закончили жизнь на мясных крюках Гитлера, но не могу сказать, чтобы у меня было какое-либо раскаяние в том, что я возбуждал в них ложные надежды».

Решив отпраздновать Новый год в Бастони — быть может, такое решение приняли Гитлер или Геббельс, — крауты семнадцать раз атаковали Бастонь. И все их атаки захлебнулись в крови. Вместо шампанского и шнапса — кровь… Несладко было немцам погибать в канун Нового года.

Американское радио сообщило, на радость партизанам, что 6-я танковая армия генерал-майора Гроу продвинулась на шесть миль к Сен-Виту, а 6-я американская танковая дивизия продвинулась по глубоким снегам на четыре километра к Сен-Виту.

Американцы стреляли по своим самолетам, потому что кто-то пустил слух, что крауты летают на захваченных «Пи-47» и обстреливают янки. Авиаторам — генералу Спаатцу, Дулитлю и Ванденбергу — пришлось вообще заземлить все «Пи-47» и разрешить джи-ай палить по самолетам этой марки. Разумеется, солдаты продолжали лупить по всем своим самолетам.

Никто еще не знал, сколько погибло в Арденнах офицеров, а главное, солдат, но награждение генералов шло полным ходом. Паттон среди первых нацепил второй дубовый венок к своему Кресту отличной службы, с обязательной в таких случаях скромностью уверяя в новогоднем приказе, что эта награда, которую он будет носить один, не его награда, а награда его солдатам. Солдат это, само собой, не слишком радовало.

Не отличаясь тонким политическим чутьем, Паттон в том же историческом приказе призвал джи-ай, сражавшихся за правое дело в войне против Гитлера, равняться на солдат янки, бившихся за крепость Чапультапек в Мексике, в неправой войне американских империалистов против свободолюбивых мексиканцев, в которой и он сам принимал участие.

Предвосхищая новогоднее застолье, генерал Паттон на радостях хватил, что называется, лишнего. За Бастонь и за Паттона! Он считал себя героем года и надеялся, что его заслуги получат справедливую оценку прессы. Чтобы быть уверенным в этом, он раздал всем репортерам щедрые новогодние подарки.

Новогоднее застолье было шумным и веселым. Кто-то из штабных подхалимов Паттона предложил тост за своего командующего, изготовив бутыль хайбола «Паттон 75».

— У нас в третьей армии, — ораторствовал штабист, — все знают, что главные ингредиенты этого союзного напитка — американское виски, английский джин и французское шампанское. И всем известно, что «семьдесят пять» — это не количество градусов в нем, хотя это почти так и есть, а калибр французской мортиры, знаменитой непревзойденной силой своей отдачи. Я предлагаю поднять этот тост за величайшую победу этого года. Если самой великой победой генерала Паттона в сорок третьем году было изобретение этого могучего хайбола, то в этом году наш генерал превзошел самого себя, деблокировав Бастонь, потому что вырвал он этот гран-при у давнего своего соперника — генерала и барона Хассо фон Мантейфеля, командующего танковой армией, который считается в вермахте генералом номер три после Гудериана и Роммеля. Мало кто знает даже в этом зале, что генерал Паттон и Мантейфель были соперниками-олимпийцами еще в канун первой мировой войны. Барон блистал в конных соревнованиях, а наш Джордж был первым американцем-пятиборцем среди олимпийцев. На Олимпиаде двенадцатого года он взял пятое почетное место среди пятиборцев мира! Но в этом году, джентльмены, он взял золотую медаль в Бастони! Так выпьем же за великую победу генерала Паттона в этом году и за еще более великую победу в Новом, сорок пятом году — в Берлине!

Этот тост наделал много шуму и вызвал много ревнивых толков. Паттон почувствовал, что в гонке к Берлину у него будет много соперников и прежде всего это будут, конечно, русские.

Жиль Перро писал о Паттоне: «Если бы кто-нибудь сказал генералу Паттону, что он пылок, как Мюрат, храбр, как Ней, и коварен, как Даву, он пришел бы в ярость, поскольку считал себя вторым Наполеоном. Высокий, атлетически сложенный и всегда нарядно одетый, Паттон был звездой американской армии». Даже, следует сказать, суперзвездой, чтобы не приводить в ярость Паттона в его новом перевоплощении.

Дело в том, что Паттон не только свято верил в перевоплощение, но и объяснял свои исключительные генеральские таланты тем, что в прежних своих шести жизнях, которые он нередко «подсознательно» вспоминал, он последовательно являлся: доисторическим воином, который дрался за свежее мамонтово мясо и сражался за новые охотничьи угодья; древнегреческим воином, бившимся с персидским войском царя Кира; латником Александра Великого во время осады Тира; легионером Кая Юлия Цезаря в Северной Галлии; английским рыцарем во время битвы при Креси в 1346 году, в эпоху Столетней войны, и, наконец, наполеоновским маршалом, верившим в звезду императора.

Так что Жиль Перро ошибался, полагая, что генерал Паттон разъярился бы, если бы сравнили его с наполеоновским маршалом.

Паттона ждало жестокое разочарование. В последнем номере за 1944 год журнал «Тайм», как всегда, напечатал на обложке цветной портрет «человека года». Им был провозглашен пятизвездный генерал Айк. Любопытно, что до него этой чести удостоились: в 1938-м — Адольф Гитлер, в 1939-м — Иосиф Сталин, в 1940-м — Уинстон Черчилль, в 1941-м — Франклин Рузвельт, в 1942-м — Иосиф Сталин, в 1943 м — генерал Джордж Маршалл.

Через много лет, когда Омара Брэдли попросили назвать десятерых величайших полководцев мира, он вовсе опустил Паттона. А назвал Александра Великого, Ганнибала, Наполеона, Роммеля (!), Роберта Ли, Улисса Гранта, Вильяма Шермана, Джона Першинга (!), Вашингтона и британского генерала сэра Гарольда Александера. Список Брэдли интересен не столько названными именами, сколько неназванными. А Брэдли был прямым начальником Паттона и отлично знал его как полководца. Знал он и Эйзенхауэра, Монтгомери…

…Карл доставил в землянку ящик с американской ветчиной марки «Спэм».

— Вот! — улыбаясь во весь рот, доложил он. — Нашел в кустах у дороги на Буллинген. Командир поморщился и сказал с брезгливой миной:

— Отложим напоследок. Лучше не есть эту дрянь.

— Дрянь?! — удивился Кремлев. — Да в заблокированном Ленинграде или в партизанском лесу мы приветствовали бы эту «дрянь» как манну небесную.

— Мне отец говорил, что этот «Спэм» мясной компании Хормела с разрешения Пентагона производится из мясных отбросов. Дело дошло до того, что Англию у нас даже начали называть Спэмландией — только на «Спэме» и держались гордые британцы. Говорят, читая «Отче наш», просят они не хлеба у господа бога, а «Спэм», «Спэм», «Спэм»! Джей Хормел баснословно разбогател на «Спэме», а выпускает он еще, кроме этого, около трехсот пятидесяти мясных продуктов.

Под Новый год по приказу генерал-лейтенанта Паттона вся артиллерия его 3-й армии в качестве новогоднего презента произвела артналет по позициям вермахта. Артиллеристы доложили по радио Паттону, который пил шампанское на банкете в своем штабе в городе Люксембурге, что после прекращения канонады артиллерийские наблюдатели слышали «поросячий визг в немецких окопах».

Перед самым Новым годом восемь дивизий вермахта начали по приказу Гитлера наступление на позиции 7-й американской армии в Северном Эльзасе. Фюрер бросил в огонь последний резерв, о котором мечтал Модель. На передовой умирали американские и немецкие солдаты, а на тех участках фронта, где было тихо, ровно в полночь открыли вдруг огонь все орудия, снопами полетели в черное небо разноцветные ракеты, фонтанами взмыли трассы из пулеметов и автоматов — так американцы приветствовали начало нового, 1945 года — года Победы.

В Мейероде же и других селениях Арденн, занятых армиями фельдмаршала Моделя, не видно было ни огонька. Немцы страшились воздушных налетов и берегли скудные боеприпасы. Трофейных продуктов было еще много, целые горы, но горы эти, как обычно, быстро прибрали трофейные команды на радость алчным интендантам-хищникам.

Рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер опоздал на встречу Нового года к фюреру в Цигенберг на два часа. Конец декабря он провел в лихорадочной деятельности в Арденнах, руководя восстановлением мостов, подброской горючего и других жизненно необходимых вермахту материалов, посетил в Мейероде Моделя и Зеппа Дитриха. Дитрих, как и полагалось нацистскому генералу, был склонен к браваде, хотя и прозрачно намекнул, что Бастонь не взять, дела плохи. Модель же откровенно признался, что наступление провалилось.

Будучи в Мейероде, Шпеер стал свидетелем налета четырехмоторных американских бомбардировщиков на Сен-Вит. Ни один немецкий самолет не вылетел навстречу янки, ни одна зенитка не «залаяла». Шпеер был просто потрясен этой демонстрацией полнейшего превосходства врага в воздухе. Он выехал из Мейероде 31 декабря в четыре утра, чтобы не попасть под бомбежку. Однако не раз обстреливали его с воздуха из пулеметов.

Свита фюрера накачивала себя шампанским и была уже на высоком градусе, но Гитлер казался пьянее всех, хотя не прикасался к рюмке.

— Сорок пятый, — сказал он Шпееру тоном, не допускающим возражений, — станет годом нашей победы! Сегодня я подготовил такой сюрприз для их авиации, от которого они не оправятся! К концу Семилетней войны Фридрих Великий тоже был на грани поражения, но выстоял и победил, потому что померла русская царица. С нами бог!..

На германских аэродромах рассвет встречали более полутысячи бомбардировщиков и истребителей, готовых выполнить боевое задание фюрера. Утро первого дня выдалось туманным. Командирский голос в динамиках объявил пятнадцатиминутную боеготовность. Затем последовала команда: «По самолетам!» В 9.40 взлетели зеленые ракеты. Взвыли моторы. Новая авантюра Гитлера обрекла на смерть тысячи немецких летчиков. Взмыли в небо пять авиадивизий.

Командир собирался дать ребятам поспать, но сладкую утреннюю дрему нарушили крауты. Над Буллингенским лесом, над всем Арденнским массивом впервые после майско-июньских дней 1940 года, когда капитулировал Брюссель, а затем и Париж, появилась с востока бессчетная воздушная армада. Волна за волной летели из-за Рейна по лучам сотен прожекторов «юнкерсы» и «мессеры», «хейнкели» и «фокке-вульфы». Руководил этой операцией командующий 3-м воздушным флотом Люфтваффе генерал-полковник авиации Отто Десслох.

Было около восьми утра. Впереди на «Ю-88» шли асы Люфтваффе, щедро зажигая над лесом новогодний фейерверк из осветительных и цветных сигнальных ракет. Особенно эффектны были ракеты «золотой дождь». Над лесом самолеты, чтобы обмануть радар союзников, пролетали четырьмя огромными волнами почти на бреющем полете.

Видно было, что союзники не ожидали такого налета. Их «летающие крепости», «ланкастеры», «мустанги» и «спитфайеры», выполнявшие разные задания над Арденнами, кинулись врассыпную, норовя уйти на запад.

В Мейероде, Сен-Вите, повсюду в Арденнах еще не похмелившиеся после бурной встречи Нового года немцы выбегали без шинелей из домов и, радостно приветствуя свои самолеты, особенно реактивные, бросали вверх каски и фуражки и тут же раскупоривали бутылки со шнапсом и шампанским, чтобы восславить своего фюрера.

Прекрасный город Люксембург, некогда присоединенный Гитлером с упразднением великогерцогской короны к гау Саар-Пфальц, переименованному им в имперское гау Вестмарк, в первый же день нового года удостоился почетного подарка от бывшего своего рейхсканцлера, самолеты которого сбросили на столицу град фугасных и зажигательных бомб.

Позднее американцы заявили, что только одних «Ме-109» и «ФВ-190» в новогоднем полете участвовало 1100 штук.

Немцы назвали этот налет операцией «Герман», или «Большой удар», а также «Опорная плита». Он был задуман Адольфом Гитлером и Германом Герингом. Прозванный в рейхе «резиновым львом», рейхсмаршал Геринг давно стремился подлатать свою репутацию, безнадежно подмоченную провалом германских ВВС во

время Великой Сталинградской битвы, когда Люфтваффе так и не удалось, несмотря на хвастливые заверения Геринга, перекинуть воздушный мост к 6-й армии Паулюса. Теперь ва-банк играли два старых партнера — Гитлер и Геринг. В бой были брошены последние резервы на западе.

По преуменьшенным американским данным, «Большой удар», или «Герман», обошелся союзникам в двадцать семь разгромленных в пух и прах авиабаз в Бельгии, Голландии и Франции. Как самокритично говорили сами американцы: «Опять крауты поймали нас со спущенными штанами!» И англичане тоже: «фокке-вульфы» изрешетили личный самолет самого Монти — подаренный ему Айком «Дуглас» «Си-47».

Однако и немцы, по расчетам американцев, потеряли не меньше пилотов и истребителей, причем в число их входило почти шестьдесят асов из числа старших офицеров, поздний цвет Люфтваффе, кавалеры Рыцарских крестов высших степеней.

По немецким же, явно завышенным данным, эта битва в «люфткриг» (воздушной войне) стоила союзникам восьмисот самолетов, уничтоженных лишь на аэродромах. Сами же немцы, по их скромным заявлениям, потеряли лишь девяносто три самолета. (Считалось, что нечетные цифры всегда внушают большее доверие, чем четные.) Однако при возвращении немецких самолетов на свои базы произошло нечто непредвиденное в том трагикомическом театре абсурда, который являл собой агонизирующий Западный фронт Гитлера. Самолеты с черными крестами и свастикой ненароком попали в запретную зону стартовых площадок баллистических ракет «Фау-2». Своя же зенитная артиллерия, имевшая строжайший приказ сбивать все, что пролетит над «мертвой» зоной, педантично сбила около… двухсот собственных самолетов, погубив уйму асов и опытных, уже незаменимых экипажей. Истинно сказано, что порой левая рука не ведает, что делает правая, особенно на войне. Из-за этого грандиозного ляпа до конца войны шла в третьей империи межведомственная драчка, подчас заслонявшая фронтовые баталии.

Союзникам, в отличие от немцев, не составляло труда пополнить свои потери — они срочно перебросили на материк множество самолетов из Англии.

Виктор не видел «золотого дождя» над Арденнами. Ему стало хуже, и он не мог подняться с нар, когда все ринулись из землянки, чтобы поглазеть на невиданный фейерверк. Ему было не до «Германа».

Выражаясь медицинским языком, Виктор впал в навязчивое состояние: его идея фикс в соединении с сильным жаром породила кошмарный бред, в котором причудливо сочетались Модель и Дитрих, Власов и гауптшарфюрер, «Ребекка» и Айвенго, крыши Мейероде и страшная бомбежка, во время которой он спасает детей Алоиза Шикльгрубера.

Эрик показал себя настоящим другом: поговорив с бельгийцами, он отправил Карла в Мейероде на консультацию к местному лекарю, который прислал немецкий сульфидин и сушеный пустырник, собранный в Арденнском лесу.

Алоиз писал: «Модель, Дитрих, Дегрелль все еще в Мейероде. Кроме них, нами выявлены следующие персоны: начальник штаба фельдмаршала Моделя генерал-лейтенант Ганс Кребс, начальник оперативного отдела штаба полковник Темпельгоф, адъютант штаба полковник Фрейберг, шофер Моделя Фромбек… Охраняет фельдмаршала усиленная рота в составе 250 солдат и офицеров с танками и бронемашинами, ручными и крупнокалиберными пулеметами. Продукты для штабной кухни собирает в Мейероде лейтенант административной службы Густав Зедельхаузер, который страшно надоел нашему бургомистру… Настроение бошей портится с каждым днем. Больше всего боятся удара на Восточном фронте.

Лекарь говорит, что пустырник надо заваривать из расчета три столовые ложки на пол-литра кипятка, закрыть крышкой, дать постоять 1,5–2 часа, принимать внутрь по 50-100 граммов три раза в день после двух таблеток сульфидина. И так ежедневно 1,5–2 месяца. Жена посылает вам банку варенья из нашей арденнской малины. Очень полезно от простуды. Содержит витамины. Выменял у СС на масло. Со скорой победой! От себя посылаю еще фляжку — с ягодной водкой».

Эрик тут же взял на себя обязанности врача, стал лечить Виктора. Вскоре тому стало легче, по крайней мере горло перестало болеть и снизилась температура.

Весь день солнце боролось с густым туманом. Капало с сосулек. Дороги сковал гололед.

Вскоре после полудня слушали Гитлера из Берлина, обращавшегося к немецкому народу с новогодним посланием. Голос у него был глухой, вялый и заметно дрожал.

— Мы уничтожим всякого, кто не участвует во всенародном усилии ради фатерланда… Мир должен знать, что этот рейх никогда не капитулирует… Германия восстанет как феникс из развалин своих городов, и это войдет в историю как чудо двадцатого века!..

Странно было слушать голос фюрера в этой землянке, вырытой в бельгийской земле, совсем рядом, почти бок о бок с Моделем, Дитрихом, Дегреллем, с эсэсовцами всех рангов, стоявшими навытяжку у полевых раций в домах Мейероде.

Потом немцы говорили по радио о «зверствах» американцев. Они утверждали, что в зоне действия армии Паттона немецкие санитары, размахивая флажком с красным крестом, хотели сдаться на милость победителя вместе с ранеными, но победитель оказался немилостивым — все немцы в количестве шестидесяти человек были перебиты «взбесившимися Сэмми».

— Вранье! Этого не может быть! — твердо заявил Эрик.

— Так им и надо, краутам! — еще тверже сказал Айдахо Джо. — Они у меня лучшего дружка убили, и теперь у меня личные счеты ко всем немцам.

— Мы не убивали пленных, — возразил Король.

— Немцы все разные, — со вздохом произнес Карл.

Потом выяснилось, что солдаты Паттона перепутали приказ: следовало читать не «пленных не брать», а «пленных брать». И их действительно убили. На войне такие ошибки в приказах стоят жизни большому числу людей. На войне как на войне.

На Люксембург упали первые снаряды нового артиллерийского орудия. Стреляли ими крауты с расстояния тридцати пяти миль. Шуму было много, но убило только одного капитана и несколько нижних чинов.

Паттон улыбался на поздравления и всем рассказывал, что его артиллерия приветствовала краутов двадцатиминутной хорошо пристрелянной канонадой: с Новым годом, господа крауты! Немцы, у которых не хватало снарядов, считали, что Паттон поступил не только не по-джентльменски, но и не по-христиански.

Паттон, всегда полный шапкозакидательской удали, в эти дни был настроен пессимистически. Сила немецкого удара потрясла его. Под Бастонью он впервые осознал мощь германской армии.

В новогоднем приказе № 1 генерал Паттон, словно забыв об арденнской трепке, в самых высокопарных выражениях обращаясь к офицерам и солдатам 3-й армии, писал: «Скорость и блеск ваших достижений являются непревзойденными в мировой истории. Недавно я удостоился чести принять из рук командующего 12-й армейской группы генерал-лейтенанта Омара Брэдли второй пучок дубовых листьев к Медали отличной службы. Эта награда была вручена мне за ваши достижения. От глубины моего сердца я благодарю вас».

У джи-ай возникал законный вопрос: зачем же присваивает генерал чужие награды? И хороший же подобрал он для этого денек, когда крауты нанесли по джи-ай бомбовый удар!..

В Берне шеф европейской резидентуры американского Управления стратегических служб Аллен Даллес, правая рука «дикого Билла» Донована, встречал Новый год в мрачном унынии. Еще 20 июля 1944 года, в день неудачного покушения на Гитлера в «Волчьем логове», рухнули его планы создания четвертого рейха без Гитлера, коммунистов и советских оккупационных войск, создания Германии под опекой американского орла. Разумеется, он не считал себя виновным в провале генеральского заговора, хотя его интриги отнюдь не содействовали победе заговорщиков. Провал заговора, на который делал ставку Даллес, а с ним и вся американская разведка, нанес сокрушительный удар по его надеждам и расчетам.

Но в первый день нового года, разгоряченный добрыми порциями виски, резидент «Дикого Билла» утвердился в своем намерении взять реванш за поражение. Со жгучим нетерпением ждал он прибытия из Берлина связного для выполнения этого великого плана — плана захвата Берлина воздушно-десантными войсками западных союзников до вступления в германскую столицу Красной Армии.

Человек, которого с таким нетерпением ждал в Берне Аллен Даллес, был известный под кличкой Джорджа Вуда сотрудник рейхсминистра иностранных дел фон Риббентропа Фриц Кольбе, в прошлом сотрудник посольств рейха в Испании и Африке. От Кольбе и его единомышленников он потребует всемерной помощи в сформировании удобного для США правительства Германии. Такое правительство в Берлине, поддерживаемое США и Великобританией, остановит продвижение русских в Центральную Европу.

Взять Берлин раньше Красной Армии, оставить Сталина с носом — вот чего добивался по собственной инициативе этот авантюрист.

Зная, что союзники перешли в наступление в Арденнах, что карта Гитлера бита, он думал, что располагает неотразимыми козырями. Но играл он крапленой картой. Будущий директор ЦРУ, глава «правительства в правительстве», рассчитывал склонить на сторону своего дерзкого плана и вашингтонскую администрацию и Пентагон. Он беззаветно верил, что поступает в интересах Америки, ее хозяев. Должны же они понять наконец всю серьезность русской опасности! Мешает, конечно, этот «розовый» Рузвельт, потакающий красным. Даллес знал через свои каналы, что президент смертельно болен. О, как жаждал он его смерти! Как будет ждать смерти другого президента, тоже чересчур мягкого в отношении к комми, когда придет год Далласа — Даллеса…

Как известно из мемуаров Шелленберга, шефа отдела иностранной разведки СД, фон Риббентроп одно время загорелся идеей встретиться со Сталиным за столом переговоров и… убить его выстрелом из пистолета. Его сотрудник Фриц Кольбе, уверившись в проигрыше войны и видя спасение только в Америке, предложил свои услуги Даллесу еще летом 1943 года. Тот принял его с распростертыми объятиями, узнав, что этот дипломат — член группы связи ведомства Риббентропа с ОКБ — Верховным главнокомандующим вооруженных сил. Членами этой группы были такие маститые дипломаты, как Хассе фон Эйтцдорф, будущий посол ФРГ в Лондоне, и Пауль Шмидт, в послевоенные годы известный под псевдонимом Пауль Каррель — военный историк.

Идею авиадесанта в Берлине подкинули Даллесу некие консервативные круги через Кольбе, имевшего зеленый дипломатический паспорт со штемпелями швейцарских и шведских пограничных пунктов. Кстати, британцы считали его коварным двойником, на деле служившим только разведке Риббентропа. Но Даллеса не смущало и то, что посадка для союзных авиадесантных самолетов могла оказаться вовсе не мягкой. Он закинул удочку с жирной начинкой в Вашингтон, где у него было немало покровителей, но президент Рузвельт отмел предложенную Даллесом антисоветскую авантюру.

Еще в октябре — ноябре 1944 года Даллес через англичан вступил в контакт с такими представителями германского министерства иностранных дел, как Альбрехт фон Кессель, сотрудник немецкого посольства в Ватикане, и Александр фон Нейрат, сын предшественника Риббентропа. Эти дипломаты уверенно обещали капитуляцию западным союзникам не только на Итальянском, но и на Западном фронте. С каждым днем росло число «миротворцев», стремившихся во что бы то ни стало расколоть коалицию антигитлеровских держав путем сепаратного мира на Западе, без СССР. К тому же стремился и антикоммунист Аллен Даллес. Его не смущало, что и Гитлер стремился к той же заветной цели, но с сохранением всех своих прерогатив фюрера, рейхсканцлера и верховного главнокомандующего. Ведь и арденнским контрнаступлением Гитлер хотел укрепить свои позиции на переговорах. О безоговорочной капитуляции он и слышать не желал.

Действия Даллеса и подобных ему «сепаратистов», о которых Гитлер получал все более полные сведения, были крайне опасны потому, что они укрепляли несбыточную мечту фюрера удержаться у власти, спасти третий рейх. Ради этого и жертвовал он армией и народом. Действия Даллеса были по сути дела изменническими актами, потому что шли вразрез с решениями великих держав, были направлены на ревизию этих решений. Не случайно Даллес будет так упорно выступать против ялтинских соглашений, тайно подрывать их.

У Даллеса было немало союзников в германском генералитете, и с каждым днем вследствие прогрессирующего разложения третьего рейха их становилось все больше и больше. Разве генерал Райнгард Гелен, шеф отдела «Иностранные армии Востока», главный авторитет вермахта после разгрома абвера и подчинения его охвостья СД, не писал в меморандуме от 7 октября 1944 года, что американцам придется считаться с рейхом как с единственным средством «воспрепятствовать советским политическим и военным претензиям на Европу, и поэтому Германия станет незаменимой для США»!

Итак, Берлин должны взять американцы!

«Понедельник, 1 января. Ставка фюрера «Адлерхорст».

Обед фюрера с Герингом, Кейтелем, Мартином Борманом,

Рундштедтом, Шерфом, Деницем, Йодлем, Риббентропом,

Бургдорфом, Гудерианом, Шпеером.

Рудель получает бриллианты к золотому Рыцарскому кресту».

Последний новогодний обед Гитлер дал в своей полевой ставке «Адлерхорст» («Орлиное гнездо») под городком Бад-Наугейм. Жить Гитлеру оставалось четыре месяца, а рейху его — на восемь дней дольше. Но этого не мог знать даже генерал Иоахим Шерф — начальник исторического отдела генерального штаба ОКБ сухопутных сил Германии. Как и все присутствующие, этот историк надеялся на чудо, которое спасет третий рейх.

Ганс Ульрих Рудель был любимцем Гитлера и Геринга, первым летчиком гитлеровского рейха. Этот пилот не числился среди ведущих летчиков Люфтваффе, он стоял выше их, так как Геринг официально приписал ему вывод из строя советского линкора «Марат», уничтожение ракетами великого множества танков, начислил более двух тысяч боевых вылетов. Накануне Курского сражения он базировался со своей эскадрильей на Сещинском аэродроме (между Брянском и Рославлем) и едва не погиб от МММ — малых магнитных мин Сещинской интернациональной подпольной организации, возглавляемой Анной Морозовой, которой посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

— Ты не хочешь спать? — спросил Виктора Эрик, присаживаясь на нары, застеленные немецкими плащ-палатками. — Хочешь, я расскажу тебе о самом счастливом дне своей жизни? Голова не слишком болит? Это был день вторжения в Нормандию.

…Сталин ставил вопрос об открытии второго фронта еще в 1941 году. Рузвельт обещал Сталину открыть второй фронт в 1942 году, но Черчилль заставил президента нарушить это обещание. Так говорили в Америке. С каждым месяцем все жарче спорили о втором фронте. Большинство американцев страстно желали его открытия. Хотя в Италии дела у нас шли не блестяще. Перед Рождеством 1943 года Люфтваффе внезапно потопили в Бари больше кораблей союзников, чем в Перл-Харборе, — семнадцать было пущено на дно, тринадцать повреждено. И это в условиях полного превосходства американцев в воздухе! Вследствие тяжелых боев в Сицилии и Италии стало ясно, что немцы — сильный враг, что у них отлично вышколенные командиры, а американцы только учатся воевать. Когда американские бомбардировщики 15 февраля 1944 года превратили в руины Бенедиктинский монастырь пятого века в Монте-Кассино, немцы не подняли вверх руки, а стали сопротивляться еще ожесточеннее в развалинах монастыря. И все же потери янки были легкими: к началу 1944 года, за два года войны, у них насчитывалось всего 80 тысяч убитых и раненых, а дома, в Штатах, потери от несчастных случаев на дорогах и в промышленности вдвое превышали военные потери!

Эрик и его друзья в Англии с нетерпением ожидали начала вторжения на континент. Немцы запугивали союзников грозной неприступностью «Фестунг Ойропа» — «Крепости Европа». Надо было спешить: стокгольмский корреспондент журнала «Ньюсуик» писал, что главное секретное оружие Гитлера — это «созданные на основе тяжелой воды атомные бомбы, сбрасываемые с управляемых по радио самолетов». Но авторитетный генерал Эйзенхауэр предсказывал полную победу в Европе еще до рождества 1944 года.

4 июня в Англии вдруг зазвонили колокола. «Вторжение началось!» — сообщила лондонская контора информационного агентства «Ассошиэйтед пресс». Эрик чувствовал себя обманутым — он так мечтал ступить первым на нормандский песок. Но толпы на улицах быстро рассеялись — сообщение оказалось «уткой».

Как и другие офицеры, Эрик получил карту района высадки. Глянул на нее и ничего не понял. Какое-то побережье величиной, судя по масштабу карты, с Данию, но все географические названия — города, деревни, реки — закодированы. Названия рек — русские, как на картах, которые печатались во время сражений Красной Армии:

Волга, Дон, Донец. Что за чертовщина? Уж не в Россию ли их десантируют?! Да нет, туда самолеты не долетят, а если долетят, так не вернутся на базы. Объявили, что названия будут раскодированы перед посадкой на корабли в особых списках, вот тогда и узнаете, где будет высадка.

Вдруг поднялся дикий хохот: начали раздавать какие-то резинки, похожие на презервативы. Догадкам и остротам не было конца. Оказалось, что эти колпачки необходимо было надеть на дула винтовок и автоматов, чтобы не замочить их морской водой. Этот смешной эпизод поднял у всех настроение, а надо признать, что до первого взрыва смеха настроение у всех было как у смертников. Моральное состояние не только рядового и сержантского состава, но и офицеров еще никогда не было таким низким. Былой энтузиазм незаметно испарился. Страх сковывал всех. Предсказывали девяностопроцентные потери. Многие отчаянно молились богу. «Нас посылают на верную смерть», — шептали друг другу солдаты.

Эрик Худ испытывал на себе всю заразительность массового психоза — и он тоже стал страшиться высадки. Шепот перерастал в ропот. Ропот чуть ли не вырос в бунт даже среди ветеранов трех нелегких высадок: в Северной Африке, Сицилии и Италии. Солдаты умоляли, просили, требовали отправить их домой, в Америку. Так было даже в 1-й пехотной дивизии, известной под названием «Большая красная первая». Ее называли еще в прессе «самой закаленной, самой стойкой, самой гордой дивизией в американской армии».

Потом Эрик прослышал, что вероятность успеха операции «Оверлорд» («Верховный владыка» — название придумал Черчилль) составляет не более пятидесяти процентов: «фифти-фифти».

— У нашей мощной военной машины, — заключил Эрик Худ, — опасно барахлил аккумулятор! Или так можно выразиться: человеческий фактор был не на высоте. Подобно многим, я думал: а вдруг нами хотят пожертвовать, чтобы доказать Сталину, что высадка невозможна! Нам приказали отправить все личные вещи за казенный счет домой, запретили посылать радиограммы родным, говорить с ними по телефону. Разнесся зловещий слух, позднее подтвердившийся, что все наши письма перехватываются, а лагери наши охраняются как концентрационные. Все это только нагоняло страх на наших людей. Реальные опасности, ожидавшие нас в Нормандии, померкли по сравнению с теми, которые нам мерещились. Про себя скажу, что в Нормандии я как бы вторично родился, так велика была моя радость, что почти все наши страхи оказались ложными, а действительные трудности вполне преодолимыми. Тогдашний командующий 1-й армией генерал Омар Брэдли оказался на высоте стоящих перед ним задач. Пожалуй, он справился с ними лучше, чем справился бы Паттон, который надеялся возглавить 1-ю армию. Брэдли больше годился для операции «Оверлорд». Стихией Паттона были танковые рейды. В сущности, он оставался лихим кавалеристом, а кавалерия, даже бронированная, не могла высадиться на Омаха-бич. Времена Вильгельма Завоевателя давно прошли.

Дивизион Эрика высадился на участке побережья по кодовому названию Омаха-бич и напоролся на жесткую оборону дивизии вермахта, проводившей на этих участках учения. Немцы едва не сбросили его в Ла-Манш. Британцам повезло: они высадились на участках «Золото», «Юнона» и «Меч», которые обороняли части власовской РОА. Все они были так распропагандированы агитаторами подпольной антифашистской организации, что дружно ударились в бегство, открыв ворота второму фронту. (И Кремлеву пришлось поработать с подпольщиками, чтобы обеспечить союзникам столь теплый прием.) Войскам генерала сэра Майлза Демпси, командовавшего 2-й британской армией, таким образом, пришлось иметь дело лишь с немецкими офицерами и унтерами дезертировавшего войска. Так оправдалась подпольная расшифровка акронима РОА — «русский обманет Адольфа»! (Акции Власова катастрофически упали…)

Точно так же повезло и 2-му батальону американских рейнджеров под командованием подполковника Джеймса Раддера, который атаковал доты Атлантического вала на известковых скалах над участками Юта и Омаха. Два батальона власовцев исчезли после первых выстрелов. Многие из них присоединились к нормандским маки.

В день «Д» Эрик Худ высадился вместе с французами под «зонтиком» из летающих «сверхкрепостей» «Б-29». Эмоции американцев были всецело подчинены боевой обстановке. Другое дело — французы. Внешне они ничем не отличались от джи-ай: та же форма, то же оружие, только пестреет наплечный трехцветный шеврон Свободной Франции. Почти все они падали на колени, целовали соленый песок родины, даже зарывались лицом в этот песок, бросали его горстями вверх, плакали без всякого стыда. А какие невероятные сцены разыгрывались на дорогах, где французов поджидали толпы их соотечественников — крестьян, макизаров, появившихся словно из-под земли. Ну и темперамент у этих галлов! Шум, крик, истерика и снова — смех и слезы. Крестьяне угощали солдат терпким и кислым нормандским виноградным вином и крепчайшим яблочным кальвадосом в запотевших на жаре бутылках. Солдаты совали крестьянам сигареты «Лаки страйк» и «Кэмел» в обмен на цветы, виноград и яблоки. Эрик с восхищением смотрел на молодых парней и чудесных девушек из маки, обвешанных трофейным оружием, «люгерами» и пистолетами-пулеметами, с белыми повязками на левом плече.

Предупрежденные по радио Би-би-си о начале долгожданного вторжения с Ла-Манша за двое суток, они нападали на отступавшие немецкие войска, минировали дороги, не спали по двое-трое суток, нанося на карты все передвижения проклятых бошей, систему прибрежной обороны. Они выставили на дорогах своих регулировщиков, пометили участки, заминированные бошами, противотанковые засады.

Виктор Кремлев слушал друга с огромным интересом — ведь он все это видел с другой стороны…

Роль партизан Франции, Бельгии, Голландии в успехе вторжения просто невозможно переоценить. Эрика поразил один случай в конце июня, когда американцы готовились к штурму вражеского укрепленного района Остек милях в пяти от большого города-порта Шербура. Трехдневные атаки не принесли успеха — Остек был окружен минными полями, танковыми ловушками и автоматическими огнеметами. Тогда американцы выслали парламентеров на «джипах» к немецкому начальнику — майору Кюпперсу. Во главе парламентеров был генерал, командир 4-й дивизии. В бункере майора генерал развернул оперативную карту и указал на ней силы, которые он намеревался бросить на штурм. Майор с деланной усмешкой взглянул на карту и остолбенел: немецкие позиции на ней были нанесены более детально, чем на карте самого майора, причем с абсолютной точностью указывались все секреты немцев: численность войск, их вооружение и запасы боеприпасов, даже имена офицеров. И майор Кюпперс сдался. Битва за Остек, звено Атлантического вала, была выиграна партизанами-подпольщиками!

Первыми о вторжении сообщили немцы. В Нью-Йорке и Филадельфии об открытии второго фронта услышали вскоре после полуночи 6 июня. Перед самым рассветом официальное заявление на коротких волнах сделал помощник Айка по печати. Через несколько минут по радио выступил и сам Эйзенхауэр. Но все газеты перещеголяла «Лос-Анджелес тайме»: слово «Вторжение!» там было набрано восьмидюймовыми буквами. Такого еще никогда не бывало! Многие газеты перестали даже печатать рекламу! По всей стране трезвонили церковные колокола, ревели сирены ПВО, гудели все заводы и фабрики, сигналили миллионы автомобильных клаксонов. Пег писала Эрику, что даже для нее это был самый волнующий в жизни день. А для Эрика?! Не только волнующий, но и счастливый. Во всех церквах молились за успех высадки. А вечером, писала Пег, когда село солнце, на целых пятнадцать минут вспыхнули огни статуи Свободы, погашенные сразу после черной трагедии в Перл-Харборе. А в десять вечера люди плакали, слушая срывающийся от волнения глухой голос президента Рузвельта, который молился за сыновей Америки на том далеком, омытом кровью нормандском берегу.

Это было похоже на чудо: забастовщики и прогульщики и те возвращались на работу. Резко подскочило число доноров. Люди покупали облигации военных займов, и мало кто желал погашать их. В домах и на всех предприятиях без конца передавали записанные на пленку радиорепортажи прямо с дымящегося берега Нормандии. Никогда прежде не чувствовала себя Америка такой единой, такой сильной, такой правой.

Сколько незабываемых впечатлений! На площади у мэрии местные мальчишки топтали нацистское полотнище и портрет бесноватого фюрера с усиками а-ля Шарло.

Тогда всем казалось, что американцы, англичане, французы обратят бошей, обескровленных в гигантских сражениях на Восточном фронте, в безостановочное бегство. Во французских городах громили биржи труда, срывали со стен грозные двуязычные немецкие приказы, освобождали заложников. Кончилась четырехлетняя черная ночь оккупации во Франции.

Немцы ушли, но остались пустые лавки, кафе и бистро. Даже конина была роскошью. Правительство Виши исчезло как дурной сон. Женщинам, жившим с бошами, обрили головы. Всюду белели теперь листовки маки: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!.. Вив ля Франс! Вив де Голль!»

Эрик Худ гордился тем, что его 1-я армия первой высадилась в Нормандии, первой прорвалась в Сент-Ло, пустив в этот прорыв 3-ю армию Паттона, первой — за французами — вошла в Париж, а затем в Бельгию и Люксембург…

(И первой, будет потом вспоминать Виктор Кремлев, прорвала линию Зигфрида, первой ворвалась в Германию и форсировала Рейн, первой встретилась с советскими солдатами на Эльбе, похоронила больше солдат, чем другие американские армии.)

— Эх, если бы только это было в сорок втором, ну хотя бы в сорок третьем, ты представляешь… — вздохнул Виктор.

— Да что ты мне все про это?! — взбеленился Эрик. — Я-то в чем виноват?!

— Ты представляешь, говорю, сколько тысяч, а может, миллионов наших советских солдат были бы сегодня живы?

Эрик Худ помолчал, подумал и тихо сказал:

— Представляю, Виктор. Прости меня… Почти таким же счастливым днем, как день «Д», стал и день освобождения Парижа — 25 августа.

В освобождении Города света от фашистского мрака приняли самое деятельное участие и советские партизаны из отряда «Сталинград» — они вошли в столицу через Булонский лес, захватили и бывшее здание советского посольства, водрузили на нем красный флаг, шесть дней они дрались против гитлеровцев плечом к плечу с поднявшими восстание волонтерами французского Сопротивления.

Пег писала, что в тот день она была в Нью-Йорке. Самый большой в мире город словно сошел с ума от радости. Люди на улицах плакали, обнимали и целовали друг друга. Громадные толпы танцевали и пели. Какие-то девицы от избытка чувств раздевались донага и голышом вскарабкивались на фонарные столбы. Около сотни тонн конфетти, порванных телетайпных лент и телефонных книг покрыли толстым слоем улицы Манхэттена. На Таймс-сквер и Рокфеллер-плац шли стихийные митинги. Качали беженцев из Европы. По радио передавали французские песни. Духовые оркестры снова и снова исполняли «Марсельезу». Все сходились на том, что война дольше октября не продлится. Во всех отелях появились объявления о приеме заказов на номера, начиная с первого дня мира, и Пег тоже зарезервировала номер в гостинице «Элизе». Находчивые предприниматели принялись за изготовление миллионов праздничных флажков. Все ждали праздника Победы.

Виктор вспомнил Париж в годы оккупации.

Париж всегда Париж. Даже во время четырехлетней ночи оккупации он оставался Парижем. Из-за нехватки электроэнергии погасли яркие рекламы магазинов, сияющие витрины, закрылись почти все театры, кинотеатры и кабаре. Остановились лифты на Эйфелевой башне. Парижане вели полуголодное существование, «чрево Парижа» почти пустовало, но «черный рынок» ломился от самых дорогих яств. И все же, как убедился Кремлев, пробегая в бистро глазами объявления в «Пари суар», по-прежнему пела Эдит Пиаф. В «Елисейском клубе» выступал с эрзац-ковбойскими песнями молодой певец Марселя, любимец кабаре Лазурного берега Ив Монтан. На Пляс Пигаль вовсю работали бордели и вертепы, посещаемые офицерами вермахта. Что-что, а «сладкую жизнь» Парижа комендант города генерал фон Хольтиц не прикрыл. Собственными глазами видел Виктор длинную очередь у кинотеатров, где шли такие боевики, как «Еврей Зюсс», цветной «Барон Мюнхгаузен», «Девушка моей мечты» с Марикой Рокк и «Убийца живет в номере 21».

На лезвии бритвы балансировал великий шансонье и замечательный подпольщик Морис Шевалье. Прежние его поклонники отвернулись от него как от коллаборациониста. И напрасно. Потому что Шевалье вел смертельно опасную игру, в ходе которой он мог легко стать жертвой как патриотов-подпольщиков, так и гестапо. У сорокадвухлетнего шансонье были свои давние счеты с бошами. В 1916 году он сумел, подделав документы, бежать из германского лагеря военнопленных, куда он попал раненым. А во время второй мировой он сам поехал в концентрационный лагерь, чтобы поднять дух своих пленных соотечественников. Он жил в вишистской Франции, и немцы, зная о его любви к еврейке, шантажировали его, заставляли его развлекать их. Подполье разрешало ему делать это — он привозил обратно ценные разведданные. Маску свою он носил так хорошо, что Биби-си объявила его предателем своего народа. Маки пытались даже убить его, но все, к счастью, обошлось, и в освобожденном Париже Морис Шевалье под гром оваций выступал вместе с Марлен Дитрих. А в зрительном зале сидел «освободитель отеля «Риц» Эрнест Хемингуэй…

1-я армия наступала по северной Франции, пересекла бельгийскую границу и в начале сентября взяла Намюр и Аахен. Теперь ей предстояло взломать линию Зигфрида.

Вспоминая свой путь во Франции и Бельгии, Эрик Худ не мог сказать, чтобы он был очень уж трудным. У краутов не хватало сил, чтобы сдержать натиск американских и британских армий. У правого соседа 1-й армии — 3-й армии генерала Джорджа Паттона — был такой поразительный случай. Однажды ночью Люфтваффе бомбили лагерь немецких солдат и офицеров. Военная полиция открыла ворота лагеря и выпустила военнопленных, взяв с них честное слово, что они вернутся в лагерь после налета. И что же? Из тысячи краутов не вернулись только полсотни! Вот до чего дошла деморализация вермахта!

