Недалеко от Невы-реки, где подходил к ней просёлок от Ямы-города, за Мгою, в Водской пятине, в половине XVI века стояло усадище Раково, принадлежавшее зажиточному, по слухам, дворянину Нечаю Коптеву по прозванию Горихвост-Щука. Усадище это, выглядывавшее из-за леска, казалось чуть не городом со стороны дороги. Оно обставлено было целым лабиринтом изб, связей, клетей, клетушек, чуланов, амбаров, напогребиц, мыленок и приспешен. Издали казалось всё сооружено на славу, а вблизи представлялась странная смесь ветхого, сгнившего, чуть державшегося строеньишка рядом с небольшим количеством построек из новых чистеньких брёвен. Совмещение почти несовместимого обдало бы новое лицо любопытного созерцателя — если б такой нашёлся — на первый взгляд тяжёлым ощущением, бросая ум в море загадок: как тут разобрать, по этому сброду, каков хозяин — скряга или самохвал ни с чем, загребала чужого или расточитель? Вопросы эти так и оставались бы открытыми, даже для знавших хорошо владельца усадища. Да, вероятно, и сам Коптев не ответил бы самому себе: что он за человек? Вечно, бедняжка, в заботах, по горло в хлопотах, суётся разом в двадцать мест: здесь перевозку срочную примет в немецкую сторону, там подряд перехватит у заправского торговца, сам же затянет, не зная, как оборудовать новое дело; в другом месте лес сторгует, да тянет-тянет продавца и потом сведёт его с третьим либо с четвёртым покупателем, сумея и задаток воротить свой, и стянуть ещё что-нибудь с торговца да отступного, на свой пай, с покупателя. Усадище же его на торной дороге к Ореховцу, где со свейскими людьми торг идёт отменный и нажива есть для местных помещиков — кулаков заведомых, разыгрывавших роли заправских биржевых маклеров нашего времени. Нечай был между ними из первых вожаков и, по словам его, успевал на обухе рожь смолотить как пить дать. Но, слушая такие его рассказы, приятели переглядывались друг с другом да хихикали в рукавицу. Знали они, что Нечаю все его затейки только наполовину удавались из-за излишней спешки, причём вечно что-нибудь не клеилось и лопалось. Тем не менее ловкость и изворотливость, как мы заметили, помогали торопкому дельцу каждый раз выпутываться из затруднений, в момент самого положительного запутыванья их в петлю сердечному. Беда на носу призывала в дело все средства почти гениальных способностей этого хлопотуна, и он ускользал из западни, к явной досаде соперников, делам которых чинил неудобства своим мгновенным подвертываньем и захватом, казалось, уже слаженного торга.

Жалобниц и исковых на Нечая подавалось новгородским воеводам видимо-невидимо, хотя большая часть претензий оканчивалась ничем или мировою. В глазах дьяков воеводских Горихвост не казался сутягою, а малоразумным якобы и неосторожным ради своей пользы. Прикидываться же он умел угнетённой невинностью и точить слёзы из глаз был мастер; при случае, для вящей силы красноречия, чаще других раскошеливаясь и умасливая «великих благодетелей», дельцов приказных светленькими новгородками. Дни рождений и тезоименитств нужных людей он, при всей кажущейся безалаберности, крепко помнил, являясь первым к заднему крыльцу с памяткою, в виде связки или узелка какого-нибудь лакомства, либо с более ценными приносами, смотря по человечку и по случаю предстоящей в этом человечке нужды в содействии. Такая манера заручаться помощью властей в XVI веке показывала в Нечае верный взгляд и нюх. Власти ведь — всё для простых людей, особенно в пятинах. Тогда как личность человека неизвестного в новгородском приказе, для орудовавших делами за воеводу, в отчине Святой Софии ничего не стоила; попасть в кандалы аль в кутузку, при первой жалобе, задолго до разбирательства, было явлением здесь обыденным. Недаром Горихвост прозывался и Щукой, оправдывая буквальным применением к своей личности реченье пословицы: «Затем в море щука, чтоб карась не дремал». Дремлющими карасями для Нечая были крестьяне да своеземцы мелкопоместные, шедшие на удочку его вкрадчивой медоточивой речи, благодаря которой устраивал он сделку с новым человеком в несколько минут. Успевал расспросить на дороге, при встрече: что везёт, куда и много ли; да тут же, засыпав целыми потоками самых обольстительных обещаний, — сговорит встреченного везти к себе на двор товар и подождать малую толику. Со двора же Нечая Севастьяныча бедняку никак не приходилось выбраться иначе как порожняком, а расплаты ждать, если таковая когда-нибудь наступала... так долго, как можно было только оттягивать, бессовестно смеясь в глаза простаку. Все в околотке хорошо знали широкие ворота усадища и не ездили даже мимо, боясь встретиться с ласковым владельцем на дороге с поклажей. Мужички даже простосердечно признавались: «Ведь Нечай Севастьянович славно обойдёт тебя, коли навстречь попадёшься... хоша всех святых причитай... жмурься как от нечистой силы, а уж не видать тебе своего возика, как ушей своих, а в мошне алтынов».

Но вот пожаловали гости к Щуке-Горихвосту — и гости нельзя сказать, чтобы обычные. Гости эти почтенные, нарядные, которым подают даже угощенье. Говорится, гости нарядные, принимая в соображение местные порядки Лужской половины помещиков Водской пятины, где попросту, в разъездах у себя по деревням, дворяне езжали зимой — не как теперь, а в белой сермяге, в кафтанах эстских, опушённых крашениной, да в бараньих высоких шапках с затыльниками. А теперь, подъехавшие с бубенцами на четырёх тройках, гости были в новых хребтовых лисьих шубах, в лазоревых однорядках лундского сукна да в кафтанах, отливавших черленью; кони и сани были праздничные, шлея передней тройки — с серебряной насечкой на новых ремешках. Под дугами, испестрёнными золотом и яркими красками, болтались, издавая приятный серебристый звон, торжковские колокольчики. На первой тройке ехали двое мужчин: пожилой и молодой — рослый молодец, пригожий и румяный как маков цвет. На нём был охабень, заморским сукном крытый, а из-под охабня выглядывал кафтан, тоже тонкого сукна, с пуговицами серебряными, гладкими. На шёлковых кудрях ухарски надвинута была шапочка на душках лисьих. Подпоясан молодец был красным платком сверх опояски, за которою, кроме мошны, заткнут был угорский нож. Пожилой мужчина, худощавый, рябоватый и с виду суровый, носил тёмно-зелёный кафтан под шубою, а в правом ухе, наискось просеченном, у него вдета серьга с рубином. Этому признаку достатка и любви к роскоши соответствовало и обилие золотых перстней на руках; перстни у приезжего гостя почти все были с жуковинами[1], которые заменяли печати. Это давало право заключать о владельце их опять как о деловом человеке, ведшем, скорее всего, значительные торги в разных местах. Действуя через сидельцев, разумеется, торговые люди по возможности часто осведомлялись о количестве прихода в денежных ящиках своих лавок — и каждый раз, проверив и пересчитав казну, печатали выручку своей печатью, всегда возя её в виде жуковины на пальце. Такой несомненный признак торговых людей, как обилие жуковин, действительно разом открывал делового откупщика, каким подлинно и оказывался Захар Амплеевич Осорьин, за постоянно выгодное ведение своих торговых дел прозванный Удачею. Молодой человек, ехавший с ним в одних санях, был сын его Гаврила, по дню рожденья названный Субботой; теперь завидный жених. Два лета уже отбыл он на службе великому государю на Низовье. Женщина, с ними вместе сидевшая, была сваха. А на других парадных санях ехали родные дяди Субботы, братья да шурья Захара Удачи. Приехали они к Горихвосту свататься.

Весь дом Коптевых уж с ночи на ногах; всего наготовлено вдоволь, как и следует, к рукобитью дочери уже засватанной.

С Удачею Нечай живут не один десяток годков в любви и согласии. Удаче поверяет Нечай свои подчас и крепко затруднительные обстоятельства, находя посильное содействие и помощь не одними советами, а, если требовалось, и казною царской. Удача держал на откупе винные торжки да выставки во всём Спасском присуде, внося в казну великого государя восемьдесят четыре рубля двадцать алтын полтретья деньги новгородским счётом. Отвагой своих операций умный Удача бесконечно превосходил кулака Нечая, хотя ради барышка и сам пускался во все тяжкие, действуя сперва одной уловкой с другом своим в вопросе о привлечении властей. Но кого не ослепляет мзда? Неудивительно, что с развитием оборотов и Удача возмечтал о себе больше, чем ему, мелкой сошке, полагалось. Из прежнего угодника Удача — в тех случаях, когда вины за собою не чуял, — стал огрызком со счётчиками. Да засылать начал грамотки к воеводе с благовременным донесением о количестве вымогаемого дьяками с него, Удачи, собственно на свой пай, а не в мошну воеводскую. Мог ли подобный образ действий двоедушника нравиться, до кого касался он, в приказной либо в счётной избе? Как не понять, что из такого благовременного извета произойти должно со стороны воеводы? Позовёт к себе его милость дьяка Истомку либо Казарина — кому перепало не в очередь — да потребует с походцем непринадлежащий кус: знай, значит, сверчок свой шесток!.. Точат, бывало, сердечные, зубы на мошенника Удачу. Клятву дают подстеречь его, душесмутника, сосуд дьявольский, Искариота... а ничего не поделаешь: увёртлив ворог! Не насчитаешь на него ни алтына — сам горазд костями брякать: за год знает, когда и где вносить. Целый десяток дьяков и подьячих сам плутням выучит! Да и зубаст к тому же... совсем не в пример щедрому Нечаю, правда, блудливому, как кошка, да зато не больше зайца и храброму. Прикрикни на него подьячий, он уж и лезет за голенище. Не то чтобы дьяку, его милости перечить! Недаром говорит пословица: ласково телятко две матки сосёт. Дела приветливого Нечая Севастьяныча ползут теперь без сучка без задоринки, и его усадьбе суждено вскорости совсем преобразиться. Труха, почитай, последнюю зиму торчит. Лес возить новый станут на тесовый терем да на три повалуши с сенями; на мыленку новую сруб куплен, и тын уж обточен, никак, с осени. Челядь вся принаряжена, а уж о хозяйке да об дочерях и молвить нечего. Глашенька, меньшуха, в невесты Субботе Осорьину тогда ещё посулена, как Удача был единственной подпорой шестодела Горихвостова. Может, тысячу раз заговаривал Нечай с Осорьиным об этом самом деле, покуда он наконец дал себя уломать на породненье с Коптевским родом. И то сказать, семья Осорьиных богата была людьми видными, столбовыми, не вдруг способными и глянуть приветливо на колоброда Нечая, мужика негорделивого, похожего к тому же на суму перемётную, в которой, словно как и в голове у этого Щуки, семь пятниц на неделе. Трудно было Нечаю Севастьянычу уломать упрямого медведя Удачу, тогда ему нужного человека; но после того утекло много воды. А детки, Глашенька да Суббота, растут вместе, величаются женихом да невестой. Жена Удачина, Прасковья Пантелевна — не к ночи, ко дню будь помянута, — не могла надохнуться на эту пару ребяток: всё Глашеньку дочкой называла. Да вот скончалась преждевременно — сердечную по весне кони в полынью завезли; хоша и вытащили спешно живую, да захирела баба с того дня и Богу душеньку отдала в то же лето. Как умирала, так всё одно мужу наказывала: окрутить Глашеньку поскорее с Субботой, чтобы меньше убивался сынишка по матери. Удача дал слово жене — и сдержал его. Теперь заявил он Нечаю за неделю, что приедет в понедельник дело доброе совершить — по рукам ударить с ним.