Июнь — июль — август. Такого долгого и жаркого лета не было в его жизни. Эрик чувствовал себя освободителем, но сознавал, что сотни тысяч французских макизаров сами сделали все, что было в человеческих силах, ради своей свободы. Это были союзники, друзья. И таких же людей он встретил в конце лета в Бельгии, когда прорвался туда с 1-й армией в район Урт-Амблев. Его дивизия принимала участие в охвате Льежа с правого фланга. Льеж взяли, по пятам преследуя в беспорядке отступавших краутов, словно забывших вовсе о позиционной войне.

Бельгийский король Леопольд отрекся от престола. Возвратившееся из Лондона эмигрантское правительство во главе с премьером Пьерло провозгласило регентом его младшего брата Шарля. Эрик плохо разбирался в сложной и запутанной политической борьбе, но он не мог одобрить явного и неблагородного стремления эмигрантов, которых поддерживал ставленник Черчилля посол в Брюсселе Нигбел Хьюджессен, прижать героев Сопротивления, по три-четыре года сражавшихся в партизанах или подполье против гитлеровцев. Франтиреры устроили в Брюсселе мирную, невооруженную демонстрацию против разоружения партизанских отрядов. В них стреляли жандармы. Несколько человек было убито, почти сорок ранено. Это поразило Худа до глубины души. В полку говорили, что за беспорядками стоят коммунисты, но ясно было, что приказало жандармам стрелять в народ правительство Пьерло.

Между тем 1-я армия осталась без горючего, без боеприпасов и продовольствия. Не привыкшая к экономии, никогда не знавшая никакой нужды армия вдруг оказалась в тяжелом положении. Во всем винили Монти — это он не смог очистить от краутов антверпенский порт.

Пришлось взять тайм-аут в Арденнах, совсем недалеко остановиться от Рейна, хотя все понимали, что это даст краутам время укрепить Рейн и линию Зигфрида.

На Англию посыпались ракеты «Фау-2». Журнал «Тайм» писал, что, по слухам, немцы лихорадочно готовятся применить ракету «Фау-2» с атомной боеголовкой, которую им, возможно, удастся перебросить и через океан. Но к этим слухам мало кто прислушивался.

Перед высадкой в Нормандии союзные разведки делали все, чтобы убедить абвер и СД, что союзники высадятся не в Нормандии, а в районе Кале, шли на различные хитрости, только бы сбить краутов с толку. Известны случаи, когда союзные разведки забрасывали во Францию своих агентов, которым в Англии внушали мысль, что высадка десанта состоится в… районе Кале. А после того, как агенты попадали в тыл врага, их тайно предавали гестапо! Агентов, в основном французов, подбирали с таким расчетом, чтобы они под пытками говорили о высадке главного десанта в районе Кале, а отвлекающего — в Нормандии. Немцы попались на эту удочку и так и не сняли из района Па-де-Кале свои дивизии, когда началась высадка в Нормандии.

— Но встает вопрос, — взволнованно спрашивал Виктора Эрик, — можно ли было нашим разведкам идти на такие жертвы? Разве не аморально бороться с фашистами их же методами? Значит, цель оправдывает средства. Меня пугает эта готовность предать свои идеалы ради собственных интересов. Стоит платить за победу такой дорогой ценой? Ведь многие американцы вслед за Паттоном говорят сейчас о том, что Америка должна править миром. Но еще в Библии сказано: горе тому, кто завоюет мир, но потеряет Душу!

Слушали какую-то таинственную подпольную немецкую радиостанцию. Некто «Дер шеф» ругал Гитлера и обещал окончательно разделаться с ним в новом году, отомстить за графа фон Штауффенберга, Йорка фон Вартенбурга и других героев 20 июля. Говорил «шеф» как настоящий берлинец, в запасе у него был неистощимый арсенал бранных слов, выражений и окопных сальных острот. Представлялся он «рупором» генеральского заговора против фюрера.

Виктор слышал об этом «шефе» давно. Впервые в эфир он вышел задолго до заговора генералов, когда еще эти генералы в пылу побед и не помышляли о том, чтобы идти против «обожаемого фюрера». «Шеф» и его коллеги переходили с волны на волну, меняли время передач и их участников, уверяли вермахтовцев, что организация заговорщиков крепнет день ото дня, число ее радиостанций растет. Виктор мечтал о связи хотя бы с одним из этих антигитлеровских «золотых фазанов».

(И только после войны он узнал, что «шеф» — это капрал Пауль Зандере, сочинитель детективных романов, — вещал не из Германии, а из английского городка Блечли, где находился крупнейший центр британской радиоразведки, где родилась «Ультра». «Дер Шеф» причинял гестапо и СД куда больше беспокойства, чем англичанам «лорд Хоу-Хоу», бывший член Британского союза фашистов, английский предатель — Уильям Джойс, вещавший на Англию из Берлина. Он был повешен в 1946 году главным палачом Англии Артуром Пьер-Пойнтом.)

— Виктор! — крикнул, вбегая в землянку, Эрик. — Мы дали жару фельдмаршалу Моделю! Может, даже убили его!..

Эрик был необычайно возбужден и весь сиял.

Оказывается, он устроил с ребятами засаду в лесу на восточной дороге, в нескольких километрах от Мейероде. Движение было слабое, шли порожние грузовики. Не спеша прошагал патруль с миноискателями. И вдруг за деревьями мелькнула штабная машина с трехцветным шашечным штандартом фельдмаршала Моделя. Ее сопровождал конвой из шести мотоциклистов, мчавшихся к Мейероде. Было это в половине первого…

— Огонь! — крикнул Эрик и тут же сам ударил из БАРа по фельдмаршальской машине.

Стреляли издалека — с сотни метров. Огонь длился всего несколько секунд. Немцы сразу открыли ответный огонь из автоматов и пулеметов. Эрик клялся, что видел, как задымился мотор, как вдребезги разлетелись боковые стекла у машины фельдмаршала. Пришлось спешно отходить под градом пуль.

— Гранатами, гранатами надо было! — застонал побледневший от волнения Виктор. — Такой случай!.. Я бы себя не пожалел!..

Как обычно, ровно в 13.00 фельдмаршал Модель первым сел за стол и поднял бокал охлажденного мозельского вина. Примеру командующего последовал полковник Темпельгоф, начальник оперативного отдела штаба группы армий «Б». Стол был накрыт на три персоны, но третьего в столовой не было.

Но вот распахнулась дверь. Вошел третий — генерал-лейтенант Ганс Кребс. Он был бледен.

— Извините меня, герр фельдмаршал. Я немного опоздал. Меня обстреляли в вашей машине в семи километрах от Мейероде. Легко ранен мой адъютант барон фон Фрейтаг Лорингофен.

— Успокойтесь, генерал, — фельдмаршал вытер губы белоснежной брабантской салфеткой. — И прикажите прочесать лес.

— Я уже сделал это, экселенц. Приказал устроить облаву на этих обнаглевших партизан. Вашему храброму Фромбеку придется вставить новые стекла в машине и залатать пробоины в капоте.

— Какие тут партизаны, генерал! — улыбнулся фельдмаршал, взглянув на официанта, неслышно вошедшего с серебряной супницей. — Так, вооруженные бродяги. А вот помните, генерал, как нас с вами в сентябре едва не взяли в плен под Арнгемом английские десантники из первой парашютной дивизии?..

— Разве можно такое забыть! — воскликнул Кребс.

Его удивляло, что фельдмаршал часто вспоминает о выброске английского десанта в Голландии. Ведь Модель тогда растерялся, потерял хладнокровие, поддался панике, он был убежден, что англичане прилетели для того, чтобы схватить его, Моделя. Бегство его было столь стремительным, что по дороге у него вывалились вещи из чемодана и пропал неизменный монокль.

Правда, и сам Кребс не проявил должной стойкости: бросил фуражку и ремень с вальтером. А полковник Темпельгоф забыл прихватить секретные штабные карты.

— Зато я устроил томми и сэмми новый Дюнкерк на Рейне, — усмехнулся Модель.

Так вот почему фельдмаршал вновь вспомнил Арнгем. Чтобы похвастаться победой над англо-американцами.

— Так выпьем же за вашу арнгемскую победу, экселенц, по бокалу доброго немецкого вина! — с чувством произнес начальник штаба.

— Надеюсь, мой старый друг, — с улыбкой сказал фельдмаршал Кребсу, до дна осушив бокал, — что вы не забудете об этих победах в ваших мемуарах. А мемуары вы должны написать обязательно. Я, например, наизусть помню ваш захватывающий рассказ о встрече со Сталиным на московском вокзале почти перед самой войной с Россией…

Кребс благодарно посмотрел на фельдмаршала. Что и говорить, судьба бросала его в самую гущу событий. Он был высок ростом, красив, импозантен, не то что этот недоносок Модель. На посольских приемах в Москве Кребс затмевал своей фигурой, облаченной в вермахтовский мундир, сшитый лучшим портным Берлина, всех этих румын, венгров, итальянцев в их опереточной форме. Как исполняющий обязанности военного атташе великой Германии, он одним своим видом, прусской выправкой, щелканьем каблуков нагонял страх божий на кичливых петухов со шпорами и аксельбантами и немыслимыми орденами на пестрых парадных мундирах. Когда он входил в зал вслед за графом фон дер Шуленбургом, послом великогерманского рейха в Москве, все взоры устремлялись на них. Банкеты, приемы, обеды. Ни Кребс, ни Шуленбург не знали, что война вот-вот начнется. Берлин держал их в полном неведении. Шуленбург считал себя сторонником мира с Россией. Представитель гестапо в посольстве фон Вальтер помалкивал, не раз, впрочем, советуя Кребсу активнее заниматься военной разведкой в России.

Это было 13 апреля 1941 года. На Казанский вокзал, где провожали японского министра иностранных дел Иосуке Мацуоку, нежданно приехал Сталин с эскортом. Вел он себя необычайно дружественно и по отношению к японцам, и по отношению к немцам. Графу фон дер Шуленбургу он сказал: «Вы должны все сделать для мира между нами!» Затем Сталин повернулся к Кребсу и сказал ему, хорошо понимавшему по-русски: «Мир, что бы ни случилось!» Да, Сталин желал мира с Германией. Напрасно Гитлер, объявляя России войну, обвинял ее в антигерманских действиях. Сталин закрывал глаза даже на многочисленные германские нарушения советской границы, лишь бы спасти пакт о ненападении…

И теперь генерал-лейтенант Кребс задавал себе крамольный вопрос: «Не было ли роковым вероломство фюрера?»

Войну с Россией они начали с Моделем в звании полковников. Он, Кребс, — блестящим полковником генерального штаба со всеми вытекающими отсюда привилегиями и льготами, а Модель — командиром 3-ей танковой дивизии. Но Модель стремительно обогнал всех. Уже во время битвы под Москвой он командовал 9-й полевой армией, а Кребс стал его начальником штаба. В изнурительных боях в районе Ржева и Вязьмы они вдвоем, Модель и Кребс, спасли 9-ю армию от разгрома. Потом пути их разошлись, но ненадолго: летом 1944 года Кребс служил в Минске начальником штаба группы армий «Центр» у фельдмаршала Эрнста Буша. Потом, когда Красная Армия разгромила эту сильнейшую на Восточном фронте группу армий, в Минск вместо снятого фюрером Буша прибыл Модель.

И все-таки Кребс верил в свою звезду. Даст бог, он еще догонит, а то и обойдет Моделя! Хотя так мало времени остается у «тысячелетнего» рейха. Но, наверное, и в самых смелых своих мечтах не предполагал Ганс Кребс, что через несколько месяцев станет начальником штаба всего вермахта.

— Если не возражаете, экселенц, — сказал за десертом Кребс фельдмаршалу, — я хотел бы послать бутылку этого чудного французского коньяка «Курвуазье» вашему шоферу Фромбеку. Он спас мне сегодня жизнь. Не растерявшись под ураганным огнем, он рванул на полной скорости вперед и вывез меня из-под губительного огня партизан.

— Пожалуй, ему надо дать очередной крест, — согласился Модель. — Не исключено, что эти злоумышленники охотились за мной.

После обеда Модель говорил по телефону с Дитрихом — СС-оберстгруппенфюрер с утра безуспешно штурмовал Бастонь. Любая неудача Дитриха радовала Моделя, но тут он не мог скрыть досаду. Бастонь надо было взять, чтобы смягчить гнев фюрера.

Тем временем фельдмаршал Монтгомери готовил Моделю неприятный сюрприз: помолившись, он отдал приказ своим дивизиям начать тщательно подготовленное им контрнаступление. Его войска должны были ударить с севера на юг, чтобы в районе Хуфалеза встретиться с войсками 3-й армии генерала Паттона. Монти не знал, чего ему больше хотелось: разбить немцев или утереть нос этому янки Паттону. Ему вспомнилось, как этот мужлан, огромный, высоченный, с парой ковбойских кольтов образца чуть не 1856 года, бывшего в ходу на «диком Западе», появился на королевском приеме — не в парадной, а в повседневной форме. И эти глупые кольты в кобурах хлопали его по ляжкам. Верно, он забыл, что ковбои подвязывали свои кобуры к штанам сыромятными ремешками.

— А ведь предки у нас, — сказал тогда Паттон Монти, — были шотландцами, но мои потом поняли, в отличие от Монтгомери, что им мало места на этих островах, ха-ха-ха!..

Отдав приказ, фельдмаршал Монтгомери тут же позвонил полковнику Уордену — своему шефу…

«В моем доме на постой встал адъютант генерала Кребса майор фон Фрейтаг-Лорингофен, на редкость разговорчивый субъект. Он из прибалтийских баронов. Его отец владел большими поместьями под Ригой в Латвии. Революция заставила баронов покинуть Латвию и свои земли, завоеванные семьсот лет назад их предками, рыцарями Тевтонского ордена. В 1939 году Лорингофены получили поместье на польской земле, присоединенной к Восточной Пруссии, под Торном. В разговоре с адъютантом Моделя, который я подслушал, барон сказал, что его дядя, младший брат отца, генерал абвера, достал бомбу для графа Штауффенберга, а после покушения на фюрера покончил с собой. Адъютант Моделя спросил барона, правда ли, что гестапо арестовало его отца. Барон сказал, что отец просидел несколько месяцев в тюрьме Александерплац, но теперь он оправдан и на свободе, живет в Торнском поместье. Майор добавил, что очень беспокоится за отца, так как русские уже у него под боком, а латвийских поместий Лорингофенам теперь не видать как своих ушей.

Этот майор попал вместе с генералом Кребсом на вашу засаду. У него изуродовано лицо. Он говорит, что это ничего, будет похоже на дуэльные шрамы, что украшает мужчину.

В Мейероде продолжаются работы по воздушной маскировке. Почти всякое движение днем запрещено. Но наша группа подготовила ракетчиков на случай бомбежки.

Сообщаю дополнительные данные об охране Мейероде…»

Вечером 4 января группа, возглавляемая Эриком, разбила немецкий грузовик «опель-блиц» километрах в двенадцати от Мейероде, надеясь поживиться продуктами. Но грузовик был битком набит каким-то вонючим порошком. Эрик притащил все еще болеющему Виктору несколько пачек этого порошка.

— Скажи, Виктор, ты не знаешь, что это за порошок у краутов? Написано «Руссланд». Виктор рассмеялся.

— Этот порошок запатентовал доктор Морель, личный врач «Грофаца». Обязателен во всем вермахте. Я сам посыпал им белье и одежду, когда был у власовцев. Сволочь этот Морель — тоже название придумал для своего порошка от вшей: «Руссланд»!

Эрик сразу начал посыпать нары порошком, морить «стебарей» морилкой доктора Мореля.

С елей и сосен в Арденнском лесу осыпался весь снег — от сильной канонады, от сплошного гула взрывающихся авиабомб. Потом полил ледяной дождь, смывая снег и кровь. Но… ни одна бомба не упала на Мейероде.

Под руководством фельдмаршала Моделя его войска отражали контратаки англо-американцев, которые с каждым днем нового года становились все решительнее, особенно у Бастони. Порой туман совершенно закрывал позиции обеих сторон, путал атаки, и тогда бойцы с той и другой стороны слепо били по своим. На скользких дорогах, скованных гололедом, танки давили свои же машины и пушки.

Американцы шли теперь в бой с небывалым ожесточением. Для многих из них война стала вдруг личным, персональным делом — один потерял дружка, другой видел, как крауты дрались из-за трофеев и отрезали у трупов американских парней пальцы с кольцами, как расстреливали пленных, как прикалывали штыками раненых. Всех опалила своим смрадным дыханием настоящая война, и многие задумались впервые о том, какую войну они вели, во имя чего, с кем.

«В Арденнах появился новый джи-ай.

Исчез добродушный, довольно беспечный, беспредельно самоуверенный джи-ай, который знал только одну победу за другой с тех пор, как высадился в Нормандии; который знал, что его всегда хорошо оденут, накормят и поведут в бой… С 16 декабря он имел всего несколько дней той всесокрушающей воздушной поддержки и прикрытия, к которым так привык, его одежда не была морозостойкой, его ноги гнили от окопной болезни, его танки оказались в меньшинстве, сплошь и рядом его машины выходили из строя вследствие холода, снега и труднопроходимой местности.

Он узнал холод и голод… Он только что пережил унизительную серию отступательных боев. Он узнал вкус поражения.

Но он усвоил горькие уроки, которые уже начали приносить плоды. В этой первой значительной зимней битве, которую вели американцы, он узнал, что раненые быстрее умирают на морозе. Он узнал за эти несколько недель, что холод — это враг жизни и с ним надо бороться… Следовало несильно растирать замерзшие пальцы, уши, нос, чтобы восстановить кровообращение. Растирать тело снегом — опасно, это часто приводило к гангрене… Они научились тому, о чем всегда знали бродяги и люди периода депрессии, — что бумага прекрасный изолятор. Несколько листов газеты, обернутых вокруг груди меж двух рубашек, служили буфером против самого свирепого ветра. Жевать снег можно было только в очень небольших дозах, иначе простуживался желудок. Танкисты убедились, что их большой друг кальвадос превращался в большого врага на морозе. Потому что алкоголь выгонял тепло из тела наружу, что вело к смертельному обморожению.

Они узнали, что схваченный холодом металл запотевает, когда оружие вносят в теплое помещение, и быстро замерзает, когда его выносят наружу, поэтому все оружие и боеприпасы надо оставлять снаружи, укрыв от снега.

Они учились и большим урокам войны. Красить в белый цвет танки, чтобы они сливались со снегом, надевать белые плащи…

Но самой великой науке их научил враг — науке ненависти. Слухи о зверских казнях в Мальмеди, об убийстве мирных жителей в Ставлоте, Труа-Понне и Банде передавались из уст в уста, из части в часть. До Арденн джи-ай вел цивилизованную войну. Теперь он учился убивать врага без жалости и сожаления…»

Науке ненависти учился и Эрик. Есть отвратительная ненависть — расовая, национальная, религиозная. Но есть ненависть святая — ненависть солдата правого дела к палачу и убийце, насильнику и фашисту. Большой путь прошел Эрик в Арденнах. Когда он слышал о бомбежках мирного Мальмеди американской авиацией, о случаях, когда свои же войска стреляли друг в друга, он кипел негодованием и повторял одно и то же слово: «Снафу! Снафу!»

Виктор хотел вначале сам докопаться до значения этого слова. Но у него ничего не получилось, и он попросил Эрика объяснить его значение.

— Понимаешь, это наш военный сленг. Жаргон. Когда джи-ай хочет с возмущением сказать: «Ну вот! Опять наше обычное американское армейское безобразие и разгильдяйство!» — он говорит просто и коротко: «Снафу!» А пошло это слово от одного понятия в армейской кодовой таблице: «Снафу» — это первые буквы фразы «Ситуация нормальная полностью нарушена». Впервые этот акроним употребили в нашей армейской газете «Звезды и полосы», где печатались серии комиксов. Главным героем их является армейский тип по имени — ты догадался — снафу! Бомбят своих — снафу! Бьют своих — снафу! Подозревают своих в измене, в шпионаже — снафу! Тебе нужен пример? Все, что творится в Арденнах, — сплошное снафу!

Это словечко Виктору Кремлеву суждено было запомнить на всю жизнь.

Из записи в дневнике от 4 января 1945 года: «Мы еще можем проиграть эту войну».

Его звали Юрген Ламмерс, и он был почти полным антиподом Виктора — ровесник, выпускник филологического института в Берлине, он специализировался на английском языке, получил звание лейтенанта, попал в разведку, только в разведку эфира. Он ехал в штаб Моделя со сводкой радиоперехвата из Дивизиона особого назначения, расположенного в Кроненбурге. По собственному почину, зная влечение Виктора к «языкам», Эрик перехватил его близ лесной дороги, где он спасался от бомбежек.

Больной Виктор допрашивал «языка», лежа на нарах. И этот «язык» оказался весьма словоохотливым. Вообще из тринадцати «языков», которых приходилось допрашивать Виктору, лишь один считал, что молчание — золото, а прощаясь с жизнью, крикнул «Хайль Гитлер», все остальные были и сговорчивее, и разговорчивее — не то что два-три года назад. С некоторыми даже было приятно побеседовать. Но почти все они знали обидно мало. Это полковой или дивизионный разведчик довольствуется сведениями в масштабе полка или дивизии. Разведчику калибра Виктора требовалось, чтобы «язык» имел не «кочку» зрения, а точку зрения, то есть видел дальше своего носа.

«Слухач» Ламмерс, благодаря служебному положению и секретной работе, многое рассказал Виктору. В своем дивизионе он переводил перехваченные и расшифрованные тексты, регистрировал их, составлял сводки радиоперехвата.

Набивая себе цену, он выкладывал:

— Американцы беспечны до изумления. Они понятия не имеют о радиодисциплине, не говоря уже о радиомолчании, целиком полагаются на примитивные переговорные таблицы и на жаргон. Мы подслушиваем все рации джи-ай, установили дислокацию всех их штабов и частей. Американцы наивно верят, что мы не понимаем их военный сленг, а у нас имеются кадры работников, подолгу живших в США и прекрасно знающих этот сленг. Некоторые служили в американской армии. Мне известна одна тайна: еще до этой кампании в Арденнах мы подслушивали и разговоры американской армии на маневрах в Луизиане и Теннесси, хотя там они пользовались маломощными рациями ближнего действия. Дело в том, что ионизированные частицы в стратосфере отражаются от слоя Хэвисайда. Благодаря радиоперехвату, мы следили за перебросками американских войск в Англию перед высадкой в Нормандию. В Арденнах мы смогли засечь почти все артиллерийские дивизионы и батареи, вплоть до отдельных орудий, поскольку сами выходили клэром в эфир.

Поскольку разговор шел не по-немецки, а по-английски, слушавший их Эрик взволнованно спросил:

— Скажите, а артиллерию сто шестой пехотной дивизии вы тоже засекли?

— Разумеется, — ответил Ламмерс.

— Великий боже! — прошептал Эрик.

Теперь он понял, почему его дивизион был так быстро разгромлен и почему ему удалось так долго продержаться со своим орудием номер четыре, которое было передвинуто им в последнюю минуту перед тем, как крауты пошли в наступление.

— Нам известно из допроса американских пленных, что их поражала точность нашей стрельбы и некоторые командиры посылали солдат в свой тыл, чтобы искать вражеских наводчиков. Но артиллерийские наводчики в вашем тылу были нам, как правило, не нужны, потому что мы все знали о вашей артиллерии из радиоперехвата. Это особенно важно сейчас, когда у нас осталось мало самолетов-разведчиков, да и зачем рисковать этими самолетами для обнаружения целей! Благодаря успехам радиоразведки мы смогли накрыть в первый же день штабы и другие важнейшие объекты…

— Ну как? — спросил Эрик Виктора после допроса, — Интересные сведения?

— Самое интересное, — с лукавой улыбкой ответил Виктор, — что вы, американцы, оказывается, большие аккуратисты по части рытья отхожих мест — немецкая фоторазведка по количеству отрытых вами уборных с точностью до отделения определяла численность живой силы!

Эрик долго хохотал, пока не сообразил, что дело-то вовсе не шуточное.

Все эти первые дни нового, 1945 года Виктор, борясь с проклятой хворью, слушал работавший от аккумулятора радиоприемник, настраиваясь в основном на американские радиостанции в Европе. Встреча с Эриком показала ему, как плохо он знает Америку и американцев, и он стремился поскорее восполнить пробелы в своем образовании, уже сознавая, что многое, очень многое в послевоенном мире будет зависеть от отношений между двумя великими державами.

Отзвук арденнского побоища он улавливал во множестве сообщений. Впервые за всю войну армия США объявила о призыве юношей моложе девятнадцати лет и мужчин старше двадцати шести. Число призывников также увеличивалось. Снова вводились ограничения в производстве товаров массового потребления. Строже применялась карточная система. Адмирал Эрнест Кинг, главнокомандующий ВМФ США, мрачно предсказывал, что война с Германией протянется по меньшей мере до 1946 года. Число убитых и раненых на войне американцев составляло уже около 60 тысяч человек. Военные стратеги США предупреждали против неоправданного оптимизма, пугали слухами о подготовке сотен тысяч немцев-фанатиков для партизанской борьбы в системе «Вервольф», уверяли, что нацисты будут еще долго сражаться в неприступном «Альпийском редуте». В Нью-Йорке и Филадельфии народ возмущался тем, что по радио рекламируют похоронные бюро, сведения о них передавались сразу после передачи невеселых сообщений с Арденнского фронта: «Никогда не знаешь, когда твой дом посетит несчастье. Готовьтесь сегодня! Покупайте семейные участки на лучших кладбищах!..»

Но в целом жизнь в Штатах оставалась удивительно мирной, несмотря на «огороды победы» и животноводческие фермы в городах, на 60 тысяч добровольцев гражданской обороны и сбор бумаги и другого утиля силами школьников. Американки жаловались, что нейлоновые чулки стоят целых пять долларов на «черном рынке» (из нейлона шили парашюты), красили ноги специальной краской. Мужчины заявляли протест, уверяя, что крашеные ноги пачкают им брюки. Ссылаясь на нехватку тканей, модельеры, заручившись поддержкой молодых женщин, вводили «голокожий стиль» — юбки на четыре дюйма выше колен, обнаженные спины и руки, рискованные декольте, купальники, умещавшиеся в спичечном коробке. Дамы Америки, оказывается, с нетерпением ждали освобождения Франции, чтобы наконец-то, впервые с 1940 года, ознакомиться с последним криком парижской моды. Еще до вторжения многие из них раздобыли контрабандой парижские журналы мод и с ужасом увидели, что парижанки, и не думая об экономии военного времени, шили себе с неизменным шиком самые экстравагантные платья! Нью-

Йоркские модельеры и кутурье решили, что журналы эти явно предназначены для коллаборационисток или же они подкинуты нацистами-пропагандистами с целью дезинформации. Пусть, мол, американки подрывают свое моральное состояние, тоскуя о запрещенных военным законом модах. Коварный трюк нацистских гроссмейстеров психологической войны был своевременно разоблачен. Но когда Париж освободили, американки убедились, что журналы мод не врали.

Много говорилось о трудностях военного времени. Почти начисто перевелась домашняя прислуга. Позакрывались многие прачечные. Американкам среднего

класса-о ужас! — впервые пришлось стирать белье дома. Отели и мотели в

городах-курортах были переполнены. На бега нельзя было достать билет. Стремясь сгладить нехватку бензина, правительство выпустило плакат: «Ходите пешком — будете красивыми!» Не зная, куда девать деньги, разбогатевшие подрядчики скупали картины американских авангардистов и беженцев из Парижа — Шагала, Дали, Леже, Эрнста, Липшица, Бретона…

На Бродвее платили бешеные деньги за спектакли «Спокойной ночи, дамы!». Этот бурлеск был основан на старом фарсе 20-х годов — «Женский вечер в турецкой бане» — и сильно походил на стриптиз. Но там же, на Бродвее, давали и «Отелло». Самой популярной книгой 1944 года была «Навсегда Эмбер» Катрины Уинзор — история сексуальных похождений девицы времен Карла II. Об этой книге Хемингуэй сказал, что он никогда не знал, что за столь малые деньги можно купить столько дерьма. В кинотеатрах на 42-й улице показывали фильм по известному роману самого Хемингуэя «По ком звонит колокол», из которого, по признанию режиссера, были тщательно изъяты все раздражающие моменты. Почти все «академические» премии Голливуда достались в 1944 году фильму с участием Бинга Кросби.

Но лавры Бинга украл почти целиком молодой Фрэнк Синатра — самый популярный кумир Америки после Линдберга и Рудольфа Валентине. Выступления его сопровождались массовой истерией. Кумиром чуть меньшего калибра, взамен без вести пропавшего Глена Миллера, стал джазист Гарри Джеймс. Молодежь отплясывала под его темпераментную музыку «джиттербаг» до полного физического и нервного истощения.

Цензура во главе с офисом Хейза вела упорные арьергардные бои на голливудском фронте. Хейзу удалось наложить запрет на чересчур тесные свитеры на экранах страны, но повсюду в армии джи-ай вывешивали фотографии грудастенькой Джейн Рассел. После судебных процессов Чаплина в Голливуде судился бесшабашный Эррол Флинн, герой таких кинобоевиков, как «Капитан Блад» и «Робин Гуд». Он умудрился соблазнить и оставить с ребенком продавщицу сигарет в зале ожидания лос-анджелесского суда. ФБР подозревало 35-летнего Флинна в том, что он немецкий шпион. В Голливуде, смеясь, говорили, что будуарные похождения и съемки не оставляют ему времени на шпионаж. ФБР занималось также делом кинозвезды Хедди Ламар — поступили доносы, что в своем родном городе — Вене — она участвовала в оргиях с Гитлером и Муссолини.

Среди военных американских фильмов Эрик на первое место ставил «Касабланку».

— Мой любимый актер — Хемфри Богарт. Ты, конечно, знаешь, видел его? Хэмфри Богарта?

— Никогда. Звуковые американские фильмы у нас редко показывали. Помню лишь «Большой вальс», «Сто мужчин и одну девушку», «Новые времена» и «Огни большого города» Чаплина… — Виктор помолчал, задумавшись. — Очень грустно становится, когда подумаешь, что нам с тобой, быть может, не суждено больше увидеть ни одного фильма. Но нет, я не верю, что у краутов отлита пуля с моим именем!..

Америка зачитывалась комиксами о «супермене», хотя воевала против арийских юберменшей. Дефицитную бумагу Америка тратила не столько на комиксы и прочие печатные издания (100 тысяч тонн в год), сколько на рекламу (миллион тонн). Настал золотой век рекламы, хотя телевидение еще не ворвалось в быт, в американский образ жизни.

Один военный репортер протестовал против выселения по приказу военного министерства военных инвалидов и раненых из Палм Бич, штат Флорида, в пустынный штат Индиана вследствие жалоб владельцев отелей, землевладельцев и богатых граждан, считавших, что наличие калек и увечных в городе-курорте портит вид курорта и лишает их законных прибылей.

После трех лет «военных ограничений» американцы, разбогатев, потянулись к прежней жизни. Пресса назвала национальной героиней одну женщину, которая в ответ на плохой сервис в ресторане в Кембридже, штат Массачуссетс, перебила все тарелки, услышав стандартное оправдание официанта: «Война!»

И вдруг как взрыв секретной бомбы Гитлера — Арденны! Администрация, считая аморальным всеобщее веселье, когда в Арденнах тысячами гибли сыновья Америки, приняла ряд мер: был введен комендантский час для ночных клубов, бурлесков, дансингов, баров и ресторанов, все злачные места стали закрываться в полночь. Но тут посыпались протесты со всех сторон — жаловались военнослужащие-отпускники, профсоюзы. Мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла-Гардиа пытался продлить веселье на час. Пришлось вмешаться самому президенту. Мэр подчинился. Но, словно в «ревущие двадцатые годы», как грибы после дождя появились нелегальные «забегаловки», крепла мафия…

Сенатор Джеральд Най, республиканец и в прошлом непримиримый изоляционист, заявил, что Германия, как суверенное государство, должна иметь свободу выбора: если она пожелает после поражения остаться нацистской, пусть таковой и остается.

Джон Фостер Даллес, международный адвокат Уолл-стрита, высказывался в пользу поддержания послевоенного мира силами США как международного жандарма.

Американское радио с глухой тревогой говорило о перспективах мирного времени. Куда денутся пятнадцать миллионов рабочих, занятых сейчас в военной промышленности, при переводе индустрии на мирные рельсы? Один обозреватель жаловался, что уже сейчас, в начале 1945 года, десятки и сотни тысяч рабочих, несмотря на жалобы военных подрядчиков, расстаются с работой на военных предприятиях, чтобы перейти на постоянную, пусть и менее высоко оплачиваемую мирную работу. Более чем вдвое вырос доход среднего американца за годы войны, но что ждет его с приходом мира? Страх капиталистов перед миром вызвал падение акций на бирже. Куда пойдет Америка? Что хорошо для «Дженерал моторс» — хорошо для Америки! Уэндел Уилки звал к дружбе с Советским Союзом, к широкой демократии, к борьбе с расизмом. А Уолтер Липпман призывал военнопромышленный комплекс и перепуганного обывателя к империалистическому наступлению, к завоеванию мирового господства, к политике блоков, к сохранению и увеличению военной силы Соединенных Штатов.

Куда, за кем пойдет Америка?..

Слушал Виктор и Берлин.

Странное дело — вначале Берлин кричал о победах, теперь — лишь о поражениях, нанесенных врагу: сбиты эскадрильи самолетов союзников, уничтожены дивизии «жидо-монголо-большевиков».

«Говорит Ганс Фриче! Пусть весь мир ищет на картах Арденны! В Арденнах мы начали громить наших западных врагов, там мы и довершим их разгром!.. Веря непоколебимо и беззаветно в нашего гениального вождя Адольфа Гитлера, мы спасем родину, свободу, отечество и жизненное пространство для великого германского народа!..» «Гитлерюгенд! Выкати грудь, подними лоб навстречу солнцу и пулям врага! Вперед — мы смехом встречаем смерть!..» «ПОБЕДА ДОСТАЕТСЯ СИЛЬНЕЙШИМ!

А сильнейшие — это мы!.. Сопротивление бельгийских и прочих так называемых партизан будет сломлено грозным порывом тевтонского бешенства, который откликнется в далеких поколениях неполноценных рас!.. С нами бог!..

Солдат вермахта так же вечен, как солнце, луна и немецкий дуб!.. Ни шагу назад, вперед, камрад солдат!..

Евреи никогда не пахали землю!.. Хайль дер фюрер!..

Чувство вины и раскаяния чуждо сильной арийской личности!.. Кровь, кровь, кровь — пусть льется кровь потоком, плевать нам на свободу!.. Мы славим господа бога и канцлера Адольфа Гитлера, ибо знаем, что только он, создав «Новый порядок», обеспечит нам вечный мир и жизненное пространство для нашего народа!.. Только фюрер заставил нас слиться с жизнью животных, растений, самой земли!.. Да, мы убивали на этой войне — ради нашего народа, нашей молодежи, нашего будущего!.. На кону сейчас — наша свобода и честь, немецкая душа, ее внутренняя субстанция!.. Дети и женщины! Все на врага!..

Мы доказали под Москвой, Сталинградом и Эль-Аламейном, что мы — высшая раса в Европе, во всем мире! Восточные жидо-комиссары и западные плутократы будут сокрушены!.. Умереть в бою — значит стать бессмертным в памяти фатерланда!.. Нашему поколению будут завидовать потомки и через тысячу лет… Верный фюреру и фатерланду, храня верность воинской присяге…

Во имя народа и рейха!.. Чурайтесь безродных интеллектуалов марксистско-еврейской субстанции!.. От еврея одна вонь, а вонь отравляет воздух!.. Когда-нибудь наши враги скажут нам спасибо за то, что мы расправились с европейским еврейством!.. А если мы что-то и недоделали, то только по их вине!.. Так поклянемся же остаться немцами до конца!.. Хайль дер фюрер!..»

— Просто уши вянут! — заключил Виктор. — А вот идея! Ребята! Как бы нам наладить подслушивание разговоров Моделя по телефону!…

Нейлоновый купол парашюта запутался в кроне громадной арденнской сосны. Пилот «черной вдовы» — ночного истребителя, сбитого метким огнем 88-миллиметрового орудия, стоявшего на опушке леса близ Мейероде, висел в нескольких метрах от голого ствола сосны. Перерезать тугие стропы? Но он висит слишком высоко — до земли не меньше тридцати футов. Грохнешься, ноги переломаешь. В Арденнском лесу догорали обломки «черной вдовы» — «Пи-61», самого лучшего и мощного из американских истребителей, конструкции и фирмы Джона Нортропа… Кругом было тихо. Эскадрилья улетела обратно в Реймс. Лес замер в предвечерней тишине. Сверху сыпала ледяная морось. Похоже, что ночью прихватит мороз. Неужели ему суждено погибнуть в этом лесу? К утру он замерзнет — это как пить дать.

Он плотнее застегнул «молнию» коричневой кожаной куртки на меху. Чересчур легка куртка, не спасет она его. Дело, кажется, швах. До своих на самолете совсем недалеко, а пешком по вражьему тылу? Миль, пожалуй, пятьдесят по прямой. А тут горы, ущелья… Никогда не верил он, что такое может случиться с ним. Замерзнет, как индюшка в морозильнике! Будь они прокляты, эти Арденны! Черт бы побрал этот Сен-Вит, но разведка донесла, что в городке остановилась танковая колонна, а он разглядел при свете своих ракет, пока его не отогнали зенитным огнем, одни лишь развалины…

Что, если здесь, в лесу, появятся крауты? Он достал свой «смит-вессон» из кобуры, взвел курок и, покрутив в руках, сунул обратно в кобуру, но не застегнул ее. Он не знал еще, как поступит, если придут немцы. Неужели выход один — палить трассирующими, привлечь краутов, сдаться им в плен…

Промозглый ветер, гулявший под кронами мачтовых сосен, чуть покачивал его на стропах. А что, если раскачаться и как-нибудь ухватиться за ствол? Он начал раскачиваться, но наверху грозно затрещали сучья. Нет, брякнуться с такой высоты он не рискнет.

Виски! Ведь у него целая фляжка бурбонского! Быть может, гнали это виски из кукурузы его родного штата!.. Надо растянуть ее до утра…

На рассвете пилота «черной вдовы» сняли с сосны крестьяне из ближайшей деревни. Они заметили, что летчик спустился в лес. Не побоявшись полицейского часа, за нарушение которого им грозил расстрел, трое пожилых валлонцев с топорами и веревками всю ночь искали его в лесу. Но только после позднего январского рассвета заметил его один из валлонцев. Он висел, как привидение, весь запорошенный снегом. Самый крепкий из валлонцев разулся, скинул куртку и, рискуя сорваться, кое-как взобрался вверх по толстому стволу. Дальше все шло как по маслу. Валлонец-верхолаз бросил полуживому американцу веревку, подтянул его к дереву, обвязал веревкой ствол дерева и спустил летчика на веревке вниз, где его подхватили крепкие и надежные руки друзей.

Американец полез в карман и вытащил большой шелковый платок с надписями под звездно-полосатым флагом на немецком, французском, голландском, фламандском и валлонском языках. Старший из валлонцев прочитал вполголоса, опасливо озираясь: «Я гражданин США. Я не говорю на вашем языке. Пожалуйста, помогите мне спастись… Мое правительство вознаградит вас!..»

Но по лицам валлонцев летчик понял, что им не надо никакой награды, что они готовы спасти его даже ценой своей жизни, что они — его союзники и друзья. И по обмороженным щекам американца покатились крупные горячие слезы — слезы невыносимого облегчения и сердечной благодарности.

А через несколько часов в дверь землянки постучали: ди-ди-ди-да! И в землянку ввалился Эрик со своей интернациональной командой. Возвращаясь с засады на шоссе, они встретили в лесу поджидавших их крестьян с американским летчиком.

— В нашем полку прибыло! — радовался вместе со всеми Король. — Мировой малый! Прыгнул ночью с «черной вдовы», когда она распустила огненный хвост. Всю ночь на сосне провисел, но сдаваться не собирался! Он немного обморозился — надо ему у Алоиза гусиного жира достать. Молодцы валлонцы! Двое в отряд просятся!.. У третьего — дети, но он готов нам сведения давать. Говорят, где-то тут, в деревне, прячутся двое англичан-летчиков, их тоже сбили. Пока немцы не накрыли, надо взять их в наш интернациональный отряд.

Кривой Карл, раздобыв где-то лыжи, уехал по одному ему известному адресу в поисках специалиста, который, по его уверению, не раз подслушивал телефонные разговоры немцев, подключая специальный дешифрователь к телефонным кабелям. Но к утру он вернулся с плохими вестями: этот специалист эвакуировался вслед за американцами.

Под вечер в прояснившемся январском небе появились вдруг, словно пришельцы с иных планет, два реактивных самолета: немецкий «Ме-262» и английский «метеор», который Виктор Кремлев видел впервые. У обоих самолетов из реактивных двигателей вырывались огонь и черный дым, и при первом взгляде казалось, что самолеты горят. С адским ревом и грохотом они нападали друг на друга — самолет с черными крестами и свастикой и самолет с тремя разноцветными кругами — красным, белым и синим, неуклюже бросались во все стороны, трещали пулеметами.

— Дьявольское зрелище! — проговорил, дрожа от волнения, Эрик Худ. — Словно ведьмы на ракетных помелах! Вот оно — лицо будущей войны! Выходит, англичан обогнали немцы…

— Нет, — поправил его разведчик, — англичане на месяц раньше бросили в бой свой первый «метеор». Еще в июле прошлого года они использовали его против самолетов-снарядов «Фау-1». Немцы обогнали англичан в серийном выпуске этих новых самолетов, — как ты говоришь, самолетов будущей войны, упаси нас от нее господь!

Виктор не мог не вспомнить, как охотился он за каждой крохой информации о «Ме-262». СД поручила ему помогать гестаповцу-цензору в редакции власовского органа «Доброволец». Разумеется, он проявлял повышенный интерес к секретным сведениям, отмеченным синим карандашом цензора. Цензор любил похвастать, что он владеет совершенно секретной информацией.

— Первым испытал этот самолет, — доверительно сообщил он Кремлеву, — наш лучший летчик-испытатель Фриц Вендель, работающий на профессора Вилли Мессершмитта. Полет продолжался всего двенадцать минут, но Вендель поставил новый мировой рекорд скорости: что-то около семисот пятидесяти километров в час! Двадцать шестого ноября сорок второго года этот самолет-истребитель показали Гитлеру, который был удручен тогда воздушными налетами англичан на Германию. Он приказал переделать истребитель в бомбардировщик, чтобы отомстить Англии и покарать ее. Потянулась работа по перекройке истребителя. Пришлось повесить на него добавочные баки с горючим. Долго ломали голову над бомбовым прицелом для сверхскоростной машины, но так толком ничего и не придумали. Наконец фюрер понял, что дальше тянуть нельзя, и велел вернуться к истребительному варианту.

Весь этот штабной материал Кремлев передал шифрорадиограммой Директору в Центр. Ответа никакого не получил. Запросов по реактивной авиации тоже. Решил, что опять опоздал, что Центр давно получил эти сведения от других, более расторопных разведчиков.

Увы, такое случается довольно часто — разведчик, как говорится, костьми ложится, чтобы добыть важные сведения, а потом оказывается, что эти данные нужны Центру как прошлогодний снег. И ничего тут не поделаешь.

— Странно, — задумчиво произнес Худ, — что в небе не видно наших реактивных самолетов. И про ваши тоже ничего не слышно. Неужели мы отстаем в развитии военной авиации?

— Думаю, — поразмыслив, высказался Кремлев, — что наши сейчас ставят на испытание самолеты. Смотри, смотри! Англичанин струсил, повернул обратно в Англию!..

Значит, горючее у него кончается, — великодушно решил Худ.

Посланный в разведку одноглазый Карл неожиданно вернулся не один, а с высоким незнакомцем с тонкими усиками и завязанными под беретом глазами.

— Знакомьтесь! — весело проговорил Карл, снимая с незнакомца повязку. — Луи Шаброль по кличке д'Артаньян — командир французского партизанского отряда в Арденнах, наш южный сосед.

— Капрал Шаброль к вашим услугам! — лихо козырнул француз. — Бежал с семью военнопленными из лагеря под Бонном в ночь на пятнадцатое декабря. Вслед за перешедшими в наступление бошами пришли в эти бельгийские леса. Подобрав кое-какое оружие, решили создать партизанский отряд из бывших солдат бывшей французской армии. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Лучше быть партизанами одиннадцатого часа, чем вовсе не быть партизанами. Помогите, ребята, оружием, боеприпасами — Карл говорит, что у вас тут уйма американского оружия валяется в лесах, среди кустов растут автоматы и пулеметы, а на деревьях — патроны и гранаты. Взамен можем подбросить мороженую конину и «фанту» в неограниченном количестве.

Француза накормили с дороги, забросали вопросами. Пока отряду д'Артаньяна нечем было особо похвастать: несколько раз обстреляли бошей, захватили, устроив перед Новым годом засаду, грузовой «опель», весь загруженный ящиками с бутылками. Обрадовались — думали, вино, а в ящиках оказалась одна немецкая «фанта». Капрал принес с собой две бутылки для пробы. Вот они, пожалуйста! Рации, разумеется, у французов и в помине не было. Жили они в шалаше, на семи ветрах, грелись у костра.

Теперь француз спрашивал, а отвечали хозяева Буллингенского леса. У французов не было даже радиоприемника, они ничего не знали о положении на фронте. В деревнях ходили разные слухи.

Допив чай, француз попросил принять их семерку в отряд, но Эрик, поразмыслив, сказал:

— Пока действуйте отдельно. Мы вам поможем чем можем: оружием, боеприпасами. Сами видите, землянка у нас битком набита. Конечно, можно новую вырыть, но на это уйдет минимум три-четыре дня, а за это время наши, пожалуй, вернутся. Да и с точки зрения тактики нет смысла объединяться. У нас тут назревают облавы.

— Кое-кто у нас, — нахмурившись, сказал Шаброль, — агитирует за то, чтобы перейти фронт, вернуться во Францию, а я им говорю, что четыре года ждал в плену, мечтал, что убью хоть одного боша, а мы пока ухлопали всего только троих и, быть может, нескольких ранили. С таким боевым счетом стыдно землякам на глаза показываться. Эта заварушка в Арденнах, говорю я своим, для нас, «хефтлингов», манна небесная!.. До нас, когда мы были в Германии, доходили слухи, будто макизары чудеса творили, но толком мы ничего не знаем…

Капралу наперебой стали рассказывать о подвигах французских партизан. Виктор, Карл, Эрик — всем им было что рассказать.

— Один франтирер из Компьенского леса, — вспоминал Карл, — охотился за самим фельдмаршалом Роммелем. Это было в середине июля. Как раз тогда получили новенькую пластиковую взрывчатку из Лондона и магнитные мины в черных бакелитовых чехлах. Ставь их хоть на час, хоть на три. Франтиреры заминировали полотно под Монбельяром. Личный поезд Роммеля должен был свалиться под откос прямо в речку. И надо же было так случиться, что ребята чересчур много болтали, о поезде Роммеля услышали английские агенты, вызвали бомбардировщиков, поезд спрятался в тоннеле, а Роммель умчался на машине!.. Потом они пытались в прошлом году убить в Париже самого Рейле — шефа контрразведки абвера, чей штаб находился в отеле «Лютеция». Опять сорвалось…

— Да что ты ему рассказываешь про неудачные операции! — прервал его Эрик. — Нам пленные крауты с ужасом рассказывали, что у них творили в тылу маки! Они почти все дороги перекрыли! Бронепоезда захватывали! Давали нам полные и точные сведения о краутах, первыми освободили Париж!

— Верно! — поддержал его начальник штаба. — Во всей Франции тогда говорили о взрыве на электростанции в Ларжантье, из-за которого фрицам пришлось приостановить производство алюминия для самолетной промышленности, о выходе из строя железнодорожной линии Гренобль — Лион. А ведь начинали с мелких делишек: подсыпали сахар в бензин, песок — в мотор, перерезали телефонный кабель.

— Значит, не сдалась Франция! — со слезами на глазах произнес капрал Шаброль.

— Патриоты вашей страны спасли национальную честь Франции, — торжественно заверил Эрик французского партизана. — В Нормандии нас было сначала мало, и немцы могли бы утопить нас в море как котят, но ваши франтиреры, ваши макизары задержали минимум на двое суток подброску германских дивизий, пока мы не утвердились на плацдарме. Некоторые дивизии краутов запоздали на десять дней. Другие вообще не прибыли в Нормандию. Можно смело сказать, что нас спасли русские своим наступлением и французы своими партизанскими действиями.

Через много лет Виктор будет вспоминать эти слова Эрика Худа, когда узнает, что и генерал Эйзенхауэр, не доверявший в начале войны ни русским, ни французам, скажет то же самое. И прибавит, что «действия Сопротивления во Франции укоротили войну на девять месяцев».

— Я слышал, — начал Карл, — как в Альпах партизаны с помощью взрывчатки обрушивали тонны снега на головы бошей, целые колонны гибли в снежной ловушке.

— Нельзя забывать, — сказал Виктор, — что на сторону партизан с первых дней высадки в Нормандии стали перебегать тысячи «фрайвиллиге» — власовцы и легионеры. Им давали возможность искупить вину и посылали их на самые опасные задания.

— Французы и мы называли их всех «монголами», — усмехнулся Карл. — Пока они не смывали позор кровью, мы относились к ним не лучше, чем к собственным предателям. Но надо отдать им должное — многие из них сдавались в плен и шли на любое задание…

— Крауты совсем озверели, — перебил его Эрик. — В партизанских районах они совершали карательные налеты и гнали впереди себя женщин-француженок и их детей. Вот когда я понял, что такое нацисты!

Что такое фашисты, Виктор знал давно. Последний раз он столкнулся с ними в районе Веркора в конце июля. Тамошняя трагедия напоминала варшавскую. Безответственные призывы к восстанию привели к полному уничтожению всех патриотов, оказавшихся без необходимых средств для обороны. Генерал Штудент выбросил своих парашютистов-десантников на плоскогорье под Веркор. Помощь повстанцам не приходила. Да она и не планировалась союзниками. Батальон власовцев на глазах Виктора помогал эсэсовцам добивать повстанцев. Как и в Варшаве, иные власовцы старались жестокостью перещеголять СС.

Согласно приказу Рундштедта, все французские партизаны объявлялись вне закона, поскольку франко-германское соглашение о перемирии 1940 года запрещало любые враждебные действия французов против вермахта.

— А все-таки, несмотря ни на что, хорошее было время, — неожиданно изрек Карл. — Всю жизнь будем вспоминать мы эту войну. А что? Когда я взорвал под Льежем пилон высоковольтной линии — триста тысяч вольт! — я понял, что жил недаром на этой земле!

Эрик отвел в сторону Виктора:

— Слушай, начальник штаба! Давай отдадим д'Артаньяну винтовки и карабины…

— Ты же говорил, что это оружие ни к черту не годится! — возмутился Виктор. — Опять, значит, на тебе, боже, что нам негоже?!

— О'кей, о'кей! — устыдился Эрик. — Подкинем один ЛМГ, пару БАРов, термитных гранат…

— Ох и прижимист дядя Сэм! — засмеялся Виктор.

Перед сном Виктор поспорил с Эриком: чьи летчики лучше? В первое время они постоянно спорили. Увидят, например, самолет в небе, и сразу же вспыхивает спор: чьи самолеты лучше? Чьи летчики лучше? Заводились с пол-оборота. Почти всегда оставались при своем мнении. Подчас дулись после спора. Но до кулаков дело не доходило. Потом, притеревшись друг к другу, стали терпимее. Последний крупный спор был из-за летчиков.

Эрик стоял на том, что американские летчики, танкисты и вообще все американцы, которые «рождаются с гаечным ключом в руке», лучшие, а русские только недавно сели на американские автомашины и трактора, не говоря уж о самолетах. Кремлев же доказывал, что и самолеты и танки советские намного лучше американских, и летчики тоже.

— Эй, начальники! — заворчал Айдахо Джо. — Дайте хоть спокойно поспать христолюбивому воинству!

Часто будет Кремлев вспоминать этот спор, когда после войны узнает, что первый американский ас на Тихоокеанском театре военных действий Ричард Бонг сбил сорок японских самолетов, а первый ас Европейского театра Роберт С. Джонсон закончил войну со счетом двадцать семь сбитых немецких самолетов. А наш Александр Покрышкин сбил пятьдесят девять! А Иван Кожедуб, ровесник Джонсона, двенадцатикратный ас, нащелкал шестьдесят два! Больше половины авиагруппы Люфтваффе! То есть почти в два с половиной раза больше, чем Джонсон.

Полковник Уордек, развалясь в кресле и попыхивая непременной сигарой, молча, насупившись, слушал пятидесятилетнего генерал-лейтенанта сэра Брайана Хоррокса, командующего 30-м корпусом армии его величества. Генерал рассказал о недавнем налете германской авиации, об опасных прорывах немцев в Арденнах. Он волновался и потел, ибо не было на свете человека, перед которым бы он так преклонялся, благоговел, как перед этим низкорослым и жирным полковником Уорденом. Полковник был так стар, что его давно следовало отправить в отставку или произвести в генералы. Однако полковник прилетел из Лондона на «ланкастере», и сам Монти не без подобострастия первым отдавал ему честь.

— Контрнаступление американцев в Бастони не дает пока желаемых результатов. Правда, я возлагаю большие надежды на боевую и испытанную вторую танковую дивизию генерала Хармона. Она действует здесь, — показал он на карте, — западнее шоссе Льеж — Бастонь. Генерал выбросил вот сюда танковый десант. У меня безупречно дерутся ветераны высадки в Нормандии — шестая десантная дивизия. Правда, мешают туман и гололед. Паттон, как всегда, недостаточно стоек, как и вообще американцы. Их командование, словно не понимая английский язык, плохо прислушивается к фельдмаршалу Монтгомери…

— Фельдмаршал, — сказал, сердито жуя потухшую сигару, полковник Уорден, — сделал бы лучше, если бы сам точно выполнял мои указания, а не раздражал излишне Айка. Пора бросать эти имперские замашки… — Он почесался. — Клянусь богом! Кажется, я опять подхватил на фронте вшей!..

Генерал участливо взглянул на полковника, готовый принять к сведению любое его указание, выполнить самый невероятный его приказ. Как же! Этот вшивый полковник — спаситель Англии! Он выручил ее в дни первого Дюнкерка, спас и сейчас, когда Англии грозил второй Дюнкерк. Порой он выдавал себя за командора королевских военно-воздушных сил, принимал и другие обличья.

— Как дерутся американцы?

— Несколько лучше, чем раньше, — ответил генерал, склонный, как и все англичане, скорее к недомолвке, чем к преувеличению. — Мне докладывали о том, как один солдат-янки не убежал из своего индивидуального окопа и стрелял из базуки в танк. Но базуки «тигра» не берут. «Тигр» стал крутить гусеницами, утюжить его окоп, но примороженная земля мешала немцам-танкистам раздавить американца. Тогда «тигр» сел на окоп, как клушка на яйца, ревя мотором, выпуская выхлопные газы. Через несколько минут, сэр, солдат превратился в рубленый бифштекс.

— А ведь танки эти, — сказал полковник, — изобрели мы еще в ту, «великую войну»!

За дверью кабинета послышались чьи-то шаги. Это наверняка был телохранитель полковника из Особого отдела Скотленд-Ярда.

— Потрясающая история, генерал, — сказал полковник, взмахнув сигарой, словно жезлом. — Я бы посмертно наградил этого солдата Крестом Виктории. Увы, он никогда не узнает, что кресты эти отлиты из бронзы русских пушек, взятых нами в Крымской войне. Побольше бы нам таких воинов. И джерри, надо отдать им должное, умеют воевать, как мы убедились еще в ту войну. Самые лучшие солдаты на свете — я всегда это говорил и буду говорить. Я телефонировал сегодня Айку — он не очень обнадежил. Скажите откровенно, каковы наши шансы на успех в Арденнах? Предупреждаю, генерал, от вашего совета зависит очень многое. Такого испытания союзники еще не знали. Не впервые готов я положиться скорее на русских, чем на янки, а их сейчас намного больше, чем нас, и будет еще больше.

— Слишком много неизвестных факторов, сэр. Слишком много сюрпризов со стороны Гитлера. Что еще достанет из мешка этот Санта-Клаус? Новые ракеты, газы, супербомбы? Нет, слабы мы еще против немцев. Все висит на волоске, сэр.

— Хорошо, генерал, — словно решившись на что-то очень важное, произнес полковник Уорден, проведя ладонью по знаменитой лысине, известной всему миру, — вы свободны. Пусть Монтгомери свяжется со мной при первой возможности. Я должен написать письмо… — Он вздохнул: хотелось поскорее выпить, но сначала надо написать несколько писем. И Черчилль — ибо это был он — написал два письма: одно, подготовительное, Адмиралу — президенту Рузвельту, другое — Дяде Джо — Сталину, или «Васильеву». Разумеется, он не обращался к Сталину как к Дяде Джо. Так он называл его (Джо — Джозеф — Иосиф) в переписке с Рузвельтом.

Написав эти письма, он достал флягу, отпил из нее три громадных глотка. Блаженно крякнул. Закурил.

Семидесятилетний Уинстон Спенсер Черчилль, сын лорда Рандольфа, умел пить. И в семьдесят лет никогда не терял он контроля над собой. С близкими людьми, ценя застолье, пил он много, мешая виски и бренди с шампанским и портвейном. При этом

он был неразлучен с сигарами, выкуривая по три сигары в час на протяжении восемнадцати часов в сутки. И тем не менее дожить ему было суждено до девяноста одного года. Став вторично премьером Британии в 1951 году в возрасте семидесяти семи лет, Черчилль сохранял ясность ума и завидную энергию, хотя это был уже, конечно, не прежний Черчилль. Только пил он с почти прежним азартом, всегда запивая вино горячим куриным бульоном, который постоянно держал про запас его камердинер.

В 12-й и последней книге своих мемуаров под заглавием «Триумф и трагедия» Черчилль вкратце и с юмором опишет трагикомедию, разыгравшуюся при дворе короля Ибн Сауда вскоре после Ялтинской конференции, где он пристрастился к армянскому коньяку: «Возник ряд светских проблем. Меня предупредили, что в присутствии короля не разрешается ни курить, ни потреблять алкогольные напитки. Я немедленно поднял этот вопрос, заявив через переводчика его величеству, что если его религия запрещает ему курить и пить вино, то моим правилом жизни и абсолютно священным обрядом является курение, а также питие алкоголя до, после и, по мере надобности, в перерывах между приемами пищи. Король милостиво вошел в мое положение. Его личный носитель чаши из Мекки поднес мне стакан воды из ее священного колодца — самой вкусной воды, которую я когда-либо пивал».

Черчилль не впервые писал Сталину об арденнских делах. После начала этого проклятого наступления Гитлера он писал Сталину «личные и строго секретные послания» по югославскому вопросу, о секретной немецкой торпеде «Т-5», о фильме «Кутузов», подаренном Сталиным Черчиллю (в письме он остроумно заметил, что не станет показывать де Голлю фильм «Леди Гамильтон» и ожидает, что Сталин тоже не покажет французам «Кутузова»). Затем он поздравлял Сталина с днем рождения («Ваша жизнь весьма ценна для будущности мира…»). Потом опять о торпеде. Наконец, в письме от 24 декабря, он заявлял: «Я не считаю положение на Западе плохим, но совершенно очевидно, что Эйзенхауэр не может решить своей задачи, не зная, каковы Ваши планы. Президент Рузвельт, с которым я уже обменялся мнениями, сделал предложение о посылке к Вам вполне компетентного штабного офицера, чтобы ознакомиться с Вашими соображениями, которые нам необходимы для руководства. Нам, безусловно, весьма важно знать основные наметки и сроки Ваших операций. Наша уверенность в наступлениях, которые должны быть предприняты русской армией, такова, что мы никогда не задавали Вам ни одного вопроса раньше, и мы убеждены теперь, что ответ будет успокоительным; но мы считаем, исходя из соображений сохранения тайны, что Вы скорее будете склонны информировать абсолютно надежного офицера, чем сообщить это каким-либо другим образом». Потом он благодарил Сталина за трогательное поздравление его, Черчилля, с днем рождения. Потом всплыл англо-французский договор: Сталин не возражал, благодарил за высокую оценку «Кутузова». Снова — германская торпеда. Польские дела. Ох уж эти польские дела! Переговоры о будущей встрече в верхах. Горячие поздравления с Новым годом. Иногда Сталин становился похожим на ледовую шапку на арктическом полюсе — порой вроде и оттает, но всегда остается сам собой — ледяным сфинксом.

Черчилль долго надеялся, что ему не придется просить помощи у Сталина, по крайней мере до того, что кодировалось словом «Аргонавт», — до встречи в Ялте.

Черчилль не переставал удивляться иронии судьбы. Движимый своекорыстными интересами, он приложил все усилия, чтобы сделать Сталина своим союзником. Он, Черчилль, представитель славной аристократической английской фамилии, потомок великого полководца герцога Мальборо, победителя исторической битвы при Бленгейме в войне за испанское наследство, и — сын осетинского сапожника, большевик, преемник Ленина! Который, между прочим, помнит его, Черчилля, как злейшего врага молодой Республики Советов, организатора интервенции Антанты. И вот как распорядилось провидение, деваться некуда, надо идти на поклон к этому человеку, которого большевистская партия поставила во главе великого Советского Союза. Но ничего: он, Черчилль, еще свое возьмет, обязательно возьмет. Он еще покажет Сталину и Советам!…

И все-таки, «при всем при том, при всем при том, при всем при том, при этом», как писал Роберт Бернс, Черчилль, индивидуалист и нонконформист, волей-неволей подчинился железной исторической необходимости, и потому, несмотря на все, эта переписка несомненно сыграла свою роль в достижении победы над державами оси. А началась она через несколько дней после назначения Черчилля первым лордом адмиралтейства. Тогда Франклин Делано Рузвельт первым написал письмо Уинстону Черчиллю как моряк моряку. Ведь Черчилль занимал пост первого лорда адмиралтейства еще в период 1911–1915 годов и вновь получил этот пост в 1939 году, а Рузвельт являлся министром военно-морского флота США во время первой мировой войны. Рузвельт не доверял своему Государственному департаменту и меньше всего американскому послу в Лондоне, рыжему миллионеру Джозефу Кеннеди, антибританские и профашистские симпатии которого были ему хорошо известны. (Этот самодур имел наглость без всякого на то разрешения заявить королю Георгу VI сразу после объявления Британией войны Германии, что Англия непременно проиграет войну и поэтому должна срочно капитулировать перед Гитлером, который только этого и ждет. Он мог бы добавить, что фюрер мечтает о том, чтобы в Белый дом въехал человек тех же убеждений, что и Джозеф Кеннеди. Рузвельту удалось отозвать «сукина сына» Кеннеди лишь в 1941 году. Черчилль тоже знал о взглядах Кеннеди, поскольку англичане раскрыли его шифр.)

Переписка «Большой двойки», а затем «Большой тройки» продолжалась пять с половиной лет, вплоть до кончины президента. Черчилль напишет 1161 послание Рузвельту и получит в ответ 788 писем и телеграмм. Для историков эта переписка трех лидеров антигитлеровской коалиции — «Великого альянса», по выражению Черчилля, — не имеет цены. Бесценна была она и для борьбы против общего врага.

Даже он, старый лис, никак не был подготовлен к той панике, что охватила высшие штабы западных союзников из-за наступления Гитлера в Арденнах, хотя теперь он ясно видел причины этой паники. Конечно, почили на лаврах, взращенных русскими победами на Восточном фронте, привыкли уповать на этих самых русских, взваливших на себя бремя сухопутной войны против вермахта, увлеклись авиацией и флотом, совсем забыли про необходимость иметь сухопутные, пехотные, черт возьми, резервы на Европейском театре военных действий. Айк с перепугу даже пригласил своих негров перейти из частей обслуживания во фронтовые войска. Но что такое пять тысяч негров! Монти теперь рвется к власти, по-прежнему не учитывая соотношение сил в англо-американском лагере, который все чаще называют американо-британским, разводит интриги. Де Голль носится со своим страсбургским паштетом. Тоже гусь! Айк прав, пугая союзников поражением на фронте из-за «бунта штабов». Позор! Какой позор для Запада! Ведь русские приковали к себе две трети вермахта!.. Неужели при этих условиях нельзя было обойтись без таких неприятнейших просчетов, обеспечить себе преимущество на будущих решающих для мира переговорах!..

А будущее не сулит ничего хорошего. Разве не ясно, что если русские, уже стоящие на границе Восточной Пруссии, в сотне миль от главной квартиры фюрера в Растенбурге, пойдут в наступление на Восточном фронте, — а они пойдут, пойдут! — англо-американцы не смогут предпринять хотя бы какой-никакой вспомогательный удар после чувствительной трепки в Арденнах.

И все же какой же это безумец — Адольф Гитлер! Слишком поздно взялся за ум, подумал о сепаратном мире. Раньше надо было думать. От этого политического трупа за Рейном уже смердит. Так нет, он еще надумал испортить позиции некоммунистического мира своим сумасшедшим наступлением!..

Как бы все это совсем не подорвало его позиции на конференции в Ялте!.. Скрепя сердце сел Черчилль за письмо — одно из самых трудных в его жизни…

«В это время Эйзенхауэр и его штаб, конечно, были крайне озабочены стремлением узнать, смогут ли русские что-либо сделать со своей стороны, дабы облегчить давление на нас на Западе. Несмотря на все усилия наших офицеров связи в Москве, мы ничего не сумели добиться от соответствующих лиц. Эйзенхауэр, чтобы поставить этот вопрос перед советскими начальниками штабов наиболее эффективным способом, послал туда со специальной миссией своего заместителя главного маршала авиации Тэддера. Их надолго задержала погода. Как только я услышал об этом, я сказал Эйзенхауэру: «Вы можете столкнуться со многими задержками на штабном уровне, но я думаю, что Сталин даст мне ответ, если я спрошу его.

Попробовать?» Он попросил меня сделать это, и я направил следующее послание…»

Еще до Нового года Черчилль, настроенный более оптимистично, писал Сталину, что западные союзники являются «хозяевами положения», и не просил помощи.

«…Я только что вернулся, посетив по отдельности штаб генерала Эйзенхауэра и штаб фельдмаршала Монтгомери.

Битва в Бельгии носит весьма тяжелый характер, но считаю, что мы являемся хозяевами положения.

Отвлекающее наступление, которое немцы предпринимают в Эльзасе, также причиняет трудности в отношениях с французами и имеет тенденцию сковать американские силы! Я по-прежнему остаюсь при том мнении, что численность и вооружение союзных армий, включая военно-воздушные силы, заставят фон Рундштедта пожалеть о своей смелой и хорошо организованной попытке расколоть наш фронт и по возможности захватить порт Антверпен, имеющий теперь жизненно важное значение…»

И вот теперь, 6 января, смирив гордыню, Черчилль снова писал Сталину.

«На Западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях. Согласно полученному сообщению, наш эмиссар главный маршал авиации Тэддер вчера вечером находился в Каире, будучи связанным погодой. Его поездка сильно затянулась не по Вашей вине. Если он еще не прибыл к Вам, я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным».

О приведенном выше послании Черчилля с просьбой о помощи всемирно известный английский юрист Д. П. Притт, лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», писал через много лет:

«В этом несколько тревожном положении мистер Уинстон Черчилль, который несет свою долю ответственности за то, что он заставил советские народы ждать почти три года —

с невероятными жертвами — открытия второго фронта, обратился, естественно, к Сталину с просьбой о помощи».

Как человек чести, каких немало в английском народе, юрист Д. П. Притт никогда не забывал о неоплатном британском долге перед Красной Армией.

Эрик, Виктор, все в землянке слышали выступление президента Рузвельта в конгрессе США. В своей речи он дал высочайшую оценку Советскому Союзу и его роли в войне. «В будущем, — торжественно поклялся президент, — мы никогда не должны забывать урок, полученный нами. Мы должны иметь друзей, которые будут так же сотрудничать с нами в мирное время, как они сражались на нашей стороне в войне…»

Эрик вскочил с нар, подошел к Виктору и стиснул ему руку.

— Я целиком присоединяюсь к предыдущему оратору, — улыбнулся Эрик.

Как видно из опубликованной переписки Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, Сталин ответил на следующий же день — 7 января. Это потрясло Черчилля. В своих воспоминаниях он писал: «Если задуматься над всей серьезностью решения, о котором мы просили, и о том, скольких людей оно касалось, то замечательно, что ответ мне был послан на следующий же день».

«Получил вечером 7 января Ваше послание от 6 января 1945 года.

К сожалению, главный маршал авиации г-н Тэддер еще не прибыл в Москву.

Очень важно использовать наше превосходство против немцев в артиллерии и авиации. В этих видах требуется ясная погода для авиации и отсутствие низких туманов, мешающих артиллерии вести прицельный огонь. Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать для того, чтобы оказать содействие вашим союзным войскам».

Вряд ли Даллес, сидя в Женеве, знал тогда о том, что Рузвельт через Эйзенхауэра и Черчилля просил Сталина выручить их войска в Арденнах. Но если бы американский резидент и знал об этом, он не отказался бы от своего плана захватить перед носом русских Берлин. Он был одержим этой идеей, и когда он наконец узнал о том, что «Большая двойка» пошла на поклон к третьему по счету, но отнюдь не по значению члену коалиции, он и не подумал умерить свой пыл, хотя после поражений в Арнгеме и Арденнах ему и пришлось повременить с выполнением своего плана. Даллес спал и видел американский флаг над имперской канцелярией, над рейхстагом. Даллесу пришлось запастись терпением и более осторожно и хитроумно плести свои интриги, не брезгуя и заведомой дезинформацией. Все свои расчеты строил он теперь на эндшпиле войны в Европе.

…И еще один мучительный вопрос терзал в эти дни недюжинный мозг Черчилля: «Что случилось с «Ультрой» — самым секретным и результативным источником британской разведки? Почему «Ультра» проморгала наступление Гитлера в Арденнах?»

Об «Ультре» тогда знали считанные лица в высших штабах англо-американцев. На «Ультру» надеялись как на мать родную Монтгомери и Эйзенхауэр, главный маршал авиации Доудинг и Паттон, да и сам Черчилль, и Рузвельт тоже. Наци еще в 1935 году сосватали сестру «Энигмы» самому микадо и его самураям. Эти люди понимали, что «Ультра» решает войну, по крайней мере на Западе. Ни один разведчик не мог сравниться с «Ультрой». И вдруг такой прокол в Арденнах, когда всем казалось, что хребет Гитлера сломлен.

«Ультра» поселилась в большом викторианском особняке в городке Блечли графства Букингемшир. «Бабушкой» «Ультры» была пишущая машинка. Ее «отцом» был голландский умелец, который первым сообразил, возясь с «Ундервудом» или «Ремингтоном», что из пишущей машинки легко сделать машину шифровальную, если только заменить буквы на клавишах. Имея ключ к шифру, ничего не стоит воспроизвести подлинный текст. Так, в 1919 году, когда отгремели пушки первой мировой войны, родилась мать «Ультры» «Энигма». Усовершенствованная «Энигма» получила целую серию «нарядов», которые она меняла и комбинировала. В 1924 году немецкая фирма «Шифровальные машины» рекламировала свои «Энигмы», гарантирующие тайну коммерческой корреспонденции. «Энигмой» заинтересовался не только «черный рейхсвер», но и шеф секретной службы СД Гейдрих, эксперты которого продолжали работать над ее дальнейшим усовершенствованием и усложнением. «Энигмой» стали пользоваться генералы вермахта и канцелярия НСДАП.

Вот тогда-то и заинтересовалась «Энигмой» британская разведка. Не Чемберлен, любой ценой искавший мира с Гитлером, а Черчилль — так нравилось ему думать — стал «крестным отцом» операции «Ультра» — незаконной дочери «Энигмы». За неделю до краха панской Польши в сентябре 1939 года с помощью польской «двуйки» ее вывезли агенты полковника королевской артиллерии Колина Мак-Вея

Губбикса из варшавского отеля «Бристоль» в Англию. Так началась тайная операция «Ультра» по расшифровке всех секретов гитлеровской «Энигмы».

И когда она стала изо дня в день поставлять сверхважные разведданные, Черчилль мысленно гладил себя по лысому сократовскому черепу. Уж кто-кто, а он всегда уповал на разведку, верил, что за разведкой останется последнее слово. И «Ультра», казалось, целиком подтвердила эту его установку, которую, что греха таить, многие в Англии считали авантюризмом, присущим самой натуре «Уинни» Черчилля. Шотландца Губбинса Черчилль произвел в генерал-майоры, назначил начальником Управления секретных операций со штабом в лондонском отеле «Сент-Эрмин», что стоял и до сих пор стоит между Палатой лордов и вокзалом Виктории.

Порой Черчилль мысленно сравнивал себя с «майн-дридером» — телепатом, перехватывающим каждый маневр, каждый ход своего соперника в шахматах, в фехтовании, в боксе, в теннисе, в любом поединке. Только ему, Черчиллю, вовсе не приходилось напрягаться и волноваться: сведения «Ультры» регулярно поступали к нему из городка Блечли, где разместился штаб «Ультры» в особом красном контейнере на Даунинг-стрит. Он делал беглые пометки на полях жизненно важных донесений своими красными чернилами, и вермахт истекал кровью. Тайное всегда становится явным. Черчилль понимал, что когда-нибудь, лет через тридцать после окончания войны, мир узнает, что вовсе не Черчилль и его генералы, а «Ультра», дочь «Энигмы», выиграла войну на Западе.

Но почему все-таки умолчала «Ультра» об Арденнах?! Вот загадка! Быть может, об «Ультре» дознались наци и она погибла?! Но ведь в эфир не выходили другие шифрорадиограммы немцев! Раньше никогда не случалось, чтобы «Ультра» молчала в самые тревожные дни. Наоборот, чем значительнее назревали операции на фронтах, тем словоохотливее становилась всезнающая «Ультра». Ее роль была неоценима в том, что Англия выстояла в 1940 и 1941 годах, до того, как Гитлер ринулся на Восток. Главный маршал Хью Доудинг читал карты Геринга и бил его как хотел. Она спасала от поражений и обеспечивала победы, которые потом приписывали полководческому таланту британских генералов и адмиралов и его, Черчилля, гению. «Ультра» знала почти всегда, что замышляла ставка Гитлера. Причем планы и приказы всех инстанций она передавала безо всякой задержки. Пожалуй, только благодаря ее информации удалось выиграть битву за Британию, сорвать гитлеровскую операцию «Морской лев» — высадку в Англии. Все разведчики СИС — Сикрет Интеллидженс Сервис — не поставили столько точной и важной информации, сколько поставила одна незаменимая и несравненная «Ультра». И вскоре на столе Черчилля стала регулярно появляться «Ультра». Благодаря ее заветным листам формата семь на девять дюймов с жирным красным грифом «УЛЬТРА» Черчилль заблаговременно узнал о планах Гитлера «Отто» и «Барбаросса» — о готовящемся походе против СССР.

В Северной Африке генерал сэр Гарольд Александер откровенно признался: «Ультра» полностью изменила концепцию современной войны». Генерал Брэдли назовет Александера одним из лучших полководцев в мировой истории, а Роммель разбил бы его, не помоги тому «Ультра». Она заранее сообщала о каждом «внезапном» ударе Роммеля, о планах захвата Каира, Александрии и Суэцкого канала. В самые критические дни англичане знали от «Ультры», где и когда фельдмаршал Альберт Кессельринг пошлет транспорты по Средиземному морю Африканскому корпусу Роммеля, — английская авиация исправно топила эти транспорты.

«Ультра» не только погубила 27 мая 1941 года «Бисмарк» — самый большой и грозный линкор Гитлера, потопивший британский крейсер «Худ». Она решила исход сражения в Атлантике, надводного и подводного.

Положа руку на сердце, Черчилль мог сказать самому себе, что он все сделал, чтобы сохранить тайну «Ультры» — величайшую тайну войны. Он пожертвовал промышленным городом Ковентри, хотя знал от «Ультры», что Геринг приказал Люфтваффе стереть его 14 ноября 1940 года с лица земли, как Гернику в Испании. Возможно, что через десятилетия чистоплюи скажут, что он шел на слишком тяжкие жертвы, сберегая ее, эту тайну, от которой зависела победа. Возможно. Но Черчилль не слишком заботился о мнении потомков. Не заботили Черчилля и чувства союзников. Разбомбила в прах Ковентри воздушная эскадра генерал-полковника Александра Лера — Черчилль не шевельнул пальцем. Тот же генерал получил в 1942 году приказ разбомбить Сталинград, и Черчилль вновь не шевельнул пальцем.

«Ультра» то сообщала дислокацию и численность всех германо-итальянских частей в Сицилии, то точно указывала, что фельдмаршал Кессельринг, командующий немецкими войсками в Италии, стоит со своим штабом в сицилийском городе Таормине, в отеле «Сан Доминико». Кессельрингу удалось избежать последовавшей массированной бомбежки, но Сицилия благодаря «Ультре» была взята малой кровью, хотя лавры победы достались генералу Паттону.

Замечательно, что Черчилль порой читал приказы Гитлера раньше его генералов. А если «Ультра» почему-то медлила, то он звонил по секретному номеру в разведцентр Блечли, находящийся в полусотне миль от Лондона.

Бесценны были заслуги «Ультры» в борьбе с германский «чудо-оружием». Все началось с сообщения о приказе Оберкоммандо о противовоздушной обороне объекта «FLG 76» на Балтике… Это был первый сигнал о ракетной базе близ Пеенемюнде в августе 1943 года. Бомбежки базы замедлили работы над ракетами «Фау-1» по крайней мере на полгода.

Именно «Ультра» заставила Черчилля поторопиться с открытием второго фронта, сообщив в конце мая 1944 года о том, что немецкие ракетчики подготовили пятьдесят площадок для запуска «Фау-1». «Ультра» и, конечно, грохот русских танков, рвавшихся к Государственной границе СССР на Западном Буге, к Бресту.

Никогда не блистала так «Ультра», эта путеводная звезда в ночи, как во время подготовки операции «Оверлорд». Кто знает, удалась ли бы вообще высадка в Нормандии без «Ультры»! Союзники знали все или почти все о неверных прогнозах немцев, касающихся вторжения, об Атлантическом вале. Союзники действовали не вслепую. «Ультра» была на высоте, сообщив о переброске в Нормандию 9-й и 10-й танковых дивизий немцев с русского фронта и о всех важных перегруппировках бошей.

Порой Черчилль холодел от мысли: а чем кончилась бы эта война, если бы не он, а Гитлер читал его секретные приказы, приказы союзников?

Четыре с половиной года «Ультра» была путеводной звездой для англичан, два с половиной года на нее молились американцы. Почему же погасла эта звезда в канун наступления Гитлера в Арденнах?..

Волей-неволей приходилось Черчиллю уповать теперь на истинное, на высшее чудо всей войны — на «русское чудо».

Через тридцать лет после Арденнского сражения появилась новая версия молчания «Ультры» в ноябре — декабре 1944 года.

После того как в 1974 году мир впервые узнал об англо-американской операции «Ультра», позволившей западным союзникам расшифровывать шифрорадиограммы германских штабов, возникло новое объяснение внезапности гитлеровского наступления в Арденнах.

«В Пентагоне я впервые услышал о том, что «Ультре» не удалось, по-видимому, предупредить ни Эйзенхауэра с Брэдли, ни Монтгомери о гитлеровском наступлении через Арденны…

В верховной ставке Тэддер поблагодарил меня за обеспечение связи между Эйзенхауэром и Черчиллем, но в ответ на его вопросы я не мог найти определенного объяснения неудачи «Ультры», не предупредившей нас о наступлении Рундштедта. Я заявил, что, по-видимому, нам не удалось перехватить или расшифровать высококачественные шифрорадиограммы «Ультры» в критические недели перед наступлением. Я сказал Тэддеру, что из того, что низкокачественные шифрорадиограммы «Ультры» вновь появились, как только началось наступление, можно заключить, что Рундштедт намеренно ввел чрезвычайную секретность перед операцией и что низкокачественный обмен по «Ультре» подтверждает наше предположение, что немцы все еще верили, что мы пребываем в неведении. Я также указал, что нами был получен первоначальный приказ о создании Гитлером новой панцирной армии и приказ Рундштедту о будущем наступлении, которое, признаться, показалось нам в то время лишь еще одной мечтой Гитлера.

Масштабы германских мер безопасности открылись нам позднее, когда мы получили информацию от военнопленных о том, что все передвижения войск и танков проходили ночью без включенных огней и что вся связь шла через мотоциклистов. Думаю, что Тэддер согласился со мной, что в предшествующий год «Ультра» оказала нам такую большую помощь, что некоторые разведывательные штабы стали почти всецело полагаться на нее.

С моей точки зрения, самое вероятное объяснение внезапности наступления Рундштедта кроется в отсутствии радиообмена по «Ультре» перед битвой.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что разведывательные штабы и командующие в верховной ставке союзных экспедиционных сил, в штабах групп армий и армии, получавшие в предшествующие два с половиной года, — а у британцев четыре с половиной года, — планы противника «на тарелочке», настолько привыкли полагаться на «Ультру», что когда она не дала каких-либо определенных сведений о готовившемся контрнаступлении, все остальные данные были отброшены как несостоятельные».

Бывший командир 82-й авиадесантной дивизии генерал Джеймс М. Гэйвин почти через тридцать пять лет после Арденнского сражения, узнав об операции «Ультра», писал в книге воспоминаний, изданной в 1978 году: «Летом и осенью 44-го война велась во многих измерениях. Электронная война достигла летом своего зенита. Это была война перехвата связи и дезинформации, разведчиков и контрразведчиков в грандиозном масштабе. Благодаря информации, получаемой этими необычными методами, союзные армии одержали решительную победу в Западной Европе…

Германские вооруженные силы, включая Гитлера, были надежно опутаны щупальцами новой формы ведения войны. Это была война Британской секретной службы и ее союзников с абвером (вернее, поглотившим его СД. — О. Г), высшей германской разведывательной службой».

Другие американские и британские ветераны войны, а также военные историки почти единодушны во мнении, что рассекреченная операция «Ультра» во многом перепишет историю второй мировой, определит роль в ней операции «Ультра» и радио вообще.

Еще во время войны радиовойну называли третьим фронтом. Она и впрямь, как и разведка, одно из важных измерений войны. Как и о разведке, с каждым годом узнаем мы все больше о радиовойне.

Наконец-то генерал-фельдмаршал Модель получил в Мейероде разрешение Гитлера на отвод своих войск из района северо-восточнее Бастони. Наступая с 3 января с севера, противник грозил отрезать эти войска. Модель рассчитывал отвести группу армий на исходные позиции к 16 января.

Надо сесть написать приказ. Но что сказать солдатам? Давно ли, отступая из Франции, он возвещал: «Солдаты! Мы проиграли битву, но уверяю вас: мы выиграем войну!..»

Теперь и Модель не верил в конечный успех. Но если так — значит, правы были граф фон Штауффенберг и его сообщники?! Если допустить эту страшную, крамольную гипотезу, то почему тогда не нашлось в вермахте более надежного человека, чем этот контуженый, полуслепой, однорукий, трехпалый граф?!

И все они — Рундштедт, Гудериан и он, Модель, так или иначе помогают Гиммлеру и этому Ланге из СД терроризировать офицерский корпус вермахта!..

Модель гнал от себя эти мысли, не приходившие в голову тогда лишь самым безмозглым чурбанам-солдафонам, заставлял себя думать только о военных задачах.

А отступать дальше некуда. Не верил Модель, что он сможет закрепиться со своими армиями на Рейне, на практически демонтированной линии Зигфрида…

Примечательно, что даже в благополучные доарденнские времена генерал Паттон жаловался на большое число в своей армии самострелов и симуляций «боевой усталости». Легкие победы, с его точки зрения, портили солдат. Напрасно внушал им этот старый солдат, ветеран первой мировой войны, что «пинта пота сбережет галлон крови». Число больных выросло до цифры, равной количеству всех потерь армии!

Не имея никакого представления о войне в окопах, генерал Паттон шнырял по лазаретам и эвакогоспиталям, с садистским рвением вылавливая для примерного наказания солдат с ранениями левой руки или левой ноги, нимало не сомневаясь, что все они — самострелы. Паттон рвал и метал, требуя их казни, и в самых скверных выражениях ругал американские законы, по которым следовало судить джи-ай не за самострелы, а за небрежность в обращении с оружием, за что полагалось всего полгодика тюрьмы!

В своем дневнике он журил себя за то, что бросал своих джи-ай в ночные бои трое суток подряд, считая, что это чересчур! Что знал этот американский генерал, воевавший с комфортом, о непрерывных ночных и дневных боях в Сталинграде!

Об арденнских боях он писал: «Мне не понять, как могут человеческие существа день за днем воевать при температуре ниже нуля».

А как же наше московское контрнаступление в зимнюю стужу первого года войны? А оборона Ленинграда? А зимние партизанские рейды?!

Генерал-полковник Гейнц Гудериан считал арденнское наступление «величайшей ошибкой» Гитлера. Правда, в своих воспоминаниях он смягчил это категорическое заявление словом «возможно».