Вот этот понедельник и наступил сегодня. Удача с сыном и родными заехали попировать к старому другу, приготовившемуся как следует и стол нарядившему совсем в порядке. Только сам-то друг и сват с чего-то оказывается словно не в себе, так что трудно узнать Нечая в этом озабоченном думце, то и дело почёсывающем жирный загривок, поводя из стороны в сторону длинным усом, начинающим седеть. Обычно благообразная фигура сытенькою и чистенького Нечая Севастьяныча на этот раз была на себя непохожа, уже потому одному, что он потерял обычную словоохотливость и стал не в меру сдержанным, к удивлению даже жены — Февроньи Минаевны, знавшей супруга, надо полагать, лучше всех.

И к чему бы, казалось, не в себе быть теперь Нечаю Севастьянычу, как дошло до исполненья одного из самых задушевных его желаний: видеть в лице дочери соединение его семьи с единственным сыном его друга и пособника, Удачи Амплеевича Осорьина?

Да и у хозяюшки Нечая Севастьяныча всё как-то не клеилось в этот день. Перелечу сготовила сама — мастерица первая по этой части, как всем было известно, Февронья Минаевна, — посадила в печь, да дура Хаврошка, видно, жару напустила разом, раскололась перепеча, стыдно людям показать: скажут — невеста краденая! Курей верченых обжарила преотменно — с вертела снимать стали, обчемь грохнули, в песок... Романею принялись разливать кран из рук у ключника выпал — вино пролилось. Поторопилась сама хозяйка обрядиться, только хвать за сором ку — колокольцы залились на дворе... приехали гости значит, выходить нужно навстречу хозяйке. Она, сердечная, ну хватать на себя сарафан да душегрею... Бежит, подёргивает её по лестнице, а навстречу мамка — глянула, крикну ла не в себе: «Матушка государыня, у тебя душегрея наволочена наизнанку...»

И всё-то выходило так несуразно да неладно.

Пооправилась хозяйка. Выступила на крыльцо. Глядь хозяин куда-то запропастился: нашёл, вишь, время часом скатать на Назью, на починок. Другого часу не нашёл?.. И должна, бедняжка, как вдовица, одна Февронья Минаевна гостей-мужчин в светлицу вести да речь заводить: как спали ночевали? Бабье ли дело это у мужиков спрашивать? Ладно, что свашка подоспела. Вдова на все руки, ещё из молодых, а уж бой-баба!

Помощь Меланьи Тимофеевны оказалась вполне под порой для хозяйки, не привыкшей объясняться при всём мире — при народе; а тут были люди, в первый раз ею виденные. Удача же с сыном хоть и свои почти — да с некоторою времени Нечай хозяйке своей запрещал со своим старинным другом без себя видеться — должно быть, взбалмошному примерещилась какая ни есть беспорядочность и нелепость. Вот Февронья Минаевна махнула рукой и решилась помалкивать да приглядывать: не выйдет ли чего наружу от сурового Удачи? Вдовец ещё в поре, да зверем глядит, и как тут разобрать: заправду хмурится али гнев скрывает, что не удаётся так повернуть дело, как хочется ему? Февронья Минаевна сама знала между тем, что ей не Бог весть какая старость: тридцать четыре только стукнуло на Владимирскую летнюю, а слыла она между знакомыми за красавицу. Дочка-то Глашенька совсем в мать уродилась: лицо круглое, белое, с ярким румянцем; грудь высокая, стан самый обольстительный, глаза искры мечут из-под длинных ресниц; руки наливные, а коса... коса до полу, что твой шёлк шемаханский, гвоздичного цвета.

Как, с какой красотой, растя да видясь каждый день, не заразить было сердца навечно такому горячему парню, как Суббота Осорьин? Немало было слёз и у Февроньи Минаевны (любившей Субботу как своего уже), когда его в новики поставили да справили с доезжачим, с Архипом Ястребом, на Коломну по третье лето. Глашенька разнемоглась, сердечная, да и сама Февронья выла голосом. Удачи дома не было, а потому Суббота отъезжал на службу царскую от Коптевых. Зато уж как воротился после Покрова, так целую неделю из Ракова домой и глаз не показывал: всё названая мать да наречённая не могли наглядеться на красавчика. За ним один только порок: вывести его можно из себя очень скоро — стоит только поперёк говорить начать. Тут тебе Суббота, неукротимый как аргамак степной, не только зубы покажет, но готов в гневе растерзать человека, успевшего довести его до такого состояния. Отец его — другого склада: отомстит, пожалуй, сторицей, но сумеет сдержать пыл, когда нужно, и ласково ещё обойтись с ворогом, пока не успел ему петлю затянуть. «И тогда ещё успею натешиться», — решал он, готовясь к верному мщению целые годы! Может, и Суббота, когда поживёт подольше, дойдёт до батькиного сдерживанья, а теперь так и самому Нечаю Севастьянычу готов ус поокоротить, если бы вздумал тот — хоть бы и у себя в терему — насмеяться или не путно чем упрекнуть пылкого наречённого зятя.

Вот хоть и нонеча: и отец и сын Осорьины, стоя с хозяйкой на лестнице перед теремом, готовы бы были, чего доброго, осведомиться: своя, родная, али накладная бородка у Нечая Севастьяныча? Ведь по его милости они в такой важный день словно с левой ноги встали и не вовремя пожаловали положить конец сочетанью, давно решённому.

Маланья Тимофевна, зорким взглядом свашьим подметив затруднительность хозяйки в обычной роли при приёме дорогих гостей, разом положила предел затрудненьям, грозившим только усложняться с каждой минутой.

   — Милостивые бояре, нас, баб, не корите, что перед теремом стоите. Хозяйка, видите, молодая, без мужа словно чужая... рот открыть не смеет али за скобку взяться робеет, затем что к доброму делу всё рано наряжено, да она, вишь, сожителем не приважена вас, мужи честные, привечать и перед порогом встречать. Я так, бояре, баба бывалая и смолоду не бывала такая вялая: не обессудьте же, в избу ступайте да хозяйку не осуждайте. Я за неё всё по чину отправлю и то-то вас, родных, позабавлю! Спросить было тебя, дорогой мой боярин Удача, спал ты ладно ли, встал, верно, не плача? У хозяюшки пальчиков не целовал, затем что, понятно, и во сне её не видал. Давно, друже, вдовствуешь да постишься. Погоди малость... исправно здесь угостишься! А как домой поедем с тобой парочкой, чего доброго, не быть бы нам бараном да ярочкой...

Раздался общий смех на балагурство находчивой свахи, успевшей незаметно растворить дверь в повалушу и бегом переступить через порог.

   — Теперь, честные бояре, я уже совсем в ударе... Хозяйке место не уступлю, а с Нечая Севастьяныча за верную службу с лихвой слуплю... Прошу на богов креститься да по чинам садиться.

И, подхватив под руку Удачу с сыном, скороговорка Меланья так ловко их поставила, что они невольно стали креститься, а, покуда крестились, сваха схватила подносик со стола, покрытый ширинкою, как следует, всунула его в руки хозяйке и на ухо ей проговорила:

   — Держи да кланяйся, за мной иди... Я наливать буду.

Так и поправилось дело.

Повалуша была в три окна, по времени нарядно убрана: лавки покрыты новым суконным полавочником, стены завешаны коврами да новинами, вперемежку. В большом углу стол ломился под тяжестью наваренного и напряжённого. Посерёдке стояла покрытая ширинкой перепеча да солонка перед ней. Только садись за стол да угощайся! Гости разместились по лавкам — и поправившаяся хозяйка, подходя к каждому, спрашивала о здоровье и просила откушать романеи, ловко наливаемой свахой... У Февроньи отлегло от сердца.

Вот подъехал и хозяин. Извинился как-то не путно.

Никак, ещё сквозь зубы процедил: «Что рано пожаловали?» Вот какой грех!

За стол сели. Едят да пьют, а речь не клеится что-то. Удача не раз взглядывал на друга сердечного. Подали курники. Удача и говорит хозяину:

   — Выводи-ка свою цыплятницу, пора нашему куру и погоготать с невестой... Суббота, почитай что, все глаза проглядел: куда ухоронили вы Глашеньку?

   — Убирается ещё... — процедил нехотя Нечай, не взглянув на будущего зятя и как-то боязливо.

Этого Удача не приметил, а Суббота невольно кинул глаза на запертую дверь из светлицы в повалушу и далее, на жилую половину дома Коптевых, где ещё накануне, прощаясь с Глашенькой, он уговорил её выйти на беседу до обеда и сесть с ним рядом.

Слова будущего тестя отозвались на сердце у горячего Субботы каким-то нехорошим предчувствием.

Он старался не поддаваться этому навязчивому, томительному ощущению, но какая-то сила неприятно теснила грудь, всё плотнее и больнее сжимая как бы в тисках молодое сердце жениха. Влюблён он был в свою суженую давно уже. Только не давали они оба себе отчёта во взаимных чувствах. Желание быть вместе, так естественное в людях, вместе выросших, и объясняемое привычкой, было на самом деле пламенной любовью, всю силу которой понял теперь Суббота, в первый раз в жизни вынужденный не видеть Глашеньку. Уже не один час сидит он в терему и путается в догадках: для чего так долго тянуть эту канитель обычной чинности?

«Сколько, однако, ни тяни, а всё же невесту должны в рукобитье ввести, даже незнакомого жениха потчевать, как ударят по рукам. Надо хоть батьку поторопить, коли здешние мешкают».

И он стал шептать отцу на ухо, должно быть, горячую отповедь за медлительность.

Удача встал и, покрыв полою кафтана правую руку, обратился к хозяину с односложным предложением: «Пора!»

   — К чему спешить!.. — отрезал Нечай, озадачив уже вконец следивших за его сегодняшним поведением всех Осорьиных, переглянувшихся довольно недвусмысленно друг с другом.

Медленно и как-то неохотно все поднялись с мест своих, кроме хозяина, как будто ни в чём не бывало кушавшего курник.

Удача раскрыл рот, начиная приходить уже в гнев на выходящие из ряда шуток, как он думал, обидные странности хозяина, не заподозревая его, впрочем, ни в каком особенном умысле, как в терем вбежал испуганный приказчик Осорьиных и на ухо сказал несколько слов мгновенно побледневшему своему старому господину.

   — Я должен домой ехать сейчас, — сказал Удача громко Нечаю. — Управлюсь — приеду... — прибавил он как-то неуверенно.

С невозмутимым хладнокровием Нечай ответил:

— Как знаешь!

Гости медленно опустились на скамьи, когда, ни с кем не простясь, вышел Удача из терема.

Хозяин посидел несколько времени помалкивая, да потом, вдруг обратясь к жениху, молвил ему с каким-то особенным выражением в голосе — не то дурно скрываемого злорадства, не то язвительной, далеко и болезненно хватающей насмешки:

   — А тебе, Суббота Удачич, что, бишь, я смолол... Захарыч, батька не наказывал себя догонять?

   — Ты слышал сам, Нечай Севастьяныч, что отец просил и наших дорогих гостей обождать здесь... затем что и сам воротиться хотел...

   — Это, голубчик, не в его теперь воле... Смекаю я, чево для его милость потребовали. Коли хошь, я тебе на ушко поворожу...

Субботу передёрнуло словно. Неуверенно и с такой робостью, какой ни разу ещё за жизнь свою не испытывал, он подсел к Нечаю. Сердце его сильно забилось при первых же зловещих словах хитрого кулака, старавшегося произносить так, что все от слова до слова могли слышать в комнате.

   — Батюшку твоего потребовал недельщик[2], чтобы отобрать у вас усадьбу и поместье на великого государя за неявку на срок к походу с князем Мстиславским да... за умедленье взносов... на вторую треть сего семь тысяч шестьдесят шестого лета, оброчного, корчемного и прочиих...