Идя на доклад к верховному, он ничего хорошего от этой аудиенции не ждал. Он прекрасно понимал, как противно видеть фюреру генерала Гудериана, который напрасно и нудно предостерегал его от арденнской авантюры, доказывал, что настоящая опасность надвигается с Востока, что не Рузвельт с Черчиллем, а Сталин — главная угроза для третьего рейха, что необходимо всемерно укреплять не Западный, а Восточный фронт, выведя войска из безнадежного курляндского котла в Латвии, с Балкан, из Венгрии, из Италии. Иначе фюреру не спасти «Великую Германию». Лучше потерять сейчас по доброй воле, во имя стратегических соображений все завоеванные территории, чем весь фатерланд. У Сталина намного больше армий, чем у англо-американцев. Туда, на Восток, надо бросить половину дивизий с Западного фронта. Оберкоммандо напрасно держит на Западе части, жизненно необходимые для обороны восточной границы рейха. Гитлер был дьявольски упрям. Он жаждал все поставить на западную карту, раз ему приходилось признать, что все его карты на Востоке биты. Нет, он еще расколет вражескую коалицию! Генерал Гудериан не верил в спасительные политические решения, а военная логика была против фюрера.

И он, разумеется, оказался прав. Каково теперь Гитлеру смотреть ему в глаза! Мифический арденнский план рухнул: не видать этому выскочке Моделю ни берегов Мааса, ни Антверпена, ни складов в Льеже. И поделом. Будь Модель настоящим, а не дутым фельдмаршалом, он посмел бы поднять голос против арденнской эскапады, попытался бы отговорить от нее фюрера. Но все эти скороспелые фельдмаршалы одиннадцатого часа боятся Гитлера больше Сталина. Но теперь-то, когда наконец провалилось это безумное, обреченное на неудачу наступление в Арденнах, неужели фюрер не согласится отвести на Восточный фронт уцелевшие войска? Будет поздно, когда русские начнут наступление на главном, Варшавско-Берлинском стратегическом направлении.

Он положил перед Гитлером сводку, подготовленную по его указанию ближайшим помощником по разведке — Рейнгардом Геленом. Вот он, дамоклов меч над головой диктатора «Великой Германии»: 225 пехотных дивизий и 22 танковых корпуса Советов!

Гитлер взял сводку в трясущиеся руки, надел спадавшие на нос очки с выпуклыми, захватанными пальцами стеклами, уставился слезящимися глазами на прыгающие цифры. Лицо его пошло пятнами. Советская пехота превосходит немецкую в одиннадцать раз, семь танков со звездой против одного с крестом, двадцать самолетов против одного, двадцать пушек против одной…

Гитлер вскочил, швырнул на пол сводку Гелена, заорал:

— Кто состряпал эту галиматью?! Вранье! Бред! В сумасшедший дом его, каналью!..

Гудериан ушел ни с чем. Можно сказать, фюрер прогнал его с глаз долой. Его, Гудериана, начальника генерального штаба! Сев в свой «хорьх», он проглотил две таблетки — одну от гипертонии, другую от стенокардии. Гром и молния! Будь оно все проклято!.. Скорей бы уж русские начали наступление, а то ему и Гелену несдобровать…

…В личном и строго секретном послании от 9 января Черчилль выражал свою «крайнюю благодарность за волнующее послание» Сталина и заверял, что его решение «послужит огромным поощрением» генералу Эйзенхауэру, поскольку оно даст ему уверенность, что «германские пополнения будут расколоты между «нашими двумя огненными фронтами». А в своих воспоминаниях он с редкой для старого дипломата искренностью писал:

«Я цитирую этот обмен письмами в качестве хорошего примера той скорости, с которой можно было решать дела на высшем уровне союзников, и потому еще, что это был прекрасный подвиг русских и их вождя, ускоривших свое огромное наступление за счет тяжелых людских потерь.

Эйзенхауэра очень обрадовало известие, которое я смог переслать ему…»

Но сдержат ли Сталин и русские свое слово? Разве сам Черчилль не нарушал бессчетное количество раз свое слово джентльмена, министра, главы консервативной партии, британского премьера?

Каждый солдат понимает: начать наступление раньше времени, при неблагоприятствующей погоде, при отсутствии должной поддержки своей артиллерии и авиации — это лишняя кровь, большие потери. И каждый солдат сказал бы: раз надо, так надо — союзники в беде!

И обещанное Верховным наступление началось на восемь дней раньше срока — 12 января. И началось оно, грандиозное и неотразимое, на всем фронте — от Балтийского моря до Карпат.

О наступлении на Восточном фронте, великом новом наступлении советских войск на главном стратегическом направлении, Черчилль и Рузвельт узнали прежде всего благодаря пробудившейся наконец «Ультре», из панических шифрорадиограмм всех штабов вермахта на Востоке, сообщавших о начале грандиозного наступления Советов. Подождав, пока весть об этом наступлении всколыхнула весь мир, Черчилль с восторгом и вновь с неподдельной искренностью написал Сталину благодарственное письмо.

Великий урок преподал Черчиллю Советский Союз — урок союзнической верности. И что же? Быть может, британский премьер, растроганный великодушием и благородством союзника, понесшего неимоверно большие потери в битвах с общим врагом, усовестился и порешил наконец, хотя бы под занавес, поделиться с нами тайной волшебной «Ультры»? Не тайной даже, а нужными нам сведениями, пусть без указания их источника? Чтобы русские матери не остались без сыновей, русские жены без мужей, русские дети без отцов? Нет, это Черчиллю и в голову не пришло. Пусть русские продолжают истекать кровью…

Зато скоро то ли британскими, то ли американскими правительственными кругами был пущен клеветнический, оскорбительный для советского союзника слух: «Русские знали, что Гитлер готовил наступление в Арденнах! Знали и молчали!..»

Паттон гневался: наступление его армии, начавшееся 13 сентября, буксовало. Ударил мороз. Впервые увидел генерал, что мертвецы приобретают на морозе «цвет кларета». В снегу торчали босоногие трупы американцев и немцев.

«…Тэддер и его штабная группа наконец прибыли в Москву. В тот же день, когда Эйзенхауэр рассказал о своих тревогах Маршаллу, Сталин посвятил гостей в дальнейшие намерения Красной Армий. Сталин сказал, что огромное русское наступление в центре фронта, использующее 150160 дивизий, началось уже тогда, когда эта группа находилась в пути к Москве; что наступление будет продолжаться от двух до двух с половиной месяцев. Его конечная цель — достижение линии Одера, но, разумеется, он не мог знать, будет ли достигнута эта цель.

Он был совершенно убежден, что его армии измотают и уничтожат немцев точно так же, как делали это в битве за Будапешт. Но он предвидел, что борьба будет упорной и не окончится ранее лета.

Когда Тэддер выразил свое удовлетворение, Сталин сказал, что в порядке оказания помощи Западу подготовка к этому наступлению была ускорена без учета приемлемых для наступления погодных условий. Что касается благодарности, то: «У нас нет договора, но мы — товарищи. Это правильно и в наших общих интересах, ведь мы помогаем друг другу в трудные времена. Было бы глупо, если бы я стал в сторонку и дал немцам уничтожить вас; они бы лишь повернули против меня, разделавшись с вами. Точно так же в ваших интересах делать все возможное, чтобы не дать немцам уничтожить меня».

Тэддер попытался узнать, могут ли западные союзники рассчитывать на продолжение русского наступления достаточно долго, чтобы защитить их армии в планируемых на Западе весенних операциях… Сталин сказал, что он не может обещать продолжать наступление в течение всего указанного периода, но Красная Армия будет достаточно активна, чтобы помешать немцам перебросить какие-либо свои войска на Западный фронт…

Эйзенхауэр и Объединенный комитет начальников штабов с большим облегчением восприняли это изложение советской программы. Так же воспринял его и президент, который, получив непосредственное сообщение от Сталина о его разговоре с Тэддером и о тогдашнем советском наступлении, был преисполнен благодарности».

Лондонское радио, рассказывая о боях в Арденнах, представляло дело так, будто главную роль в них играют англичане.

— Положение спас наш фельдмаршал Монтгомери, — заявил известный военный корреспондент. — Наш Монти заранее предвидел этот удар Гитлера и подготовился к нему. Американцы же, избалованные успехом и комфортом, плохо представляют себе, что такое жесткая оборона. Большие лентяи, они не умеют использовать местность и зарываться в землю, они дали немцам перерезать свои коммуникации, побросали почти все свое имущество…

— И после этого лайми называют нас союзниками! — возмутился Айдахо Джо. — Да что бы они без нас делали! Давно бы им Гитлер сделал капут!

Американцы сообщали, что перехвачен приказ Гитлера об общем отступлении на Арденнском фронте.

Виктор вскочил:

— Надо спешить! Мы опоздаем! Нельзя терять ни дня, ни часу!

Эрик с трудом уложил его, напоил чаем с арденнской малиной.

— Послушай, Вик! — ласково попросил Эрик. — Останься! А? Прошу тебя! Останься! Ты гонишься за синей птицей!

— За синей птицей? — печально улыбнулся Виктор, не чувствуя себя хозяином своей судьбы. — Пожалуй. В тебе сработала подкорковая ассоциация. Синяя птица — это «Синяя птица» Мориса Метерлинка, известнейшего бельгийского писателя. Бельгийского! Понимаешь! Но ты забыл, что если во всех других своих произведениях, романах и драмах, Метерлинк был кумиром символистов, признавал оккультные силы, то в своей прекрасной «Синей птице» — я видел эту волшебную пьесу в детстве в Московском художественном театре — он звал человека вперед: стремись вперед, вперед наперекор судьбе, вперед!..

После недолгого молчания Эрик вдруг крикнул:

— Уму непостижимо! Вик! Ты знаешь, какое сегодня число?

— Шестнадцатое января. Ну и что?

— Как что?! Месяц битвы в Арденнах! Всего месяц! Самый жуткий и интересный, самый страшный и полнокровный месяц в моей жизни!

— Гип-гип, ура!

Двенадцатого января, когда Красная Армия нанесла первый удар по германским войскам на Восточном фронте в районе Баранова, те остановились, стали втягивать окровавленные когти. 13 января войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова форсировали Вислу севернее и южнее дымящейся Варшавы, другие армии рванулись к границам Восточной Пруссии и к Данцигу. В бурное и грозное движение пришел весь фронт между Балтикой и Карпатами. Немцы в Арденнах начали отходить на исходные позиции.

Слушая сообщения о бомбежках Берлина, Виктор Кремлев вспоминал этот город, каким видел его в начале декабря. Над всем проспектом Унтер-ден-Линден, где когда-то печатал шаг «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлер», открывавший военные парады, торчали пни от старинных лип и висели горизонтально камуфляжные сети. До Бранденбургских ворот несли их высокие мачты. С первым снегом четырехцветные сети с зеленым, бежевым, коричневым и черным цветами заменили грязно-белым саваном.

В городе, вступившем в шестой год беспримерной войны, почти не оставалось здоровых мужчин призывного возраста, хотя было много военных. Это сразу бросалось в глаза. Поражали размеры разрушений: Берлин до его осады потерял от бомбежек в десять раз больше домов, чем Лондон. Союзники бомбили его днем и ночью: днем — американцы, ночью — британцы. И все-таки, несмотря на сотни бомбежек, еще работали уцелевшие почта и телеграф, театры, кино, кабаре, магазины, ателье мод, парикмахерские. В Берлине было тогда вместе с беженцами более трех миллионов человек.

Снег, падавший на столицу «Великой Германии», быстро чернел от сажи. Черная метель кружилась по развалинам сотен тысяч домов.

16 января приехал в столицу Адольф Гитлер. Его бронированный черный «мерседес» проскочил, эскортируемый мотоциклистами, к имперской канцелярии, стоявшей

недалеко от Бранденбургских ворот и рейхстага — в доме № 77 на

Вильгельмштрассе. Фюрер успел заметить, что часы разбитой бомбами церкви кайзера Вильгельма остановились на семи часах тридцати минутах. Огромное здание рейхсканцелярии походило на крепость, выдержавшую длительную осаду. Стены были изрыты осколками, золотые орлы над порталами разбиты.

Успел фюрер также заметить, проезжая мимо рейхстага, и большую надпись, высеченную в камне над шестью изуродованными колоннами портала: «НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ».

Да, вот что дал Гитлер немецкому народу — полуразрушенную столицу полупобежденной Германии, обреченный город, где вороны клевали мертвечину, где смердящий запах ее носился над руинами.

Над темным, закоптелым городом сгущались сумерки. Правила затемнения соблюдались строго.

Гитлер почти бегом спустился в подземный «фюрербункер» — в свой железобетонный мавзолей. Он сделает все, чтобы продлить агонию покорного ему Берлина.

У фюрера нестерпимо болел последний оставшийся зуб мудрости. Смолоду мучился он зубами, страдал от дурного запаха изо рта. Доктор Морель впрыснул ему морфий.

Не прошло и получаса после приезда Гитлера, как полетели его приказы в главный центр связи ОКБ — верховного командования вермахта и ОКХ —

главнокомандования сухопутных сил — Майбах 2 и Майбах 1. Этот спрятанный глубоко под землей Центр был так засекречен, что на протяжении нескольких лет его местонахождение оставалось загадкой для союзников. А находился он, как выяснили советские разведчики, в лесу у городка Цоссен, в 38 километрах южнее Берлина на Рейхсштрассе 96. Камуфляжные сети, низкие бетонные строения, лифты, убегающие на подземные этажи, — все это напоминало ставки Гитлера под Растенбургом, в Цигенберге, под Винницей. Через Майбах-1 фюрер вызывал Гудериана как начальника генерального штаба сухопутных сил. Через Майбах-2 связывался с Кейтелем и Йодлем. Сведущие люди всегда считали Йодля в этой паре фигурой номер один. А Кейтеля — только «лакейтелем».

Гитлер взглянул на карту восточного фронта и обомлел. Черняховский ломился к Кенигсбергу и Инстербургу. Рокоссовский форсировал Вислу севернее Варшавы, наступал на Цеханув, Млаву и Бомберг, крепость Модлин. Жуков взял Радом, угрожал Познани, Кумно, Лодзи. Конев подходил к Ченстохову, Кракову и Бреслау.

Гитлер забыл даже про зубную боль. Зато защемило сердце.

«Вывешен приказ: всем жителям под страхом смерти запрещено покидать деревню. Но я вызвался очищать дороги от снега плугом, который мы запрягаем в шестерку наших лошадей, поэтому еще могу бывать в лесу. Дела у вас идут неплохо — это видно по немецкому кладбищу, которое разрастается у нас в деревне. Дитрих пьянствует в доме бургомистра Пауэльса. Жена посылает банку нашего горного арденнского меда. Оставляю вам конскую ногу — тоже мясо. Конь вермахта нарвался на мину. Ваша работа небось, проказники! Удачи вам, разбойнички! Кабы не дети да хворь проклятая, и я бы был с вами. Модель и Дегрелль еще в нашей деревне. А Дитрих спешно собирается со своей армией СС на озеро Балатон, в Венгрию, где, надеюсь, его утопят русские. В одном я всегда соглашался с фюрером: судьба третьего рейха решится на Востоке!.. Привет моему старинному другу Карлу Моору от Чарли!.. Да, только что узнал: готовится напоследок гроссфандунг — большая облава силами СС.

Берегитесь!..»

— Теперь ясно, — сказал Эрик Виктору, послушав радио, — что Арденны — последняя авантюра Гитлера. В победе союзников можно не сомневаться. Но что будет дальше, после военного бума? Что ждет наш рабочий класс в Америке, который столько сделал для победы? Ведь жертв от несчастных случаев в военной промышленности намного больше, чем на фронте. По последним данным, наши фронтовики потеряли всего пять солдат из тысячи. Перевод промышленности на мирные рельсы приведет к массовой безработице. У Америки пропасть нерешенных проблем, а к власти рвутся консервативные американцы. Они всегда выступали против требований демократа Уоллеса — покончить с ограничениями в избирательном праве, обеспечить равную оплату за равный труд, независимо от цвета кожи и пола, равные возможности в образовании. Наша армия уже демобилизует к этой весне миллион человек. На родине они встретятся с нелегкими проблемами. Гражданские права, национальный вопрос, общедоступное образование, пенсия по старости и нетрудоспособности, национальное здравоохранение, страховка по безработице — нет числа этим проблемам… Монополии, тресты стали намного сильнее. Появились генералы, мечтающие о мировом господстве Америки. Даже во время Сталинграда, когда все у нас славили вашу армию, везде умалчивали о вашей революции, Советской власти. Эта война, скажет наша история, была справедливой войной. А какие войны ждут нас впереди?

Сегодня Америка отмечает День памяти павших. Мы в Кливленде.

Вместо траура — веселые парады с «мажоретками». «Мажоретки» — явление сугубо американское. Смазливая, полураздетая девица, справедливо решили американцы,

привлекательней усатого и пузатого капельмейстера. Потом число их стало все расти. И вот впереди духового оркестра вышагивают девицы в куцых мундирчиках и юбочках, ловко жонглируя палочкой.

Цирк, да и только, но при чем память павших?

Неужели в Америке никто не знает, что такое война?

Повез кинооператора на военное кладбище. Пусто. Реет звездно-полосатый флаг. Дети играют на декоративных орудиях. Стандартные бронзовые плиты лежат на земле. Под ними покоятся солдаты справедливых и несправедливых войн: бывший наш союзник, убитый в Арденнах, и солдат Корейской войны.

Старенькая мать и седой, сгорбленный отец пришли на могилу сына. На плите надпись: «Джером Гралевич. Погиб 22 лет в Корее…»

Вдруг послышался свист. Кто-то бравурно насвистывал марш из фильма «Мост на реке Квай». Смотрим, идет цепочка пацанов лет по десять вслед за дядей со знаменем и пилоткой Американского легиона. Марширует в каске чудесный мальчишка, вылитый Том Сойер. Мне захотелось подойти к нему и сказать: «Постой, Томми! Станешь большим, не надевай эту каску! Видишь эту могилу? Джером Гралевич тоже играл в войну, а потом в далекой чужой Корее отпевал его солдатский горн… Видишь — кладбище еще не заполнено. Пусть этот пустырь так и останется пустырем! Пусть не прибавится на этом военном кладбище ни одной могилы!..»

А в городе вышагивали под походный марш бравые «мажоретки»!..

Нет, не знает Америка, что такое война.

Эрик Худ знал. Хорошо знал. Но и в Кливленде я не отыскал его следов, нет его и в штате Огайо…

Войска родного для Виктора Кремлева 1-го Белорусского фронта освободили Варшаву!

Генерал Паттон начал оттеснять вермахт на исходные позиции, поскольку наступление Красной Армии на Восточном фронте заставило Гитлера спешно отводить войска на свой главный фронт на Висле.

В тот же день в древний германский город Гаммельсбург привезли около 1500 пленных офицеров 106-й и 28-й дивизий 1-й армии США. Вермахтовцы глядели на них с презрением. Вид у ами был понурый. Вздыбленный лев на шевроне 106-й дивизии казался робким котенком. Привезли их в товарных вагонах класса «сорок и восемь» — сорок людей или восемь лошадей. Только вагоны были набиты битком.

Необстрелянная 106-я дивизия за пять разгромных дней потеряла 416 солдат и офицеров убитыми, 1246 ранеными и 7001 пленными. И это не считая людей 589-го и 590-го артиллерийских батальонов, приданных дивизии. Позор на всю Европу, на всю Америку, на весь мир. И в позоре этом были прежде всего виноваты генералы, пославшие зеленых новичков в мрачный Арденнский лес, где готовил Гитлер контрнаступление.

Сначала был долгий, изнурительный марш колоннами по дорогам на Восток. Стояли «русские» морозы, такие, каких Западная Германия не видела последние двадцать пять лет. А 106-я не успела получить зимней обуви. Мучила жажда. Страдали солдаты. Все это казалось американским парням кошмарным сном. Три недели тому назад они мечтали о боевых подвигах в барах Бостона или Форт-Брагга. Среди джи-ай, когда их посадили в холодные телячьи вагоны на станции Лимбург, насчитывалось много обмороженных. «Согрели» их… британские бомбы, сброшенные бомбардировщиками королевских ВВС на эшелоны с пленными. После налетов союзников насчитали почти шестьдесят убитых.

Городок Гаммельсбург Габсбурги обнесли крепостными стенами еще в 1242 году, когда войска под руководством Александра Невского нанесли сокрушительное поражение псам-рыцарям на Чудском озере. Теперь русские вели бои за крепости потомков тех псов-рыцарей в Восточной Пруссии.

Холода вымораживали из офицеров и солдат последнее мужество. Они выпрашивали у охранников газеты «Фелькишер беобахтер» и «Альгемайне цайтунг» не для того, чтобы читать нацистскую прессу, а для того, чтобы затыкать газетной бумагой щели в бараках, заворачивать в нее озябшие ноги.

В плену офицеры дивизии во главе с полковником Чарлзом Кавендером совсем пали духом, растеряли остатки мужества.

В офицерском лагере кормили лучше, чем в солдатском. Утром — пайка недопеченного скверного хлеба. Буханка на двенадцать человек или на восемь. В зависимости от настроения коменданта и подвоза продуктов. Обед и ужин — миска супа из репы или одуванчика. По воскресеньям потчевали супом с кониной. Даже в офлаге охотились за крысами. В среднем каждый офицер терял до одной четвертой своего веса. При таком питании о женщинах вспоминали редко, а о хорошей пище — часто. Она снилась по ночам. О ней мечтали с пылкостью, недоступной Ромео.

В солдатском «шталаге» томились тысячи советских, французских, американских, английских, канадских, австралийских воинов. Тиф, дизентерия и другие болезни косили этих пленных, особенно советских, на которых охрана постоянно вымещала злобу за поражения вермахта.

В офицерском лагере был такой же пестрый, интернациональный состав. Первыми пленными этого лагеря были югославы из разгромленной Гитлером в 1940 году королевской армии Югославии. Самым знаменитым узником этого лагеря, в котором было заключено 5500 пленных, был Яков Иосифович Джугашвили — сын Сталина. СД перевела его потом в Заксенхаузен.

Ночью в долине, где стоял лагерь с двенадцатью сторожевыми вышками, бегали лучи прожекторов. Луна серебрила готическую башню собора Габсбургов. Небо стонало от рокота британских «галифаксов» и «ланкастеров». Военнопленные — «криги» метались на двухъярусных нарах, заживо съедаемые блохами, клопами и вшами. Порошка доктора Мореля им не давали.

Нельзя забывать, что условия содержания советских пленных были неизмеримо хуже, чем солдат западных армий. Генерал фон Гекель, давно поняв, что война проиграна, заигрывал с ами и томми, чтобы не угодить в списки военных преступников. В отличие от советских военнопленных, «западники» еженедельно получали продуктовые посылки.

Кремлеву как-то попался интересный документ: открытка, подтверждающая получение американским узником такой посылки. У него сердце обливалось кровью, когда он прочитал эту открытку, думая о миллионах советских пленных, умиравших в лагерях от голода.

Форма 1631 — Р

Нет, ни советские военнопленные, ни бойцы Красной Армии, ни партизаны, ни герои тыла не видали в глаза подобных посылок. Эти яства и не снились тем, кто скромно и мужественно совершал свой всемирно-исторический подвиг, спасая мир от фашистской чумы. Да и жалованье у нас было куда меньше.

С тоской разглядывая фотографии жены и детей, Эрик сказал:

— Меня все время беспокоит, сводит ли Пэгги концы с концами. Мой отец скуп, ее родители небогаты, едва сумели оплатить ее учебу в Брин-Море. Я ей ежемесячно посылал около двухсот пятидесяти долларов, себе оставлял только на карманные расходы. Правда, в случае моей смерти семья получит страховку — десять тысяч долларов. Скажи, а тебе сколько платят? Помню, капитан Менке говорил, что вам в Красной Армии, наверно, много платят, раз вы свои жизни на войне не жалеете…

— Ну вот еще! — со смехом отозвался Виктор. — Это вы богато воюете, а мы не за деньги воюем, а за Родину. Я, например, когда начинал рядовым разведчиком, вообще ни копейки не получал, жил на подножном корму. И партизанам ни гроша не платили. Да и на что мне деньги — у нас они почти ничего не стоят…

— Не понимаю я вас, — честно признался Эрик.

— Небось ваш генерал Вашингтон, — обозлился Виктор, — тоже не королевское жалованье платил революционным солдатам.

— Нет, удивительный вы все-таки народ! Да кто бы у нас задарма воевать стал!

Они замолчали, задумались каждый о своем.

«От имени Правительства Его Величества и от всей души я хочу выразить Вам нашу благодарность и принести поздравления по случаю того гигантского наступления, которое Вы начали на Восточном фронте».

Вежливость, как говорится, ничего не стоит, а ценится очень дорого. Нелегко, однако, Черчиллю было писать эти строки, благодарить, поздравлять Сталина. К тому времени он пришел к выводу, что арденнское побоище произошло вследствие неэффективных действий англо-американской разведки. И в самом деле, осенью 1944 года Совместный союзный разведывательный комитет в Лондоне не только не увидел подготовки немцев к арденнскому наступлению, а бодро уверял: «Вряд ли следует ожидать, что организованное сопротивление под руководством германского главнокомандования продлится позднее 1 декабря 1944 года…»

В эти дни Виктор и Эрик с трудом узнавали «тевтонский рык» главного военного комментатора берлинского радио генерал-лейтенанта Карла Дитмара. Когда военное счастье изменило вермахту в Арденнах, «Голос вермахта» (так называли в Германии этого радиогенерала) еще держался, несмотря на арденнские вьюги, ледяные дожди и все усиливавшиеся налеты союзной авиации, громившей отступавшие германские дивизии. Но колоссальные удары Красной Армии на Восточном фронте вывели этого спесивого экселенца из равновесия. Голос его сел, осип, металл в нем дал трещину.

Красная Армия наступала на Кенигсберг, окружила Млавскую крепость, ворвалась в Краков, вела бои за Будапешт…

Блок западных союзников и впрямь трещал, как тонкий ледок на арденнских речках. И треску этому с восторгом внимали Геббельс и его «геббельсенята». Арденнские партизаны слушали вечером в тот январский день выступление Черчилля в палате общин. Этим выступлением он призвал к порядку самого Монти, который, зарвавшись, объявил миру, что на Западном фронте пожинает лавры побед только он, постоянно спасая от поражения американских джи-ай — генерала Брэдли с его 1й и 9-й армиями. На каждого павшего британского солдата — англичанина, шотландца, ирландца, канадца, заявил Черчилль, пришлось от сорока до шестидесяти джи-ай, а в боях участвовали от тридцати до сорока американцев на одного британского солдата. Мало того, Черчилль публично признал, что лишь в Арденнском сражении погибло больше американцев, чем полегло с обеих сторон в исторической битве при Геттисберге. И пусть британцы, с пафосом заявил этот «великий оратор века», не внемлют «баламутам» — это был камешек в огород фельдмаршала Монтгомери.

И это говорил Уинстон Спенсер Черчилль, некогда заявивший: «Я не буду председателем комиссии по похоронам Британской империи». Черчилль понимал, что в послевоенном мире ему уготована роль первого вассала империалистической Америки.

Монти не сдавался. Опьяненный легкими победами своей армейской группы, он плевал на союзнический долг, топтал этику союзнических отношений солдатскими бутсами.

В своем штабе в Реймсе рассвирепевший вконец Эйзенхауэр официальным рапортом потребовал… смещения с поста Монтгомери. Неслыханный раскол союзников. Только этого и ждали в Берлине. Сбывались все пророчества Гитлера! Вот она, его интуиция! «Колоссально!!» «Вундербар!!!» «Хайль Гитлер!» «Зиг хайль!»

И тут Монти сдался. Ведь каждый британский генерал прежде всего политик. И он послал Айку покаянное письмо с такой подписью: «Ваш очень преданный подчиненный».

«…Подвиги, совершенные Вашими героическими воинами раньше, и эффективность, которую они уже продемонстрировали в этом наступлении, дают все основания надеяться на скорые успехи наших войск на обоих фронтах…

Время, необходимое для того, чтобы заставить капитулировать наших варварских противников, будет резко сокращено умелой координацией наших совместных усилий…»

«…И когда в Рождество 1944 года наступление в Арденнах окончательно провалилось, надежда сменилась чувством глубокого разочарования. Оно перешло в отчаяние, когда в середине января 1945 года был прорван фронт на Висле и русские войска вступили в восточные провинции Германии…

Несмотря на это, германское командование и не помышляло о капитуляции. Для Гитлера, одержимого манией пророчества, решающей была, вероятно, его непреклонная вера в свою миссию, а в каждом последующем ударе судьбы он видел только новое, еще более суровое испытание. Этому, однако, противоречит сказанное Гитлером без свидетелей одному из своих адъютантов перед катастрофой на Висле, сразу же после провала наступления в Арденнах. Подозревая, что он уже не может доверять никому, в том числе и Гиммлеру, Гитлер сказал, что «с нетерпением ждет того момента, когда сможет покончить с собой». Эти слова заставляют нас предположить, что Гитлер полностью понимал безвыходность создавшегося положения, но почитал святым долгом держаться во что бы то ни стало».

«Арденнское наступление — лишь самое яркое свидетельство советского сотрудничества…»

Когда это было? Потом Виктор с огромным трудом пытался все вспомнить, выстроить в памяти. И не мог. Он уезжал почти в бреду. Но не мог больше оставаться. Нет сильнее приказа, чем приказ самому себе. А это был приказ. Может быть, самый главный в жизни.

Но он ничего не сделал бы без Эрика. Это Эрик вдруг пришел и сказал:

— Слушай, Виктор! Все готово: мы достали машину — санитарную, с красным крестом. Айдахо Джо угнал ее у девчонок-зенитчиц под Сен-Витом. Трехтонный «опель» с документами. Полный бак горючего. Так что выздоровеешь — поезжай за рацией. Я был неправ, недооценивал Мейероде. Теперь понимаю — такой удачи в нашем общем деле можно ждать всю жизнь и не дождешься. Бери кого хочешь из людей. Машина вместительная. Фургон. — Эрик блеснул в улыбке безукоризненными зубами. — Бельгиец Карл хотел угнать «Пуфф» из Мейероде — роскошный автобус — «фиатовский» бордель на колесах с купе для парочек, бордовой обивкой и биде, но я возразил, что такой транспорт будет повсюду привлекать особое внимание всех родов войск. Так что выбирай попутчиков, Виктор!

А когда Виктор спросил, кто поедет с ним, выяснилось, что все хотят к своим, даже Карл Моор, потому что уже накатывается фронт — канонада гремела уже в тридцати километрах — и могут быть всякие сложности и неприятности. И вообще — пора по домам.

— Только, Виктор, надо сделать так с Моделем, чтобы не пострадали жители Мейероде, наши друзья…

— Только так, Эрик! Я вот что надумал: пусть выбросят сюда десант! Батальон коммандос! И я с ними полечу. Враз Моделя и всю его гоп-компанию накроем!..

Виктор сменил свой пистолет-пулемет «38–40» на штурмовой автомат вермахта «МР — 43», набил пять магазинов усеченными винтовочными патронами. И дальше все завертелось как в кино. КПП, фельджандармы, перестрелки, гонки. Только одно было не как в кино. Конец получился совсем не киношный, хотя все началось так прекрасно. Карл оказался шофером экстра-класса, с правами и прочими бельгийскими документами.

Первую палку в колесо того санитарного фургона воткнул Эрик.

— А я не поеду, — заявил он вдруг, — и все!

— Да ты что! Обиделся, чудак, что все решили подаваться через линию фронта?! Да разве мы мало тут сделали! Теперь главное — передать наши сведения союзникам где-нибудь в Вербомоне. Да там как раз тот последний полк из твоей дивизии стоит и штаб! Явимся к полковнику Риду или к генералу Гэйвину, расскажем все о Моделе, свяжемся по любой рации с Лондоном, ведь шифр у меня. Выйду в условленное время на заданную волну и завтра-послезавтра сделаем «аллес капут» этому осиному гнезду в Мейероде. Жителей, само собой, предупредим — Алоизу депешу оставим в «почтовом ящике». Да что тебя держит здесь? Кто велит остаться?

И Эрик неожиданно ответил, смущенно и невесело улыбаясь:

— Отец. Мой спор с ним решится окончательно, только если я останусь здесь до конца. Ведь приказа об отступлении мне никто не давал.

— Но ты остаешься один! Эрик, да не валяй дурака!..

— Ты научил меня драться в одиночку. Хотя лично я предпочел бы, брат, остаться здесь с тобой. А может быть, я пойду к дАртаньяну. Не знаю…

Виктор выбрался из машины, стукнул Эрика по плечу, обнял его, даже облобызал по русскому обычаю.

— Черт ты паршивый! — сказал он с заблестевшими почему-то глазами.

— Сукин ты сын! — в тон ему ответил Эрик, не привыкший к такому обращению.

— Хоть адресок черкни! — спохватился Виктор.

— Запомни — Бедфорд под Филадельфией. Там все знают Худов!..

— А мне пиши… — И тут вспомнил Виктор, что не имеет он никакого права даже союзнику в тылу врага давать свой адрес и настоящую фамилию. — Ладно! Я не знаю, где буду жить. Я тебя найду! Прощай, Эрик!

Когда Виктор сел в машину рядом с водителем Айдахо Джо, Эрик широко улыбнулся и, порывисто вытянув руку вперед, показал два пальца — указательный и средний, знак победы «V». Таким и запомнился он на всю жизнь Виктору, с этой улыбкой и с этим жестом.

«Ти-ти-ти-та!» — простучал Виктор кулаком по клаксону, и умчался в белую метель санитарный фургон с красным крестом на белом круге. Эрик остался один. Виктора охватило тяжелое предчувствие. На войне как на войне.

Виктор сам разработал маршрут от Бюллингена до Спа. Через деревни: Бюллинген, Бельгеноах, Вейверц, Вейсмес, местечки Мальмеди, Франкоршан, город Спа. Виктор считал, что самыми опасными пунктами этого маршрута будут, конечно, городок Мальмеди и линия фронта за деревней Франкоршан. Положение там было совершенно неясное, а времени на разведку совсем не было.

В Бюллингене, у старинной готической церкви с разбитой колокольней, стояла автоколонна. Кто-то из фольксгренадеров окликнул их, но они промчались мимо, разгоняя с дороги солдат воем сирены.

С разгона нырнули по черной дороге в долину речушки Варше и через десять километров пронеслись через деревню Бильгенбах мимо походной колонны. Пехота не обратила на их машину никакого внимания. Кто-то из солдат помахал им рукой, решив, наверно, что они мчатся в прифронтовую полосу за ранеными. Через четыре километра проскочили через Вейверц, благо дорога была свободна, какой-то батальон ужинал, сгрудившись вокруг походных кухонь, от которых несся весьма аппетитный запах. Еще пять-шесть километров быстрой езды — километров семьдесят в час, и они пролетели через деревушку Вейсмес. До Мальмеди было около 16 километров. Это был уже город — пять тысяч жителей, в основном валлонцы. Военнообязанные служили в армии. До Версальского договора и референдума они принадлежали Германии. Пайпер, не считаясь с этим или не зная этого, расстреливал их направо и налево.

Как и было задумано, в Мальмеди ворвались под вечер, когда уже темнело. Сразу увидели контрольный пункт. В сгущавшихся сумерках тускло блеснули кровавым светом регулировочные лопатки двух фельджандармов на шоссе, развороченном гусеницами «тигров». Гудя и истошно воя, машина прокатила мимо, едва не сбив с ног отскочивших в сторону фельджандармов. Один из них упал. Другой стрекотнул вслед автоматной очередью. Из дверей ближайшего дома выбежали эсэсовцы с нашивкой «Лейбштандарта» на обшлаге левого рукава полевой шинели, Ваффен СС.

Почти не сбавляя скорость, они мчались по затемненной главной улице, мимо стен древнего монастыря и постоялых дворов. Погони не было. Но впереди, у выезда из местечка Мальмеди, их ждал другой КПП. Наверное, позвонили им по телефону, предупредили «цепные псы» с цепями и светящимися в темноте бляхами на груди. Так оно и оказалось. Виктор и другие партизаны открыли из машины шквальный огонь, торопясь сразить фельджандармов, прежде чем тe продырявят им шины пулями из своих автоматов.

Тут-то и ударила последняя очередь одного из краутов по ветровому стеклу, и одна из трассирующих пуль обожгла грудь Виктору Кремлеву. В горячке он не почувствовал особой боли, хотя в глазах на минуту совсем потемнело. Грудь онемела. Он задыхался, еще не понимая, что пуля пробила ему левое легкое. Навалилась невыносимая слабость. Он не дотянул до Франкоршана — потерял сознание. Водителя Айдахо Джо, к счастью, только поцарапало брызгами ветрового стекла.

Они разметали за деревней какое-то подразделение краутов в маскировочных костюмах. Кто-то крикнул им перед мостом:

— Минен! Минен!..

Значит, все было напрасно — впереди мины. Но то ли мост не был заминирован, то ли установили на мосту немцы-саперы противотанковые мины, но санитарная машина, весившая в несколько раз меньше даже «марки 3» — легкого танка, — проехала без всяких происшествий. Он не слышал, как по ним открыли суматошную пальбу американцы. Один из партизан стал размахивать из окна машины белым платком, хотя было почти совсем темно. К счастью, взметнулось несколько осветительных ракет за мостом, и переполошившиеся джи-ай увидели белый платок.

…Фургон с красным крестом благополучно, если не считать пролитой крови, разбитого стекла и изрешеченного кузова, перемахнул к солдатам с пятиконечной белой звездой. И тут… их приняли за бандитов Скорцени. Виктор лишился чувств, и не было Эрика, который помог бы быстро выпутаться из беды. Их арестовали, обезоружили и передали военной полиции, а эти молодчики в белых касках пересадили их в полицейскую «зеленую марию» («черный ворон», по-нашему) и на страшной скорости, визжа сиренами, с мотоциклетным эскортом доставили в город Спа, где передали «бандитов» в Си-ай-си — корпус контрразведки.

Виктора Кремлева определили в лазарет, поставили к нему охрану.

Врач-американец по фамилии Мак-Дональд осмотрел Кремлева и сказал, ставя диагноз:

— Сквозное пулевое ранение груди в двух дюймах от сердца в момент его сжатия. Поздравляю, парень! Такое тяжелое ранение и такое, черт возьми, удачное!

— Сердце сжалось в момент выстрела от страха, — проговорил в полубреду Виктор. — Но почему тяжелое? Разве кость задета? У нас самое тяжелое ранение считается легким, если не задета кость…

— При чем тут кость? — не понял хирург. — И без того тяжелое ранение: рядом с сердцем, пробито легкое. Входное отверстие ближе к левому плечу… выходное — под левой лопаткой. Неизбежна гематома. Показано значительное переливание крови…

— Значит, все же пролил я русскую кровь в Арденнском лесу, — прошептал Кремлев. — А что с Эриком?..

— Русскую кровь? — всполошился доктор. — Вы что — русский? Ребята! Он русский!.. Тут Виктор Кремлев снова потерял сознание.

Сначала, в первый же вечер, им занялся Си-ай-си — корпус контрразведки армии США, но, выслушав заявление Виктора Кремлева, подключил и разведку — Джи-2, второй отдел.

Очнулся Виктор Кремлев в отдельной госпитальной палате. Несмотря на свое состояние, разведчик почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. С трудом открыл глаза. Перед ним стоял высокий темноволосый первый лейтенант в роговых очках с атлетической фигурой.

— Разрешите представиться, — сказал он на чистом русском языке. — Первый лейтенант — старший по-вашему — разведотдела штаба Первой американской армии Лакки Мартин. Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, — а мне хотелось бы, очень хотелось бы, чтобы это было так, — вы первый воин Красной Армии, с которым меня столкнула эта война. Прежде я занимался лишь власовцами и военнопленными. Власовцев ненавижу всей душой — они предатели и изменники.

Верю, что подвиг Красной Армии не померкнет в веках. Да! Ваши войска освободили Краков!

— Спасибо за информацию, — сухо проговорил Кремлев. — Но разве так обращаются с союзником из армии, чей подвиг не померкнет в веках? Где я и что это за решетка в окне?

— Терпение! Терпение! Вы в нашем госпитале. Окно забрано решеткой еще в стародавние времена. Вы будете освобождены, как только мы получим нужные подтверждения относительно вас. Палата это или камера? Скорее всего, и то, и другое.

— Какое решение приняло ваше командование касательно Мейероде? Я предупреждал вас, что Модель не станет там засиживаться.

— Успокойтесь, товарищ! Да, ваши соратники все нам рассказали. Идет проверка. Вопрос этот рассматривается уже в Версале, в штабе генерала Эйзенхауэра. Терпение!

Виктор пощупал перевязанную грудь.

— Температура у вас, — сообщил высокий, — перевалила за тридцать девять с половиной.

Кормили вполне прилично, три раза в день. Кроме того, приносили прохладный апельсиновый сок, кофе с пончиками.

А время шло…

Часто захаживал, кроме врача и сестры, Лакки Мартин. Вел себя неназойливо, не лез с вопросами, известий из Версаля не имел.

Лакки Мартин подошел к окну, по стеклу которого текли струи дождя.

— Красивые места, — сказал он. — Особенно этот северо-восточный пригород. Холмы, сосны, озеро Варфаз. Поле для игры в гольф. До войны этот госпиталь был первоклассным отелем «Бальмораль». Верно, назвали его в честь шотландского замка Бальмораль, принадлежавшего британской королеве Виктории. Этот Спа занятный городок. Здешние минеральные воды прославили его на весь свет. С шестнадцатого века лечили тут сердечные болезни, артрит и артрозоартрит, ревматизм, анемию. Кто только не приезжал сюда! Английский король Карл Второй, шведская королева Христина, которую играла в кино Грета Гарбо, ее землячка. Впрочем, у вас, наверное, этот фильм не показывали?

— Этот нет. Последний фильм видел я уже во время войны: «Серенада Солнечной долины» с джазом Гленна Миллера.

— Вам будет интересно узнать, что приезжал сюда летом 1717 года Петр Великий. Впрочем, вы называете Петра просто Первым, не так ли?

— Хоть и Романов, а великий был царь, — убежденно заявил Виктор.

— И император Павел сюда приезжал еще царевичем.

— Этого мы не признаем. «Шагом марш в Сибирь!» А вы удивительно хорошо знакомы с нашими царями.

— На то есть причина, — помолчав с минуту, произнес тихо Мартин. — А в августе четырнадцатого года, в самый разгар курортного сезона, сюда пришли солдаты кайзера Вильгельма Второго и превратили весь город в госпитальную базу своей армии. Тут же была главная квартира кайзера. Начались переговоры о перемирии. Отсюда, из замка близ Спа, кайзер удрал в Голландию в ноябре восемнадцатого.

— Когда, наконец, меня выпишут или переведут в Версаль, к нашим?

— У вас очень серьезное ранение.

— Да ведь я на своих двоих, а врачи ваши меня уложили.

— Вы были в горячке.

— Как далеко отсюда до Льежа?

— Миль двадцать — километров тридцать по-вашему. Да что вам не лежится тут! Этот номер с ванной — вот на двери табличка висит — стоил до войны сто пятьдесят франков!

— Бомбить, бомбить надо скорей Моделя! Хватит тянуть кота за хвост!

— Превосходный ресторан с отличной кухней. Начнете ходить — кино рядом, казино откроем скоро — рулетка, баккара, карты…

— Где мои партизаны? Почему не заходят, не навещают?

— Их отправили всех в штаб сто шестой дивизии.

— Меня держат здесь как пленника!