   — Это самое, батюшка, кто те сбрендил так непорядочно? — вспылил Суббота, взбешённый слухами, как он думал, неосновательными, пущенными ворогами.

   — Чего брендить... самая истина! — возвысив голос, отозвался Нечай обиженным тоном. — Для нас всё едино, хоша и тебя горяченького скрутят, тверди зады на досуге да знай, паря, только поворачивайся на правеже... А ни батьке, ни твоей милости этой дорожки, паря, не отбыть... как пить дать.

Два брата жены Удачиной, Молчановы, приехавшие в сватах, молча вышли из терема, вскочили на коней и помчались к усадьбе Осорьина.

   — Чтобы этому Нечайке ни дна ни покрышки не было! — произнёс старший из братьев, выезжая за широкие ворота Раковской усадьбы. — Смекаю я, что он это со своими клевретами приготовил, за добро да за хлеб-соль, нашему Удаче. Говорил ему не раз: не выводи из петли змею такую, как Горихвост проклятый... Вот и сбылись, на беду, мои искренние слова. Затеял ещё в род наш вводить эту язву? Жаль Субботу да Глашу... Нечаишко, говорю тебе, всю каверзу эту устроил, вот те Бог, он, чтобы отпятиться от Удачи.

   — Да я всё не понимаю, братец, больно ты хитёр-мудрён стал... Кому, скажи на милость, больше надобности: Удаче ли — в Нечае или Нечаю — в нашем зяте?

   — Оно так-то так... да чёрт влезет в бессовестного кулака!.. Может, у него расчёт-то переменился... разбогател сам, может... так и пятиться пора. А что его рук дело вся эта заминка сегодняшняя, так рассуди да припомни всё по порядку... как и что с нами проделали Нечай с хозяйкой?..

Ездоки, уже своротив с большой дороги, пересекали наискось лужайку, занесённую неглубоко снегом, свеваемым на дно овражка. Лепясь к нему, за изгибом, в ложбине, приютилось Дятлово, где жил своею оседлостью Удача Осорьин как вдовец, не прибавлявший к своему дому покуда никаких пристроек, живя на другом конце посёлка дворов в двадцать, не больше. Обыватели были народ смышлёный: больше — возчики. Дома не бывали по целым летам, оттого избёнки у них и не отличались исправностью.

Переезд был отсюда недолог, и спустя минут двадцать Молчановы доехали до околицы, где совершенно неожиданно для них ворота оказались притворенными. Уже на стук их выскочили из-за ворот двое поставленных на сторожку понятых и спросили, чего им нужно.

   — Мы к хозяину едем, к Удаче Амплеичу Осорьину.

   — Таперя-ста ему хозяйствовать здесь не придётся, затемотка, что его милость губной староста, Емельян Архипыч Змеев, с недельщиком Данилой Микуличем отставили Удачу Осорьина ото всякого добра да корысти, со отписки, слышь, с новгородского приказу... Собрали, вишь, мир и читают теперя отказ от послушанья Удаче мирских хозяев... Вы недельщиковы, што ль?

   — Недельщиковы... коли на то пошло; пустите же, братцы...

Околицу отворили — и они въехали в посёлок, где перед помещиковым домом толпилось в полном сборе мужское население.

Недельщик речисто, в третий раз, читал воеводский, приказ во исполнение наказа из Москвы, с новгородской чети.

Удача Осорьин стоял на крылечке, совершенно убитый горем, и боязливым взглядом обводил толпу, сперва безучастную, а теперь уже начинавшую волноваться, не обращая большого внимания на губного старосту и недельщика. Для хозяев посёлка строгий Удача был помещиком не из снисходительных — и разрешение от повиновения ему в первую же минуту дало простор вспышкам неудовольствия, накопившегося на сердце.

   — Экой вор! А ещё как важничал... А великому государю оброку вносить, так нетути!.. — крикнул ни с того ни с сего один парень с покрасневшими веками, одутловатым, медно-жёлтым лицом и редкою рыжею бородкою.

   — Молчи, Оська, тебя не прошают горланить! — останавливал его седенький старичок, дед по матери молодого озорника. — Може, новый помещик и тяжель ещё гнуть станет... К этому притерпелися... Отходчив и толковит, правду бают, Удача Амплеич... Дай Бог ему здоровья!..

   — Вам, мироедам, вороги наши — не вороги, видно! — отозвались два-три неодобрительных голоса на слова старичка, только махнувшего на них рукою безгневно.

   — Эка мразь, прости Господи, согрешение, заворошились... Всяких мы порядков навидалися и знаем, что бражникам, как вы, озорники, нигде спуску не дают... — покрыл старичок внушительно, указав на губного и на недельщика, окончившего чтение.

Хозяева сняли шапки и поклонились этим представителям власти, вступающим непосредственно в управление посёлком.

   — Клади теперя, Данилушка, печати, да засветло и доберёмся на ночлег к Нечаю Севастьяновичу, — скомандовал губной бравому недельщику.

Эта личность будет играть видную роль в нашем рассказе, потому мы и остановим на ней внимание читателей.

Данила прослужил десять лет в нарядах дворянских и два раза бывал окладчиком при верстании государевым жалованьем по Деревской и Водской пятинам. Сам он владел тридцатью четьми (четвертями) в поле и был покуда холост, содержа мать-старушку и заботясь о выдаче замуж четырёх сестёр-подростков. За прямоту и уменье устраивать дела к общему удовольствию и ни для кого не обидно дворяне и земцы Лужской половины выбрали его с весеннего Юрьева дня на трёхлетний срок в недельщики с круговою порукой за него всеми своими животами. Сделали же они это далеко не обычное дело затем, что иначе не утвердили бы Данилу. В Новагороде уже наметили было для управы недель своего человечка, племянничка губного старосты Змеева, — да невыборной малограмотным оказался и не представлял достаточного ручательства, что будет лучше дяди — меньше служившего миру, чем приказным, за то его и поддерживавшим. Определение Бортенева в недельщики именно к Змееву было в Новагороде тоже сделано не без расчёта. Змеев мог по злобе скорее и надёжнее изловить упущение земского выборного. Но они не знали, каков этот человек, Данила Микулыч.

Полагали в нём необычность в обращении с письменным делом да с судебником, а он озадачил с первого же раза своего ловителя Змеева, заставив его самого поправлять невольный недосмотр такой мелкой формальности, которая и в голову не могла прийти даже хорошему дельцу. Данила оказался начётчиком, лучше Псалтыря знавшим буквальный смысл всех статей Судебника, да к тому же, при здравом уме, разрешавшим верно, по существу неясности в тексте лучше любого приказного, зубы съевшего на наказах и отписках. Вышло, стало быть, с выбором Данилы, что не ему опасен был губной, а он был бельмом на глазу у губного старосты, начинавшего питать к недельщику одно невольное уважение, как к человеку опытному и даже опасному в случае разлада. Поэтому Змеев принял за правило лучше уступать Даниле, чем перечить: упрям он и уж если что задумает сделать — то и сделает. А сделать всякому готов он был всевозможное, допускавшееся уставом. Для прибегавших к его заступе — а на неё всякий мог рас» читывать, кто имел нужду в содействии недельщика. — Данила Микулыч был самый приветливый и покладный человек, никогда не запугивавший напускною важностью. Выражение лица его, обыкновенно бледного, положим, было серьёзно, только он умел умерять её выражением искреннего расположения, сообщавшего правильным чертам недельщика особенную приятность, составляя полную противоположность с гневным лицом губного старосты, кропотливого, придирчивого, сребролюбивого и плутоватого. Даже в одежде эти два соперника, стоявшие на одной дороге, представляли разницу не меньшую, чем в наружности и привычках. Приземистый Змеев одевался бедно и даже грязно, как скупец. Не особенно богатый и совсем не падкий на посулы Данила по костюму представлялся чуть не воеводой.

Подошёл Удача и стал просить оставить без печатанья избу его до возвращенья из Новагорода. Туда собрался отвезти деньги устранённый сборщик. Губной замотал головой и топнул ногой на остановившегося, прислушивавшегося недельщика.

Ясно было, что губной староста понимал, как со взносом денег должна измениться сущность дела, приготовленного ворогами назло Удаче, из желанья сделать ему неприятности, которым подвергал он приказный люд в случае вымогательств, ничего не давая больше условленного и положенного. Не будь этой подготовки, близкой и самому ему к сердцу, губной староста не встретил бы препятствия к выполнению просьбы Осорьина, но теперь на все его разумные предложения он отвечал односложно и сухо:

   — Наше дело выполнять, что писано!

Данила Микулыч Бортенев, недельщик, хотя и не старший в порядке служебной постепенности, казалось, нисколько не разделял упорства губного старосты. Он счёл нужным возразить на придирки, удручавшие участь человека, подвергшегося каре взыскания. Сам же тихо, но решительно сказал Осорьину:

   — Два дня даю тебе, Удача Амплеич... не воротишься в третий — не прогневись... Поезжай, Емельян Архипыч, к Нечаю... Я здесь покуль пересчитаю... дня два на поверку хватит и... с лишечком.

   — Да ты попрежь печатай знай... Поверка после... Удачу выпускать с добром не след... пропадёт... с кого взыск? С кого?! — мгновенно вспыхнув и уже не владея собой, крикнул губной на недельщика. — Я отвечаю... не ты!

   — Ответчик я в своём деле... не серчай напрасно, — отвечал спокойно сдержанный Данила. — С посёлка не съеду до приложенья печатей... не заботься... в петлю не полезу, в угодность кому бы ни было... И государевой казне ущербу не будет, окромя прибытка...

Злой старик губной побагровел от бешенства, но понял, что возражать на это нечего: хозяин — недельщик, а он сам только, теша свою ненависть, поехал в посёлок... Стало быть, пришлось покориться.

Злоба, однако, требовала для себя пищи, и он крикнул:

   — Осорьина подайте!

   — Он уже выехал, — сказал один из понятых. — Вишь, как гонит, за околицей... не поймаешь уж, пожалуй.

   — Ну, Данилушка, и ворога упустил! Опять твоя же милость... Сочтёмся при случае.

   — Для чего уж, — спокойно ответил недельщик. — Семь уж бед — видно, один ответ!

Змеев что-то буркнул и крикнул ещё раз, торкнув пальцем перед собой в ту сторону, где стояли, понурив голову, недавние сваты:

   — Это что за мужики... прости Господи, олухи! Начальству шапок не ломают.

   — Нездешние... Шурья это Удачи Амплеевича, Молчановы, — робко отозвался приказчик Осорьина.

   — А где Суббота Осорьин, не с вами? — крикнул тут на сватов Змеев.

   — Остался у наречённого тестя, у Нечая Севастьяныча.

   — У Севастьяныча коли он, не уйдёт ворог от нас, — прошептал Змеев, садясь в свою кибитку.

За ним издали последовали Молчановы, видевшие, как впереди повозки пустился вскачь и скрылся мгновенно за заворотом овражка конный слуга Коптева, тот самый, что отворял им утром ворота при подъезде к дому помещика.

Не будем повторять проделанных Нечаем при встрече с губным нежностей и вежливостей; не остановимся и на заботливости, с которой собственноручно вынул злого старика Коптев из повозки, поставив его довольно ловко на нижней ступени лестницы. Эти особенности улещания нужных людей проходимцами вроде Нечая случались во все времена и представляют, пожалуй, даже в наши дни сходство со стариной. Переваливаясь, словно князь родовитый владетельный, Змеев залез на первое место за стол, очутись подле Субботы Осорьина.

Губной, садясь, толкнул крепко озадаченного Субботу, вскинувшего глаза тут только на вновь прибывшего.

   — Побить бы те челом не мешало, Суббота Захарыч, его милости Емельяну Архипычу, на добре да на приятстве, штобы тебя чем ни на есть оборонил да на ум наставил, в недостатках ваших... коли такая беда стряслась с родителем, — голосом, заискивающим у Змеева и как бы указывающим ему на молодца — это, мол, тот и есть, кого тебе надо, сказал Нечай.

   — Благодарим, мы и сами себя обороним, коли потребуется... сдаётся, не хуже его милости, — сухо ответил Суббота, даже не привстав.

   — Щенок — весь в отца-бездельника! — презрительно выговорил надменный Змеев, уже весь пылая и не думая сдерживаться.

   — Нечай Севастьяныч, зажми рот твоему гостю, что бесчестит не к делу меня и отца!.. — крикнул тут Суббота, уже вспылив и невольно схватившись за нож у пояса.

Змеев также вскочил и, дрожа от бешенства, прохрипел:

   — Выбрось этого щенка, Нечай... выбрось, сей миг... а не то...

Он не успел договорить, как Суббота сильной рукой уже сгрёб его за верхнюю одежду и поднял над столом, готовясь бросить об пол.

Нечай, жена его и дядья Субботы разом подскочили и удержали пылкого молодца от беды, приготовляемой им себе этой нерасчётливою вспышкою.

Наступила минута молчания — зловещего, рокового, решавшего будущее счастливой пары.

Змеев едва пришёл в себя от страха, но и косневшим языком повторял, чуть слышно:

   — Вяжите его, душегубца, разбойника... руку поднял на власть предержащую...

Нечай Севастьяныч первый нашёлся. Он махнул рукой стоявшему всё ещё в грозной позе Субботе, и тот безотчётно вышел из-за стола и скрылся за дверями на жилую половину дома Коптевых.

Бессознательно перешагнул он через порог девичьей и очутился перед плачущей Глашей. Глаза у неё совсем заплыли от слёз. Очевидно, она не осушала их с самого утра, если ещё не с ночи.

Следом за Субботой вошла расстроенная мать невесты и, положив руки на плечи молодому человеку, тоже плача, повторяла:

   — Что ты сделал?.. Что это будет?..

   — То будет, что Нечай Севастьяныч пусть мне не попадается после этого... Заступник за негодяев, опозорив свой дом допущеньем ложных друзей своих, он не сто́ит, чтобы я...

   — Называл меня своим тестем?.. — без желчи и горести досказал подошедший Нечай. — Я сам только шёл просить тебя об этом. Ступай и... не приходи...

Жена и дочь бросились умолять хитреца, чтобы он не выгонял беднягу бесприютного.

   — Неужели ты думаешь, что я бы выгнал его, коли б у него аль у отца что ещё было напереду! — внушительно на ухо выговорил вполголоса жене забывшийся Коптев.

   — Ступай-ступай!

   — Пойду... только мы с тобой ещё свидимся...

   — Не трудись. Отворот дадут и не такому, как ты, голь несчастная!

И бессовестный нагло засмеялся вслед недавнему жениху своей дочери.

Глаша, не помня себя, бросилась за Субботой и догнала его на заднем крылечке.

   — Воротись, милый!.. Не отойду от ног отцовских, покуда он не простит тебя... Что ты там наделал такое?

   — Я? Ничего! Спроси отца, достойная его молительница, как он душу продал дьяволу, должно быть... Это ведь дьявол с кладом был, что хотел я грянуть об пол с молитвой... Ха-ха-ха! Серебром бы рассыпался, поверь... да жаль стало твоему родителю, что в делёж пойдём. Вот и накинулись на меня.

   — Суббота... ты ли это? О каком кладе ты баешь?.. Какой дьявол?.. Ты не в себе — огневица тебя схватила...

   — Прочь от меня!

   — Я-то? Твоя Глаша...

   — Не моя... и не будешь моей. Понял наконец... Одному погибать.

   — Суббота... погоди... постой!

Но он не слыхал последних слов отчаявшейся Глаши и уже вскочил на чьего-то иноходца, отвязав его у кольца на дворе, когда с главного крыльца раздались голоса: «Лови!», а на задней лестнице раздался стон, обдавший холодным потом Субботу. Затрепетал он, бедный, схватился за голову — и, не видя и не слыша ничего, проскочил в ворота...

С заднего крылечка внесли в повалушку бесчувственную Глашу.

— Никак, придётся, отче, панихиду петь по найдёнышу нашему? Всё не добудимся... только уже и хрипеть перестал, — стараясь смягчить звонко-грубый голос свой, сообщал цветущий здоровьем мужчина средних лет, в понитной ряске, как видно, на́большему.

Этот вестник, судя по ширине плеч и мышцам на руках, должен был силачом быть. И кто знал отца Панкратия в Корнилиевой захолустной пустыньке, заброшенной в лесную глушь Деревской пятины, тот мог смело утверждать, что, сообразно силе своей, здоровяк этот работал за десятерых, никогда не бывая без дела. Он был в полном смысле помощник строителя, обладавшего, может быть, и большею мощью, но в другом роде. Для выполнения решений воли своей имел он готовый, на всё пригодный рычаг — отца Панкратия, доклад которого мы привели теперь.

Доклад этот делался тщедушному, маленькому и, казалось, очень слабому старичку в жарко истопленной уютно келейке, сидевшему в тёплом зипунчике и волчьих сапогах да в скуфейке. Надвинутая почти над самыми бровями, она скрывала обнажённый спереди череп старца, только на висках прикрытый уцелевшими ещё жиденькими космочками отливавших золотом совсем белых кудрей. Одни глаза ещё сохраняли живость, искрясь по временам фосфорическим блеском, который составлял резкую противоположность с неподвижными, словно застывшими в морщинах, бледными губами. Редко открывались эти губы и никогда почти не смягчали несколько сурового выражения своею мгновенной улыбкой. Между тем суровости и следа не было в обращении с младшими у отца Герасима, как звали строителя, выросшего в монастырском уединении Тверской отрочей обители. Не успел он обогатить ум особенным разнообразием сведений, но усвоил самую сущность учения Спасителя, уяснённого его возлюбленным учеником в немногих словах: «Любы николи же оскудевает». А под оскудением любви понимал Герасим всё, что может как-либо и чем-либо угрожать покою и благосостоянию ближнего. Поэтому первая забота наставника была: прекращать миром и забвением всякие обиды, какую бы они ни представляли великость понесённых при этом вреда и ущерба. «Да не зайдёт солнце во гневе вашем — вот правило, нам предписанное», — твёрдо повторял, бывало, Герасим заявлявшим ему, что источники распри не скоро могут изгладиться из памяти. И от двух высказанных нами основ житейской мудрости строителя-миротворца мудрено было склонить его на какую бы ни было уступку слабости человеческой.

— Немощи нашея ради и не длите гнева! — был вечный и неотразимый довод его перекорщикам.

В век же Грозного, когда кровь так легко лилась за безделицу, требования старца Герасима — если бы слушали его, — были бы самым тёплым и единственным предохранительным средством от бед, угрожавших человечеству. Действительно, и разразились они над большей половиной его (мы разумеем здесь русское общество), как известно, всеми видами жесточайших истязаний. По слухам зная следствия неукротимости гнева, Герасим, уже стоя одной ногой в гробу, больше всего и прежде всего привык настаивать на своём требовании, разрывая всякую связь с людьми, не уступавшими его проповеди о любви и мире. «Хуже язычника и мытаря немирящийся», — решал он и, махая рукой, запрещал говорить себе, как он выражался, «о немилостивом».

Доклад отца Панкратия погрузил в тяжёлое раздумье строителя, сидевшего в страшном горе у столика своего в келейке, то и дело перебирая по зерну чётки при повторении, не открывая уст, сотни раз: «Господи помилуй!» Да и как не погрузиться в раздумье заботливому строителю, получившему отказ в ходатайстве у владыки обратить в церковь, вместо сгоревшей, единственную некелейную постройку — часовню над прахом основателя, — покуда по грошам соберётся сумма на сооружение особого храма. Владыка Серапион, видимо, был не в духе и находил, что и всей-то часовни недостаточно для одного алтаря, по крохотности её размеров. Как же обращать её в церковь? Строитель просил благословить придвинуть к часовенке одно из жилых помещений, предлагая употребить в дело даже свою собственную келью. О жилой же избе для обращения её в церковь не хотел уже и слышать владыка. Богомольцы, вишь, летом зайти могут... Что скажут на такую нищету?.. Слывёт пустынь за безбедную... Иначе надо изворотиться.

А чем и как?..

Так ни с чем и воротился отец Герасим, рассчитывавший, отправляясь, утешить братию устройством храма. А вышло на первый же раз неисполнение его гаданий. Прибыв же с горем в пустыньку, узнал Герасим новость, тоже способную заставить подумать, да и подумать. Без него брат привратник, выйдя отворять врата ранним утром, после страшной вьюги в мороз, услыхал поблизости конское ржанье. Смотря по сторонам, приметил: что-то темнеется в овраге; позвал других двух братьев — и втроём досмотрели они в овраге коня, чуть видного из-под снежной полости. Вытаскивая же коня, нашли ещё бесчувственного молодого человека, вот уж который день не только не приходившего в память, но и не открывавшего глаз во всё время. О нём-то теперь повторял, чуть не десятый раз, одно и то же строителю отец Панкратий, по доброте взявший к себе найденного и неусыпно принявшийся за ним ухаживать, покуда безуспешно. Такое положение дела, без сомнения, повергало заботливого Герасима в бездну тяжёлого раздумья. Прервало его новое известие Панкратия, казалось наводившее на возможность раскрытия, кто такой был найдёныш.

   — Да вот что, отче, — говорил Панкратий, — по вечеру прибегал ярыга земский опрашивать воротнаного брата: не видывал ли на коне молодца пригожего, без шапки, в кафтане одном... Вопрос, вишь, поступил из Спасской губы, от губного... Пропал, грит, бесследно... а губному требуется... должно, што ни есть учинил... Я и подумал... нам-то как быть?

   — Что же воротной брат ярыге отвечал?

   — Затмение, грит, нашло... молвил: не видывали, а потом вспомнил — да ко мне... так и так.

   — Неладно, да уж не поправишь!.. А может... всё к лучшему... коли впрямь плох: меньше хлопот, коли преставится... погребём — и молчок... Спасской губной... Змеев... лютой человек!.. И правый у него виноватым ставится... Да минует нас чаша гнева Божия — волоченья к Змееву... при нашем убожестве!.. Храни Господи от лютого человека!.. Всё Господь на спасение устроит... може, полезнее даже забытье воротного брата... Ужо сам посмотрю, что с нашим бедняжкой... Ото вчерашнего-то, что дал я тебе, брате Панкратие, снадобья в склянице, коли давал ты ему... нет ли перемены?..

   — Говорю, отче, хрипеть перестал...

   — А сам-то, холоден али согревается?..

   — Словно теплей становиться начал и не так хил, сердечный...

   — Н-ну, так, даст Бог... в сон ударит... да сном, может, и отойдёт всё.

   — Да чудно таково, отче... С ознобу николи мне не пришлося видать, чтобы так долго не очунялися люди...

   — А тут, друже, не озноб... другое, должно полагать... я сам ума не приложу. Снадобье моё, брате Панкратие, душевную болезнь врачует... в забвение приводит... в сон... да силу сбирает, сонным успокоением. Трав разных, в сборе варения того, много всяких: и зверобою нечто, и проскурняк, корень преотменный, и белены чутучку, и иных некиих. К исступлению приводят они, а легчат: сон наводят да дрёму спасительную.

   — Я так и подумал, отче. Как влил ему в рот почитай глотков десять питья... пена показалася, и он словно сомлел, голубчик... Да, мало-маля, и в пот ударило... И заснул снова, крепко-прекрепко.