— Что вы, Виктор! Вы — наш дорогой гость. Разве у вас имеются жалобы на уход, стол, медицинское обслуживание? Вам перелили много крови — американской крови. Так что можно считать, что мы породнились с вами. Это же замечательно: мы не только союзники, друзья, но и родственники.

— Бросьте, Лакки, ваши шуточки. Мне, ей-богу, не до юмора. Я требую, чтобы меня забрали отсюда наши советские представители в Версале!

— О вас сообщат в Версаль генералу Суслопарову. И я не шучу. Вас, Виктор, ранили в Мальмеди, там, где этот нацист Пайпер и его подручные убили столько наших солдат. И вам там пришлось кровь пролить в борьбе с краутами. А кровь людская не водица, как гласит русская поговорка.

— Закурить бы, Лакки.

— Нет, Виктор, потерпи еще немного, прошу тебя!

Словоохотливый первый лейтенант с готовностью отвечал на вопросы раненого разведчика, рассказал, что в старинном и знаменитом на всю Европу городе Спа, сильно разрушенном союзной и германской авиацией, находился штаб 1-й армии США. Командующий армией генерал Кортин Ходжес располагался в тех самых апартаментах, в которых помещалась в 1918 году ставка фельдмаршала фон Гинденбурга, на котором лежала значительная ответственность не только за первую, но и за вторую мировую войну, хотя «старый господин», в отличие от своего обожаемого кайзера, не дожил до нее. Из окон кабинета, перешедшего по наследству от Гинденбурга Ходжесу, открывался красивый вид на озеро, по берегам которого в начале века фланировала курортная публика, приезжавшая подлечиться на воды. Перед крахом второго рейха Вильгельм II уныло бродил здесь в своем шишкастом шлеме, напоминающем шлем великого магистра Тевтонского ордена. В то «доброе старое время» Адольф Гитлер был еще безвестным ефрейтором 16-го Королевского баварского полка, уже отравленным на Западном фронте не то английским, не то французским боевым газом.

Неожиданное появление русского разведчика произвело бурную сенсацию в штабе 1й американской армии. Все штабники желали взглянуть на него. Смотрели по-разному: одни с восторгом и восхищением, другие — таких было меньшинство — с нескрываемой враждебностью.

— Как?! Русские уже тут?! — спрашивал какой-то полковник в толпе. — Вот те на! А я думал, они еще за Одером!..

Наконец раненого Кремлева, отделив от других партизан-арденнцев, заперли в каморке с зарешеченным окном, — до выяснения личности. Там он и очнулся.

От «Мастера» к «Разрыву» понеслась в эфире с немыслимой скоростью шифрорадиограмма с цифровым текстом: Си-ай-си штаба 1-й армии США запрашивала Эс-эйч-эй-и-эф (Верховное командование американских экспедиционных сил) в Версале о советском разведчике «Бумеранге» — таким «псевдо» Кремлев подписывал свои шифрорадиограммы.

Британский бригадный генерал Кеннет Стронг, начальник разведки верховного главнокомандующего генерала Эйзенхауэра, срочно запросил о «Бумеранге» Сикрет Интеллидженс Сервис. Генерал Стронг, бывший офицер Королевских шотландских фузилеров, а затем помощник британского военного атташе в Берлине при Гитлере, знал о небольшой группе советских разведчиков, заброшенных из Англии в Германию. Поэтому он отправил копию этой шифрорадиограммы к «Д» — начальнику Управления специальными операциями — генералу Колину Губбинсу.

В палате у Кремлева, несмотря на протесты Мартина, перебывала целая вереница штабных переводчиков с заданием начальства: установить национальную принадлежность перебежчика. В самом ли деле он русский, советский, не немец ли это, выдающий себя за офицера союзной Красной Армии, чтобы спасти во всеобщей арденнской неразберихе свою нацистскую шкуру.

— А я понял, что вы русский, — сказал Виктору Мартин, — когда вы взяли у врача термометр и сунули его под мышку, а у нас кладут его под язык.

Один из них, молодой, склонный к полноте человек лет двадцати от роду с явно еврейской внешностью и пышной шевелюрой курчавых черных волос, отрекомендовался на американский лад с сильным акцентом немецкого еврея:

— Сержант Генри Киссинджер, переводчик командира 84-й дивизии, личный номер 32-816-775.

На груди у сержанта не видно было ни одной медали.

Он угостил Кремлева сигаретой «Лаки страйк» и начал задавать Кремлеву вопросы сначала на английском, затем — по-немецки и даже на идиш. Но идиша Кремлев не знал. А Киссинджер не знал ни слова по-русски. Поговорили по-английски. Больше «выступал» Киссинджер, живо рассказал о том, как семья его бежала из коричневой Германии в Штаты, пожаловался на поразивший его антисемитизм в Америке, несмотря на наличие сильных, надо признать, сионистских организаций, влиятельных миллионеров и бойкого еврейского лобби в Конгрессе.

Ему очень хотелось услышать о приключениях разведчика во вражеском тылу, но Кремлев повторял свои требования: срочное освобождение, немедленная связь с советскими представителями в Париже и Лондоне, а главное — необходимость воздушного налета на штаб фельдмаршала Моделя.

— Да ведь этого «золотого фазана», генерала-фельдмаршала, вы можете взять в плен со всем штабом, — горячился он, — если только решитесь выбросить туда воздушный десант. Упустить такую птицу! Сама в руки просится!..

«Кто бы мог подумать, что через три десятилетия, 27 октября 1974 года, на приеме в связи с завершением советско-американских переговоров об ограничении стратегического оружия, я буду переводить на русский речь государственного секретаря Генри А. Киссинджера. Неплохая карьера для еврейского эмигранта Генриха Киссингера!»

Ганс Бернд Гизевиус разыскивался СД, гестапо, тайной полицией (ЗИПО) и уголовной полицией (КРИПО) по всей территории с рокового дня 20 июля. Всюду были разосланы его фотографии: во все аэропорты и аэродромы, железнодорожные

и автобусные станции, пароходные пристани, розданы водителям такси, владельцам ресторанов, кафе, пивных, магазинов. Гиммлер и Шелленберг, шеф заграничной разведки СД, доложили фюреру, что бывший вице-консул Германии, а по совместительству шеф абвера в Швейцарии был главным связным Аллена Даллеса, резидента Управления стратегических служб, американской разведки, в Женеве. Гитлер приказал во что бы то ни стало изловить Гизевиуса, чтобы узнать у него, применив любые методы СД, имена всех его сообщников — как участников заговора, так и его шпионов в ОКБ и ОКХ и других высших штабах вермахта.

Полгода скрывался Гизевиус в Берлине после провала заговора и гибели почти всех его участников.

Сколько было у Гизевиуса шансов выбраться из Берлина? И все-таки ему удалось выбраться и из Берлина, и из Германии благодаря фальшивым документам на липовых бланках, с поддельными печатями СД и гестапо.

Теперь его больше всего страшила предстоящая встреча с Алленом Даллесом. Ведь провал заговора был крахом для американского резидента. Даллес рассчитывал, что к власти в Германии придут генералы, монархисты, консерваторы. Во главе правительства должен был встать принц Людвиг Фердинанд Гогенцоллерн, второй сын кронпринца и внук кайзера Вильгельма II, занимавший скромный пост директора иностранного отдела управления авиалинии «Люфтганза». По замыслу Даллеса и его шефа генерала Уильяма «Дикого Билла» это правительство без коммунистов заключит мир с союзниками. Советский Союз будет вынужден также пойти на мир и останется в своих старых границах. Красная Армия будет остановлена на Висле. Победа будет за Америкой!

Но план Даллеса рухнул. Это было самым большим его поражением. Его и Гизевиуса, который тоже хотел спасти все, что еще можно было, от старой Германии, превратить ее в буфер против Советского Союза, вырвать у Красной Армии победу в начале двенадцатого часа…

«Бумерангом» заинтересовался даже «Дикий Билл» Донован. Моложавый в свои 63 года глава УСС — Управления специальными службами (УСС было предшественником ЦРУ — О. Г), — в созвездии официальных героев Америки он был звездой первой величины. Ведя в бой 69-ю пехотную дивизию в годы первой мировой, он «заработал» высшую награду США — Почетную медаль Конгресса и стал национальным героем Америки. Это самый, старый из орденов США — президент Авраам Линкольн ввел его во время гражданской войны в США. Достались «Дикому Биллу» и три другие самые высокие американские награды.

В предвоенные годы Рузвельт использовал Донована как своего посла — летучего посла без верительных грамот, посылая его в самые «горячие» точки планеты: в Абиссинию в 1935 году, в Испанию в 1936-м, на Балканы перед вторжением вермахта в 1941-м. Он высаживался с американскими войсками в Сицилии (где, к сожалению, он реанимировал с помощью мафиозо Счастливчика Лючиано матерь всех мафий), в Салерно, в Италии (где он, к сожалению, крепко «зажимал» коммунистов — самых смелых и сильных борцов Сопротивления), в Нормандии (где при высадке его ранило в горло и где он тоже душил коммунистов во французском Сопротивлении). Генерал Уильям Донован — антикоммунист и прекрасно понимал, что Америка и все ее западные союзники не выиграют войну против держав оси без Красной Армии, но он всегда был озабочен «сдерживанием мирового коммунизма». (Наследником его антикоммунистических идей стал помощник Донована в Швейцарии Аллен Даллес, который довел трагический для Америки антисоветизм своего босса, «Дикого Билла», до антисоветской и антикубинской истерии в Заливе свиней в конце 50-х годов.)

Лакки Мартин принес сводку: советские войска взяли в Восточной Пруссии Тильзит, где когда-то Александр I встречался с Наполеоном, а также города Гумбинен и Танненберг, где немцы воздвигли грандиозный монумент во славу германского оружия: «Дранг нах Остен». Рокоссовский стремительно продвигается к Остероде и Эльбингу.

Делом советского разведчика, как потом выяснил Кремлев, занялся по распоряжению Ходжеса Роберт Фидле, генерал-майор военной разведки, который отнюдь не благоволил к русским, поскольку, будучи лейтенантом, едва унес ноги из Сибири в 1919 году. У интервента засела в затылке пуля, выпущенная из обреза трехлинейки. Время от времени ноющий зуд в черепе напоминал ему об этом сибирском сувенире. Делясь своими политическими взглядами с самыми близкими ему людьми, Фидлер не скрывал, что считает союз США с СССР во второй мировой войне трагической ошибкой Америки, и даже утверждал, подобно сенатору Трумэну, что американцы упустили шанс на установление своего мирового господства, ибо надо было дать державам оси и Советскому Союзу обескровить себя в войне, после чего Америка вступила бы без всяких потерь в тысячелетнее владычество планетой.

В доверительных беседах Фидлер сводил счеты с бывшим командующим американскими войсками в Сибири генералом Грейвсом, который в своих воспоминаниях самым решительным образом осудил сибирскую авантюру Америки.

Неудивительно, что этот мстительный и желчный генерал сделал все от него зависящее, чтобы сорвать план разгрома штаба генерал-фельдмаршала Моделя, хотя, действуя подобным образом, он и нарушил свой воинский долг.

Если бы этот генерал не опасался огласки и наказания, он вообще покончил бы с советским разведчиком, но он был осторожен до трусости.

Запросили Уильяма Колби, двадцатичетырехлетнего майора в УСС: не попадался ли ему советский разведчик по кличке Бумеранг в тылу немцев в Нормандии, где Колби действовал во главе команды «Фредерик» с двумя помощниками — англичанином и французом? Нет, он не мог ничего сообщить о Бумеранге, но советовал поскорее разделаться с ним. В таком же духе высказался и его шеф Уильям Кейси.

Приписка Кремлева, 1980 год: «Итак, Уильям Колби стал директором ЦРУ. Этот известный антикоммунист постарается всемерно расширить подрывные тайные операции своей «компании».

— Никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдешь, — сказал Виктору Кремлеву первый лейтенант Лакки Мартин из Джи-2. — Кто знает, может быть, мне вас бог послал, а меня — вам.

Сначала Виктор принял Лакки, счастливчика Мартина, в штыки. Нашли кого подсунуть ему в Джи-2 — разведотделе первой армии США генерала Кортни Ходжеса — белоэмигрантского отпрыска, который сразу спросил:

— Вы не из дворян Кремлевых, нет? А то у нашей фамилии соседями в Пензенской губернии были помещики Кремлевы. Вижу, вижу, каким взглядом вы меня подарили. Надеюсь, вы не считаете меня повинным во всех грехах царизма и его верной опоры — российского дворянства?

— Я вовсе не намерен, — резко отвечал Кремлев, — вникать здесь, в этом КПЗ, в историю российского дворянства. Я сделал вашему командованию два заявления: во-первых, сообщил вам, кто я такой, и попросил, потребовал, черт возьми, чтобы меня немедленно связали с моим командованием, а во-вторых, дал вам координаты штаба группы армий «Б» во главе с фельдмаршалом Моделем в Мейероде и предложил вам два варианта захвата или бомбежки Мейероде. Допрашивать меня вы не имеете права.

Лакки Мартин совсем расстроился, начал уверять, что он делает все возможное, чтобы помочь ему ускорить выяснение его личности.

— Да это же так просто! — возмущался Кремлев. — Свяжитесь с нашим посольством в Лондоне, с полковником Сусловым. Я вам давал его телефон.

Или еще проще: позвоните в Версаль, в штаб Эйзенхауэра, советскому представителю генералу…

— Да я каждый день напоминаю о вас нашему «чифу» и не сомневаюсь, что вот-вот, с часу на час мы получим необходимое подтверждение.

— Но ведь я здесь торчу уже целую неделю!

— Пять дней, господин Кремлев, всего пять дней. Что поделаешь: «снафу»!

Будучи разведчиком, а следовательно, неплохим психологом и физиономистом, Кремлев уже на третий день знакомства с Лакки Мартином перестал сомневаться в его искренности. Не он был виноват в проволочках и задержках, во всем этом проклятом «снафу». Что-то мудрило его начальство. Он-то, Кремлев, может подождать в этом КПЗ, благо кормят знатно, даже пиво дают — от виски он отказался: уж не хотят ли споить его!.. Но фельдмаршал Модель не станет ждать. Судя по всему, скоро, может, завтра американцы начнут контрнаступление — и поминай как звали, ищи этого Моделя за линией Зигфрида!

Лакки Мартин охотно рассказал ему о себе. Гораздо более охотно, чем Виктор. Учился мальчишкой в московском кадетском корпусе, в том самом, в котором учился и который описал писатель Куприн, — во 2-м кадетском. Кстати, Александр Иванович тоже пензенский, хоть и из чиновников. Лакки Мартин — тогда, в Москве, его звали Коленькой Мартыновым — тоже вслед за Куприным должен был после кадетского пойти в юнкерское училище, а оттуда в конную гвардию и, если повезет, в кавалергардский полк. Семейные планы нарушила революция. Не столько февральская, сколько Октябрьская. Родители успели вовремя убраться из красной Москвы к белым, на юг. У отца было имение под Киевом, доставшееся ему от бабки, дочери киевского губернского предводителя дворянства Проскур-Сущанского. Отец поддерживал гетмана Скоропадского, с которым служил в конной гвардии, атамана Каледина, дрался с Красной гвардией Антонова-Овсеенко, входил в правительство генерала Сулькевича, хотя и противно было ему, и зазорно как русскому дворянину полагаться на немецкие кайзеровские штыки. А Коленька продолжал учебу в Киевском, а затем в Донском кадетском корпусе. Из Крыма кадетов вывезли сначала в Турцию, потом в Югославию — она называлась тогда Королевством сербов, хорватов и словенцев. В городке Бела-Церква на Дунае Коленька перешел в Крымский кадетский корпус, там и учился, пока родители не забрали его в Америку. По протекции графа Вонсяцкого, сумевшего жениться на американской старухе миллионерше, отец устроился в РООВА — Русское объединенное общество взаимопомощи в Америке, работал в ее главной конторе на углу Второй авеню и 14-й улицы в Манхэттене, потом стал гражданином США.

А Коленька превратился в Ника Мартина, окончил хай-скул и исторический факультет Нью-Йоркского городского университета. Изучал русскую историю, твердо усвоил ту истину, что отец и его единомышленники в РООВА и вообще в белой эмиграции, в Толстовском фонде, Литфонде (отец пописывал стихи), в Русском общевоинском союзе, Союзе российских дворян в Америке, в Ассоциации помощи жертвам коммунистического террора, в Российском антикоммунистическом центре и так далее и тому подобное, пошли по гибельному пути, неверному пути, защищая царизм или буржуазную революцию.

— Всю жизнь я знал своего отца, — говорил Лакки Мартин, — как вполне порядочного, честного, мужественного человека, но его трагедия состояла в том, что верность своему классу вступила у него в конфликт с верностью своему народу. И я поклялся самому себе, что не повторю ошибку отца. И сразу же жизнь поставила мне шах. После колледжа я поступил в Институт современной России Фордгэмского университета в Бронксе. Интересно, что он был основан в 1941 году — роковой для нашего рода год. Я счел это неким знамением свыше, ибо верил тогда еще в провидение. Мне казалось, что это провидение указывает мне путь к искуплению кровавого и непростительного греха нашего рода. А я должен был смыть каинову печать с нашего герба, бредил этим чуть не с детства. Я выбрал тему для докторской диссертации: «Советы и культурное наследие», поклялся писать правду, только правду и ничего, кроме правды. И скоро понял, что в Фордгэме от меня ждут совсем не того, что правда их не интересует, что нужны антисоветские басни. Дело шло к решительному объяснению, к разрыву. Отец не хотел понять меня, а может быть, и не мог. Выручил меня Перл-Харбор. Началась война. Белая эмиграция — она и так не отличалась сплоченностью — раскололась окончательно. Одни русские еще в начале войны Гитлера против СССР выступили за поддержку Родины, другие записались в гитлеровский обоз. Я добровольно пошел в американскую армию, гордясь, что Америка и Россия — союзники.

Виктор Кремлев почувствовал, что Лакки Мартин чего-то недоговаривает, но хочет рассказать ему что-то очень важное. Наделенный, как и все настоящие разведчики, могучим воображением, которое, с одной стороны, осложняет, а с другой — обогащает их деятельность, он строил самые фантастические догадки и предположения. Казалось, вот-вот сработает в мозгу какое-то реле и вспыхнет нужная лампочка, но, видимо, слишком занят был он собственными заботами. Тем неожиданнее для него было признание, которое сделал ему в тот вечер Лакки Мартин, переводчик и сотрудник разведотдела Первой армии США.

— Скажите, Виктор, вам не знакомы такие стихи, обращенные к декабристам?

И нараспев начал читать:

Не многие из вас в живых еще остались, Полвека протекло без малого с тех пор…

Но памятен тот день: вы в крепости собрались, Одних вели на казнь — а прочих на позор!

С утра гулял палач у Кронверкской куртины,

По гласису над рвом виднелись шесть столбов, Тяжелый брус скрепил их тонкия вершины, Готово торжество: ряд виселиц готов!..

На площади войска, и пушка между ними, Блестит на солнце медь — начальники верхом, И вправду торжество — над жертвами святыми, Несущими свой крест с сияющим лицом. Разложены костры, вот слышны в отдаленьи Командные слова — зловещий будто крик. Безмолвствует народ, он в страхе и смятеньи: От казней на Руси давно уж он отвык!..

И как нам не почтить участия слезою Ратующих за чернь вельмож и богачей.

То цвет России был, поблекший под грозою И скошенный с земли руками палачей.

— Нет, не слышал, — ответил недоумевающий Кремлев.

Прерывающимся от волнения голосом первый лейтенант Мартин тихо произнес:

— Это написал в 1870 году, за пять лет до своей смерти, мой прадед — Николай Соломонович Мартынов.

— Тот самый?! — вырвалось у изумленного разведчика.

— Тот самый, что, увы, убил вечером пятнадцатого июля 1841 года на левом склоне Машука под Пятигорском Михаила Юрьевича Лермонтова, — проговорил первый лейтенант Мартин, волнуясь при этом так, словно он и был тем Мартыновым.

Кремлев не знал, что сказать.

— Ну, что вы на это скажете? — хрипловато спросил Мартин. — Как вы теперь ко мне относитесь?

— У нас говорят, что сын за отца не отвечает, а тем более потомок.

— А вот библия, — сокрушенно заметил Мартин, — объявляет, что за смертный грех отцов дети караются до седьмого колена. А Мартынов был моим прадедом. Чем выжечь такой позор?

— Ну уж это — достоевщина, — нашелся Кремлев.

— Достоевский знал, что говорил, — безнадежно заявил первый лейтенант. — А не выпить ли нам все-таки виски?

— А как ваш прадед сам относился к тому, что убил Лермонтова на дуэли? — напрямик спросил Кремлев, отказавшись от виски.

— До конца жизни оправдывался, мучился и казнился. И эти его стихи о декабристах я понимаю как косвенную дань Лермонтову. Выпьем все-таки — за Лермонтова!

— Ну разве что глоточек…

Под эту бутылку — целую кварту «Хейга» — Лакки Мартин стал декламировать стихи Лермонтова. Узник Си-ай-си пил мало; но усердно подливал Мартину, а когда тот захрапел богатырским храпом, отказался от намерения бежать из своей КПЗ.

А кто тогда займется Моделем?

«В этот день, 22 января, я позвонил генералу Брэдли, чтобы настоять на переходе в наступление всех армий, невзирая на их усталость и потери, поскольку я был убежден, что сейчас, в связи с русским наступлением, следует нанести удар…»

В этот же день в 15.30 генерал Уэйланд из 19-го соединения тактической авиации сообщил Паттону, что все его части атакуют крупные скопления противника. Как он доложил впоследствии, в этот день его самолеты совершили семьсот боевых вылетов и записали на свой счет две тысячи уничтоженных вражеских автомашин, что значительно превышало прошлые успехи этого соединения.

И в этот же день Эйзенхауэр, Паттон и другие американские генералы со смешанными чувствами узнали, что русские взяли в Восточной Пруссии Танненберг, а в Западной Польше — город Лодзь, переименованный Гитлером в Лицманштадт.

Фельдмаршал Модель звонил Рундштедту и Гитлеру, уговаривал того и другого согласиться на отвод войск до линии Рейна. Рундштедт был благоразумен, Гитлер уперся с обычным своим упрямством, все еще вопреки всему отказываясь признать, что игра в Арденнах проиграна.

Лакки Мартин оставил Виктору армейскую газету «Старз энд страйпс». Сообщения с наших фронтов выглядели куда внушительнее сводок с Западного фронта. Наши взяли в Восточной Пруссии Остероде, Дейче-Эйлау, Инстербург, вышли к заливу Куришес-Хафф. Войска 1-го Украинского вышли на берег реки Одер…

Цепляясь за соломинку, Кремлев потребовал, чтобы его связали хотя бы с британской военной разведкой в Брюсселе. Наконец приехал какой-то полковник с моноклем. Выслушав советского разведчика, разочарованно хохотнул:

— Бросьте строить воздушные замки, мой дорогой! В Африке наши коммандос, а они похлеще этого парня со шрамами, Отто Скорцени, пытались устроить налет на штаб фельдмаршала Роммеля, и ничего из этого ровным счетом не получилось!

— Но позвольте, сэр, в Гран-Сассо Муссолини держали на горе высотой в десять тысяч футов под охраной в двести пятьдесят человек.

— Немцы не итальянцы, мой дорогой союзник!

— У Скорцени было всего полсотни парашютистов. В Мейероде же охрана гораздо слабее, и туда можно выбросить батальон или даже полк!..

Увы, не помогли никакие аргументы и доводы. Полковник с моноклем поразил его таким заявлением:

— Не джентльменское это дело — убивать из-за угла фельдмаршалов, когда мы и так давно выиграли эту войну!

«Ведь этот индюк, — подумал Виктор, — типичный предводитель уездного дворянства Киса Воробьянинов!.. Эрик! Эрик! Какие мы с тобой дураки-донкихоты!..»

А вечером к Кремлеву пришел некий американский офицер интеллигентного вида в чине майора. Ему, наверно, было за пятьдесят. Длинные полуседые волосы, высокий лоб, очки, сгорбленная спина, перхоть на погонах. Он с ходу начал задавать вопросы о новом немецком оружии.

— Не приходилось ли вам, бывалому человеку, — глаза его за толстыми стеклами очков казались огромными, — слышать о сверхмощных бомбах? О бомбе, которая может разрушить целый город?

Кремлев отвечал, что в среде власовцев и вермахтовцев, в ужасе убеждавшихся, что война проиграна, ходило много фантастической болтовни о «вундерваффе» — «чудооружии», о самолетах-снарядах и ракетах, но о супербомбах он ничего не слышал.

Допрос этот длился не меньше часа, пока наконец майор, отчаявшись, не ушел.

За дверью, выходившей в коридор, не оказалось часового из военной полиции. Кремлев мог бы запросто скрыться. Но куда бежать? Он должен, должен до последней возможности драться за свой план уничтожения фельдмаршала Моделя.

«1966 год. Перечитывая дневник покойного генерала Паттона, я вспомнил этот разговор и понял его смысл. В последней главе второй его части генерал рассказал о показаниях немецкого пленного о гитлеровской атомной бомбе. По словам этого пленного, были отобраны для какого-то важного задания сотни молодых эсэсовцев, незадолго до того пришедших из гитлерюгенда, и их стали обучать летному делу и бомбометанию. Затем им было объявлено под самым большим секретом, что им предстоит сбросить на Германию атомные бомбы, которые истребят всякую жизнь в этой стране. Восемьдесят курсантов наотрез отказались от этого задания и были, кажется, ликвидированы. Остальным сказали, что самолеты с бомбами ждут их в подземных ангарах под Зальцбургом — 180 бомбардировщиков с атомными бомбами. Приказ о бомбежке будет дан, когда не останется никакой надежды.

Что это было? Фантастический слух? Или выдумка в психологической войне для устрашения противника?

Паттон указывал, что никаких подземных ангаров с атомными бомбардировщиками ни под Зальцбургом, ни вообще в поверженной Германии не оказалось».

Последним беседовал с Кремлевым по поводу его плана некий полковник из Джи-2 — разведывательного отдела объединенного штаба, который возглавлял британский генерал-майор Кеннет Стронг. Эта беседа полностью подтвердила мнение, которое позднее сложилось у Кремлева, — что союзники отказываются провести операцию против фельдмаршала Моделя. Виной тому был арнемский синдром — провал арнемской воздушно-десантной операции, которая должна была решить исход войны в пользу западных союзников и едва не обернулась, как многие считают, их поражением. Эта авантюра скомпрометировала окончательно воздушнодесантные войска, как американские, так и британские, в глазах генерала Эйзенхауэра.

— В ходе арнемской операции, — говорил полковник из Версаля, — наши парашютисты свалились прямо на голову фельдмаршала Моделя и его штаба в местечке Остербек. И что же? Модель и его штаб исчезли, как сквозь землю провалились.

1-й Белорусский фронт освободил город Быдгощь, переименованный Гитлером в Бромберг…

Виктор Кремлев обедал, когда в палату к нему ворвался, широко распахнув дверь, Лакки Мартин, он же Николай Мартынов. Встав в картинную позу и сняв с переносья роговые очки, торжественно продекламировал:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня,

Черноглазую девицу,

Черногривого коня.

И, видя недоумевающий взгляд Виктора, провозгласил:

— Ты свободен! Через час за тобой придет машина и отвезет на полевой аэродром. Специальный самолет с охраной доставит тебя в Версаль, где тебя ждет ваш генерал и какой-то ваш полковник из Лондона. Но сначала…

— Постой! — крикнул Кремлев. — А Модель?

— А Моделя сегодня же мы разбомбим со всем его штабом. А сейчас я должен кое-что тебе сказать. Это очень важно. Может быть, даже важнее Моделя.

— Да что может быть важнее Моделя сейчас?! — в сердцах воскликнул Кремлев.

Мартин закрыл дверь, запер ее изнутри ключом и, подойдя вплотную к нему, взглянул сквозь очки прямо в глаза и почти шепотом произнес:

— Берлин.

Виктор, ничего не понимая, глядел на первого лейтенанта.

— Я — американский офицер, но прежде всего я русский. Русский с неоплатным долгом перед Родиной. И я хочу, чтобы ты и все наши знали, что всегда и всюду такие русские, как ты, найдут помощников среди нас. И не только среди «бывших» русских. Везде и всюду. Среди любого народа. Потому что вы несете всем народам мир и дружбу. Потому что вы спасли весь мир под Москвой и в Ленинграде, в Сталинграде и под Курском. И все-таки я сомневался еще, колебался, открыть тебе все или нет. Ведь я присягал на верность своей второй родине. — Он наклонился еще ближе к Кремлеву. — Я узнал о секретнейшей операции «Берлин» потому, что меня назначили переводчиком русского языка к генерал-майору Джеймсу Гэйвину, вероятно, самому молодому и храброму генералу американской армии, командиру 82-й воздушнодесантной дивизии. — Он закурил сигарету из пачки «Лаки страйк». — Меня определили к Гэйвину, потому что его дивизия должна высадиться десантом прямо в самом Берлине — на аэродроме Темпльгоф». А сто первая дивизия генерала Максуэлла Тэйлора захватит аэродром Гатов под Берлином. Бригада же из британского первого воздушно-десантного корпуса будет брошена на Ораниенбург. Ожидается, что наши наземные войска за несколько дней пройдут к Берлину сквозь расстроенный Западный фронт как нож в масло. Расчет на то, что вермахт будет, опасаясь русских, сдаваться нам целыми дивизиями и корпусами в плен. — Мартин протер пальцами запотевшие стекла очков. — Самый первый вариант этого сверхсекретного плана был составлен в ноябре — декабре, перед наступлением немцев в Арденнах, когда ожидалось, что Западный фронт может со дня на день рухнуть и в Берлине падет правительство, образуется вакуум. Но делалось все, предпринимались все предосторожности, чтобы план этот окружен был тайной и не стал известен России! И ваша бескорыстная помощь союзникам ничего не изменила, хотя вы спасли их в Арденнах. Энергичнее всех поддерживает этот план Черчилль, а Рузвельт болен, ужасно болен, это уже не прежний Рузвельт. Он сгорел на этой войне. Первоначально план носил один или два кодовых названия, мне не известных. Я познакомился с планом операции, когда она получила название «Талисман». А сейчас она называется «Эклипс» — «Затмение». Примечательно, что план подчеркивает политическое значение, престижную роль операции «Затмение»: продемонстрировать силу американской армии всему миру и прежде всего Советскому Союзу, утереть нос Красной Армии, вырвать у нее на финише победу! Это меня возмутило! Не было никакой попытки закамуфлировать план операции лицемерным желанием помочь русскому союзнику, взять на себя потери при взятии Берлина. Куда там! Назубок помню основные цифры: десантников — двадцать тысяч. Транспортных самолетов — тысяча пятьсот, планеров — тысяча. Эскорт истребителей — три тысячи машин. Тысячи бомбардировщиков проводят отвлекающие налеты. Вслед за нашими бомберами все называют Берлин большим «Б». — Новая сигарета, глубокая затяжка. — Как офицер разведотдела, как будущий старший переводчик американской комендатуры большого «Б» досконально знаю, что Европейская консультативная комиссия союзников в Лондоне еще до высадки нашей в Нормандии согласовала план разделения Германии на зоны. Рузвельт вначале настаивал на включении Берлина в американскую зону, но потом принял британский план, по которому Берлин должен войти, поделенный между союзниками, в советскую зону. Этот план одобрен Советским Союзом. Он подлежит утверждению и уточнению на следующей встрече в верхах, кажется, в Ялте, в начале февраля, то есть через неделю.

— Через неделю! — невольно повторил Крем лев.

— Да, через неделю. Единственная надежда Гитлера — на раскол между союзниками. Этого нельзя допустить. А наши рассматривают Берлин как главный приз в войне, и многие советники Эйзенхауэра спят и видят во сне американский флаг над рейхсканцелярией или рейхстагом.

— А что Эйзенхауэр?

— Он человек военный и мыслит военными, а не политическими категориями. Подчиняется он только президенту и начальнику объединенного комитета начальников штабов в Пентагоне генералу Джорджу Маршаллу.

Лицо Виктора Кремлева — невозмутимое лицо разведчика — вдруг покраснело от гнева, сверкнули глаза.

— Но ведь это предательство! — медленно проговорил он. — На пути к этому распроклятому Берлину мы положили столько миллионов… Никто не знает, сколько человеческих жизней…

— Тише! — прошипел Мартин, хватая его за плечо.

Кремлев дрожал от негодования. Сказались нервные перегрузки, стрессы последних дней. Но надо было держать себя в руках.

— Еще вот что запомни, — сказал Мартин, поглядев на часы. — План «Затмение» в его первом варианте предложил начальник штаба Эйзенхауэра британский генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган. Он же был первым автором плана высадки союзников в Нормандии — плана «Оверлорд». Морган, разумеется, заодно с Черчиллем, а Черчиллю больше всего хотелось бы, чтобы Берлин взяли британцы во главе с этой черепахой Монтгомери. Но среди британских генералов воюют не одни только черепахи и улитки. Генерал-майор Луис Лайн, командир седьмой бронетанковой дивизии «Крысы пустыни», заявил своим офицерам, ветеранам Дюнкерка и Эль-Аламейна, что на шестой год войны он приведет своих «крыс» первыми в Берлин.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пробормотал Кремлев.

Сигареты в пачке Мартина кончились. Он потянулся за куцым окурком в пепельнице, закурил, проговорил печально:

— Берлинская гонка уже началась. Надо, чтобы в ней победил не только сильнейший — Красная Армия, но и достойнейший — Красная Армия. Семнадцатого января передовые части нашей первой и девятой армий генерала Трэдли соединились в десятке миль юго-западнее Сен-Вита, отобрав у краутов Мальмеди, Моншау, Ставло, Марше, Рошфор, Ларош, Сент-Губер, Либрамон. Теперь нас задерживают не столько крауты, сколько сильные снегопады и снежные заносы. Благодаря генералу Зиме Моделю удалось без особых потерь оттянуть свои силы до того, как мы замкнули клещи. Теперь мы снова подчиняемся командующему группой армий генералу Омару Брэдли. Получен приказ Эйзенхауэра о переходе в наступление восьмого февраля. Впереди — прорыв линии Зигфрида, форсирование Рейна. Наша Первая армия будет наступать на Кельн, Бонн, Ремаген. Эйзенхауэр надеется устроить «котлы» краутам в Руре и Саарской области.

Он встал, нервно ткнул окурком в пепельницу.

— Ну все! Время ехать на аэродром. — Протянул руку. — Не забывай Лакки Мартина. Будешь в селе Знаменском под Москвой, где похоронены мои предки, поклонись их могилам.

— Постой! А что в сегодняшней сводке?

— Первый Белорусский фронт окружил «Позен-фестунг» — город-крепость Познань. До Берлина осталось немногим более двухсот километров. Пожелаю вам по-суворовски быстроты и натиска.

Старинные гостиные часы в коридоре пробили полночь.

Дойдя до двери, Лакки Мартин вдруг резко повернулся, подошел к койке, склонился к Кремлеву.

— Еще не все, — прошептал он. — Берлин — это только часть операции «Затмение». Мне удалось выяснить, что само «Затмение» восходит к операции «Ранкин А», разработанной еще во время подготовки вторжения на континент. Мы уже тогда допускали, что вермахт и весь рейх могут рухнуть под натиском Красной Армии, ворота на континент широко распахнутся. И наша Первая армия должна была по плану Пентагона ринуться всеми силами в брешь, чтобы урвать как можно больше до полной катастрофы Гитлера и до того, как придет Красная Армия. Вот с этого плана «Ранкин А» все и началось. Затем появился в штабе Эйзенхауэра и у нас в штабе Первой армии план «Ранкин В». По этому плану нам надлежало вторгнуться во Францию в случае отвода Гитлером своих войск для обороны Германии от напора Красной Армии. Возник и «План Ц» на случай капитуляции рейха до открытия второго фронта. Как видишь, план Берлина — логическое продолжение этих планов, их детище. Все они исходят из стремления погреть руки на вашей победе. Но этот план не одинок. У него имеются две «сестры»: операция «Обман» и операция «Канцелярская скрепка». О них я знаю еще очень мало, но меня насторожила их антисоветская направленность. Операция «Обман»! Разве я, русский по крови, могу содействовать обману советского союзника! Обе операции направлены на захват всего военно-стратегического наследства рейха, его нового оружия, законченного и незаконченного, пущенного и не пущенного в ход. Между прочим, я не открываю тебе никакой нашей военной тайны: мне точно известно, что одну красную папку с планом «Затмения» крауты захватили во время недавнего арденнского наступления. Это разожгло мое любопытство, и я… я ознакомился с ним. Верь мне! — Он встал, волнуясь, крепко пожал Виктору Кремлеву руку. — Помни, — сказал вполголоса, — у России в Америке — много друзей. И не забудь: «Канцелярская скрепка» и «Обман». Не упустите вашу победу! Большой кровью вы за нее заплатили!..

Нет, это не провокация…

(Кроме операций «Обман» и «Канцелярская скрепка», была еще более важная операция под кодовым названием «Альсос», о которой Лакки Мартин не знал. Ее также называли миссией «Альсос», но суть ее от этого не менялась. Ведал ею ученый специалист по атомному оружию профессор Гудсмит. К нему был приставлен полковник Борис Пэш, возглавлявший специальную воинскую часть, которая рыскала по всей Германии и захваченным ею странам в поисках ученых-атомщиков. И вся эта совершенно секретная триада под грохот последних сражений второй мировой тайно готовила третью мировую войну.)

Вслед за Дитрихом Леон Дегрелль поспешно покидал Арденны — быть может, навсегда. В своей саморекламной книге «Русская кампания», которую он ухитрился выпустить уже в 1949 году в Париже, этот валлонский фаворит фюрера писал о том, с каким риском выбирались из корсунь-шевченковского котла его бригада СС «Валлония» вместе с дивизией СС «Викинг» и еще семью дивизиями вермахта:

«В этой отчаянной гонке автомашины и телеги переворачивались, выбрасывая раненых. Волна советских танков обогнала голову колонны… Танки на наших глазах катились через колонну, круша подводы, как спичечные коробки… Нас спасло то, что танки запутались в обломках обоза… Потом нам пришлось форсировать речку шириной в восемь метров и глубиной в два метра… Солдаты прыгали в воду и пытались переплыть ее. Но как только они вылезали на противоположный берег, они начинали превращаться в ледяные глыбы. Одежда примерзала у нас к телу. Многие пали мертвыми. Большинство солдат предпочли сбросить с себя одежду перед форсированием реки, но немногим удавалось перебросить одежду и снаряжение через речку. Вскоре сотни совершенно голых солдат, красных, как омары, сгрудились на речном берегу.

Многие не умели плавать. Обезумев от страха перед приближавшимися танками, которые катились вниз по склону и стреляли по ним, они бросались очертя голову в воду. Кое-кому удалось спастись, ухватившись за тут же срубленные деревья. Но сотни утонули. Под огнем танков тысячи и тысячи солдат, мокрых, полуодетых и голых, бежали по снегу к видневшимся вдалеке хатам Лысянки.

Из Бельгии «Валлония» уходила изрядно потрепанной, но непобежденной. Она еще собиралась дать бой врагам на линии Зигфрида».

Вечером в Версале, после долгого разговора с генералом Суслопаровым и полковником Сусловым, Кремлев смог наконец передохнуть в отведенной ему палате в одном из флигелей американского госпиталя. Но, выкурив папиросу из подаренной ему пачки «Казбека», он сел у окна одноместной палаты и долго любовался видами Большого и Малого Трионона, чьи старые старые деревья были посажены еще в царствование «Короля Солнца» — Людовика XIV. В то время юный царь Петр Первый на берегах Плещеева озера в Переславле-Залесском еще только строил «потешный флот», а в Версальском дворце с возрастающим страхом смотрели на германского беспокойного соседа. 26 февраля 1871 года в этом дворце «железный канцлер» Отто Бисмарк диктовал свою волю поверженным французам — император, Наполеон III, сдался в плен со всей французской армией. А в 1919 году Франция взяла реванш, и Пуанкаре подписал здесь Версальский мирный договор, посеявший, как говорят на

Востоке, зубы нового дракона — второй мировой войны, самой кровавой в истории человечества.

И вот, перед великой Победой союзников над гитлеровской Германией, здесь, в сейфах штаба Эйзенхауэра, лежал план «Затмение», план, который мог привести к осуществлению заветной мечты Гитлера — поссорить союзников, отравить Победу.

За ужином полковник Суслов сказал Кремлеву как бы между прочим:

— А с Мейероде ничего не получилось.

— Почему?!

— Опоздали союзники с бомбежкой. Пока тебя мурыжили в тюрьме, части Первой армии подходили все ближе к Мейероде, и Модель, естественно, выехал оттуда со всеми штабами подальше на восток, к Рейну, и дислокация его штаба сейчас неизвестна.

— Деревню разбомбили? — похолодел Кремлев.

— Нет. Самолет-разведчик полетал над ней, сфотографировал пустую деревню — ни одной машины. Все ночью снялись и исчезли в Арденнском лесу, в чащобах Эйфеля, и не только американцы, но и англичане тут сплоховали: возмутительно долго не сообщал нам о тебе начальник разведки Эйзенхауэра британский генерал-майор Кеннет Стронг.

Редко Кремлев прибегал к крепкому русскому слову, а тут не выдержал, выругался в сердцах: вероятно, версальские стены не слышали таких слов с той годины, когда пожаловали сюда казаки атамана Платова.

— Снафу! Нет, американская армия, конечно, великая, но девиз «снафу» должен быть вышит на ее знаменах. Снафу!

— Фамту. Тарфу.

— Вижу, ты меня понял. Уж я нагляделся на союзничков.

— Так и не поймал за хвост я свою синюю птицу, — загрустил Виктор Кремлев, когда они разлили по бокалам последние капли «Московской».

— Не будем жалеть о Мейероде, — полковник поднял бокал. — За советский флаг над Берлином!

В конце концов, лишь небольшой процент разведчиков выполняет свои задания. Легче погибнуть, чем выполнить задание. И сколько, интересно, своих планов удается осуществить даже самому удачливому разведчику? Не так уж, видно, много, если так долго тянутся войны.

И всю жизнь потом — десять, двадцать, сорок лет после войны страдал Виктор оттого, что не смог навести союзную авиацию на Моделя в Мейероде.

«Тяжелым психологическим ударом явилось для армейских соединений… то, что в последующие дни отхода все дивизии СС были сняты с этого фронта… На армейские соединения… произвел тяжелое впечатление сам факт, что на них одних было взвалено бремя самого тяжелого и кровопролитного этапа захлебнувшегося наступления. Это была психологическая ошибка… Во время отхода настроение в войсках, с такими надеждами шедших в бой и до последнего дравшихся за достижение успеха, значительно упало. То же самое было и на родине, где царило теперь горькое разочарование, ибо надежды на решающий перелом на Западе… не сбылись… Пока высшее военное командование старалось добиться на Западе, по существу, недостижимых целей, на Восточном фронте… русские развернули новое крупное наступление от Балтийского моря до Карпат».