   — И должен он спать так долго!.. — с оживлением высказал Герасим.

Действительно, ведал он много верных средств ко врачеванию человеческих недугов, слывя в околотке за святого, успешно подавая помощь в страданиях, не поддававшихся заведомым знахарям. И от укуса змеиного пластырь давал отец Герасим, всё распаление яда тотчас прекращавший. От порубки оружием отравленным, и от скверных язвин, и от корчи. Словом сказать, не было для его искусства ни одного недуга, которому бы он не помог ослабнуть, коли по грехам послан в казнь человеку на долгие сроки. Будь он корыстлив, пустынька бы игрушечкой у него глядела, а то прост уж очень разумный старец, и нищелюбив, и жалостлив — ничего не требовал за врачеванье своё... только бы во славу Божию совершить на пользу кому... Братия на это немало роптала, да ничего не приходилось говорить против набольшего, с Панкратием только и советовавшегося на четыре глаза...

А Панкратий не перечил ни в чём ни строителю, ни братии. Пошли его работать или перенести какую тяжесть, хоть бы Евлогий отрок-послушник, он и того послушает. А в диаконы ведь поставлен и первым по строителе считается работником, конечно.

Коня братия решила взять в пустыню, заключая, что Бог послал на их нужды рабочий скот. Замерзший или бесчувственный человек занял только душу Панкратия, которому долго пришлось просиживать у изголовья медленно возвращавшегося к житью на белом свете.

Был, никак, четырнадцатый день, когда Суббота — это был он — впервые открыл тусклые глаза и тут же смежил их, не доверяя себе, что он подлинно видит совсем неизвестное место да человека в чёрном вроде сторожа. Не мог также вдруг очнувшийся обознать за людское жилище и бедную низменную полуземлянку, где царствовал чуть не мрак и где вокруг не находил глаз ни одного предмета, сколько-нибудь знакомого бедняку. Мало-помалу, однако, с возвращением памяти, в Субботе пробудилось сперва смутное, потом ясное сознание неотвратимого и непоправимого, как он думал, несчастия. Разрыв с Нечаем и потеря Глаши, представившись теперь ясно в памяти молодого человека, вырвали у него невольный продолжительный стон и скрежет зубов, напугавшие обычно бестрепетного Панкратия.

— Видно, последний кончик пришёл сердечному... — прошептал инок, сотворив молитву и крестя страждущего.

Он же через минуту опять смежил веки. Разлучение с жизнью, однако ж, долго не наступало, и находчивый отец Панкратий поспешил привести кроткого Герасима: посмотреть, что творится с врачуемым.

Вид старичка с добрым располагающим взглядом и словами участия, казалось, успокоил Субботу, с которым строитель не решался однако ж заговорить, а только глядел на грустный лик, начинавший загораться зловещим пламенем горячки. Зорко следя за переменой в лице больного и заметив лихорадочное оживление глаз, быстро начинавших бегать, переносясь мгновенно с одного места на другое, Герасим вышел и, воротясь, влил в рот больному какого-то снадобья, должно быть горького, но успокоительного. Судорожное напряжение через минуту исчезло с лица страдальца — и он впал в тихое забытье. Мысли его получили какую-то лень, не дававшую им правильно течь из-за боли. Едва ли в том положении, в которое бросила Субботу прихотливая судьба, лекарство отца Герасима не было единственно способным сохранить потрясённую ударом умственную деятельность.

Отец Герасим проявил в себе дивное искусство. Какое дать соответствующее лекарство больному, отгадал он одним ясновидением сердца, не зная ещё всей глубины душевного потрясения страждущего. Суббота хранил, однако, упорное молчание и начинал поправляться. Какой заботливости ухода требовало это улучшение со стороны вечно улыбавшегося Панкратия — на это мог бы дать ответ только он один, если бы он любил хвалиться своими подвигами. Это уже выходило из круга понимания своих обязанностей приветливым здоровяком, а он начинал хмуриться только благодаря угрюмому лику выздоравливавшего.

Вот наконец Суббота уже может и подняться с жёсткого ложа, которое владелец кельи уступил своему случайному гостю, а он только два раза за всё время своего здесь пребывания и поговорил с добряком Панкратием. В первый раз он попросил рассказать, как сюда попал, а сам не ответил на вопрос рассказчика о его имени и прозвании, не вызвав, впрочем, и этим недоверием неудовольствия на лице кроткого инока. В другой раз — это было на Страстной — Суббота изъявил Панкратию желание облегчить совесть исповедью — и единственный иерей в пустыньке, строитель Герасим, не замедлил явиться в роли примирителя души с Небом.

На этот раз Суббота не думал ничего таить в повести своей недолгой ещё жизни, которой в будущем не предстояло, по его собственному мнению, видеть ещё раз приманку счастья. Кроткий отец Герасим молчал, слушая и давая полную волю высказываться поверяющему ему свой сердечный недуг. Только когда замолк кающийся, пустынник, сам смолоду изведавший немало злоключений в жизни, спросил его кротко:

   — Что ж ты... прощаешь зло содеявшему тебе?..

   — Простить... не под силу...

   — Зачем же ты, человече, поведал мне начало своего падения? Без прощения врагам Христос не отпущает нам грехи наши... Зла желая нанёсшим тебе хотя и кровную обиду, ты можешь уподобиться началу зла всяческого, дияволу и пособникам его.

   — Пусть и с ними часть моя — только бы отомстить удалось... губителю моей чести и участи. Пропадать мне, так пропадать!

Герасим с ужасом посмотрел на упорного и, как бы не веря себе, переспросил его:

   — И это, человече, твоё последнее слово? И этого от тебя, думаешь ты, ждал Искупитель, спасший тебя от верной смерти?..

   — Инако не могу думать... пока жив...

Кроткий старец отшатнулся от излеченного им и голосом, полным грусти, проговорил:

   — Так Господь же с тобою, иди куда знаешь из нашей мирной сени... Мы, иноки, никого не научаем на зло и никому не помогаем во вреде ближнему, хотя бы и тяжко согрешившему... Тебя поднял Господь с одра... твори же мимо нас, что внушит тебе на благо ум да разум твой. Памятуй только, что отомститель неправды один у нас — Бог! Мы все — только ничтожные слуги велений Всемогущего... а веления Его даёт нам знать слово Его, изречённое чрез пророка: «Милости хощу, а не жертвы». Нет в тебе побуждения миловать — ты не раб Господа своего, а раб страстей твоих, изрывающих тебе пропасть до дна адова... Вот путь немилостивых!

Суббота развёл руками, как человек, который не может принять предлагаемое ему, и только слеза, улика тяжёлой борьбы в душе его в эту минуту, медленно заискрилась в потухшем взгляде отчаявшегося. Налившись в полную каплю, она упала на эпитрахиль сосредоточенного Герасима. Старец отдёрнул руку, державшую крест, чтобы не дать его облобызать не раскаявшемуся в злом намерении.

Тихо удалился затем грустный иерей Герасим от решительного Субботы, ни словом, ни взглядом не давая понять ожидавшему в сенцах конца исповеди Панкратию, какую тяжесть нёс он теперь на своей совести, не успев пролить ни капли света благодати в омрачённую душу. Упрямец настаивал на своём с такой силой, какую исповедник видел в первый раз в жизни, не встречая ничего подобного и у пожилых людей, не только в молодом ещё, распускающемся побеге страстной природы.

Весь вечер оставался Герасим погруженным в неотвратимую думу. После звона к вечерни он не вдруг стал на правило. Отходя же ко сну, сделал теперь лишние три поклона, сверх положенного, прошептав: «Преврати, Господи, ярость Львову в незлобие голубицы!»

Но прежде чем тушить свечу у налоя, сосредоточенный строитель-молельщик раскрыл служебник и загадал: получится ли просимое? Глаза его упали в книге на слова: «Смерть грешников люта!» Содрогаясь, перекрестился он и, опустясь на колени, долго стоял, воздев очи горе.

Суббота не выходил из кельи Панкратия. Разговелся один — пасхальным яйцом, принесённым ему от общего разговенья братий, и не искал ни встречи, ни новой беседы с Герасимом.

В день Радуницы, совершив поминовение усопших и выходя из часовни, строитель сказал брату Панкратию:

   — Передай своему гостю, что ему у нас делать нечего... Теперь совсем поправился — может идти куды знает...

   — Я, отче, попрежь ему говаривал не одиножды о сожитии с нами... по восприятии иноческа образа... и он не прочь был.

   — Ему нельзя... отречься от мира, — выговорил неохотно Герасим и замолчал.

Словно перевернулось что, произведя глухую, но довольно ощутимую, мгновенную боль в сердце Панкратия при вести об изгнании Субботы строителем. Панкратий передал своему молчаливому сожителю по келье решение главы пустыни и услышал односложное: «Завтра!»

Наступило утро. Панкратий увидел Субботу уже сидевшим на постели своей и одетым в его кафтан, до того бережно висевший рядом с убогой рясой владельца кельи.

Испив воды, Суббота поблагодарил за гостеприимство брата Панкратия и просил его, если не в труд, указать выход из пустыньки просёлком на большую дорогу.

Панкратий не выдержал. Бросившись лобызать уходившего, он сунул ему в карман хлеба вместе с алтыном — единственной монетой, составлявшей всё наличное богатство нелюбостяжательного брата. Замахав рукой, когда Суббота отказывался брать дар чистейшей дружбы, он едва выговорил:

   — Коня тебе выведу твоего!..

   — Оставь на братию — конь этот не мой. Не коня, а шапку бы нужно.

Вместо ответа Панкратий снял с полки шапочку свою, надевавшуюся только в праздники, и подал её человеку, видимо чуждавшемуся его до сих пор, хотя, правду сказать, обязанному бы выказать со своей стороны, если ничем другим, то вниманием, признательностью за уход и гостеприимство. Субботе между тем и в голову не приходила эта обязанность за обуявшим его ум сознанием потери всяких надежд на счастье.

Сознание это приводило в ярость его молодое сердце, изведавшее разом гибель всего, что составляло его жизнь и счастье. Понятно при этом и упорство в отказе отцу духовному на требование его примиренья и забвения. Словом, молодой человек страдал, а мучения его старому монаху и представиться не могли во всей глубине и боли их, хотя бы и имел он возможность подумать поглубже над содержанием исповеди Субботы.

Из неё понял отец Герасим лишь кровность обиды и злорадство Нечая, нарушившего обещание своё, прибавив ещё глумление и оскорбление. Но силы любви Субботы к Глаше никак и не представлял Герасим себе, не испытав других бед, кроме гонения и унижений. Да и сам Суббота не думал признаваться на духу в своих ощущениях, считая их вовсе не подлежащими пересказу кому-нибудь. Он был натурой сдержанной и не легко поддававшейся чужому влиянию, без чего от подобных ему людей трудно ожидать полного откровения. С Панкратием Суббота опять составлял во всём полную противоположность, а больше всего разность выступала у них в складе понятий. Мало жил Суббота ещё на свете, но видел, как живут люди; знал и по себе судил о семейном приволье и свободе. Панкратий же сиротой рос в монастыре, вынес с годами из прожитого одну необходимость полного подчинения, у него не было побуждений подчинить себе волю другого изучением его слабых сторон. А только искусно действуя на них, мы заставляем человека самого высказываться.