«Много написано о том, что американская разведка проглядела это наступление. Виной тому была не довольно примитивная, наивная американская разведывательная система, основанная большей частью на методах, коими пользовались Пинкертоны во время гражданской войны; многоопытная британская система проявила точно такую же слепоту. Вина не лежит исключительно на Ходжесе, Брэдли, Эйзенхауэре и даже не на Рузвельте и Черчилле. Вину эту разделяет весь союзный лагерь…»

«Это было последнее наступление врага в этой войне. В свое время оно вызвало у нас немалую тревогу. Нам пришлось отложить наше собственное наступление, но в итоге мы выиграли. Немцы не могли восполнить свои потери, и наши последующие бои на Рейне, пусть и суровые, были несомненно облегчены. Германское верховное командование и даже Гитлер лишились, должно быть, своих иллюзий».

«По данным Паттона, опубликованным в его мемуарах, американцы потеряли 50 630 человек. При этом он с присущей ему нескромностью отмечал: «Во время этой операции третья армия продвинулась дальше и быстрее и сковала большее число дивизий, чем любая другая армия в истории Соединенных Штатов, а возможно, и в истории человечества… Ни одна страна не может устоять перед такой армией…»

И сам же он признает, что с начала европейской кампании его армия потеряла 172 953 человека убитыми и ранеными и более тысячи танков.

Они (немцы) потеряли (в Арденнах) около 120 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, 600 танков и штурмовых орудий, 1600 самолетов и 6000 автомашин. Американские потери также были тяжелыми — 8000 убитых, 48 000 раненых или пропавших без вести, 733 танка и противотанковых самоходных орудия.

Шестнадцатого января даже Гитлер был вынужден со скрежетом зубовным признать очевидный крах арденнской операции. Дав еще раньше указание о переброске на Восточный фронт 6-й танковой армии СС и других соединений, почти в полной прострации вернулся он в Берлин. В «Вольфсшанце», свою главную ставку в Восточной Пруссии, он уже не посмел вернуться — Восточный фронт трещал и разваливался под беспримерным натиском советских армий. Он остался в Берлине. Конец фюрера был недалек.

Плачевно закончилась операция «Вахта на Рейне», последний «блицкриг».

Началась окутанная тайной гонка к Берлину.

Слушая по американскому радио обзор прессы США, Виктор Кремлев обратил особое внимание на точку зрения коммунистов Америки, высказанную в передовице газеты «Дейли Уоркер»:

«Зимнее наступление Красной Армии продолжает развиваться, поражая всех скоростью продвижения советских частей. На широком фронте они уже вышли на реку Одер… А армия Жукова прямым ходом пробивается к самому Берлину…

Миллионы мужчин и женщин следят за этими успехами с чувством изумления и восхищения, а также, как мы полагаем, огромного удовлетворения. Те из нас, кто всегда понимал, что социалистическое общество питает народы Советского Союза неиссякаемыми силами, сейчас видят, что их вера оказалась в полной мере оправданной…

О здоровых чувствах и настроениях американского народа свидетельствуют высказывания наших парней, находящихся на Западном фронте. Для них неважно, кто первым войдет в Берлин, важнее всего для них сама победа. И это великолепно. Ведь интересы всех нас сводятся сейчас к тому, чтобы внести максимальный вклад в приближение победы на заключительном этапе войны. Необходимо давать отпор всякого рода антисоветчикам внутри нашей страны. Пресса Хэрста, например, сейчас оплакивает бедственное положение Гитлера. Создается впечатление, что наступление Советского Союза кое-кого удручает, и это в то самое время, когда подавляющее

большинство американского народа испытывает радость…»

Он невольно спрашивал себя: а надолго ли сохранится у американцев память о боевом союзном братстве, чувства восхищения своим русским союзником и благодарности за пролитую им кровь в жестокой борьбе за общую победу над Гитлером? Короче, кто с Эриком Худом, а кто — с его отцом? Не от этого ли зависит прочность будущего мира?

Генерал Эйзенхауэр, как обычно утром, просматривал заголовки армейской газеты «Звезды и полосы». Русские развивали мощное наступление: взята главная квартира ставки Гитлера под восточно-прусским городом Растенбургом, освобожден в Польше самый большой гитлеровский лагерь смерти в Освенциме, захвачены Мемель, Катовице, войска 1-го Белорусского фронта перешли границу Германии западнее и северо-западнее города Познани…

Из Москвы вернулись заместитель Эйзенхауэра главный маршал авиации Артур Тэддер и члены его делегации. Они не могли нахвалиться русскими. Сталин показал себя лояльнейшим союзником. Он заявил, что теперь, когда с помощью советских войск арденнское наступление Гитлера ликвидировано, Германия окажется между молотом и наковальней и вынуждена будет разделить свои резервы. Оказывая нажим на гитлеровцев с двух сторон, союзники встретятся где-то в Германии. Нынешнее наступление советских войск, по всей вероятности, будет осуществляться до Одера, чтобы потом снабдить армию всем необходимым для решающего штурма. Сталин обещал регулярно информировать Эйзенхауэра о своих планах. Наконец обеспечен непосредственный контакт двух великих сил, которые сокрушат Гитлера.

За ужином кто-то предложил тост за русских, за Красную Армию, за вечное чувство благодарности. Генерал Айк, будущий президент Соединенных Штатов Америки, медленно произнес:

— Я слышал тут, во Франции, такую историю. Была у одного отца на выданье дочь. За ней ухаживали два молодых человека. И так случилось, что один из них спас жизнь отцу своей возлюбленной. Отец, естественно, поклялся ему в вечной благодарности. Но через несколько дней другой ухажер, который был умнее, сделал так, чтобы отец девушки смог спасти ему жизнь. И вот этот господин отдает руку своей дочери… кому же? Конечно, тому ухажеру, которому он спас жизнь. Ибо не мог он возлюбить зятя, которому был обязан своей жизнью…

В день, когда исполнилось ровно двенадцать лет с того рокового дня, когда Адольф Гитлер стал, на беду Германии и всего мира, рейхсканцлером, он последний раз выступил по радио, в последний раз призвал к победе измученный народ и клятвенно обещал ему эту победу. В тот день его министр вооружений Альберт Шпеер, с которым он, бывало, фантазировал над грандиозными архитектурными планами будущего Берлина (он хотел дать этому городу новое имя — «Германия»), вручил фюреру меморандум, доказывавший, что третий рейх проиграл войну.

Гитлер приказал Йодлю не показывать пораженцу рейхсминистру Шпееру красную папку с разработкой операции «Затмение». Эту папку читали Гудериан, Гелен, Хейнрици. Всех их охватывал леденящий душу ужас.

И были, конечно, среди них генералы, постаравшиеся запомнить пограничную линию между английской и американской зонами, с одной стороны, и советской — с другой. Она шла по реке Эльбе от Любека до Ниттенберга и от Эйзенаха до границы Чехословакии. Чтобы знать, куда держать путь, когда придет время сдаваться.

Генерал-полковник Йодль застонал от боли и гнева, читая преамбулу к операции «Затмение». Ему хотелось схватить эту папку и разорвать ее на клочки вместе с содержимым. Это был приговор третьему рейху. Он подтверждал требования союзников о полной и безоговорочной капитуляции и устанавливал будущий раздел на четыре оккупационные зоны. Эта папка была недавно захвачена у союзников в Арденнах. Кажется, у англичан. Надо бы представить минимум к Железному кресту 1й степени офицера, добывшего этот потрясающий документ, но кто награждает гонца с плохими вестями! Им отрубают голову. А за такие вести и четвертовать мало. В папке было семьдесят убийственных страниц и две карты. Штамп: «Секретно. Только для командования!» Гриф верховного штаба экспедиционных сил. Подпись генерал-майора сэра Фрэнсиса Гинганда, начальника штаба Монтгомери.

Предвосхищая нелепую женитьбу фюрера на Еве Браун, генерал Йодль принял решение жениться на своей невесте — секретарше штаба вольнонаемной фрейлейн Луизе, хотя понимал, что и его положение и положение рейха безнадежно.

12 февраля он вместе с другими высшими руководителями вермахта и рейха прочитает коммюнике Ялтинской конференции «Большой тройки» и поймет, что план этот не фальшивка и что сулит он гибель рейху.

Это понял и Гитлер, но тут же переборол себя, страстно желая верить, наперекор всему, что у него еще есть надежда, теперь уже — надежда на чудо.

Американский дипломат Джордж Кеннан, советник посольства США в Москве, идеолог «холодной войны» и «жесткой позиции» в отношении Советского Союза, направил письмо американским участникам Ялтинской конференции, в котором писал:

«Я вполне осознаю реальности этой войны, а также тот факт, что мы слишком слабы, чтобы выиграть ее без сотрудничества с Россией. Я признаю, что военные усилия России блестящи и эффективны и должны в определенной степени быть вознаграждены… Но наряду с этим я не вижу необходимости связывать нас с политической программой, столь враждебной Атлантическому сообществу в целом, столь опасной для всего, что мы хотим сохранить в Европе…»

Но президент Рузвельт оставил этот антисоветский выпад без внимания. Черчилль и тот выразил «глубокое восхищение той мощью, которая была продемонстрирована Красной Армией в ее наступлении…» Сталин же заметил, что это зимнее наступление было выполнением товарищеского, союзного долга.

«Советское командование, — сказал Сталин, — начало наступление, и даже раньше намеченного срока. Советское правительство считало это своим долгом, долгом союзника, хотя у него не было формальных обязательств на этот счет». Он добавил, что «советские деятели не только выполняют свои обязательства, но и готовы выполнить свой моральный долг по мере возможности».

В этот день в 15.0 °Cталин посетил Черчилля, которому был отведен бывший дворец князя Воронцова, построенный английским зодчим (жена Воронцова была англичанкой из рода уилтоновских Гербертов, хорошо знакомых Черчиллю, потомку первого герцога Марльборо Джона Черчилля, известного полководца и государственного деятеля на рубеже XVI и XVII столетий). Портреты Гербертов Черчилль несколько неожиданно для себя обнаружил по обе стороны камина. Сам Сталин остановился в Юсуповском дворце. Рузвельту отвели роскошную Ливадию, жемчужину Ялты. Немцы убрались из Ялты лишь за десять месяцев до приезда «Большой тройки», и иностранцев предупредили, что кругом осталось еще немало мин и неразорвавшихся снарядов. Черчилля удивляло, что немцы не успели взорвать царские и княжеские дворцы на крымской Ривьере.

Сталин разговорился с Черчиллем о войне. Зашла речь и об Арденнском сражении. «Когда я спросил Сталина, что он думал о наступлении Рундштедта против американцев, — писал Черчилль в 12-й книге своего труда «Вторая мировая война», — он назвал его глупым маневром, нанесшим вред Германии и предпринятым лишь для престижа… Сталин сказал, что русское наступление в январе было обусловлено моральным долгом вне всякой связи с решениями, принятыми в Тегеране, и спросил, какую еще помощь он может оказать. Я ответил, что настал момент, когда все три штаба собрались вместе и должны рассмотреть вопрос о военной координации между союзниками во всей его полноте…»

«Разрушение германской военной мощи принесло с собой фундаментальные изменения в отношениях коммунистической России с западными демократиями.

Они лишились общего врага, что составляло едва ли не единственное их связующее звено. Отныне русский империализм и коммунистическое кредо не видели и не ставили никаких границ своему росту и конечному господству…»

Как только советские войска, одержав ряд исторических и решающих побед над гитлеровской Германией и ее сателлитами, перешли к великой освободительной миссии в Восточной Европе, в полном согласии с ялтинскими соглашениями, Черчилль, вновь встав на позиции антикоммунизма, так сформулировал главные пункты стратегии и политики западных держав в этом вопросе:

«Первое: Советская Россия стала смертельным врагом свободного мира.

Второе: необходимо немедленно создать новый фронт против ее продвижения вперед.

Третье: этот фронт должен проходить как можно далее к востоку.

Четвертое: Берлин является первой и главной целью англоамериканских армий.

Пятое: крайне необходимо освободить Чехословакию через вступление в Прагу американских войск…»

И далее Черчилль призывал к ограждению от Советов Австрии и Балкан. Но главным пунктом оставался Берлин! Скрывая свои антикоммунистические настроения, Черчилль делал все, чтобы перехватить Берлин у советских войск. Еще раньше, в 1944 году, он пытался до прихода советских войск освободить Варшаву силами Армии Крайовой, руководимой польским эмиграционным правительством в Лондоне, в результате чего польская столица была стерта с лица земли и потеряла четверть миллиона героических жителей

Или Берлин, или пропади все пропадом! Заодно с ним был и Монтгомери, хотя первая его попытка прорваться к Берлину через Арнем на Рейне окончилась неудачей.

В конце марта Черчилль развил бешеную деятельность в надежде склонить Эйзенхауэра к походу на Берлин.

«Предполагаемое наступление 8-10 февраля составляло лишь начало в серии ударов, которыми мы планировали завершить уничтожение немцев западнее Рейна. Я желал перейти к генеральному наступлению как можно быстрее, поскольку был убежден, что враг потратил все свои оставшиеся резервы в битве на Дуге. Я рассчитывал на радикальное ослабление его сопротивления как из-за потерь, так и широкой деморализации, которой, как я был уверен, будет охвачена вся армия. Более того — и это было очень важным — русские начали свое долгожданное и мощное зимнее наступление 12 января. Мы уже получили донесения об этих великих успехах, и было ясно, что чем скорее мы начнем наступать, тем будет больше уверенности, что немец не сможет вновь укрепить свой Западный фронт в попытке избежать поражения».

Виктор читал в американской прессе о том, с какой легкостью прорвали линию Зигфрида 1-я пехотная дивизия («Большая красная первая») и 82-я воздушнодесантная — генерала Гэйвина. «Старз энд страйпс» расписывала, как один геройский полк вышел к линии Зигфрида и обнаружил на своем участке пятнадцать мощнейших дотов. Каждый дот — настоящая железобетонная крепость. Колпаки из десятидюймовой брони. Впереди — «зубы дракона», противотанковые рвы, и вся земля нашпигована минами всех видов. И геройский полк штурмом захватил этот участок линии Зигфрида. Корреспондент газеты подробно описывал эти укрепления… Командный форт уходил на три этажа глубоко в землю. Казармы с лазаретом, туалетами, ваннами и душами, прачечной и санпропускником, кухня и столовая, узел связи, кинотеатр, электростанция, центральное отопление! А дальше говорилось, что быстрый и сравнительно бескровный захват этой неприступной крепости объяснялся очень легко: ее защищали… два пулеметных расчета и один миномет калибра 60 миллиметров! Куда же девался гарнизон? На этот вопрос в газете не было ответа. А полег гарнизон чуть не весь все на том же Восточном фронте. И в Арденнах тоже, к западу от Рейна, — Гитлер, словно специально уничтожая рейх, положил там последние армии, мало что оставив для линии Зигфрида.

При всей своей занятости полковник Суслов довольно часто приходил к Виктору Кремлеву. Приносил советские книги, журналы, газеты, рассказывал о делах на фронтах, с трудом воздерживаясь от курения в палате раненого. Однажды он спросил разведчика:

— Постарайся-ка, Виктор, припомнить все, что тебе говорил этот твой Мартин об операциях «Обман» и «Канцелярская скрепка». Настораживают последние сведения. Французы, например, жалуются, что в их зоне американцы самым бесцеремонным образом захватывают ученых, инженеров, конструкторов и техников из числа немцев, имевших отношение к новому оружию. Англичане более скрытны, но и они брюзжат, обижаются на подобные акции американцев. Нас также заставила задуматься бомбежка Ораниенбурга — там один завод производил уран для атомных исследований. Недавно стратегическая бомбардировочная авиация наших американских союзников чуть не смела этот город с лица земли. Еще в прошлом году союзники вывезли известного датского атомщика Нильса Бора из Швеции самолетом «Москито». А позавчера утром произошла вот какая любопытная история…

И полковник коротко рассказал о бомбежке тридцатью восемью «москитами» здания нефтяного треста «Ройал Датч Шелл» в Копенгагене, в верхнем этаже которого гестапо держало почти сорок руководителей датского Сопротивления, среди которых явно были и агенты англичан. И вот вчера на Копенгаген средь бела дня совершили налет восемнадцать «москитов». И бомбили они как раз здание «Шелл», хотя прекрасно знали, что их люди находились в этом здании. Это знал и весь город. Могли погибнуть и гестаповцы, и все узники в камерах. Погиб каждый четвертый подпольщик. Остальным удалось скрыться. Но один из самолетов упал, подбитый, прямо на школу. Погибло почти девяносто детей, тридцать учителей, масса раненых. И вот какая странность: руководил налетом лично главный маршал авиации сэр Бэйзл Эмбри, хотя это и замалчивается. Спрашивается: почему англичане хотели убить своих агентов? Что знали эти агенты? Что могли они выболтать гестаповцам под пытками? Ответ мы знаем: там были люди, связанные с атомными исследованиями.

— Что ты на это скажешь? — спросил полковник.

— Думаю, что это «Обман» в действии, — твердо ответил Кремлев. — Значит, Лакки Мартин говорил правду.

— Похоже на то, — согласился полковник. — Так расскажи поподробнее, что тебе говорил Мартин…

— А можно? — Кремлев показал глазами на стены.

— Можно, — улыбнулся полковник, — только тихо.

…Генерал Эйзенхауэр заявил на пресс-конференции в Версале, подводя предварительные итоги войны: «Если бы он (противник) не был вынужден снять 6ю танковую армию, наша задача была бы полностью затруднена».

Отражая точку зрения своего шефа, его начальник разведки, будущий посол США в Москве генерал Уолтер Видел Смит скажет на пресс-конференции в том же Версале: «Маршал Сталин ни разу не нарушил ни одно свое обещание нам с тех пор, как началась эта штука (война)».

Еще красноречивее будет говорить генерал Айк во Франкфурте-на-Майне 10 июня 1945 года, когда Маршал Советского Союза Жуков вручит ему орден «Победа». Правда, при первой возможности Айк поспешит оценить стоимость бесценного ордена, состоящего из платины, бриллиантов и рубинов, не в 100 000 долларов, а, как уверяет журнал «Риджерс дайджест», всего в 40 000.

А ведь за орден этот платили своей кровью безвестные красноармейцы.

Благодарности Айка хватит ненадолго. То, что до конца жизни помнил генерал, скоро забудет президент Эйзенхауэр.

Забудет? Нет, память у него была хорошая. Как и у Черчилля, который в последней, 12-й книге своего фундаментального труда «Вторая мировая война» писал о Сталине: «Он был великолепным союзником в войне против Гитлера».

Склероз склерозом, а память памятью. Просто времена изменились. И своей речью в Фультоне Черчилль начнет эру «холодной войны».

«Для Черчилля Берлин имел жизненно важное политическое значение, но теперь похоже было, что Эйзенхауэр не собирается предпринять все усилия, чтобы захватить этот город.

Перед полуночью 29 марта Черчилль позвонил Эйзенхауэру по телефону со скрэмблером и попросил верховного командующего прояснить свои планы…

Премьер-министр… подчеркнул политическое значение Берлина и доказывал, что Монтгомери следует разрешить продолжать его северное наступление. Черчилль считал архиважным захват столицы до русских…»

«Он, Черчилль, был крайне разочарован и расстроен тем, что мой план не бросал вперед Монтгомери со всей возможной помощью американских войск в отчаянной попытке захватить Берлин перед тем, как это смогут сделать русские.

Премьер-министр знал, конечно, что, независимо от того, как далеко на восток могли продвинуться союзники, он и президент уже договорились о том, что британская и американская зоны будут ограничены на востоке линией в двухстах милях западнее Берлина. Следовательно, его чрезвычайная настойчивость в желании использовать все наши ресурсы в надежде обеспечить приход западных союзников в Берлин до русских должна была основываться на его убеждении, что это достижение даст западным союзникам огромный престиж и влияние…»

Своему непосредственному начальнику генералу Маршаллу Эйзенхауэр послал шифрорадиограмму, в которой писал:

«Разрешите заметить, что Берлин не является более особо важным объектом. Польза от него немцу в значительной мере уничтожена, и даже его правительство готовится перебраться в другой район. Нам важно собрать все силы в

одном наступлении, которое скорее приведет к падению Берлина…»

Черчилль, разумеется, отлично знал еще до Ялты, что Берлин включен в советскую зону оккупации. Но он знал и другое: жить Рузвельту оставалось считанные дни (президент умер 12 апреля 1945 года в возрасте 63 лет), в Англии надвигались выборы (они состоялись в мае, и Черчиллю пришлось уступить пост премьера Клементу Эттли). Он стремился в этих условиях занять первенствующее место среди всех руководителей Запада, разрушить антифашистскую коалицию, возглавить новый крестовый поход против коммунизма, спасти Британскую империю, обеспечить ей мировое господство.

Генерал Эйзенхауэр догадывался о чрезмерных амбициях Черчилля и не желал потакать им. Он отстаивал американские интересы, но совершил при этом серьезный просчет. Он верил в существование «Альпийского редута» Гитлера, выдуманного вместе с вервольфами Геббельсом и американской военной разведкой.

По дневнику адъютанта Эйзенхауэра капитана Батчера и по его собственным воспоминаниям нетрудно представить себе эволюцию взглядов генерала на роль России в войне.

«Лондон, 25 июля 1942… Очень многое, а возможно, и окончательный исход войны зависит от России».

«Лондон, 11 августа 1942… Русский вопросительный знак скрывается за всеми обсуждениями большой стратегии…»

«Лондон, 26 августа… Гарриман сказал, что он верит, что русские выстоят, что у них двадцать пять дивизий на Южном Кавказе, что они по-прежнему делают по 2000 танков в месяц, но сильно нуждаются в грузовиках…»

«Алжир, 23 ноября 1943… Отвечая на вопросы Гарри (Гопкинса) о возможной воздушной поддержке русских, чьи успехи Гарри многократно аттестовал как «изумительные», «потрясающие» и «чудесные», Спаатц привел в пример нефтяные поля Плоешти и очистительные заводы в качестве наилучшей мишени в помощь русским. Он сказал, что большая часть нефти из этого важного центра питает германские военно-воздушные и сухопутные силы, противостоящие русским».

«Уайдуинг, 23 мая 1944… Дисциплина в русской армии абсолютна…»

«Портсмут, 11 июня 1944 г. Он (Черчилль) в отличной форме, и самое лучшее то, что он передал сообщение дяди Джо, что русские начнут большое наступление сегодня утром в районе Ленинграда и вообще распространят его по всей своей длинной линии фронта, пока не вспыхнет весь фронт…»

… Генерал Эйзенхауэр, как мне представляется, ошибочно считает, что Берлин в основном лишен военного и политического значения. Хотя многие ведомства германского правительства и переехали на юг, не следует закрывать глаза на то доминирующее влияние, которое будет иметь падение Берлина на немецкие умы. Пока Берлин держится и обороняется в осаде среди руин, будет держаться и германское сопротивление. Падение Берлина приведет в отчаяние почти всех немцев…»

В этом же послании генералу лорду Хастингу Исмею Черчилль жаловался на то, что британские войска к весне 1945 года составляли уже лишь четвертую часть союзных англо-американских сил, что соответственно уменьшило влияние британского генералитета и самого Черчилля. Тем настырнее нажимал он на тупого, по его мнению, Эйзенхауэра.

Черчилль — Эйзенхауэру.

«…Не понимаю, какое преимущество в решении не форсировать Эльбу. Если сопротивление противника ослабнет, как Вы, очевидно, ожидаете и как, вполне возможно, и будет, почему бы нам не переправиться через Эльбу и не продвинуться как можно дальше на восток? Это тем более важно политически, что русские армии на юге и, как видно, войдут в Вену и займут Австрию. Если мы намеренно оставим им Берлин, даже если он почти в наших руках, то эти два события укрепят их убеждение, уже заметное, что они сделали все…»

Черчилль отправил послание того же содержания и с теми же аргументами президенту Рузвельту: «Со всей откровенностью заявляю, что Берлин сохраняет большое стратегическое значение. Ничто не произведет такой психологический эффект на все германские силы сопротивления, как падение Берлина. Оно станет высшим сигналом поражения немецкому народу. С другой стороны, если оставить его русским, которые поведут осаду среди его руин, то пока там будет развеваться германский флаг, он будет воодушевлять сопротивление всех немцев под ружьем.

…Есть, более того, еще один аспект, который необходимо принять во внимание. Вам и мне. Русские армии без сомнения займут Австрию и войдут в Вену. Если они возьмут также и Берлин, то не отпечатается ли на их умах превратное впечатление, что они внесли подавляющий вклад в нашу общую победу, и не вызовет ли это у них такое настроение, которое приведет к серьезным и весьма опасным трудностям в будущем? Поэтому я считаю, что с политической точки зрения мы должны идти маршем как можно дальше в Германии на восток, и если Берлин окажется у нас под руками, мы должны непременно взять его. Это представляется мне правильным и по военным соображениям…»

На протяжении всей этой напряженной переписки и обмена шифрорадиограммами Черчилль весьма прозрачно выражал свое возмущение тем, что Эйзенхауэр осмелился сообщить Сталину, что его войска будут наступать не на Берлин, а на Лейпциг и Дрезден (поближе к мифическому «Альпийскому редуту»).

И Эйзенхауэр дрогнул и сдался, хотя капитуляция его не была безоговорочной. В ответном послании он писал:

«…Совершенно естественно, что если наступит момент, когда внезапно произойдет крах на всем фронте, тогда мы ринемся вперед, и Любек и Берлин будут включены в число наших важных мишеней».

За длинным столом в кремлевском кабинете Сталина сидели маршалы Жуков и Конев, начальник Генерального штаба Антонов, начальник Оперативного управления Генштаба Штеменко, члены Политбюро.

По указанию Сталина Штеменко зачитал телеграмму, в которой говорилось, что формируется сводная группа англо-американских войск под командованием фельдмаршала Монтгомери для удара севернее Рура на Берлин.

Сталин обратился к Жукову и Коневу:

— Так кто возьмет Берлин, мы или союзники?

— Мы, — первым ответил Конев, — мы возьмем Берлин до союзников.

Жуков покосился на Конева. Все давно уже знали, что Сталин хотел, чтобы Берлин был взят им, заместителем Верховного Главнокомандующего.

Сталин предложил маршалам представить ему планы операции в течение двадцати четырех часов.

Начало операции было назначено на 16 апреля. Сталин дал Жукову и Коневу понять, что Берлин возьмет тот из них, кто первым ворвется в Берлин.

В Берлине многие ждали избавления от затянувшегося двенадцатилетнего гитлеровского кошмара. В одной семье муж и жена спорили, как писал потом американский писатель Корнелиус Райан, кто первым придет в Берлин — русские или американцы.

Жена говорила — русские и начала усиленно изучать русский язык по Берлицу. Муж был уверен, что Берлин освободят западные союзники, и изучал английский по американскому учебнику.

Черчилль вновь упрямо писал Эйзенхауэру:

«…Благодарю Вас еще раз за Вашу телеграмму… Тем не менее я еще более убежден в важности занятия Берлина, который вполне может стать доступным нам, в силу ответа Вам из Москвы, где в третьем абзаце говорится: «Берлин утерял прежнее стратегическое значение…» Я полагаю, что крайне важно пожать руку русским как можно дальше на востоке.

Получение Вашей дополнительной информации в значительной мере умерило беспокойство в наших штабах…»

Пятого апреля, за неделю до смерти президента Рузвельта, Черчилль писал ему, что считает «вопрос закрытым», подразумевая вопрос о Берлине.

В этот день, подтверждая свою верность ялтинским соглашениям, Советское правительство денонсировало советско-японский договор о нейтралитете от 13 апреля 1941 года.

В этот день генерал Эйзенхауэр расписался в своей полной готовности нарушить решения Ялтинской конференции, определившей советскую зону оккупации Германии гораздо западнее Берлина. Он попытался захватить столицу Германии силами американо-британских войск. «Если после взятия Лейпцига окажется, — писал он в шифрорадиограмме объединенному штабу, — что можно без больших потерь продвигаться на Берлин, я хочу это сделать… Я первый из тех, кто считает, что война ведется в интересах достижения политических целей, и если объединенный штаб решит, что усилия союзников по захвату перевешивают на этом театре чисто военные соображения, я с радостью исправлю свои планы и свое мышление так, чтобы осуществить такую операцию».

Вот как он ценил лояльность русскому союзнику. Готов был предать его ради политических соображений. И даже «с радостью»!

Президент Рузвельт, сидя за столом, позировал художнику для портрета в Уорм-спрингс, штат Джорджия, и внезапно лишился сознания. Наступил коллапс. Не приходя в сознание, Франклин Делано Рузвельт через несколько часов умер.

Тринадцатого апреля в Москве везде были вывешены траурные флаги.

В Лондоне Черчилль предложил закрыть заседание палаты общин.

В Токио японский премьер удивил мир, выступив по радио и выразив «глубокое соболезнование» американскому народу, с которым Япония находилась в состоянии войны.

В Берлине, где после английской бомбежки пылали рейхсканцелярия и отель «Адлон» на Вильгельмштрассе, Геббельс позвонил Гитлеру в фюрербункер и сообщил ему, ликуя, о спасительном чуде. Гитлер злорадствовал и торжествовал, уверовав теперь окончательно, решил для себя — смерть одного из его главных врагов вернет ему былую удачу. Разве последний гороскоп не обещал ему счастливую перемену во второй половине апреля!

Берлинское радио огласило такой нацистский некролог великому президенту: «Рузвельт войдет в историю как человек, чьими стараниями нынешняя война превратилась во вторую мировую войну, и как президент, который преуспел в возведении своего величайшего врага — большевистского Советского Союза — в могучую державу».

Шестнадцатого апреля по приказу Верховной Ставки началась историческая Берлинская наступательная операция.

Двадцать пятого апреля войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов завершили окружение берлинской группировки противника.

В тот же день войска 1-го Украинского фронта встретились с солдатами и офицерами 1-й американской армии на Эльбе.

Американские солдаты обнимались с русскими на Эльбе, а вынырнувшая из-за леса «рама» сбросила ворох листовок. Германское командование уже не призывало союзных солдат «воткнуть штыки в землю» и сдаваться скопом в плен, а из последних сил пыталось поссорить победоносных союзников.

«Захваченный в плен русский солдат 79-го корпуса под Кюстрином на Одере заявил, что «советские воины не дадут своим англо-американским союзникам взять Берлин», что им приказано командованием при встречах с ними открывать артиллерийский и пулеметный огонь как бы «по ошибке», чтобы «показать этим буржуям и их холуям силу русского оружия…».

Среди первых американских солдат, встретившихся с Красной Армией, находился Джозеф Половский из Чикаго.

«Это самый большой день моей жизни», — говорил он всем.

Эйзенхауэр двинул свою Третью армию на юг — к мифическому «Альпийскому редуту».

Что же остановило американцев на пути к Берлину?

«Последняя битва» — так озаглавил свою книгу о битве за германскую столицу американский писатель-документалист Корнелиус Райан. В этой книге, выпущенной в 1966 году, он впервые рассказал о секретной операции «Затмение», которая, вопреки союзническим соглашениям, была нацелена на взятие Берлина.

Когда президента Рузвельта сразил инсульт, на столе у него лежала атлантская газета «Конститюшн» с огромным заголовком:

«ДЕВЯТАЯ — 57 МИЛЬ ОТ БЕРЛИНА!»

Но Рузвельт знал в свой предсмертный час, что русские стояли в тридцати пяти милях от Берлина.

В тот день, 12 апреля, 5-я бронетанковая дивизия 9-й американской армии, покрыв 200 миль германской территории за тринадцать дней, вышла к западному берегу Эльбы, за ней спешили 2-я и другие дивизии 9-й армии генерала Симпсона. Саперы начали лихорадочно наводить переправу южнее Магдебурга. «С каждым часом задержки, — писал Райан, — уменьшались шансы обогнать русских». Вечером на восточный берег переправились три батальона пехоты 67-го танкового полка. Командующий 12-й армией вермахта генерал Венк направил против этого плацдарма части потсдамской и других дивизий. Орудия майора Вернера Плуската открыли огонь по понтонщикам, сорвав переправу.

Утром 13 апреля саперы 2-й танковой дивизии начали переброску толстого стального троса через Эльбу ниже по течению, намереваясь пустить по нему понтонный паром. 83-я дивизия переправлялась через реку на штурмовых лодках. Командир дивизии полковник Эдвин Крэбелл подгонял отстающих пинками в зад и кричал: «Вперед на Берлин!»

По спешно переброшенному мосту 83-я переправилась к ночи на восточный берег Эльбы. Саперы установили у въезда на мост щит с надписью:

МОСТ ТРУМЭНА — ВОРОТА БЕРЛИНА

Генерал Симпсон передал по командной цепочке весть о переправе генералу Брэдли, командиру группы армий, а тот — Эйзенхауэру. Верховный разрывался между желанием взять Берлин и сознанием своего долга — ведь он знал о ялтинском решении относительно Берлина. Он позвонил генералу Омару Брэдли:

— Брэд, как ты думаешь, во что обойдется нам прорыв от Эльбы и взятие Берлина?

— По моим подсчетам, — отвечал Брэдли, — мы можем потерять сто тысяч человек.

Об этом разговоре Брэдли рассказал в своих «Записках солдата». Эйзенхауэр в своих мемуарах замалчивает факт переправы американских частей через демаркационную линию.

Брэдли не хотел таскать каштаны из огня за Черчилля. В своих «Записках солдата» он писал о своем отношении к берлинской гонке: «Не будь зоны оккупации уже определены, я еще мог бы согласиться с тем, что это наступление с точки зрения политики стоит свеч. Но я не видел оправдания нашим потерям в боях за город, который мы все равно должны будем передать русским».

Для американской армии характерно самовольство генералов и офицеров. Командир 19-го корпуса генерал Мак-Лейн все еще упорствовал в желании первым пробиться в Берлин, используя «мост Трумэна». Вот будет подарок новому президенту! Пусть дивизии его корпуса увенчают себя бессмертной славой! Даешь Берлин! Однако вскоре ему донесли, что части 83-й дивизии разбегаются под напором двух танков и полдюжины самоходок с фанатичными краутами, еще не решившими сдаться в плен ами. Перед собой танкисты гнали группу военнопленных американцев. Джи-ай стали разбегаться. Курсанты, присланные Венком, ликвидировали плацдарм.

«Если бы дивизия заполучила мост или плацдарм на Эльбе, — грустно писал Райан, — 2-я армия покатила бы с ревом прямиком в Берлин, не дожидаясь приказа».

Оставался паром 2-й дивизии, но и тут ей не повезло. Сцепив три понтона, саперы отправили на них тяжелый бульдозер. Когда он достиг под обстрелом середины Эльбы, взорвавшийся снаряд каким-то чудом перебил трос и паром вместе с бульдозером поплыл вниз по течению. У немцев, писал с горечью Райан, был всего лишь «один шанс из миллионов», но чудо состоялось.

Из-за этого «чуда на Эльбе», согласно Райану, и не удалось американцам утереть нос русским и взять Берлин!

Прибавив к «мосту Трумэна» еще один мост, рядом, 83-я продолжала переправу, а ее патрули дошли до города Цербст, что в сорока восьми милях от Берлина.

И тут наконец Эйзенхауэр, поняв, что блиц захвата Берлина не получится, одумался, вспомнил о своем долге.

Брэдли срочно вызвал к себе в Висбаден генерала Симпсона и хмуро сказал ему:

— Ты должен остановиться на Эльбе. Ты не должен двигаться дальше к Берлину. Сожалею, Симп, но вот так.

— С чего это ты взял?! — взорвался тот.

— Приказ Айка, — отвечал Брэдли. Проглотив эту горькую пилюлю, генерал Симпсон вернулся в свой штаб. Там ему пришлось подавить попытку бунта со стороны бригадного генерала Сиднея Хайндса. Узнав, что путь на Берлин закрыт, этот генерал закричал:

— Нет, сэр! Это не так! Мы идем на Берлин.

— Нет, Сид, — устало оборвал его Симпсон, — мы не идем на Берлин. Война для нас кончилась. Снафу!

Не «чудо на Эльбе», и тем более не запоздалый приказ Эйзенхауэра, и не курсанты Венка вырвали из рук американцев и англичан Берлин — «гран-при» всей войны. Взять Берлин суждено было советскому солдату. На штурм Берлина, который Гитлер собирался переименовать в штадт Германия, шли советские воины всех фронтов победного 1945 года и трагического 1941-го, живые и мертвые, и защитники Бреста, Москвы, Сталинграда и безымянных высот, и партизаны, и подпольщики, и труженики тыла, рабочие и хлеборобы. Победа в Берлине была победой миллионов и миллионов живых героев и более двадцати миллионов павших.

Геббельс запугивал берлинцев «жестокими иванами». «Радуйтесь войне, — кричал

он, — мир будет еще ужаснее, потому что придут иваны». И они пришли. Одним из

них был Иван Степанович Одарченко, бывший рядовой десантник, участник штурма Берлина. Никаких особых подвигов он не совершал: на груди средний солдатский набор — три медали да гвардейский значок. Друзья отправились домой с победой, а его оставили служить в комендатуре берлинского района Вайсензее. Простое славянское лицо, богатырская фигура. В День физкультурника летом 1948 года приметил его на спортивных соревнованиях скульптор Евгений Вучетич. С этого Ивана и вылепил он Воина-освободителя для памятника Павшим советским воинам в Трептов-парке.

Американский радиообозреватель Джон Гровер объявил на весь мир: «Западный фронт фактически уже не существует!» Американская армейская газета «Звезды и полосы» писала, что гитлеровцы прекратили сопротивление на Западе и открыли ами и томми дорогу на Берлин. И те ринулись к Берлину, оставив лишь слабое кольцо войск вокруг рурской группировки вермахта. Они знали, что смогут с ходу форсировать Эльбу — немецких войск там нет или почти нет.

В Версале Кремлев видел издали генерала Эйзенхауэра. Самое лучшее, что мог он сказать об этой исторической личности, было то, что когда Айку, как и генералу Макартуру, предложили Почетную медаль Конгресса, он отклонил эту высшую честь, заявив, что этот орден дается только за личную доблесть, а он такой доблести не проявил. Менее совестливый генерал Макартур оказался более сговорчивым, хотя единственным его «подвигом» было бегство с острова Батаана.

На последнем оперативном совещании в «фюрербункере» начальник штаба генерал-полковник Йодль предложил отвести все войска, противостоящие американцам и англичанам, в Берлин для его обороны, подразумевая, что западные союзники, ворвавшись по пятам отведенных войск в Берлин, столкнутся лбами с русскими и передерутся с ними. Гитлер не согласился с Йодлем и приказал ему и Кейтелю выехать со своими помощниками из Берлина, чтобы возглавить контрнаступательную операцию. А сам он возглавит оборону Берлина.

Тяжело нагруженный караван семитонных бюссингов и других многотонных грузовиков с номерами Люфтваффе выехал за ворота Каринхалле — великолепного дворца Германа Геринга, командующего ВВС Германии и министра авиации, рейхсмаршала и фельдмаршала, который имел больше высоких чинов и должностей, чем любой другой приближенный фюрера. В разное время он был премьер-министром Пруссии, министром внутренних дел Пруссии, шефом первого в третьем рейхе прусского гестапо, президентом рейхстага, рейхсуполномоченным четырехлетнего плана, а также Верховным начальником Национального бюро погоды, обер-лесничим, обер-охотником, обер-егерем и прочее, и прочее, и прочее. У него было больше мундиров и больше орденов, чем у экс-кайзера Вильгельма II. Будучи наркоманом, он увозил с собой 20 тысяч таблеток эрзац-морфина.

Даже в этот трагический для него день рейхсмаршал «Великой Германии» не забыл нарумянить свои жирные обвислые щеки и брылья и покрыть красным лаком нежного оттенка ногти рук и ног.

«Человек № 3» третьего рейха самолично нажал ручку взрывной машинки. Колоссальный взрыв толового заряда поднял на воздух его дворец…

Парижская газета «Комба» с подъемом, мудро, по-философски писала о скором взятии Берлина Красной Армией:

«Ударные подразделения советских войск, стремительно продвигаясь вперед среди ада горящих улиц под грохот взрывов, сегодня вечером проникли в самое сердце немецкой столицы…

Тысячи советских орудий — от тяжелой артиллерии до минометов — ведут непрерывный обстрел участков, где засели вражеские солдаты, защищающиеся с отчаянием обреченных… Прицельный огонь ведется по Вильгельмплац, где расположены канцелярии Гитлера и другие административные здания.

Итак, слава за взятие Берлина по праву достанется советским войскам.

Одни на Западе встретят это известие с радостью, другие, хотя они сами вряд ли посмеют признаться в этом, — с огорчением. Они предпочли бы, чтобы подобная честь выпала на долю английской, американской или даже французской армии. Никому не запрещено испытывать особую симпатию к тому или иному народу, но все же

нужно признать, что в данных обстоятельствах подобное чувство выглядит столь же ограниченным, сколь и мелочным. Очень часто за подобным «предпочтением» скрывается страх перед старым «большевистским пугалом», так усердно насаждавшийся фашистской Германией..

Чтобы приветствовать должным образом вступление русских в Берлин, мы должны воспеть славу этому изумительному народу, который заплатил дорогую цену за сегодняшнюю победу. И разве можно вспоминать без глубокого волнения всех тех людей, которые отдали свои жизни под Сталинградом, на полях других сражений во имя того, чтобы пришел этот День Победы? Взятием Берлина русские еще раз напоминают нам о том, чем все мы им обязаны. И это также мы должны не забывать.

И, наконец, это победа всей коалиции, сражавшейся ради торжества демократии и свободы…»

Лечащий врач разрешил Виктору Кремлеву не только вставать, но и ходить в столовую.

— Через недельку-другую, — сказал он, — можно будет ехать домой, в московский госпиталь. Из простреленного легкого мы выкачали глицерин, раны зарубцевались, но процесс выздоровления еще не закончен.

Вечером Кремлев услышал по радио сообщение американского агентства «Ассошиэйтед пресс»: «Германия безоговорочно капитулировала перед союзными правительствами. С минуты на минуту ожидается официальное сообщение, заявил высокопоставленный представитель американской администрации».

В тот день дипломаты союзных стран единодушно проголосовали за хартию Объединенных Наций. Вдруг в зал заседаний вбежал чилийский делегат. Чили, в отличие от Бразилии и Мексики, в военных действиях не участвовала, но делегат ее обогнал своих латиноамериканских коллег. Он держал в руках свежий номер сан-францисской газеты «Колл-Буллитен» с кричащим заголовком: «НАЦИ СДАЛИСЬ!»

Газета ссылалась на сенатора США от штата Техас Томаса Кеннеди, а Кеннеди ссылался на британского министра иностранных дел Антони Идена… Через полтора часа президент Трумэн опроверг это сообщение. Потом оказалось, что Иден говорил лишь о заявлении, сделанном Гиммлером в Любеке шведскому репортеру, о желании Германии сдаться американцам и британцам.

Войска маршала Жукова ворвались в рейхстаг!

Мысль, что плоды победы ускользают из его цепких рук, приводила Черчилля в бешенство.

Главный советник покойного президента Рузвельта сказал о Берлине: «Мы взяли бы Берлин, если бы могли это сделать. Это было бы большой победой для нашей армии».

Черчилль надеялся, что новоиспеченный президент Гарри Трумэн, по крайней мере на первых порах, пока он не закрепил свою власть, будет, не в пример Рузвельту, глиной в его руках. 18 апреля он направил послание Трумэну, рекомендуя ему не останавливать американские войска на демаркационной линии, а дать им указание продолжать наступление по германской территории, входившей в советскую зону оккупации. Трумэн неуверенно отвечал, к возмущению Черчилля, что это вопрос тактический и он оставляет его на усмотрение Эйзенхауэра. Черчилля же интересовала в первую очередь политическая сторона дела. В новом послании Трумэну 30 апреля Черчилль, проиграв берлинскую партию, не только настаивал на дальнейшем наступлении американских войск, но и выдвигал идею взятия Праги и возможно большей части Западной Чехословакии с тем, чтобы диктовать послевоенное политическое устройство этой страны, которой «угрожала» участь Югославии.

Знамя Победы — над рейхстагом!

Европа, весь мир, люди планеты Земля со дня на день ждали мира. А специальные американские команды под последние залпы войны лихорадочно проводили операции «Обман», «Канцелярская скрепка» и «Альсос».

В глубочайшей тайне хранила американская разведка свои действия в области атомной энергии и ракетостроения. Научно-техническая разведка скрывала их не только от Советского Союза, но и от своего британского союзника, хотя она использовала его достижения в этих областях в своих интересах. Работа над созданием первой атомной бомбы подходила к концу. Три главные операции, «Обман», «Канцелярская скрепка», «Альсос» были нацелены на то, чтобы перехватить перед носом союзников всех главных атомщиков и ракетчиков третьего рейха. Отвечало за эти операции научно-техническое управление военной разведки США во главе с полковником Холгером Тофтоем. Действуя в рамках плана «Обман», агенты Джи-2 с лихостью ковбоев собрали немецких ученых-атомщиков в Гехингене и других местах вместе со всем их хозяйством, не брезгуя даже самыми невзрачными бумажками.

В ходе секретного поиска со взломом выяснилось, что нельзя обойти и город Ораниенбург, но Ораниенбург, оказывается, должен был войти, согласно ялтинским соглашениям, в советскую зону оккупации. Как же быть с атомной лабораторией на заводе фирмы Ауэргезельшафт? Этот завод американцы не бомбили, чтобы ненароком не дать немцам осознать значение атомных исследований. Не оставлять же русским этот завод. И вот 15 марта 1945 года шестьсот «летающих крепостей» и «сверхкрепостей» обрушили серию бомбовых ударов по городу… Когда 23 апреля в город войдут советские войска, наши солдаты увидят закопченные развалины, свежие кресты и могилы на кладбищах.

Операция «Канцелярская скрепка» была названа так потому, что в картотеке научнотехнического управления Джи-2 карточки с наиболее важными именами были приколоты канцелярскими скрепками. Следуя своеобразному американскому взгляду на демонтаж гитлеровской военной машины, генерал-лейтенант Дональд Путт засосал в свой сверхмощный «пылесос» виднейших ракетчиков: генерала Дорнбергера, доктора Вернера фон Брауна, Артура Рудольфа и многих-многих других, одного из шефов ракетного завода «Дора-Миттельверке», спрятанного в чреве горы Конштейн, возвышающейся над городом Нордгаузеном. А город этот также лежал в советской зоне. И Джи-2 снова, попирая союзнический долг, перехватил у советских воинов их законные трофеи, вывез множество ракет и оборудование завода на Запад, увез за океан. Пентагон уже тогда думал вовсе не о мире. Нет, он готовился к новой войне — к войне против Советского Союза, армию которого он, однако, хотел предварительно обескровить в войне с японцами!

После войны от возмездия уйдут, по американским данным, около 150 тысяч крупных военных преступников третьего рейха, и не менее 10 тысяч из них найдут убежище в США. Цинично отбросив в сторону всякие моральные соображения, верхушка военно-промышленного комплекса США в тайном сговоре с военной разведкой ФБР и Государственным департаментом сделали все, чтобы скрыть от американского народа нацистское прошлое дорнбергеров, браунов и рудольфов. Последний вступил в НСДАП еще 1 июня 1931 года, то есть являлся «старым борцом», поклявшимся в верности фюреру еще до его прихода к власти. Заговорщики займутся тщательной отмывкой и отбелкой анкет, характеристик, документов преступных специалистов, нарушая конституцию и законы собственной страны, не говоря уже об элементарной порядочности. Так, СС-штурмбаннфюрер Вернер фон Браун, член четырех нацистских организаций, поставленных вне закона международным трибуналом в Нюрнберге, и «старый борец» НСДАП Артур Рудольф были обеспечены статусом легальных иммигрантов в США и допуском к сверхсекретной работе в ракетостроении, где они, вместе с гитлеровским генералом Дорнбергером и другими незаменимыми гитлеровскими спецами, займут ведущие посты. Таким образом, космическая программа НАСА стала незаконнорожденным детищем ракетостроения Третьего рейха, которой руководил Гитлер. Большую роль играли другие нацистские специалисты в создании атомного оружия. Операции «Обман», «Канцелярская скрепка» и «Альсос» можно назвать «повивальными бабками» атомного и ракетного оружия Америки.

Придет время, и возмущенный мир узнает о еще более безнравственном укрывательстве разведслужбами США таких главных военных преступников, как доктор Иозеф Менгеле — «ангел смерти» Освенцимского комбината смерти, — повинный как в бесчеловечных экспериментах над узниками, так и в убийстве около 400 тысяч евреев и других несчастных.

За завтраком знакомый переводчик шепнул Кремлеву:

— Я только что из Реймса. В два часа сорок одну минуту немцы подписали предварительную капитуляцию. Летал туда с генералом Суслопаровым. От немцев капитуляцию подписал генерал-полковник Йодль. Были американские генералы Беделл Смит и Спаатс и английские — Морган и вице-маршал авиации Робб. Фамилию французского генерала забыл. Всем репортерам приказано пока молчать.

За обедом в столовой стоял невообразимый шум. На столах появились бутылки, захлопали пробки, брызнуло шампанское. Кто-то, поднимая бокал, своевременно вспомнил, что Гитлер и Муссолини были трезвенниками.

— Капитуляция! — крикнули все вокруг. — Победа!.. О капитуляции краутов первым сообщило американское агентство «Ассошиэйтед пресс»!

— Со вторым фронтом они так не спешили! — сказал переводчику Кремлев.

Но потом все поутихли:

— Москва молчит. Вашингтон молчит. Лондон молчит… Москва потребовала провести официальную церемонию капитуляции на более высоком уровне.

Кто-то сказал, что поспешил корреспондент Томас Кеннеди. За бесчестное нарушение джентльменского соглашения агентство, первым сообщившее о капитуляции Германии, уволило его.

В Париже и Версале народ танцевал и пил пиво на площадях и улицах. Звонили церковные колокола. Всюду слышались музыка, песни, стук деревянных сабо. Пели бессмертную «Марсельезу». Пели «Интернационал». Кремлев не отходил от радиоприемника. У Трумэна в тот день был день рождения. Но он говорил о победе: «Союзные армии с помощью божьей…»

— Не на бога надеялись, — не утерпел разведчик, — а на Красную Армию, на советский народ!..

В три часа дня выступил Черчилль: — Это ваша победа! Это победа дела мира в каждой стране!..

Пятидесятилетний адмирал, командующий гитлеровским военно-морским флотом Карл Георг Фридебург, подписавший капитуляцию в Реймсе, по примеру фюрера покончил с собой.

Корабль третьего рейха открыл кингстоны и пошел на дно. Крысы плыли во все стороны. Это был конец «Великой Германии» Гитлера.

Эта дата вписана золотом в историю Великой Отечественной войны, в историю Союза Советских Социалистических Республик.

Разница московского и парижского времени — минус три часа. В десятом часу услышал Виктор необыкновенно приподнятый, за душу хватающий голос Юрия Левитана:

— Сегодня все радиостанции Советского Союза будут работать до четырех часов утра. Товарищи! Будет передано важное сообщение!.. Товарищи!..

Потом куранты бесконечно долго играли первую фразу песни «Широка страна моя родная…».

Он выбросил в урну таблетки снотворного, включил наушники трофейного «Филипса», столько лет принимавшего «Прелюды» с фанфарами перед сводками из главной квартиры Гитлера.

И наконец где-то в третьем часу по московскому времени он услышал:

— В Карлсхорсте, пригороде Берлина, подписана безоговорочная капитуляция… Германия полностью разбита!.. Победа!.. Победа!..

Почему Сталин задержал сообщение о капитуляции Германии? Потому, что Германия обязалась прекратить всякое сопротивление в полночь 8 мая. Только получив из Германии от Красной Армии убедительные сообщения о прекращении огня, о подписании Акта о капитуляции Германии в Карлсхорсте, дал Верховный Главнокомандующий указание: сообщить по радио о том, что действительно наступил День Победы. Наступил праздник на всех наших улицах, во всех домах советских людей.

Но и после того, как просохли чернила на Акте о капитуляции Германии с подписями Маршала Советского Союза Жукова, Главного маршала авиации Теддера и генерал-фельдмаршала Кейтеля, бережно охраняла Красная Армия Победу, сохраняя полную боевую готовность. Еще слышались выстрелы из-за угла, еще погибали наши бойцы. Но война, Великая Отечественная, длившаяся 1418 дней, окончилась Великой нашей Победой.

Американские информационные агентства разнесли по миру несколько запоздалую весть: генерал Омар Брэдли принял капитуляцию 5-й танковой армии во главе с генералом Густавом фон Верстом — второй армии вермахта, сдавшейся союзникам.

Первой армией была, как помнил мир с начала 1943 года, 6-я армия генерал-фельдмаршала Паулюса.

Она сдалась Красной Армии. Эта победа в Сталинграде означала коренной перелом во всей войне.

Американцы одержали свою победу уже после окончания войны.

Есть хорошая русская поговорка: после драки кулаками не машут.

«Можем ли мы сделать общие выводы из этого исследования? Думаю, что да, можем, но вряд ли они утешительны для Запада. Судя по всему, русские могли выиграть войну одни или, в крайнем случае, достигнуть ничейного результата без помощи Запада. Помощь, оказанная им нашим участием — отвлечение нескольких частей, поставка большого количества материалов, — была фактором не решающим, не критическим. Помощь наша повлияла на продолжительность, а не на исход войны».

Таков главный вывод американского военного историка Алана Кларка. С этим выводом не может не согласиться любой объективный военный историк.

Генерал Джеймс Гэйвин, бывший командир 82-й авиадесантной дивизии армии США, назвал эту книгу Алана Кларка «прекрасной», «самой лучшей на сей день книгой о крахе нападения Гитлера на СССР». Значит, этот американский генерал согласен и с главным выводом Кларка: «Второй фронт стал фактором только после того, как СССР решил исход войны».

В одной из своих политических статей Виктор Кремлев писал:

«12 мая 1945 года Черчилль послал президенту Трумэну телеграмму, которую он сам назвал «моей телеграммой «холодной войны». Через каких-нибудь четыре неполных месяца после того, как советские солдаты, верные своему союзническому долгу, выручили своих западных союзников, Черчилль писал американскому президенту, что настала пора пересмотреть свое отношение к СССР, ревизовать ялтинские решения, перейти к конфронтации с Советским Союзом. Он бил тревогу, обвиняя Красную

Армию, армию-освободительницу, в коварном плане захвата Западной Европы. «Железный занавес упал над их фронтом, — заявил в этой телеграмме Черчилль. — Мы не знаем, что происходит за этим занавесом…»

В другой, более поздней статье 1955 года Кремлев писал: «В только что вышедших в Лондоне мемуарах Черчилля он приводит текст этой позорной, зловещей телеграммы, предваряя ее такими словами: «Из всех публичных документов, писанных мною по этому вопросу, я предпочел бы, чтобы меня судили по этой телеграмме». Что ж, мистер Черчилль, бывший и вероломный наш союзник, мы постараемся уважить вашу просьбу. Среди трофеев, взятых арденнскими партизанами в январе 1945 года на очередной засаде под Сен-Витом, мне попался номер нацистской газеты «Фелькишер беобахтер» со статьей рейхсминистра пропаганды. Геббельс назвал свою статью «Год 2000-й». В ней пугал соотечественников и весь мир жупелом коммунизма, заявляя, что советская «империя», если не разгромят ее антикоммунистические силы во главе с Германией, захватит пол-Европы и оградит ее «железным занавесом». Это выражение заимствовал Черчилль у Геббельса.

В последней, 12-й книге этих своих мемуаров, озаглавленной «Триумф и трагедия», Черчилль не постыдился подтвердить, что уже 9 мая, в День Победы, он писал Эйзенхауэру о необходимости сохранения гитлеровского оружия, прозрачно намекал, что оно может пригодиться против СССР.

А что же ожидало после войны участников Арденнского сражения?

Судьбой американских участников распоряжался Пентагон. Многие из генералов и офицеров, оставшиеся в кадровой армии или призванные из резерва, воевали против Корейской Народной Демократической Республики в 1950–1953 годах. В этой несправедливой войне американцы изменили тем благородным идеалам, за которые они шли в бой во второй мировой войне. Эту необъявленную войну президент США назвал «полицейской акцией». Снятого президентом Трумэном за «самоуправство» генерала Макартура сменил генерал Мэтью Риджуэй. Американцы потеряли более 54 тысяч человек убитыми и свыше 103 тысяч ранеными.

Генерал Дуайт Эйзенхауэр, как известно, был избран тридцать четвертым президентом США (1953–1960). Он содействовал заключению мира на Корейском полуострове, но тайно способствовал составлению планов атомной войны против СССР, ассигновал миллиарды долларов на строительство ракет, включая ракеты «Поларис», поставлял военные самолеты антикоммунистическому правительству Колумбии, посылал шпионские самолеты «У-2» в советское воздушное пространство, срывая переговоры с Советским Союзом. После поражения французских империалистов во Вьетнаме вице-президент Никсон требовал отправки американских войск во Вьетнам. Эйзенхауэр заявил, что это было бы «великой трагедией» для Америки. Но потом Эйзенхауэр передумал и послал своего государственного секретаря Джона Фостера Даллеса к премьеру Черчиллю в Лондон, чтобы склонить Британию к союзной интервенции во Вьетнаме на стороне Франции.

Черчилль не соглашался — ему было не до военных авантюр. Он понимал, что народы Великобритании не поддержат его интервенцию во Вьетнам.

Генерал Паттон сломал себе шею в автомобильной аварии на улице в Гейдельберге, когда его «кадиллак» столкнулся с грузовиком фирмы «Дженерал моторс». За рулем грузовика сидел техник-сержант, который, пропьянствовав всю ночь, угнал этот военный грузовик. Самого знаменитого, если не лучшего генерала армии США, ставшего жертвой недисциплинированности его солдат, похоронили на кладбище люксембургского города Дикирха, в тридцати километрах от бельгийской границы, где за год до смерти в военном госпитале генерала Паттона бушевала Арденнская битва.

Заместитель начальника штаба генерала Паттона Пол Д. Харкинс с жадным интересом перелистал дневник своего только что умершего босса. Кончался этот дневник политическим завещанием генерала Паттона-антикоммуниста. Нет, до конца дней своих не забывал Паттон о выброшенном им в Англии, в канун дня «Д», политическом лозунге американской военщины: «После войны миром будет править Америка!» Харкинс решил непременно опубликовать дневник Паттона.

В 1916–1917 годах американская военщина под командованием генерала Першинга предприняла карательную экспедицию против революционной Мексики. Молодой второй лейтенант Паттон был одним из двух офицеров связи на КП Першинга в мексиканском городке Эль Кобре. Першинг вел боевые действия против «виллистов» — партизан народного героя Мексики Панчо Вильи. Уже тогда было две Америки: Америка Першинга и Паттона и Америка Джона Рида, репортера при штабе Панчо Вильи. Рид сочувствовал мексиканской революции и был верен идеалам истинной демократии. Першинг — наоборот. Рид воспевал революцию в Мексике и России. Империалисты Першинг и Паттон были готовы потопить ее в крови. Не случайно впоследствии Пентагон назвал именем Першинга ракеты, нацеленные на Советский Союз.

В воспоминаниях Паттона есть такие слова: «Устанавливая порядок в Германии, я больше всего стремился к тому, чтобы Германия не стала коммунистической. Я боюсь, что наша глупая и совершенно бессмысленная политика в отношении Германии непременно заставит ее встать на сторону русских в создании коммунистического государства во всей Западной Европе». Ученик Першинга оставался до конца верным своему учителю. Останься он в живых, он и сегодня ратовал бы за размещение максимального количества «першингов» в Западной Европе.

Рано утром генерала Пола Харкинса разбудил телефонный звонок. Генерал приподнялся в постели, поднял трубку. Звонил дежурный по штабу:

— Генерал! Чрезвычайное происшествие! Генерал Минь зверски убил Нго Динь Дьема и двух его братьев. Минь обнаружил их во французской церкви святого Франциска в Шотоне, где Дьем скрывался после того, как убежал из президентского дворца. Он предложил Миню капитуляцию в обмен на свою свободу. Но Минь расправился с ним…

Харкинс выругался. Подобно Паттону, в самые отчаянные моменты генерал посылал начальству самые оптимистические рапорты, дышащие несокрушимой верой в победу Америки. Своему штабу он заявлял, что не потерпит никакого пессимизма. Его не обескуражил крах затеи со «стратегическими деревнями», куда сгоняли южновьетнамцев (старый прием, заимствованный у СС-обергруппенфюрера фон дем Баха). Он приветствовал бывших эсэсовцев в рядах своих войск. Он поддерживал другого старого арденнца, ставшего шефом Объединенного комитета начальников штабов, Максуэлла Тэйлора, выступавшего против президента Кеннеди, поддерживавшего заговор сайгонских марионеточных генералов против Нго Динь Дьема, которого напрасно подозревали в намерении пойти на переговоры с Ханоем. Этот ярый антикоммунист даже пошел на измену — он пытался предупредить Нго Динь Дьема, тайно действуя против президента.

— Проклятье! — Харкинс бросил трубку. — Теперь начнется министерская чехарда. Народ Южного Вьетнама и армия деморализованы. Эти убийства на руку только Вьетконгу! Президент Джон Кеннеди должен ответить за это!..

Неизвестно, состоял ли генерал Харкинс в заговоре против президента США. Джон Фиджеральд Кеннеди был убит через три недели после убийства президента Южного Вьетнама. Новый президент, Линдон Бэйнз Джонсон, направил генерала Максуэлла Тэйлора послом в Сайгон вместо Кэббота Лоджа, сторонника заговора против Дьема, а на место снятого Харкинса назначил генерала Уильяма Уэстморленда.

И снова рождество, и впервые за много лет царит мир во всем мире, но нет в сердцах благоволения.

Командующий американскими войсками в Европе генерал Дуайт Эйзенхауэр неоднократно на протяжении года благодарил Советское правительство и его Вооруженные Силы, его доблестную армию, пришедшую в тяжкий час на помощь западным союзникам. С особым чувством вспоминал он о благородной преданности русских союзническому долгу, когда маршал Жуков вручил ему орден «Победа».

И только через тридцать лет, когда за давностью лет откроют США свои секретные архивы военного времени, станет известно, что еще 18 сентября и 9 октября

победного 1945 года Пентагон утвердил совершенно секретные планы атомной войны против своего верного союзника по антигитлеровской коалиции, что и сам генерал Эйзенхауэр приложил руку к плану «Тоталити» — плану тотального атомного разгрома СССР.

Советскому народу потребуются поистине титанические усилия, чтобы ценою немалых, но как никогда оправданных и необходимых лишений создать собственными силами атомное оружие. И, совершив этот всемирно-исторический научно-технический и трудовой подвиг, не меньший по своему значению для судеб мира, чем подвиг в Великой Отечественной войне, он не станет помышлять о мести, а великодушно протянет руку бывшему союзнику, дабы вместе добиваться прочной разрядки международной напряженности, покончить с изнуряющей народы гонкой вооружений, отвести угрозу ядерной войны.

Именно эти идеи через сорок лет лягут в основу новой книги журналиста-международника Виктора Кремлева. Напомнить бывшему союзнику, не скрывая, не замазывая трудностей и противоречий, о великих и незабываемых общих битвах с главным врагом человечества — гитлеровской «Великой Германией», о союзнической верности и союзническом коварстве, об истоках благородной, неустанной борьбы за мир и истоках воинственной агрессивности, столь опасной для человечества. Напомнить и призвать к новому союзническому сплочению в усилиях, направленных на обеспечение прочной разрядки.

«…Неспокойно живется под звездно-полосатым флагом. Утром мы сняли на пленку в одной церкви обломок оплавленного адским жаром распятия, которое висело в католической церкви в Нагасаки в тот роковой день. И вдруг — атомная тревога! Завыли сирены. Мороз подрал по коже. Народ побежал по улице. Стало совсем пусто в каменных каньонах Манхэттена, только машины стоят у обочин.

Вспомнилась специальная инструкция в номере нашего нью-йоркского отеля «Говернор Клинтон»: «В случае атомной тревоги ложитесь подальше от окон во внутренний угол комнаты лицом к плинтусу… соблюдайте спокойствие…» Вспомнилась и апокалипсическая картина художника в «Лайфе», похожая на фотографию: затопленный, разрушенный, безжизненный Манхэттен.

Бизнесмены вопят: «Покупайте семейные атомные убежища!..» Очередная Панама!..

Но здесь же, в Нью-Йорке, в здании Организации Объединенных Наций, представитель СССР сказал, что есть один-единственный путь сохранения мира — всеобщее и полное разоружение!

…Завтра я покидаю Америку, Эрика я так и не нашел, не отыскал никаких его следов…

…Сегодня газеты сообщают о переговорах американцев с Кастро об обмене пленных интервентов на 500 тракторов стоимостью в 28 миллионов долларов.

Постыднейшим фиаско закончилась авантюра ЦРУ в Заливе свиней. Сел Аллен Даллес в лужу. Снафу! Закон Мэрфи!»

«Когда вчера ровно в 2.30 пополудни наши радиоприемники в Филадельфии приняли ужасную весть о смерти президента Джона Ф. Кеннеди, одним из первых в редакцию позвонил отставной генерал Эрик Худ. «По моему глубокому убеждению, — заявил он, — это злодейское убийство — дело рук красных. Я уверен, что в ближайшие дни будет раскрыт чудовищный заговор во главе с русскими, кубинскими и американскими коммунистами. Я считаю, что Америку можно спасти только одним путем: новый президент должен немедленно приказать шефу ФБР Эдгару Дж. Гуверу арестовать и посадить в специальные лагеря всех известных нам коммунистов, приостановив действие билля о правах до полной победы над красными.

Пока это не будет сделано, флаг «Старой славы» в моем саду я буду держать наполовину приспущенным».

Два дня давал Виктор Кремлев показания на суде над Власовым и его сообщниками. Военного прокурора особенно интересовал гитлеровский план «Скорпион», нацеленный на создание изменнических дивизий под командованием Власова, — пусть, дескать, русский скорпион жалит самого себя! Виктор знал об аудиенции, данной фюрером по просьбе Гиммлера Власову осенью 1944 года. Гитлер к тому времени готов был принять помощь от кого угодно, даже от Власова. Генералу-предателю фюрер даже обещал власть над Россией, а Гиммлер позднее вскользь заметил: никто, мол, не заставляет нас выполнять наши обещания.

Операция «Скорпион». Хитро придумали название операции макиавеллисты из штаба Гиммлера: власовщина, по коварному замыслу Гиммлера, должна была отравить ядом измены Красную Армию и Советское государство, но погубил этот гиммлеровско-власовский скорпион, в конечном счете, самого себя. Виктор никогда не сомневался, что главных власовских изменников ждет виселица. Так оно и случилось потом. Сам Власов будет схвачен военной контрразведкой «Смерш» 12 мая 1945 года. Других изменников передадут нам американцы. Второго августа 1946 года «Известия» сообщат коротко о казни через повешение Власова, Жиленкова, Трухина, Зверева и других изменников и агентов германской разведки.

Не ушли от возмездия и хозяева этих марионеток. Еще в Ялте Рузвельт и Черчилль обещали принять все меры к выдаче их как военных преступников вместе с их марионетками советским властям. И надо сказать, что пока военные власти западных союзников оставались верными ялтинским и другим союзническим соглашениям, они свои обещания выполняли. У союзников эта операция получила название «Истуинд» — «Восточный ветер». Началась она 8 мая 1945 года. В числе гитлеровцев, руководивших изменническими войсковыми частями и соединениями, был генерал Панвиц, командир «казачьего корпуса».

«В сочельник ходил смотреть новый боевик «Битва на дуге», с Робертом Райаном в главной роли. Фильм выпущен к двадцатилетию Арденнского сражения. Битву эту на экране я не узнал. Брехня. Вспомнил нашу русскую пословицу: стрельба прошла, похвальба пошла. И ни слова о том, что Красная Армия спасла американцев в Арденнах, их лучшую 1-ю армию. А следовательно — никаких уроков и выводов на будущее, хотя в Америке растет и ширится движение за достижение взаимопонимания с Советским Союзом, за мирное сосуществование.

Я запомню этот год, год похода борцов за гражданские права во главе с Мартином Лютером Кингом. Год вооруженной интервенции армии США в Доминиканской Республике. Год бунта черных в трущобах Уаттса, в Лос-Анджелесе. Год наращивания американского присутствия во Вьетнаме: с февраля президент Джонсон, увязая все глубже в необъявленной, грязной войне, приказал бомбить Северный Вьетнам, разрешил военным советникам прямо участвовать в боях. К концу года число джи-ай во Вьетнаме достигло 184.300 бойцов.

9 ноября в метро вдруг полностью отключили электричество. Абсолютная темнота продолжалась несколько часов. Где-то грабили, насиловали. Местами вспыхивала паника. Одни кричали, что началась война.

Другие — что это конец света! Старик, сидевший рядом со мной, сказал: «Наверное, Нью-Йорк наверху разрушен ядерными бомбами. Это месть нам за бомбежку Северного Вьетнама. Доигрались. Этого следовало ожидать. Моя жизнь все равно кончена. Внучек жалко… А я Арденны пережил. Мы тогда думали, что кончается последняя война. Жалко внучек…»

Купол парашюта запутался в кроне громадного баньяна. Пилот «фантома», сбитого пулеметным огнем защитников моста — девушек-зенитчиц, висел в десятке метров от могучего гладкого ствола дерева и так высоко над землей, что нечего было и думать о том, чтобы перерезать тугие стропы. До земли футов сорок, не меньше. Рухнешь с такой высоты — костей не соберешь. В предрассветной тьме он едва различал землю внизу.

Где-то в джунглях догорали обломки его самолета. Он так и не успел сбросить свои восемь тонн бомб.

Вдалеке, у моста, смолкла частая пальба зениток. Погас пульсирующий неземной свет осветительных ракет. Замер на юге гром «фантомов». Их скорость почти в два с половиной раза выше скорости звука, а до аэродрома в Дананге рукой подать. Еще до рассвета эскадрилья сядет на мокрой от росы бетонной полосе, и командир доложит: с задания не вернулся один самолет. Видели ли ребята из экскадрильи, как он катапультировался из горящего «фантома» на высоте две тысячи футов? Смогут ли ему помочь?..

За неподвижной черной листвой и спутанными зарослями брезжит рассвет. Меркнут флюоресцирующие стрелки на ручных часах. Такая рань, а уже жарко, душно. Лес замер. Затих неистовый разноголосый оркестр цикад. Так всегда бывает в час перед рассветом. Мертвый час…

В 4.30 свистнула первая пичужка. 4.45. Не слышно ни крика петухов, ни лая собак. Значит, поблизости нет никаких селений. 5.00. За лесом, набухая пламенем, встает заря. Мощным крещендо встречает лесной оркестр птиц и цикад всплеск солнца над лесом.

По расцарапанному, сочащемуся кровью лицу пилота сильнее бегут ручейки пота. Он жжет царапины. Трудно дышать. Пилот срывает с головы белый пластмассовый шлемофон с забралом из дымчатого стеклопластика и бросает его вниз, где еще темно, расстегивает на груди нейлоновый темно-зеленый комбинезон со шнуровкой.

Сбит над вражеской территорией. Подобно большинству летчиков, он никогда не верил, что такое может приключиться с ним. С кем угодно, только не с ним, И вот он сбит. И висит между небом и землей. Жарится на солнце в этом чертовом нейлоне, сунутый в духовку, как индюк в фольге.

Из правого нагрудного кармана комбинезона он вытаскивает и развертывает большой нейлоновый белый платок с цветным изображением звездно-полосатого флага и обращением, напечатанным несмываемой краской на разных языках: на английском, бирманском, таи, лао, камбоджийском, вьетнамском, малайском, индонезийском, китайском, французском, голландском… «Я гражданин США, — говорится в обращении. — Я не говорю на вашем языке. Несчастье вынуждает меня просить у вас помощь в получении пищи, убежища и защиты. Пожалуйста, доставьте

меня к тому, кто сможет обеспечить мою безопасность и отправить меня обратно к моим соотечественникам. Мое правительство вознаградит вас».

Но как он спустится вниз?

Попробовал раскачаться на стропах, пытаясь ухватиться за ствол дерева. Дело смертельно опасное — а вдруг купол парашюта сорвется с сучьев! Тогда поминай как звали. Все же он раскачался, дотронулся носком ботинка до гладкого как мрамор неохватного ствола баньяна. Ни зацепиться, ни ухватиться.

И тут случилось то, чего пилот «фантома» никак не ожидал. Мимо уха прожужжала пчела. Он досадливо отогнал ее рукой. Пчела улетела. Он не знал, что пчела эта была разведчицей и полетела она в свое гнездо, чтобы позвать других пчел.

Что-то дробно застучало по листве огромных каепутовых деревьев внизу. Это были «коньята» — древесные пиявки. Истомленные зноем, они падали с кроны баньяна, ища прохладу на земле. Несколько пиявок упало на лицо и руки пилота. Чуя запах человека, они мгновенно присосались к телу, стали жадно пить кровь. Его передернуло от чувства гадливости и омерзения. Он отодрал одну пиявку, другую. Они были небольшие, эти «коньята», — размером с полпальца, цвета копченой колбасы, клейкие и теплые. Он вспомнил, что эти кровососы оставляют в ранках свои ядовитые хоботки. Их следует прижигать огнем зажженной сигареты, спички или зажигалки. В кармане он нащупал ронсоновскую зажигалку. Проклятье! Одна из пиявок норовила забраться в ухо! Говорят, если она заберется в глаз, то высосет всю жидкость из глазного яблока.

Подернутое дымкой испарины раскаленное небо было пустым. Он не знал, что специальный радиопередатчик, прикрепленный к подвесной системе парашюта, вышел из строя во время катапультирования и не радировал его координаты…

Из висевшего на вершине каепута пчелиного гнезда, похожего на объемистую корзину, вылетело облачко черно-коричневых с золотым отливом диких пчел. Пчелы летели в зеленом полусвете за пчелой-разведчицей. Летели с грозным жужжанием прямо к болтавшемуся на стропах высоко над землей пилоту. Пчелиный рой походил на шаровую молнию, только это была темная молния. Первый же укус заставил его застонать от боли. Но он еще не знал самого страшного — не знал, что это были плотоядные пчелы и прилетели они на запах крови. Лишь на несколько минут удалось ему отогнать пчел дымовыми и осветительными патронами, и вновь его обволакивал темный гудящий рой. Обессилев через несколько часов сумасшедшей, отчаянной и безнадежной борьбы с пчелами-людоедами, он умолк. Руки его повисли.

А из каепутовой чащи на запах крови, зловеще жужжа, летел второй темный и хищный шар. Этот рой голодных пчел уже не встретил сопротивления.

Через несколько дней его нашли местные охотники. Нашли то, что от него осталось. В спекшемся нейлоновом комбинезоне белели кости скелета.

Эту историю Виктору Кремлеву рассказал его переводчик Нгуен Ван Хоан. Кремлев ехал из Ханоя на юг. Это было в год буйвола по вьетнамскому календарю — за три года до победы героического народа Вьетнама над заокеанской державой и над местными врагами.

— Такой смерти и врагу не пожелаешь, — сказал Хоан. — Хотя этот парень был солдатом неправого дела, грязной войны.

Кремлева не на шутку взволновал рассказ Хоана. На войне он привык к смерти от пуль, бомб и снарядов. Видел растянутую на недели и месяцы агонию раненых в госпиталях. Казалось, все видел, обо всем слышал. И вдруг этот рассказ о пчелах, нежданная экзотика смерти, всегда разной и такой в конце концов одинаковой.

— Скажи, Хоан, ты не знаешь имени того американского летчика? — спросил Кремлев, подчиняясь какому-то смутному и тревожному предчувствию.

Хоан, сунув в рот московскую папиросу, достал из кармана потрепанную записную книжку, быстро перелистал ее.

— Эрик Худ, — сказал он. — Первый лейтенант Эрик Худ-третий.

Кремлев давно бросил курить, а тут закурил, попросив у Хоана привезенную им же, Кремлевым, из Москвы папиросу. Вспомнились Виктору та «черная вдова», и ее пилот, и как его спасали арденнские патриоты. Эрик-третий, сын Эрика-второго, плоть от плоти… Сын мой, враг мой…

Почти тридцать лет прошло, а Кремлев вдруг с пронзительной яркостью вспомнил малыша, белокурого херувимчика на роликах с игрушечным луком, в индейском костюме, с перьями на голове.

Да, Эрик Худ-третий был воином неправого дела. Не то что его отец Эрик Худ-второй, солдат правого дела, союзник. И нет ему, Эрику-третьему, прощения. Горькая игра судьбы. Трагедия Америки. Американская трагедия.

«…Вам, конечно, было нелегко найти меня — после Эрика я дважды выходила замуж, меняла адрес и фамилию.

Мне долго не давала покоя судьба Эрика. По совету своего психоаналитика я связалась даже с известным голландским ясновидцем Маринусом Б. Дайкшерном, который нередко помогал полиции стран Бенилюкса и Федеративной Германии восстанавливать историю таинственных убийств и находить могилы солдат, убитых на войне. Говорили, что он умеет читать прошлое, как книгу, но, видно, он просто зарабатывал на горе родственников этих солдат; он так и не мог ничего рассказать мне об Эрике. Это сделали Вы, и я безмерно благодарна Вам.

Вы спрашиваете, мой дорогой друг, о последних днях моего незабвенного супруга Эрика Фишера Худа-младшего. Я несколько раз ездила на его могилу в Арденнском лесу в Бельгии, но что я могу знать о его военной жизни! Только то, что рассказывают очевидцы. Когда его представляли к высокому ордену, представители нашего военного министерства получили следующие письменные показания от мэра селения Мейероде, фотокопию которого я Вам, как его другу, пересылаю.

«1. Я, Жан Поль Пауэльс, бургомистр деревни Мейероде, находящейся в Бельгии, в семи километрах по прямой, северо-западнее города Сен-Вита, сим утверждаю, что мне и всем взрослым обитателям моей деревни известны следующие факты.

2. Войска великогерманского вермахта, совершая свое безрассудное наступление через Арденнские леса и горы, впервые вошли в нашу деревню к вечеру 17 декабря 1944 года.

3. Немцы оставили специальные войска СС, которые быстро убили или взяли в плен почти всех отставших от своих частей американцев.

4. Но очень скоро в нашем лесу появились партизаны из числа невыловленных американцев, которые начали причинять большие беспокойства немцам. Эсэсовцы несколько раз уходили ловить «лесных бандитов», хвастались победами над ними, но всегда возвращались в Мейероде только со своими убитыми и ранеными.

5. Германские войска оставались у нас, по моим официальным документам, шесть недель без одного дня, а именно с 17 декабря 1944 года по 26 января 1945 года, когда их изгнали американские войска. С 21 января 1945 года наша деревня находилась под американским артиллерийским огнем. Один раз ее сильно бомбили.

6. Хотя мною представлен подробный счет, заверенный властями, убытки до сих пор не оплачены. Обстреливали нашу деревню совершенно напрасно, потому что тяжелая зенитная и полевая артиллерия немцев ушла 15 января. Штаб выехал 23 января. Потом пришли американцы, установили у нас гаубицы из 106-й дивизии, благодаря чему нас теперь в ответ обстреливали немцы из Арденнского леса, что тоже учтено в моем счете американскому командованию.

7. Как только американцы пришли в Сен-Вит и Мейероде, я направил А. Шикльгрубера и Ж. Шредера в лес, проверить, нет ли там раненых, и захоронить убитых. Именно они и обнаружили недалеко от партизанской землянки в

Буллингенском лесу, являющемся частью Арденнского леса, тело высокого американского офицера с одной серебряной полоской на каждом погоне, в каске и с автоматическим карабином. Весь он был покрыт инеем и походил на статую. А поодаль валялись трупы семи эсэсовцев из дивизии СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер», из тех, что несли охрану в Мейероде.

8. Мы указали эти тела американской похоронной команде. Она и определила, что эти люди погибли дня за два-три до прихода американцев, то есть до 26 января…

…11. Похоронная команда составила акт, копия которого была передана мне. При нем находились его личные бумаги. Документов не оказалось, по-видимому, он их уничтожил, но были семейные фотографии, в том числе фотографии жены и детей, включая карточку маленького мальчика на роликах в индейском костюме с луком в руках.

12. Похоронная команда определила день его смерти 2425 января, что означает, что этот офицер погиб за день-два до освобождения…

…14. Нам известно, что стоявший у нас на постое генерал СС Дитрих лично руководил борьбой против партизан Буллингенского леса. Но все его усилия ни к чему не приводили. Дитрих много пил, опустошил мой винный погреб (счет я представил американскому командованию). Они уже давно боялись покидать деревню, идти в лес. Только крайняя нужда заставляла их делать это, причем тогда они передвигались большими силами.

15. В нашей деревне стояли очень важные немцы. Их охраняли эсэсовцы, было много зениток (прибыли 20 декабря). Они сбили около 50 самолетов союзников в радиусе 10–15 километров вокруг Мейероде. Мы все еще находим обломки и останки летчиков в лесу. Нашли пять немецких самолетов, сбитых своими зенитками. Последний самолет мы нашли 30 июля 1945 года. Вечером 24 января была большая бомбежка Мейероде. Наши маки предупредили нас, чтобы мы укрылись в подвалах, так как мы не успели эвакуироваться. Американские самолеты разгромили почти всю зенитную оборону. Но важные немцы как раз в то утро выехали, так как стало известно, что русские начали громадное наступление на Восточном фронте.

С того дня союзные самолеты летали где и как хотели, на любой высоте, громя отступающих бошей. А по грунтовым дорогам немцы почти не могли отступать — их завалило метровым слоем снега в лесу. Тогда уже они могли передвигаться только ночью — так сильно их бомбили союзники на всех дорогах.

Я под присягой заявляю, что все выше записанное с моих слов является правдой.

Жан Поль Пауэльс Мейероде, 28 июля 1945».

Подписи свидетелей.

«Вы, конечно, понимаете, дорогой друг, как мне было больно читать этот документ. Но мой сын Эрик берег его как святыню. Мы вместе ездили с ним и Памелой, которая давно замужем, на могилу Вашего боевого друга под Мейероде в Бельгии. Сначала мы посетили прекрасные памятники в Бастони и Сен-Вите, а затем пошли пешком от Мейероде в лес по тропке. Его похоронили там, где он умер от немецких пуль. Могила — ее сделали жители деревни Мейероде — имеет форму креста, покрытого мхом. Посредине — камень, на котором высечено по-английски:

«В январе 1945 года здесь погиб, героически сражаясь против немецких захватчиков, ЭРИК ФИШЕР ХУДМЛАДШИЙ, первый лейтенант Армии США».

Жители Мейероде каждый день приносят цветы на эту одинокую лесную могилу и ставят цветы в снарядную гильзу.

Мой сын Эрик Худ-третий мечтал быть похожим на отца-героя. Его дед с великой радостью написал нашему сенатору и другим своим знакомым, чтобы они рекомендовали моего сына в Вест-Пойнт. Потом он перешел в Военно-воздушную академию. А теперь он пропал без вести за десять тысяч миль от дома — во Вьетнаме…»

Постскриптум В. Кремлева. Какая же судьба ждала главных действующих лиц Арденнского сражения из лагеря противника?

Фельдмаршал Карл Герд фон Рундшедт, о котором говорили, что он так же стремительно сдал Арденны и Францию, как и брал их, то же можно сказать и о русском городе Ростове-на-Дону, был арестован на курорте в Бад-Тольце в Баварии, где он лечил сердце. Умер он в возрасте 78 лет в феврале 1953 года в доме для престарелых в Виенхаузене, ФРГ. Утверждают, что он до последнего выдоха винил во всех поражениях рейха Гитлера, а себе приписывал все победы.

Фельдмаршалу Вальтеру Моделю, которому удалось уйти от арденнских партизан, жить осталось совсем недолго. Любимый фельдмаршал Гитлера, столько раз нещадно битый Красной Армией, попал вместе со своей группой армий «Б» в рурский котел площадью в четыре тысячи квадратных миль, окруженный 1-й и 9-й американской армиями. 18 апреля в продымленной и прокопченной рощице под Эссеном, когда 325 тысяч его солдат и офицеров выкинули белый флаг, он пустил себе пулю в висок, чем заслужил полное одобрение своего фюрера, яростно осуждавшего другого фельдмаршала, Паулюса, за сдачу в плен.

Еще одного фаворита фюрера, Зеппа Дитриха, под конец войны ждал лютый позор. Его дивизия ЛАГ — она дралась тогда на Верхнем Дунае — бросила фюреру неслыханно дерзкий, оскорбительный вызов. Потерпев тягчайшие потери в атаке против советских войск, предпринятой в страшный дождь по приказу Гитлера, она подвергалась вдобавок еще крайнему унижению — фюрер приказал за это поражение спороть нашивку со своим именем вокруг обшлага мундиров своих лейб-гвардейцев. Взбешенные громилы ЛАГ сорвали не только нашивки, но и кресты и отправили их обожаемому фюреру через Гиммлера в ночном горшке, куда засунули еще и оторванную в бою руку своего товарища с нашивкой — «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлер». И все-таки эта 1-я дивизия СС, ставшая корпусом, до конца дралась за своего фюрера.

После войны Зепп Дитрих был осужден на двадцать пять лет тюремного заключения, но отсидел из них только десять благодаря заступничеству американского сенатора Джозефа Маккарти, хотя судили его за расстрелы военнопленных американцев в Арденнах. В 1957 году его снова арестовали по обвинению в убийстве штурмовиков в «ночь длинных ножей» в июне 1934 года при разгроме штаба штурмовиков-коричневорубашечников во главе с Эрнстом Рэмом. Однако Мюнхенский суд приговорил его всего к 18 месяцам тюрьмы. Он умер в 1966 году в Людвигсбурге. Три тысячи сообщников и почитателей устроили этому военному преступнику пышные похороны по высшему нацистскому разряду. Главным оратором на этой эсэсовской панихиде выступил экс-СС-группенфюрер Дитрих, взахлеб восхвалявший грандиозные заслуги покойного. В почетном карауле стояли ветераны СС. Дорогой металлический гроб был покрыт штандартом со свастикой и рунами СС. На бесчисленных подушках несли все награды этого крестоносца, чудом избежавшего деревянного креста в Советском Союзе. «Дело, за которое всю свою жизнь боролся наш Зепп, — говорил оратор, — не перестает быть актуальным и сейчас. Скоро пробьет наш час!..» Через двадцать один год после Победы в Людвигсбурге был раскрыт заговор реваншистов — они собирались взорвать здание Центрального ведомства по расследованию преступлений нацистов, преступной организации СС. Власти конфисковали много оружия и взрывчатки, изъяли материалы, из которых было видно, что арестованные готовили зверскую расправу с врагами СС.