Так Панкратий и Суббота при теперешних обстоятельствах не дошли до сближения. Оно между тем было так близко. Даже в ту минуту, когда Панкратий вывел Субботу на дорогу и махнул рукой в ту сторону, куда идти по ней пешеходу, он не мог говорить, задушаемый подступом слёз. Почему текли они у него, он и сам не понимал, быстро отвернулся и пошёл назад, дав волю сдерживаемому потоку. Суббота бросился было за ним, но какая-то сила приковала ноги его к земле. Оборотись Панкратий случайно, может быть, не так бы скоро воротился он в свою пустыньку, зато утешен бы был излиянием дружбы в такой полноте, какой никто ещё не оказывал в жизни. И Суббота, вероятно, стал бы не тем после переворота и душевного отдыха. Душа молодого человека искала теперь предмета для сочувствия, готовая ни на что не обращать внимания, кроме вызова теплоты чувства, даже самой ничтожной и ненадёжной; не хватало одной искры огня, чтобы разлиться пожаром.

Голова его была подавлена наплывом дум — в совокупности тяжёлых, но по одиночке не заключавших ни колючести болезненной, ни приманки обольстительной, а какую-то торопкость исканья чего-то неизвестного, неведомого. В этом исканье прежде всего пробивалась жажда новизны ощущений. Неприглядный лесистый путь, по тропке, между рядами похожих одна на другую сосен не только не притуплял этого ощущения, но, говоря точнее, пожалуй, изощрял его, доводя напряжение это до высшей степени по мере телесной усталости от скорой ходьбы. Быстроты её Суббота не мог заметить сам, побуждаемый надеждой отыскать жильё и десять раз обманутый в своих ожиданиях. Издали ему казались похожими на избу то песчаный холмик между соснами, на повороте дороги, то кем-то заготовленные весной и просушиваемые на солнце пластины, приставленные к какой-то загороди, то избушка в самом деле, но необитаемая, без окон, дверей и потолка, у края дороги.

Вот уж начал спускаться и беловатый сырой туман, набрасывая дымчатый полог на лесную глушь. Стало приметно темнеть. Хотя время от времени то тут, то там между соснами прорывались трещины света, указывая на близость поля. Вот и лес перемежился перед пологим скатом, из-за которого потянул в сторонке дымок. Ещё немного — и открылась усадьба: изба с двором и всякими хозяйственными пристройками. Яркими точками блестели волоковые окна избы, где огонь уже был подан.

Подходя к крылечку, Суббота услышал говор нескольких голосов, но, не подумав ни о чём, взялся за скобку двери и, растворив её со скрипом, вступил в избу.

Изба была чистая, обширная, и обилие всякой домашней утвари, размещённой по настенным полкам да на голбце печи, указывало достаток хозяев. При редкости жилья в здешней стороне — смежной с литовским рубежом — доходно было пускать на ночлег, и плата за него давалась охотно застигаемыми тёмной ночью, совсем уже сгустившейся теперь. Изба, в которую случай завёл Субботу, совсем приноровлена была для получения возможно большей выгоды от ночлежников. Кроме широких лавок вокруг стен, предлагались для спанья и полати, занимавшие больше половины всей внутренности чертога, где, как в ковчеге, всякой твари было по паре, и всё сборище могло предаваться любому занятию. На этот раз только исключительное внимание всех обращал на себя глава ватаги весёлых. Правда, из угла два тоненьких голоска затягивали, — стараясь наладить на весёлый мотив «Как во городе было во Казани!» — но, никем не поддерживаемые, затихали, чтобы опять возобновляться, не рассчитывая на большую удачу.

У печки сидел цыган с волынкой; двое татар в тюбетейках чинили обувь; латышей, никак, двое, в белых малахаях, распоясывались, готовясь лезть на полати; оттуда же торчали, смотря вниз, пять либо шесть ребячьих голов. В большом углу перед столом, накрытым скатертью — только без хлеба-соли покуда, — лежали гудок да балалайка. На лавках, около стены и на особой, отдельно приставленной к столу, расположились человек семь весёлых; а набольший у них, здоровый мужичок средних лет, в пестрядинной рубахе и суконных шароварах, величаемый Тарасом-Чистоговором, или иначе Угаром, держал в руках странный инструмент и складно, несколько нараспев, высчитывал его достоинства в виде бесконечных прибауток: «Нашего бубна всласть заслушивались князья да бояре да купецкие люди постаре, а молодшим мы его не покажем, не токма что не расскажем. А коли ково, примерно, захотим уважить, должон тот самой нашу ватагу поотважить: мёду крепкого поставить, чтоб щедродателя позабавить. А бубен наш не какой ни на есь, а заветной, величеством взаправду приметной...»

И действительно, в руках краснобая был чудовищной величины двойной бубен, с тремя днами из пузыря и с двойным рядом прорезов для бубенчиков. Поясняя устройство этого орудия своего изготовления, повествователь время от времени ловко ударял тылом ручной пясти то по одной, то по другой стороне натянутого пузыря — и при этом раздавался звук очень своеобразный, хотя далеко не приятный. Скорее всего гул от него можно бы было приравнять к тявканью шавок, покрываемому сиплым лаем породистого старого пса, прикованного на дворе на цепь и на холоду несколько осипшего.

«А бубен наш красу составит всякие беседы, про его сласть вели не раз споры ближные соседы. Лука с Данилой друг другу в бороду вцеплялись и сами потом удивлялись, што про што их до воительства довело, на сущее зло. Не одна ли словно друг другу поперечка. Не хотели друг другу уступить ни словечка. Один по сущей истине бубён величал, а другой супротив ему кричал: бубен твой хвалёной ни к чёрту годится, как же ты, дурень, смеешь им хвалиться. А Данила — эдак, брат, не годится. Коли не мастероват изловчиться сей музыке сласть придать, так не тебе её и в руки брать. Кто же тебя слушать захочет, коли пускаешься морочить, будто игра на бубне не отменная, не звучная и не мерная и твой дух не увеселяет?.. С лавки сидячи в пляс подмывает, коли умник на нём заиграет. А дурень, коли за что ни на есть возьмётся, вестимо, пути не добьётся».

Удовольствие от острот Чистоговора отразилось на лицах слушателей, и в уме их не могла уже возникнуть, конечно, мысль о малой мелодичности великана бубна — по объёму своему действительно имевшего право старшинства между обыкновенными инструментами этого вида. Подхваливая же Тарасову игру, где дело расходилось со словом, слушатели положительно подтверждали замечательную у них дебелость ушей, сравнительно с любыми нервами людей нашего времени, жалующихся на малейшую резкость звука или возвышение несколькими нотами голоса. Под шумок продолжаемых в том же роде россказней Тараса Суббота не возбудил ни в ком ни крошки внимания своим появлением. Наоборот, его внимание было поражено, особенно при том положении напряжённости и жажды ощущений, прежде всего общностью сборища, а там каждою особью в свою очередь. Он имел полную свободу делать свои наблюдения, потому что глава ватаги, подкреплявший свою оживлённую речь частыми глотками браги из кружки, был, что называется, неистощим и неподражаем в уменье протянуть нить рассказа о бубне в самую вечность. Двенадцать же глаз, на него обращённых, и столько же ушей, его слушавших, находились в состоянии полного очарования, ничем не способного нарушиться. Не принимала участия в знакомом ей, вероятно, очень хорошо рассказе о бубне только молодая особа в красном шушуне, в таких же черевиках да в жёлтой исподнице, сидевшая против рассказчика на приставленной к столу скамье, боком к вошедшему Субботе. Она словно обернула к нему голову, когда ещё раздался скрип отворившейся двери, но потом отчего-то не один раз потуплялась, начиная разбирать узорную прошву своего вышитого цацами передника. Черты её были больше чем привлекательны, но круглое лицо поражало бледностью и чем-то похожим на припухлость, а отнюдь не на простую полноту. Могла, впрочем, примирить и с этим недостатком её лица улыбка, располагающая к себе всякого, на кого она бывала направлена. Улыбка эта, добрая и сочувственная, в минуту прихода Субботы как-то блуждала на лице, потерявшем большую часть своего оживления, благодаря выпитой браге. Глаза её, уже туманные, почти погружались в дремоту, видимо одолевшую эту особу, хотя она ещё сопротивлялась приступам сонливости.

Молодцеватый вид Субботы или, может быть, неожиданность его прихода и своеобразность, приданная наряду его монашеской шапочкой, плохо вяжущейся с нарядным кафтаном, по всей вероятности, не скрылись от молодой особы. Хотя она и силилась противостоять нашествию дремоты, но мгновенное оживление сообщило игру бархатному взгляду красавицы. Длинные волосы её картинно разбросались по красному шушуну и широким складкам ещё более яркой исподницы.

Приятность взгляда, чуть не в упор устремлённого ею, невольно поразила Субботу при первой встрече очей его с нею. Смятение, овладевшее молодым человеком, должно было усилиться и от прихода в незнакомое ему многолюдство. Это ощущение скоро достигло в нём крайней неловкости, когда, остановись на одном месте, он стал переминаться, а незамечанье его упорно выдерживалось всем сборищем с одинаковой безразличностью. Он хотел заговорить первый, но растерялся до того, что чувствовал недостаток силы разжать рот, словно привешены были к губам его свинцовые гири. Неловкое положение неожиданно рассеялось подскоком собачки, обнюхавшей новоприбывшего и, должно быть, ошибившейся на этот раз. Она бережно взяла в зубы шапочку, которую держал в опущенной руке Суббота, и, махая хвостиком, отошла с ней к столу и опустила свою добычу на лавочку подле осовевшей женщины с блуждающей улыбкой.

Суббота, не давая себе отчёта, последовал за унесённой шапочкой и хотел только, подойдя к лавке, взять её, когда красотка дружески подвинулась, указав нашему молодцу свободное место подле себя. Суббота опустился на лавку. Это случилось так быстро, что он не мог не только рассудить, но даже и сообразить, для чего он это делает.

Послышались разные возгласы:

   — Гляди, какой гусь залетел!

   — Нашей, значит, ватаги прибыло, братцы: Танька знакомого нашла...

   — Ха-ха-ха-ха! — покрыли слова эти раскаты весёлого смеха всех присутствующих.

Миловидная соседка Субботы, величаемая главой ватаги по простоте Танькой, при словах его вышла из державшего её столбняка и, подавая свою кружку с брагой Субботе, как бы знала его уже давно, промолвила ему: «Испить, может, хочешь, красавчик?» — а сама закинула ему руку за спину с особенной заботливостью.

Субботе действительно с устатка пить хотелось, и от приглашения, такого искреннего и неожиданного, он не нашёл в себе силы отговариваться: взял и выпил кружку и взглянул на подносившую с немой благодарностью. Ей показалось это прямым ответом на взаимность — и звучный поцелуй в щёку молодцу для заседавших в притоне стал явным знаком Танькой новоприбывшему.

   — И взаправду, девке-то малый сродни! — гаркнули мужчины, повставали с мест своих и приступили к новому товарищу с приветом и здорованьем, как будто жили с ним век.

Послышались поцелуи со словами: «Будь здоров!» Приём в новое общество опять совершился, прежде чем приготовился отвечать Суббота, под впечатлением происходящего не думавший отталкивать здоровающихся. Он находился словно в чаду, а когда туман и наплыв навеянных впечатлений несколько рассеялся, решил: быть делу так, коли пришлось! «Люди, кажись, душевные: не приказным кровопийцам чета!.. Да и святости монашеской не встретишь здесь, где спознала тебя эта самая Танька. Открытая душа... Чего же мне-то теперь отталкивать её?.. Избрала — её дело; коли ошиблась — пусть пеняет на себя».

И эта философия, добытая со дна выпитых кружек браги, в это мгновение имела для охмелевшего Субботы положительное значение с устатку и с голода.

Наутро сборище оказалось ещё более разношёрстной ватагой, где среди странствующих скоморохов находили удобное прикрытие всякого рода художества, в том числе и гаданья и другие людские обманы. Запевалой был обладатель уродливого бубна, а закраскою — легко поддававшаяся минуте — Танька. Она привязалась со всем доступным ей пылом страсти к юному Субботе, упавшему словно с неба. Никто не спрашивал, кто он. Все удовлетворились одним прозванием Субботы, скоро захотевшего принять и всю скоморошескую выучку, чтобы ничем не отличаться от других членов ватаги.

Наука далась: песни, разучиваемые при дружеском участии звонкоголосой Таньки, затверживал памятливый Суббота так легко, что недели через две он знал и в точности мог петь весь изборник весёлого братства. Кривлянья и ломанья да залихватские пляски и в игре коршуна с горлицей и вприсядку возбуждали при выполнении Субботой общее удовольствие сотоварищей и одобренье дяди Тараса — запевалы. Жизнь пошла было припеваючи... Но восторги сперва горячо разделяемой любви, оставаясь у Тани и через два месяца столько же пылкими и способными доводить до забвения, — в Субботе уже возбуждали к ней холодность. Мало-помалу охлажденье росло — и не заметить его не могла даже сама, на всё смотревшая сквозь пальцы, нежная Таня. Она стала вздыхать и задумываться. Обстоятельства, в другое время способные расположить её к беззаботному ожиданию последствий, теперь, при охлаждении Субботы, заставили глядеть на будущее неприязненно и искать выхода из круга, где надежда на посильное счастье тускнела с каждым новым днём. Она решилась наконец сама бросить охладевшего и передала своё решение Тарасу, первому предмету её сочувствия, которое давно угасло, не породив между старыми любовниками — что редко случается — ни малейшей вражды. Тарас уже рассчитывал на барыши от ловкости Субботы. Но решительное требование бросить его, со стороны Таньки, перемогло, однако же, на этот раз. «Быть по-твоему! — согласился запевала. — Только случая подождём».

— За этим дело не станет! — отвечала Танька с улыбкой, хотя кошки заскребли у неё на сердце при этих словах сильнее, чем когда теряла она первый предмет своих увлечений.

Пришла в воскресный день ватага в большое селение — и вечером же, остановись в кабаке, учинила большую попойку. Суббота нахлестался до бесчувствия. А наутро, когда его не хотели или впрямь не могли добудиться, ватага неожиданно скрылась, оставив спящего кабатчику...

Лето было уже на исходе.

В людном селении, случись годовой праздник, как теперь и во вторник, народ гуляет нараспашку. Перед закатом солнца заходили хороводы. В сторонке от дороги, при самом въезде за околицу, подле корчмы, расположились коробейники, разложив на траву самые яркие и блестящие приманки для женского пола: расписные выбойки, платки, перстеньки, серёжки, гребешки, медные запонки дутые. Стоит взглянуть ненароком — и глаза разбегались: не знаешь, что выбирать...

Эта выставка редкостей, на удивленье деревенским покупщицам, мешала им как должно вести хороводы и петь песни — и собрала такую толпу, что трудно было со стороны разобрать, что тут делается. Торг у коробейников пошёл на славу. Меньше продавалось, как водится, на алтыны, а больше на менок, но наличного товара скоро оказалось недостаточно для удовлетворения сильного спроса, и коробейникам понадобилось обратиться к запасу своему — складу товара на дворе. А покуда неудовлетворённые приобретательницы ждали открытия там распродажи с воза — раздался чуть не над ухом звук рожка и показались поводыри с медведями.

Ватага вступила в селение не маленькая: кроме двух стариков, из которых один прикидывался слепцом и выдавал себя за деда четырёх молодцов разных лет и склада, были ещё налицо два подростка, не меньше старших плутоватые. Медведей вели они целый пяток (в том числе две медведицы). Такое количество зверей разом у одних хозяев привлекло кучу любопытных мужиков. Скоро, впрочем, присоединились и молодицы, особенно приводимые в восторг представлением медвежьей пары, — как заигрывает парень с девкой. Косматые скоморохи, по желанию зевак, повторили уже раз с десяток этот образчик своего посильного искусства, когда из корчмы вышел, шатаясь, молодец — весь изорванный и замаранный кровью... Поглядел-поглядел на медвежью пляску да вдруг и сам понемножку начал поводить плечами и руками, словно норовя вступить самолично в состязание со зверями. Пуще да пуще стало его разбирать, и вдруг пустился он вприсядку под нехитрую музыку поводырей.

Наградой удальцу разгульному были общие рукоплескания всех присутствующих, не исключая, кроме приятелей, и самих поводырей медвежьих, подозрительно цедивших сквозь зубы:

— Ай да молодчик! Ай да ухарь!

А величаемый молодчиком и ухарем от этих ли поощрительных слов или просто под накатом безотчётной и непроизвольной жажды развернуться да показать свою удивительную ловкость, входя мало-помалу в задор, всё ближе и ближе подвёртывался к медвежьим парам.

Вот он начал задирать мишуков и медведиц в голову никому не приходившими заигрываниями: то хлестнёт по морде свирепого зверя, скалящего зубы, то подхватит да повернёт дикую Марью Ивановну, словно признавая в ней обыкновенную плясунью; то, изгибаясь сам, как червь на три перегиба, норовит ножку подставить мерно подскакивающей чете Михайлов Ивановичей — и те, сердечные, кувыркнутся, не ожидая этой проделки.

Зрители чувствовали уже боль в животе от беспрерывного, неудержимого смеха, а сами, точа слёзы из очей, продолжали смотреть да закатываться, как вдруг мастерство плясуна было грубо остановлено выбежавшим целовальником. Он успел схватить удальца и дёрнуть к себе так отчаянно, что молодец, потеряв равновесие, пал навзничь почти под самым медведем, наиболее скалившим зубы и рычавшим вследствие заигрываний расплясавшегося ухаря. Ему грозила верная опасность — и единогласный крик ужаса вырвался из всех за мгновение хохотавших глоток, но плясун, в один миг успевший вскочить на ноги, вспрыгнул верхом на грозного своего неприятеля, с рёвом шедшего на поверженного врага понурив голову.

Трудно описать то впечатление, которое сменило при этом общий ужас принимавших участие в разудалом плясуне-гуляке.

Зверя сдержали поводыри, бросившись все к нему. Витязя сняли с торжеством и повели угощать в кабак в сопровождении ворчащего целовальника.

За угощением дело разъяснилось: ухарь оказался задолжавшим кабатчику за выпитое зелено вино, уже третий день им то и дело требуемое, без уплаты денег. Разъяснение дало делу такой оборот, какого прежде всего не мог ожидать сам отчаянный плясун: поводыри выкупили из кабацкого плена парня, обещавшего хороший барыш, если только предоставят ему возможность плясать с медведем.

Решив дело и напоив ещё пенником предмет своей выгодной сделки, поводыри, люди опытные, тотчас подыскали человечка — мигом настрочившего кабалу, с пробелом только имени кабального, так как оказалось, что кабатчик не знал его, а бесцеремонно обращаемый как вещь в собственность вожаков медвежьей ватаги хранил упорное молчание. Это дало сперва повод мнимому слепцу разрешить трудный вопрос об имени самым легчайшим способом: он разрубил гордиев узел написанием первого пришедшего на ум имени и прозванья, окрестив немым дёшево уступленного кабатчиком в кабалу. Так почти и решено было, как мнимый немой гаркнул очень речисто кабатчику:

   — Давай ещё мёду крепкого, Ирод... было бы уж за что пропадать!

   — Какая те пропасть мерещится, милый ты человек?.. — ласково обратился к гуляке разудалому хитрый плут, разыгрывавший слепца и дедушку. — Нам не жаль, паря, угостить твою милость... И сами-ста хватить не прочь за твоё здоровие; как величать только, не знаем?..

   — Субботой батька с маткой прозвали, Гаврилой поп нарёк, а род наш, бают, Осорьины будто... коли я это на белом свете мыкаюсь, а не леший в моей шкуре.

   — О, так милость твоя хорошего роду... прощенья просим по приятстве, как, бишь, по родителю-то?

   — Много захотел! Ещё и родителя тебе выдать ответчиком за моё безобразье... я один в деле — один и в ответе... — проговорил охмелевший Суббота, залившись горькими слезами при мгновенном просветлении сознанья.

   — Малый, видно, и впрямь бывал из порядочных да закрутился... А жаль... видный молодец... Хоша и на службу царскую выставить.

   — А ты думаешь, олух, что мы не служивали?.. Вр-рёшь!.. Бывали на Коломне, на смотру два лета да и отбывали всё как надлежит, с нарядом, в полном сборе... Ты что знаешь? Ась? Мишуков цукать?.. Так куда же со мной?.. Не замай!..

   — Да я не прогневлять твою милость, а с доброго сердца хотел поздравствовать... по отечеству взвеличать.

   — То-то! По отечеству величать? Изволь: батько Захар-Удача мой... Мёду! Пьём! — и, осушив тяжёлую стопу, скатился совсем обессиленный удалец под лавку и захрапел, вздрагивая по временам в тяжёлом сне.

В кабалу, с пересказа мнимого слепца, вошло полное имя закрепощённого ватагой — и отпереться ему от дачи кабалы нельзя, за вставкою трёх послухов[3], якобы упрошенных самим отдавшимся своей охотой.

В ватаге ладил Суббота с медведями одними. Косматые скоморохи полюбили не на шутку своего плясуна. А иной раз, как расходится наш угар-молодец, он забывал и свою ненавистную долю, носясь в бешеной пляске между подпрыгивающими мишуками. Случись в Ржеве-Пустой быть на представленье вдове молодой, боярыне. Понравились ей ради новости и оживлённые медвежьи прыжки, и разные кривлянья, искажавшие человеческие ощущения, по звериному уменью. Но когда выпрыгнул Суббота и начал с судорожной дрожью похлопывать и подёргивать Марью Ивановну, нисколько и не гневавшуюся за эти любезности, — боярыня глаз не спускала с ловкого и осанистого Субботы и, сама не зная как, заразилась тоской по красавцу. Всего один раз встретились глаза зрительницы и плясуна. Как же не назвать после этого такого молодца выходцем с того света? Ни хожденья по монастырям, ни обильные милостыни, ни отчитыванья опытных в духовном врачестве старцев и стариц — ничто не помогало бедняжке. Говорят, и теперь она ещё всё тоскует да хиреет, места не находя себе от тоски. Бесстрашный глава ватаги один только руки себе потирает, глядя, как после каждого представления с Субботою, при обходе с бубном рядов распотешенных слушателей, обильные сборы денежек с лихвою уже усотеряют его взнос за удалого плясуна кабатчику. Сам плясун был между тем постоянно мрачен и озлоблен. Никому он ничего не говорит, да и не слушает, что ему говорят. Выходит к публике не часто, на своей полной воле: не захочет — ничем не принудишь и не уговоришь. На уговоры и умасливания упрямец начнёт только бросать озлобленные взгляды да затрясётся иной раз от бешенства. Приносят ему и склянку с одуряющею влагою, но не всегда схватится за неё этот изверг не изверг, а дикарь. Заведомо с чёрным делом, должно быть, на душе, если ещё не хуже что — могли с некоторою даже вероятностью, пожалуй, думать сторонние люди, кому выпадал случай видеть Субботу, озлобленного и мрачного. Когда же хватить удастся всепримиряющей хмельной браги или горячего вина — делается он сам не свой и, отуманив, разумеется, ум, развёртывает удаль свою до полного очарования дивовавшегося зрителя. Быстрота бешеных перевёртов и дерзость прискоков выходят уже из всяких пределов. Что тогда делает он из медведей — мудрено пересказать: звери повинуются ему рабски, мгновенно очарованные пламенем устремлённого на них взгляда, истинно адского. Тут уже в кружащейся голове зрителей сливаются в одно: и пляски медвежьи, и сверхчеловечья удаль, с мельканьем ещё каких-то будто образин, высовывающих языки словно под гул высвистыванья сквозь зубы плясуна. И пока продолжаются эти бесовское крученье, с гиканьем под звуки бубна, и писк дудки вожака — у зрителей только сердце замирает от какого-то дикого непередаваемого ощущения. Жилки все трепещут у самого бесстрашного человека, а оторваться от потехи и разрушить чары — нет ни силы, ни воли.