После войны генерал Мантейфель заявил, что фюрер прекрасно разбирался в стратегии и тактике лишь до дивизионного уровня, то есть выше, чем на генерал-майора, он не тянул. В мирное время реваншист Мантейфель ударился в политику, стал боннским сенатором, получал солидную пенсию.

Бельгийский суд уже в конце 1944 года приговорил к смерти за государственную измену и зверства предателя бельгийского народа СС-оберштурмбаннфюрера Леона Дегрелля. Дивизия СС «Валлония» была разбита под Штеттином, а затем окончательно разгромлена в битве за Берлин. Но он нашел убежище в Испании, рядом с Отто Скорцени, под крылышком у каудильо. А его сподвижники в самой Бельгии, избегнув вполне заслуженной кары, будут активно сотрудничать в таких неофашистских организациях, как «движение гражданского действия» (MAC), «Фламандское национальное движение» и «Фонд святого Мартина». Само собой разумеется, что Дегрелль станет поддерживать самую тесную связь со своими легионерами из созданной под конец войны на базе легиона 28-й добровольческой мотопехотной дивизии СС «Валлония», чей союз во главе с неким Паулем Конрадом действует до сих пор в ФРГ по адресу: Нюрнберг, Визенштрассе, 63.

Еще один «испытанный солдат великогерманского рейха», Йохен Пайпер, бывший адъютант Гиммлера и СС-штандартенфюрер, палач Белоруссии и итальянского селения Бовес в провинции Пьемонт, убийца более семидесяти американских военнопленных юго-восточнее Мальмеди в Арденнах, будет приговорен в Дахау в мае 1946 года Военным трибуналом США к смертной казни. Однако сенатор Джозеф Маккарти, терроризировавший Америку в годы «холодной войны», добьется его помилования. В 1951 году палача приговорили к двадцати пяти годам заключения, но уже в 1956 году он выйдет из тюрьмы и займет солидный пост в управлении автомобильными заводами «Порше» в Штутгарте.

Узнав о кровавом прошлом Пайпера, рабочие «Порше» повели долгую и упорную борьбу против нацистского военного преступника. Эта борьба увенчалась успехом — в 1962 году директорат «Порше» с сожалением простился с Пайпером. Тот устроился на тепленькое местечко в качестве шефа отдела рекламы не менее богатой фирмы «Фольксваген», с чьей продукцией Пайпер познакомился еще во время войны. Жил он в эти годы на шикарной вилле в фешенебельном пригороде Штутгарта.

У партизан, однако, долгая память. В 1964 году на след Пайпера напали итальянские герильясы. По их требованию его заочно судил военный трибунал в Турине. Власти ФРГ сначала наотрез отказались выдать столь ценного и заслуженного гражданина Федеративной Республики, а затем, через четыре года, в феврале 1969-го, Штутгартский суд признал его невиновным, оправдал «за отсутствием доказательств», причем прокурор отвел 113 итальянских свидетелей из Пьемонта под предлогом незнания немецкого языка!

С особой тщательностью проследил Виктор Кремлев судьбу генерал-лейтенанта Ганса Кребса, который благополучно избежал партизанского возмездия под Мейероде. Потом судьба снова бросила его в самую гущу событий. Он не попал с Моделем в рурский котел, так как в марте 1945 года был отозван в Берлин и назначен Гитлером сначала начальником оперативного управления, а затем и на высокий пост начальника генерального штаба ОКХ — главного командования сухопутных войск. Став преемником Гальдера, Цейтцлера и Гудериана, он вошел уже с чином генерала пехоты в высший круг гитлеровской олигархии. Знавшие его генералы вермахта считали Кребса опытным генштабистом, ловким карьеристом и законченным подхалимом. Недаром его рекомендовал фюреру ведавший кадрами вермахта генерал Бургдорф, по прозвищу «могильщик», тот самый, что снабдил Роммеля ядом. Кребс хотя и был знатным юнкером, но не носил перед фамилией приставки «фон», о чем всю жизнь тоскливо сожалел.

Ни разу не послал Кребс в Оберкоммандо раздражительное донесение. Как старый солдат-дипломат с московским опытом, он всегда рапортовал так, чтобы не испортить ни самочувствие, ни пищеварение начальства. Только такой начштаба и требовался Гитлеру в период агонии «тысячелетнего» рейха.

В день рождения Адольфа Гитлера 20 апреля, который праздновался в бункере близ рейхсканцелярии в Берлине, Кребс удостоился великой чести поздравить своего вождя и верховного главнокомандующего вслед за Геббельсом, Гиммлером, Герингом, Борманом, Риббентропом, Шпеером, Кейтелем, Деницем, Йодлем.

В канун последнего дня своей жизни Гитлер узнал о расстреле Муссолини итальянскими партизанами, о том, что его труп и тело любовницы дуче Клары Петаччи народ повесил вверх ногами на площади в Милане. Основатель третьего рейха не хотел, чтобы и его труп попал в руки врагов. Он решил погибнуть вместе с Евой Браун, сделав ее своей женой после пятнадцатилетней любовной связи. Так хотела и сама Ева.

Крысы удирали с тонущего корабля третьего рейха. Бежали даже Геринг, Гиммлер, Риббентроп. Кребс, этот свидетель истории, решил остаться до конца. Вместе с Кейтелем, никогда не бывавшим на передовой, испарились Йодль и Дениц. Кребс стал главным военным советником фюрера. Генерал Кребс — какая честь! — был приглашен на свадебный завтрак. Оказывается, ночью фюрер сочетался гражданским браком с Евой. Кребс с чувством поздравил новобрачных — Адольфа и Еву Гитлер, урожденную Браун. На завтраке пили шампанское рейхслейтер Борман и Геббельс. До 29 апреля Кребс еще надеялся спасти Гитлера и самого себя. Вместе с комендантом Берлина генералом Вейдлингом он готовил прорыв из осажденной столицы рейха, но Гитлер похоронил этот план, не решаясь выйти за пределы фюрербункера. И еще кое на что рассчитывал, надеялся, уповал генерал Кребс — на жезл фельдмаршала. Ведь должен же был Гитлер вспомнить, что жезл принадлежит ему, как начальнику штаба, по праву.

На следующий день — 30 апреля — Кребс доложил Гитлеру, что русские уже совсем близко от фюрербункера — на Потсдамской площади, в одном квартале от рейхсканцелярии. Простившись с Геббельсом, Кребсом, Бурдорфом, не видя выхода, Гитлер принял крысиный яд, потом выстрелил себе в рот из пистолета. Это произошло в 15.30. Труп рейхсканцлера и труп Евы Гитлер на глазах Кребса облили бензином и сожгли в глубокой воронке в перепаханном русскими бомбами саду рейхсканцелярии, откуда двенадцать лет и три месяца грозил он миру. Не вспомнил он о жезле фельдмаршала для верного Кребса. По свидетельству генерала Вейдлинга, Кребс радировал Сталину о самоубийстве Гитлера.

Первого мая советские войска встретились в Торгау на Эльбе с солдатами и офицерами 1-й американской армии. В тот же день Геббельс отправил последнюю шифрограмму по «Энигме» гросс-адмиралу Деницу, назначенному в завещании фюрера рейхспрезидентом: «Фюрер умер вчера в 15.30…» По этому завещанию сам Геббельс стал рейхсканцлером, Борман — министром по делам партии.

В ночь на 1 мая Кребс отправился с тремя офицерами-парламентерами на КП 8-й гвардейской армии к генералу Чуйкову, чтобы сообщить противнику, что Геббельс и Борман просят о перемирии и готовы сдать Берлин, если их беспрепятственно выпустят из Берлина. Кребс отдавал русским честь не по-нацистски, а по-вермахтовски. Пока шли переговоры в штабе генерала Чуйкова, Кребс утирал платком лысину, почти слезно вспоминал вслух первомайские парады в Москве, на которых он не раз присутствовал, стоя среди военных атташе около Мавзолея Ленина.

И не раз спрашивал он, арестуют ли его русские…

Тем временем генерал Чуйков доложил Маршалу Советского Союза Жукову о встрече с Кребсом. Маршал немедленно позвонил Сталину, который был на подмосковной даче в Кунцеве. Услышав о самоубийстве Гитлера, Верховный сказал:

— Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?

— По сообщению Кребса, — ответил Жуков, — труп Гитлера сожжен на костре.

«Возвращаясь из Парижа, читал на борту лайнера газету «Либерасьон». Снова Скорцени! Его рука видна в событиях 11 марта в Португалии!

После войны Отто Скорцени ждала долгая и бурная жизнь. К своим прежним свершениям — подготовка аншлюса Австрии и арест канцлера Шушнига (забытый всеми, тот кончил свою жизнь в США), поход в Бельгию, Францию и Голландию в 1940 году, кровавый путь в Югославии и СССР с дивизией СС «Дас Рейх», производство фальшивой иностранной валюты, спасение Муссолини в горах Гран Сассе 12 сентября 1943 года, руководство службой СС по созданию «оружия особого назначения» (планировалась даже бомбежка Нью-Йорка ракетами «Фау-2»), расправа в Берлине с заговорщиками 20 июля, похищение в качестве заложника сына диктатора Венгрии Хорти и, наконец, шпионско-диверсионный фарс в Арденнах и зверства в чехословацкой деревне Плоштине — обер-диверсанту Гитлера суждено было стать одним из шефов последнего бесславного редута третьего рейха: «Альпийской крепости». В дни агонии рейха ему удалось прибрать к рукам ключи от огромных богатств СС, а затем выйти из воды сухим, добившись оправдательного приговора американского суда в Дахау в обмен на важнейшие тайны германской секретной службы. В 1947 году Черчилль прославил этого бандита, провозгласил в палате общин, что действия Скорцени в Арденнах были равнозначны военному подвигу. А на союзном суде выступил английский офицер-коммандос, показавший, что и британские коммандос переодевались в форму противника, что и привело к оправданию Скорцени.

В 1948 году он бежал из дармштадтского денацификационного лагеря, опасаясь, что американцы выдадут его правительству одной из стран, где он совершал свои зверства, — например, Чехословакии. Первым убежищем его был американский штат Джорджия, где он обучал американских разведчиков и диверсантов эвакуироваться на самолете без посадки с помощью специальных штанг и трапециевидного троса, захватываемого с самолета специальным крюком. Затем — Франция, Андорра, ФРГ, издание мемуаров в Мюнхене под названием «Секретная команда Скорцени». Потом он всплыл в Италии, где гостил у старого приятеля князя Юнио Валерио Боргезе, во время войны командовавшего итальянскими диверсантами-подводниками. Князь возглавлял тогда неофашистов, вел дело к неудавшемуся путчу 1970 года. Все это время Скорцени играл важную, если не главенствующую роль в создании тайных фашистских организаций, таких, например, как ОДЕССА, ставшей ангелом-хранителем бывших эсэсовцев.

Именно эта организация, не имеющая ничего общего со славным черноморским городом, снабжала Скорцени поддельными документами и визами. Какие только имена не носил этот человек: Мюллер, доктор Вольф, Золяр, Эйбл, Рольф Штайнер, Пабло Лерно, Антонио Скорба! В Испанию он прибыл в 1951 году под именем Роберта Штайнбауэра. Там ему не надо было скрываться. Нацистская колония в Мадриде насчитывала более 16 тысяч фашистских недобитков, включая руководителей СС! Скорцени даже не стеснялся носить в Мадриде свой Рыцарский крест. На особых базах близ Севильи и под Константиной его можно было увидеть в обществе многих видных экс-эсэсовцев — например, рядом с Вальтером Шелленбергом и Леоном Дегреллем. Военный преступник первого калибра Шахт, его тесть, сделал Скорцени представителем монополий ФРГ в Испании. Сам Шахт, бывший президент Рейхсбанка и рейхсминистр Гитлера, член «кружка друзей рейхсфюрера СС», выйдя из концлагеря, куда засадил его фюрер, избежал справедливого возмездия на Нюрнбергском процессе и вскоре снова стал финансово-экономическим тузом, владельцем банкирского дома «Шахт и К°» в Дюссельдорфе. Еще очень мало известно о тайном союзе тестя и зятя, «финансового гения» и «героя СС», награбивших неслыханные богатства.

Проявляя кипучую энергию, Скорцени плел коричневую паутину (недаром одна из его тайных организаций называлась «Паук»). Разъезжая по многим странам мира, он добивался и в конце концов добился спасения Иохена Пайпера от смертной казни, грозя прекратить сотрудничество СС с ЦРУ. Акции Скорцени и ему подобных были так высоки у «агентства» в годы «холодной войны», что даже Черчилль побаивался его — бывший британский премьер знал, что Скорцени располагает фотокопиями секретных писем Черчилля к Муссолини, написанных вплоть до 1944 года, в которых Черчилль неосмотрительно выражал свое восхищение дуче… (Эти письма были сфотографированы людьми Скорцени во время похищения дуче из Гран Сассо.)

В штабе Рейнгарда Гелена в Пулахе, под Мюнхеном, Скорцени возобновил старую связь с новоявленным шефом западногерманской разведки. Там же, в ФРГ, Скорцени приветствовал по выходе из тюрьмы своих незабвенных камерадов по СС — Зеппа

Дитриха, Иохена Пайпера, Феликса Штайнера, Герберта Гилле, Пауля Хауссера, Карла Вольбра. Много раз бывал Скорцени и в Латинской Америке. В Аргентине он, представляя фирму Круппа, встречался с главарем заокеанских нацистов асом Гансом Ульрихом Руделем, с палачами Эйхманом и Менгеле. Чем ниже опускалась температура «холодной войны», тем вольготнее жилось «камерадшафту» — товариществу СС. Позднее подпольная ОДЕССА превратилась в легальную ХИАГ — Федеральный союз солдат бывших войск СС с объединениями во всех землях ФРГ, с полусотней союзов различных корпусов и дивизий СС, включая иностранные формирования, которые бывший командующий Ваффен СС Пауль Хауссер объявил «прообразом НАТО и объединенной Европы».

«Будь Гитлер жив, я был бы рядом с ним!» — нагло вещал Скорцени. Вот он, истинно германский дух, чьим выразителем был Скорцени — творение рейхсминистерства пропаганды доктора Геббельса!

В Лондоне у него был на редкость обширный круг знакомств: от фюрера британских фашистов до мирно поладившего с ним Черчилля. Его прославляло телевидение Биби-си. Вскоре Скорцени учредил нацистский филиал в Ирландии. Плацдарм фашистской паутины в Ирландии, казалось, нимало не беспокоил Черчилля.

Западногерманская юстиция не только закрывала глаза на все «проказы» Скорцени — она восхищалась им. Ведь правосудие находилось в руках таких людей, как Вилли Штегман, — сначала он был прокурором в суде берлинской комендатуры, затем, в 1944 году, старшим советником военного суда при командующем германскими войсками в Бельгии и Северной Франции, а еще позднее — судьей корпуса войск СС!

Мировая печать много писала о связях Скорцени с оасовцами в Алжире и Франции, с генералом Раулем Саланом и командирами французского «Иностранного легиона». Он стоял за организацией взрывов пластиковых бомб и путчами, за бесчинствами «ультра» Жака Сустеля, за попыткой фашистов прийти к власти во Франции, в ФРГ, в Италии, за сожженными 600 000 книг Алжирского университета. Чем дальше шло время, тем активнее сотрудничали люди Скорцени с НАТО. «Дайте мне тысячу человек и полную свободу действий, — хвастал Отто Скорцени в Нюрнберге, — и любой противник потерпит поражение в новой войне». И НАТО, разумеется, не могла отказаться от такого специалиста по диверсионным чудесам. Подвиги самого Скорцени вошли в анналы бундесвера.

Совсем недавно, после мартовского заговора в Португалии, выяснилось, что 67летний бандит еще вовсе не ушел на «заслуженный отдых». Как сообщала португальская пресса, Скорцени стоял и за профашистской «Армией португальского освобождения» (ЭЛП). Установлена связь контрреволюционной ЭЛП с ЦРУ. Легальной крышей ЭЛП была мадридская фирма «Текномотор», принадлежащая престарелому «крестному отцу» всех «пятых колонн» Отто Скорцени. ЭЛП удивительно смахивает на организацию чилийских фашистов «Патриа и либертад» и бразильскую «Команду охотников за коммунистами». Нет, положительно не зря ездил Скорцени столь часто в Южную Америку! События в Португалии сильно беспокоят старого друга каудильо Франко. Ведь сам Франко дышит на ладан, и миллионы испанцев хотели бы последовать португальскому примеру. Все ждут больших перемен. Но Скорцени не желает перемен. Старый охотник за коммунистами держит порох сухим. Провалился один мятеж, значит, надо готовить новый заговор…

Многие годы не переставал я удивляться трогательной дружбе Скорцени — антисемита, участника «Хрустальной ночи», за которую Гитлер наградил этого погромщика «ариизированной виллой», — с его пылкими поклонниками в Израиле. В Тель-Авиве сионистское издательство опубликовало на древнееврейском языке его мемуары «Отто Скорцени — командир бригады». Спрос на них был так велик, что за первым массовым тиражом последовало еще несколько тиражей. В предисловии к этим воспоминаниям эсэсовского палача, с которым мне впервые пришлось встретиться на мосту через реку Снопоть в сентябре 1941 года (взорвав этот мост, мы задержали дивизию СС, рвавшуюся с Отто Скорцени в головном дозоре к Москве), сионист Ари Хашевия умиляется: «Подвиги Отто Скорцени, описанные в книге со слов автора, приобрели всемирную известность как во время второй мировой войны, так и в послевоенное время. Скорцени был немецким д'Артаньяном (?!), борцом, который ненавидит все отжившее, любит приключения, обладает мужеством и уверенностью в победе. Наши отряды особого назначения, подводно-диверсионные группы и воздушно-десантные подразделения пользуются этой книгой как инструкцией».

Думал ли СС-оберштурмфюрер Скорцени, что старость его скрасят щедрые гонорары сионистских издательств! Дитрих, Эйхман, Менгеле, наверное, не раз перевертывались в своих могилах.

На протяжении всех послевоенных лет мировая пресса постоянно писала об этом прохвосте. С одной стороны, за этим вниманием к нему стояла журналистская бдительность: фашизм не пройдет. С другой, невольно раздувалась слава обер-диверсанта фюрера.

В итоге шпион и диверсант получил грандиозную рекламу. О нем, вояке побежденной стороны, написано во много раз больше, чем о замечательных разведчиках-победителях. На Западе только специалисты знают Берзина, Кузнецова, Медведева, Орловского, Зорге, Радо, Заимова. Как журналист, я обязан сделать из этого парадокса все должные выводы…»

«Скоро исполнится тридцать лет после великой нашей Победы «со слезами на глазах».

«Зачем тратить деньги, усилия, нервы на преследование этих старичков — бывших военных преступников? — сказал Кремлеву корреспондент шпрингеровской газеты «Ди Вельт», аккредитованный в Москве. — В самое скорое время вопрос этот решится сам собой, биологически. Гессы и пайперы вымрут, как динозавры».

Но ведь и сегодня живучий бельгийский квислинг Леон Дегрелль, закадычный дружок покойного Скорцени, стоит во главе реваншистского, фашистского «Черного интернационала» и организации «Новый порядок», где тон все еще задают эсэсовцы. Сборища их мало смахивают на геронтологические посиделки, потому что растет из года в год число неонацистов из молодежи. В заместителях у Дегрелля ходит небезызвестный Ральф Герен-Серак, экс-фюрер французского эсэсовского полка «Шарлемань», разбитого дивизией полковника Полосухина на Бородинском поле, бывший капитан ОАС…

Только что узнал о «безвременной» смерти Скорцени. Он прожил 67 лет, этот эсэсовец под номером 29 579. Как и фюрер, он предпочел похороны викинга — его тело сожгли в мадридском крематории. На его сообщниках, присутствовавших на этой запоздалой церемонии, блистали кресты — просто железные и железные с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Они салютовали по-нацистски и кричали «Хайль!».

Еще один дохлый паук не означает, что погибла коричневая паутина. На мой век хватит борьбы с ней.

Ничто с утра не предвещало в тот день начала целой цепи необыкновенных событий, которые потрясли в тот день сначала семью и друзей Поля Кашэ, затем весь городок Везуль и провинцию Франш-Конте, а затем и всю Францию, Бельгию, Италию, взбудоражили всю Европу и все континенты.

В лавку скобяных товаров в Везуле, принадлежащую Полю Кашэ, заглянул иностранного вида господин лет шестидесяти. Слегка прихрамывая, подошел он к прилавку, скользнув небрежным взглядом по выставленным товарам.

— Шесть метров железной проволоки сечением в пять миллиметров, — проговорил он с сильным немецким акцентом. — Запишите мой адрес: деревня Трав, вилла «Бастион», Пайпер.

Шариковая ручка остановилась в руке Поля Кашэ.

— Пайпер! — тихо воскликнул он. — Уж не Иохен ли Пайпер?

Голубые глаза незнакомца метнулись в сторону Поля Кашэ. Ни слова не говоря, он резко повернулся через левое плечо и солдатским шагом вышел из лавки.

Кашэ, выглянув в окно, запомнил номер машины — черного «ситроена».

Закрыв лавку раньше обычного, Кашэ поехал с проволокой в деревню Трав. Какой-то старик объяснил ему, как добраться до виллы «Бастион». О Пайпере он толком ничего не знал. В деревушке все считают его немцем. Большой чудак. Поселился в Трав лет шесть тому назад, неизвестно откуда приехав. Купил лесистый участок земли на берегу реки Сона, отгрохал модерновую каменную виллу. Но вот что странно: обнес ее высокой оградой с двумя рядами колючей проволоки. Живет с семьей — с женой и взрослой дочерью. Говорят, все они немецкого роду-племени, что уже само по себе привлекает к ним внимание. Но они держатся в стороне, в деревушке бывать избегают, ни с кем тут не водят знакомство, никого к себе не приглашают. Почтальон рассказывал, что на участке бегают два огромных волкодава невиданной породы. Гости у боша бывают редко, по виду — его же земляки из фатерланда.

Поль Кашэ не случайно заинтересовался Пайпером. Во время Сопротивления он дрался в партизанском отряде, вступил в компартию, помнит, сколько крови боши пролили в его стране.

Вернувшись домой, он позвонил товарищам. Кто-то сказал:

— Молодец, что запомнил номер машины. Постараемся по машине и вилле проверить полное имя владельца.

Уже на следующий день Полю Кашэ позвонили в лавку:

— Зовут его Иохен Пайпер. Гражданин ФРГ. Прежний адрес: Штутгарт, вилла на Шнелльбахштрассе. Профессию указал — «военный переводчик». Не мог же он написать «военный преступник». Мы тут в федерации решили обратиться к товарищам в «Юманите». Там им в редакции ничего не стоит поднять старые газеты. Говорят, Пайпер был оправдан, но какая наглость у этого эсэсовца и палача поселиться во Франции, да еще в бывшем партизанском районе!

В редакции «Юманите» сразу взялись за дело. Уже через несколько дней один из работников газеты, Пьер Дюран, бывший партизан и участник восстания узников Бухенвальда, позвонил в местную федерацию ФКП в Везуле:

— Ничего себе рыбку вы поймали на крючок! Иохен Пайпер получил вид на жительство у вас в 1970 году. Проверка показала, что этот преступник не только работает на нацистское издательство в Ганновере, но и связан с эсэсовскими организациями ФРГ и Европы.

Вскоре коммунисты организовали в Везуле массовую демонстрацию, какой давно не видел тихий городок. Демонстранты пронесли по главной улице плакаты: «Вон эсэсовского палача Пайпера из Франции!», «Долой ненаказанных гитлеровских преступников!» Шли ветераны Сопротивления, шла молодежь.

Секретарь местной департаментской федерации Анри Вюльен обратился к демонстрантам с гневной речью:

— Сначала они, реакционеры, вздумали реабилитировать маршала Петэна, отменили во Франции официальный праздник победы над Гитлером, а теперь они берут под защиту матерого палача — адъютанта Гиммлера!.. Мы не потерпим происков «ультра»!..

Большинство жителей Везуля дружно подписали петицию правительству, протестующую против такого соседа. Но правительство отмалчивалось. Зато Пайпер раздавал направо и налево нахальные интервью, корча из себя невинную жертву коммунистов:

— Я всего-навсего выполнял долг солдата и не испытываю никакого раскаяния… Я сполна уплатил за все, в чем меня упрекали…

«Франс-саур», «Пари-матч» и другие газеты правого толка охотно предоставили ему свои страницы. Они не вспоминали о его преступлениях в Италии, не говоря уж о злодеяниях на Украине и в Белоруссии.

События стремительно развивались.

В день национального праздника по Франции разнеслись срочные телеграммы из Везуля:

«Таинственное убийство бывшего полковника СС!», «Разгул коммунистического террора в Везуле!»

По радио передали сообщение:

«В ночь на 14 июля сгорела вилла «Бастион». Обнаружен обугленный труп ее владельца Иохена Пайпера…»

Диктор читал новости по парижскому телевидению:

«Полиция убеждена, что убийцы Пайпера скрываются среди жителей деревни Трав. Вся деревня оцеплена, как и сгоревшая вилла. По достоверным данным, полиция, допросив десятки жителей, вот-вот произведет аресты убийц. Уже стало известно, что коммунисты в Везуле отыскали номер телефона Пайпера и подслушивали все его переговоры, включая переговоры с Германией. Общественность возмущена до крайности. Пьер Дюран и Поль Кашэ не подходят к телефону — друзья Пайпера грозят им расправой. В Везуле разбросаны листовки: «Дюран и Кашэ — первые из коммунистов, кого следует прикончить!»

«Кто это был? Пайпер? Но в извлеченной из военных архивов медицинской книжке эсэсовца указано, что он носил на зубе золотую коронку и что у него был перелом ноги. Ни одну из этих достаточно ярких «примет» рентген не обнаружил. Известно далее, что накануне пожара Пайпер отправил свою жену и дочь в Базель. Зачем? На территории виллы было найдено принадлежащее хозяину охотничье ружье и три пустые обоймы. Кто стрелял в кого? И чем объяснить, что между взрывами, которые слышали соседи, но приняли за взрывы праздничных петард, и началом пожара прошло более часа? Почему, наконец, оба сторожевых пса были найдены вдали от «Бастиона»?»

Одно ясно: рано закрывать досье Иохена Пайпера, бывшего командира 1-го полка дивизии СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер», чьи эсэсовцы убили Эрика Худа. Но ведь шеф гестапо Мюллер тоже исчез, оставив после себя кости трех разных скелетов в «своей» могиле. И командир «бригады убийц» СС Оскар Дирлевангер тоже состряпал себе могилку…

Что стоило Пайперу убить человека и оставить его на сгоревшей вилле вместо себя? Да он и глазом не моргнет, совершая очередное убийство! Операция «Мрак и туман» вполне в духе СС. Где он теперь всплывет? В Южной Америке? Или в Швейцарии под чужой фамилией?

Да не в нем одном дело. Многим в мире за последнее время стало казаться, что время растворило зловещие тени прошлого, что военные преступники из СС и гестапо сошли со сцены, умерли естественной смертью. Кое-кто хотел бы забыть, что в конце войны в СС насчитывалось до миллиона членов, и многие из них были еще молоды. Шумиха вокруг дела Пайпера показала: неонацизм жив и опасен. Реваншистские газеты в ФРГ проливают крокодиловы слезы над «трагической кончиной отважного солдата, ставшего жертвой коммунистической кампании». «Франс-суар» предложила даже в День взятия Бастилии приспустить национальные флаги в связи с убийством этого «невиновного» — адъютанта Гиммлера и достойного его ученика. «Ты заплатишь за смерть нашего товарища!» — пишут Полю Кашэ анонимные фашисты.

Сегодня в «Правде» опубликован протест бывших узников концлагеря «Дахау», членов бюро секции «Дахау» Советского комитета ветеранов войны, в котором они пишут: «Намерение установить памятник эсэсовскому палачу в Дахау, рядом с концентрационным лагерем, где были зверски замучены десятки тысяч патриотов, является актом глумления над жертвами фашизма и оскорбления их памяти…

Кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить, говорил Герцен…»

Впервые признали американцы, что в годы второй мировой войны, а точнее, в году 1944-м, отмеченном, к сожалению, не только грандиозными успехами союзных армий на Востоке и Западе, но и американо-английскими сепаратными переговорами с врагом о капитуляции войск вермахта в Италии (контакты Аллена Даллеса в Швейцарии с фельдмаршалом Кессельрингом и СС-обергруппенфюрером Карлом Вольфом), американская и английская контрразведки систематически охотились не только за вражескими секретными кодами и шифрами (операция «Ультра»), но и за кодами и шифрами своего доблестного советского союзника!

Оказалось, что в год Арденнской битвы ФБР по приказу своего шефа Эдгара Дж. Гувера совершило налет с ограблением на контору советской закупочной комиссии в Нью-Йорке, похитив подвернувшуюся под руку секретную документацию. Героем этой операции был тот самый Эдгар Гувер, который нес вину за разгром американского военно-морского флота в Перл-Харборе, потому что он не смог оценить по достоинству за полгода до этого разгрома разведданные, добытые его Дуско Поповым, подданным Югославии, агентом-двойником по кличке Трехколесный.

Можно не сомневаться в том, что Черчилль и Эйзенхауэр прекрасно знали об этих отнюдь не лояльных действиях своих контрразведок против Советского Союза, однако они не постеснялись просить его о самоотверженной помощи, стоившей Красной Армии немало крови.

За тридцать пять послевоенных лет появилась громадная литература, посвященная второй мировой войне вообще и союзническим отношениям в частности. Фальсификаторы истории на Западе приложили огромные усилия к тому, чтобы очернить СССР и его Вооруженные Силы в годы «неизвестной войны» Советского Союза против гитлеровской Германии. Но собственные признания западных историографов показывают — и ярче всего на примерах Арденнской битвы и берлинской гонки — великодушную верность союзническому долгу со стороны СССР и, наоборот, коварство американо-английских руководителей.

Антисоветизм этих руководителей привел к «холодной войне», к расточительной гонке вооружений, к балансированию на грани глобального самоубийства. Кремлев не уставал доказывать, что кровь, пролитая воинами союзных вооруженных сил в годы великой войны, кровь и слезы народов не должны пропасть даром. Только память о них может сделать вторую мировую последней мировой войной.

Потому что, как сказал президент Кеннеди, или мы покончим с войной, или она покончит с нами.

И вот та крестообразная могила под сосной, и камень с именем Эрика, и сосны Буллингенского урочища Арденнского леса, так похожего на Брянский лес и на много других лесов, что довелось повидать ему на своем военном пути.

Сердце резануло еще свежее воспоминание о тропическом лесе во Вьетнаме. А разве ты, Эрик Худ-третий, не мог быть другом моего сына, которого я назвал Петькой в честь тестя, его деда, погибшего с лопатой в руке под Вязьмой? И разве оба они не могли быть друзьями тех великолепных смуглолицых ребят, которых так много было на дорогах освобожденных районов Южного Вьетнама!..

Где-то дробно стучал дятел, а Виктор Кремлев шагнул к сосне и, словно телеграфным ключом, выбил пальцами короткую строчку: ти-ти-ти-та! И снова: ди-ди-ди-да!.. «Мы победили!»

В Мейероде он не стал задерживаться, узнал, что Алоиз умер сразу после войны, а Жан попал под машину какого-то натовского офицера в Брюсселе, куда поехал за покупками. Ева родила шестерых детей, выйдя за соседского парня — сына Жана. Вместо умершего Пауэльса мэром, или бургомистром, деревни стал его сын Вернер. В этой бельгийско-немецко-французской деревне все давно перемешалось, и никто в арденнском пограничье не собирался, как видно, распутывать эту вековую путаницу. В семейных альбомах у них по сей день наклеены фотографии родичей в бельгийской и немецкой форме, а Виктор знал и прекрасных бельгийских партизан из этой деревни.

Долго сидел Виктор Кремлев вечером в маленьком кабачке, глядя из окна на Сен-Вит…

…Эрик Фишер Худ-младший. Родился в Лос-Анджелесе 25 января 1919 года. Взял первое место в выпускном классе 1937 года в военной академии в Вэлли-фордже. Окончил в 1942 году Принстонский университет с отличием, имея пять призов в университетском регби и в легкой атлетике. Особо отличился в игре с Йельским университетом в 1941 году. В качестве студента, проходившего в течение пяти лет военную подготовку в Корпусе подготовки офицеров резерва в 3-й батарее 107-го полка полевой артиллерии Пенсильванской национальной гвардии, был назначен вторым лейтенантом резерва. На действительную службу призван 19 апреля 1943 года. Из училища полевой артиллерии в Форте Силл, Оклахома, в октябре 1943 года был направлен в 589-й батальон полевой артиллерии и через семь месяцев произведен в первые лейтенанты.

Женился на мисс Маргарет Уадсвуорт, из городка Уэйн, Пенсильвания, 26 июля 1941 г. Эрик Худ оставил двоих детей, Памелу и Эрика III.

За героический подвиг посмертно награжден высшим орденом Бельгии — Рыцарским крестом ордена Леопольда I с Золотой пальмой. Военным министерством США награжден посмертно Крестом отличной службы.

Посылаем Вам также пресс-релиз секции печати отдела общественных связей Военного министерства США. Он сообщает о вручении генералом армии Дуайтом М. Эйзенхауэром, начальником штаба армии США, 13 марта 1947 года Креста отличной службы вдове Эрика Худа, в присутствии отца Эрика, бригадного генерала Эрика Фишера Худа, его матери, миссис Эрик Фишер Худ, детей Памелы и Эрика Ф. Худа III. Церемония эта состоялась в кабинете начальника штаба армии США в Пентагоне.

Третий документ — фотография мемориальной доски, установленной в Принстонском университете с перечислением боевых наград первого лейтенанта. Кроме двух упомянутых орденов, он был еще награжден: рыцарским крестом Древнего ордена Белого льва Богемии, крестом Почетного легиона Франции, Серебряной звездой США, Военным крестом Франции с пальмой, Военным крестом Бельгии с пальмой, Бронзовой звездой США, знаком ранения «Пурпурное сердце»…

«Я много думала над Вашим письмом. Как жаль, что мой мальчик Эрик знал так мало о том, как воевал в тылу нацистов плечом к плечу с Вами его отец, настоящий герой, сын Америки! А ведь старый генерал Эрик Худ, отец Вашего друга и моего мужа, считал всегда, что его сын — плохой патриот, не стопроцентный, красно-белый американец. Узнав, что первый лейтенант Эрик Худ погиб в Арденнах, генерал Худ поклялся сделать настоящего патриота из своего внука Эрика-третьего. В феврале 1973 года мы получили извещение о том, что мой сын пропал без вести во Вьетнаме. Это известие убило генерала Худа — он скончался от инфаркта.

Я все думала об уроках той войны и войны во Вьетнаме. И когда мне, матери, прислали кресты и медали сына, я вернула их с гневным письмом министерству.

Вы спрашиваете, есть ли у меня внуки. Да, я уже бабушка, хотя я еще и не старая женщина. Мой внук Эрик-четвертый скоро кончит школу. Памела неплохо устроилась, но что будет с ее сыном?

Что будет с молодой Америкой? Куда она пойдет? Вот о чем я постоянно думаю. Боже, спаси Америку и сбереги весь мир от войны!

Очень жду встречи с Вами — нашим далеким другом…»

Этот день, 5 мая, журналист Кремлев провел в Брюсселе специальным корреспондентом ТАСС. Видел телевизионные передачи из музея гитлеровского лагеря смерти Берген-Бельзен, куда сначала направился президент Рейган. Решение посетить этот музей он принял из-за всемирного скандала, разгоревшегося вокруг его посещения кладбища вермахта и СС в Битбурге. В музее президент видел фотографию Анны Франк, которую эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова» сожгли в Берген-Бельзене. Рейган не упомянул в своих речах о том, что в этом лагере погибли 50 тысяч пленных советских солдат.

Белые и красные цветы на фоне почти черных каменных крестов напоминали всем о цветах гитлеровского флага, под которым воевали и погибли солдаты вермахта и СС.

Сторонники президента пытались доказать, что 49 эсэсовцев, похороненных на кладбище, входили не в дивизию «Мертвая голова», а всего-навсего в панцерно-гренадерскую дивизию СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» — в лейб-гвардию Гитлера, убивавшую тысячи и тысячи советских военнопленных в степях под Херсоном и американских пленных близ арденнского городка Мальмеди. Как будто Дитрих и Пайпер были чем-то лучше командиров «Мертвой головы»!

Рейган пытался оправдать себя тем, что эти эсэсовцы по большей части были 18летними мальчишками, насильно мобилизованными в СС. Они-де тоже жертвы

нацизма. Нет, мистер Рейган, это неправда! Это мальчишки-из гитлерюгенда, из

эсэсовских училищ, обычно они шли в СС добровольно.

«Тайм» писал, ставя точки над i: «Большая часть солдат погибла во время немецкого наступления в декабре 1944 — январе 1945 года, когда потери составили более 100 тысяч немецких и 81 тысячу союзных солдат, из них 77 тысяч американцев. Возраст эсэсовцев — от 17 лет до 30 и старше. Среди них были палачи деревни Орадур-сюр-глан из 2-й дивизии СС, которыми командовал Клаус Барбье. Они убили и сожгли 642 французов, включая 207 детей.

На кладбище присутствовали представители правительства ФРГ во главе с канцлером Гельмутом Колем, который был когда-то пятнадцатилетним солдатом вермахта, делегация 11-тысячного американского гарнизона НАТО в Битбурге. За президентом и канцлером шли 90-летний американский генерал Мэтью Риджуэй и 70-летний генерал Иоганнес Штейнгоф — ас Люфтваффе. При возложении венков ассистировали четверо солдат бундесвера — надежнейшего партнера США в НАТО. Горнист бундесвера сыграл «Был у меня товарищ» — этот мотив всегда звучал на похоронах вермахта от Ла-Манша до Волги. По стойке «смирно» стояли два почетных караула: американский и западногерманский.

Как выяснили дотошные журналисты, союзники по НАТО с 1959 года ежегодно возлагают венки на этом кладбище.

Весь трехкилометровый путь от кладбища до Битбурга был заставлен полицейскими баррикадами. Толпа демонстрантов протестовала против постыдной «церемонии примирения» Рейгана и Риджуэя с эсэсовцами из «Лейб-штандарта Адольф Гитлер». Ведь СС был объявлен преступной организацией на суде народов в Нюрнберге, и под актом об этом стоят подписи американских представителей, уполномоченных кумиром Рейгана — президентом Трумэном.

Жалкий лепет оправдания продолжался в Битбурге. Президент сказал по бумажке: «Этот визит пробудил много эмоций в американском и немецком народах. Открылись старые раны, о чем я очень сожалею… Преступления СС принадлежат к наихудшим в человеческой истории. Но другие воины, похороненные там, были просто солдатами германской армии…»

Просто солдатами были вермахтовцы, разрушавшие советские города, деревни и села, убившие миллионы наших людей.

Ничтоже сумняшеся, Рейган позволил себе заявить, что и сегодня продолжается борьба «между демократией и тоталитаризмом», отнеся нас, советских людей, разумеется, к «империи зла». Рейган назвал себя берлинцем, евреем, афганцем, заключенным Гулага, вьетнамским беженцем — словом, жертвой тоталитаризма. Вот до чего договорился этот президент. Словно не он, а мы возложили цветы на могилы палачей тоталитарного рейха, который вел против нас и против наших союзников тотальную войну. Все поставил он с ног на голову.

Даже журнал «Тайм» назвал эту речь президента неубедительным «упражнением в упрощенческой риторике», признал, что логика его хромала на обе ноги.

А неподалеку, в Кёльне, Бонне и Дюссельдорфе, на родине Генриха Гейне, защитники мира вышли на улицы с плакатами и транспарантами, жгли американский флаг, протестовали против визита президента США.

Даже британский премьер-министр Маргарет Тэтчер выразила согласие с критикой лейбористских членов парламента в адрес битбургского паломника. Французские и канадские руководители отмежевались от него. Обескураженные советники Белого дома начали валить всю вину за битбургское фиаско на канцлера Коля. На что советники Коля огрызнулись: «Белый дом наказал золотарю вывалить весь навоз у нашего черного хода!»

«Тайм» назвала ошибку президента «одной из самых сильных бурь в его политической жизни», которая «серьезно подорвет его популярность». Конгрессмен штата Нью-Йорк Стивен Соларз заявил: «Это самый монументальный промах президента с момента его вступления на пост». Его коллега Тэд Уэйс спрашивал

Рейгана: «Мистер президент! Где ваше чувство истории? Где ваше чувство порядочности?» «Нью-Йорк таймс» писала, что «нельзя смешивать жертв и палачей нацизма».

Волей-неволей американские обозреватели вынуждены были прийти к выводу, что «Рейган поразительно наивен по части истории».

Кремлева не так волновало невежество президента, как его упрямство и своеволие, черты столь опасные у президента — верховного главнокомандующего — при нынешних отношениях. Он съездил на могилу Эрика, возложил цветы, на обратной дороге снова в который раз глубоко задумался над уроками Арденнской битвы.

…На днях Маргарет Худ, вдова Эрика-второго и мать Эрика-третьего, прислала ему книгу генерал-лейтенанта Джеймса И. Гэйвина «На Берлин», недавно вышедшую в Нью-Йорке.

В этой книге генерал пытается доказать, что вполне бы мог взять Берлин во главе воздушного десанта, что этот план сорвала нерешительность американских лидеров и генералов, связанных ялтинскими соглашениями по размежеванию зон оккупации в Германии, что надо было наперекор всему взять Берлин, это коренным образом изменило бы европейскую историю и политическую географию в пользу Соединенных Штатов Америки. «Надо было проявлять, — пишет генерал, — больше решительности, агрессивности и воли к победе». Словом, гром победы раздавайся! И такие генералы и офицеры задают сейчас тон в Пентагоне и в НАТО. Верю, что Эрик Худ не был бы сейчас «ястребом», помнил бы, что генералы-арденнцы Максуэл Тэйлор и Пол Харкинс ушли в отставку не героями, а битыми полководцами обреченной на поражение «грязной» войны во Вьетнаме. Пишет русскому другу вдова Эрика Худа: «Все люди доброй воли выступают сейчас за мир между нашими великими державами… От них зависит судьба человечества…» Рейкьявик вселил в нас великую надежду на прочный мир. Договоренность об уничтожении ядерных ракет средней и меньшей дальности в Европе укрепила эту надежду.