Между тем с плясуном самим после каждого представления стали делаться обмороки, и довольно продолжительные. Он стал реже поддаваться искушению осушить стопу. Отталкивая же от себя её, он стал дольше упорствовать в отказе выхода на пляску, когда собирались толпы зрителей. А уж между зрителями много наезжать стало хорошего народа, особенно людей торговых, ничего не жалеющих на потеху. Вожак ватажный, выведенный раз из терпения, посулил железный прут упорствующему кабальному.

   — Коли не слушаешь упросов, ужо мы те вот чем научим послушанью!.. — да и замахнулся на угрюмого плясуна старик. Не владел он уже собою, как увидел, что народ начал расходиться, прождав напрасно пляски с утра до полдня.

Только и видел свой прут глава ватаги. Поняв сущность угрозы, силач Суббота свил прут этот, чуть не в палец толщиною, в шнурочек меньше четверти да и бросил им в испуганного угрожателя.

   — Есть не дадим — смиришься поневоле!.. — решил мнимый слепец, запирая на замок каюту упрямца, который при этом только больше побледнел.

Прошло два дня. Замок не отпирался, да и узник не давал знака, чтобы в чём нуждался или чего желал. Проезжал на ту пору дьяк приказный из Великого Новагорода и стал просить главу ватаги потешить его — показать пляски человечьи с медведями.

   — Ваша честь, хоша и прискорбно нам, а должны мы донести твоему степенству, что всей бы душой рады показать это самое... да боюся, с упрямцем ничего не поделать... хуже, чем дерево...

   — Какой упрямец?

   — Да этот самый проходимец, плясун-от наш, обозлился сам не знает про што и с голоду мрёт, а не покоряется.

   — Да какой он такой человек есть?

   — Попросту сказать, кабальный мой... пошёл к нам в кабалу за одиннадцать рублёв, в прожиток, да от рук отбился... И вином спаиваем, кажись, вволю, да норовит вельми, и норову самово проклятого; не захочет — ни в жисть не принудишь...

   — А коли кабальный — чего же с ним и толковать: в кандалах под плеть! Она, друг сердечный, хоша какую дурь выгонит неотменно. Пробрать бы его только...

   — Коли бы милость твоя сам его в чувствие привёл?

   — Почему не так. Приведите...

Стали стучаться в закуту Субботину, отомкнули замок. Не откликается. Отворили дверь — лежит он ничком, а не спит.

   — Его милость дьяк с Новагорода зовёт тебя.

   — Что ему надо?

   — Хочет просить тебя досужество показать.

   — Дьяк... из Новагорода? Слаб я от нееды.

   — Подкрепись. Вольно же тебе упрямиться да на всё серчать, на еду даже.

   — Я на еду не серчал, а тебе покориться — ни в жисть.

Явилась закуска и брага и водка. Мнимый слепец, кланяясь, повторял:

   — Голубчик, Субботушка, не губи ты моей головушки, не круши себя, кушай, что душеньке угодно. Потешь его милость только. Машенька стосковалась по тебе. От еды, сердешная, отстала. Ей-Богу, право!

Суббота принялся за еду, язвительно усмехаясь. Насытился и, отпихнув поставец, встал и спросил: где там дьяк-то?

Набольший поспешил уведомить его милость, что одно упоминанье про его честь возымело надлежащую силу на упрямца, нет сомнения, готового показать свою удаль. Дьяк с самыми приятными ожиданиями встретил рослого молодца, подошедшего довольно развязно и спросившего: зачем звали его?

   — Говорят, молодчик, ты горазд с медведями плясать, на удивленье миру крещёному, людям на потеху...

   — Тешить чёрный народ — мужицкое дело; а я сам себе господин!.. — вдруг, не долго думая, ответил надменно вошедший. — Пока хочу — пляшу!

   — Кабальному, как ты, советовал бы я господином не величать себя и старшему повиноваться.

   — Кабальному, баешь?.. Не мне, значит. Я сын боярский, и я кабалу не принимал.

   — И то лжёшь, сударик! — поспешил возразить ласково вожак ватажный...

   — Ни в жисть не лгал и тебе не советую.

   — Как же не лжёшь, коли отрекаешься кабалы, а она у меня за пазухой.

   — Может, и есть у тебя, добрый человек, кабала чья ни есть, не оспариваю.

   — На тебя кабала у меня, а не чья другая.

   — На меня никто кабалы тебе дать не может.

   — Ты сам, голубчик, никто другой... за выкуп от кабатчика...

   — Я кабалы на себя не давал, и ты не просил...

   — За долг, милый человек, кабала дана... за долг.

   — Кем дана?

   — Тобой.

   — Покажи... Не во сне ли я?..

   — Изволь... вот она сама; поглянь, твоя милость... — развернув лоскут бумаги вершка в три, положил мнимый слепец пред дьяком.

   — Эта кабала как следует! — осмотрев подписи послухов и пробежав глазами, молвил дьяк.

   — Имя твоё как, молодец?

   — Гаврила Суббота.

   — И тут так.

Суббота пожал плечами, припоминая, что он никогда себя не называл по имени. Что во хмелю проболтался, он того не помнил и в голову ему не приходило.

   — Батьку как величают?

   — Незачем батьку знать в моей дурости, — с неудовольствием молвил Суббота, кивком головы выразив полный отказ от ответа на подобный вопрос.

   — Милость твоя, государь дьяк, изволишь усмотреть, есть в кабале и отчество... хоша и упрямится малой... теперь некаться зачал.

   — Истинно стоит в кабале: Удачин сын Осорьин... — подтвердил дьяк, глядя в листок.

Ещё большее удивление изобразилось в чертах Субботы, уничтоженного последними словами.

Дьяк и вожак ватажный переглянулись. Вступая в роль вершителя судьбы ближнего, дьяк, возвысив голос, уже продолжал:

   — Видишь, упрямство не помогает... Говори же истину, чей ты такой, подлинно... за каким господином семья ваша записана была?

   — Я уж молвил: за великим государем царём нашим Иваном Васильевичем. И отец мой, и я служили в полках по Спасскому присуду Водской пятины; запрошлое лето я до Покрова за Окой стоял... Нам не рука от своей челяди в челядинцы к мужику идти. Вишь, измыслил супостат кабалу какую на меня настрочить!.. Заведомо лжива она... неподобная...

Ватажника передёрнуло при этих словах, но он рассчитывал улестить дьяка и не терял надежды запутать неопытного хитрыми подходами со стороны приказного дьяка, как он рассчитывал, скорее склоняющегося на ту сторону, где посулы даются. Субботины руки ведь пусты были теперь, у слепца всего вдоволь оказалось бы, коли б потребовала беда неминучая. И, зная это, однако с меньшею, чем прежде, уверенностью мнимый слепец вполголоса возразил:

   — Неправо порочит кабалу мой кабальный! То его как есть воровство. Кабала писана по его веленью, на то есть и послухи. Пусть он посмотрит, господин дьяк, у тебя в руках кабалу.

   — Пусть... — подтвердил дьяк, оборотив к Субботе лоскут бумаги с письмом.

Суббота, в смущении, молча устремил глаза — и, читая про себя всё значащееся в кабале, вдруг оживился, дочитав до имён послухов.

Перед именем кабального вставлена была оговорка, что за неуменьем им грамоты поставлены три креста.

   — Заведомая ложь! — вскрикнул радостно Суббота. — Грамоте разумею я, может, почище того, кто строчил кабалу эту. Сам ты, господин дьяк, коли дашь мне перо, увидишь, как я разводить им стану.

Дьяк задумался. Выяснилось обстоятельство, которого он сперва не принимал в соображение. Стала казаться вероятной подложность кабалы, и при этом, разумеется, возвысилась положительность заявлений Субботы. Невольный вздох вырвался из груди дьяка. Во вздохе этом отзывалось обманутое ожидание потехи. Принужденьем на мнимого кабального мудрено было подействовать, когда как паутина прорывались сети хитреца хозяина, залучившего молодца во власть свою подделкой кабалы. Хитрость внушила, впрочем, дьяку мысль: уговорить молодца потешить его пляской с медведями, хоша в последний раз. За такое удовольствие дьяк вздумал обещать Субботе своё содействие — выпутаться из-под власти ватажника. Способ повести это щекотливое дело сложился в уме дьяка мгновенно с приходом мысли, и он движением руки дал знать мнимому слепцу, чтобы тот оставил его один на один с Субботой в избе. Старик нехотя повиновался, а удаляясь, не раз оглянулся, желая отгадать по движениям остающихся, чего можно было ему ожидать от беседы их.

Дьяк подозвал Субботу и на ухо ему стал шептать:

   — Дело, братец, твоё такого свойства, что вести его тебе со старым псом нужно озираючись. Потешь, друг, меня пляской-от с мишуками; право слово, помогу. Благодари Бога, что на меня напал... я те ослобоню неотменно... только уважь теперя-тко...

   — И вправду, дядюшка, не обманешь? — схватив за руку предлагавшего содействие, с живостью вполголоса отозвался Суббота. — Изволь, потешу в последний раз... Верь Богу, прискучили мне эти проклятые кобенянья. Да ещё кабалу выдумал на меня... боярского сына!..

   — И взаправду, дружок, ты из боярских детей... из Водской?.. — пытливо уставив маленькие глазки на вопрошаемого, чуть слышно заговорил, ещё ближе к нему прислоняясь, дьяк. Он уже не сомневался в том, что потеха удовлетворит горячему ожиданию.

   — Взаправду... Отец мой Осорьин Захар, в присуде Спасском на Дятлове живёт... выставки корчемные держит.

   — Вот оно что! Понимаю, какая ты птица... — отозвался дьяк не без волнения, и при этом в глазах его загорелось что-то зловещее, неприятное.

Этого, впрочем, Суббота не мог заметить, смотря в пол и не подозревая, кому он открывается: другу или врагу. По несчастью, горячо ожидавший медвежьей пляски был один из дельцов, подстроивших отказ Удаче от сбора корчемного, заведомый друг Нечая и губного Змеева. Возвращался дьяк из Москвы, по подаче описных и счётных книг, в приказ Новагородской чети.

При словах Субботы дьяку пришли на память и Нечай, и обида губного, и начатая Удачею борьба с ними, приказными, неизвестно чем могшая кончиться, — и пробудилось желанье насолить ворогу, усудобив сынка в доброе место. За решением же опять не замедлило, под видом дружеского участия, внушение Субботе явиться самолично к ним, дьякам, в приказ в Новагороде. «А как придёшь, — думал дьяк, — уж сумеем тебя, за нахожденье в бегах да в прогуле, лет на шесть, на семь бессменно на низовую службу... Там и узнаешь кузькину мать... в чём она ходит... Кабала заведомо воровская... нече говорить... А со старика ватажника опять же не сорвать щетинки — нельзя... обидно будет...» — рассчитывал в мыслях своих делец и затем обратился к Субботе, ожидавшему обещанного дружеского совета:

   — Я велю старику явить кабалу безотменно в Новагороде и к нам... ты не перечь. Тут, наклонив к себе голову Субботы, советчик и в ухо ему шепнул: — Там мы старого чёрта скрутим, а тебя высвободим... как есть. А ты по те места не упрямься. А ватажнику накажу я в город идти и стать у нас в приказе в неделю, на крайний срок... А теперя ты, дружок, попомни просьбу нашу и уважь...

Движением пальцев он докончил смысл услуги, ожидаемой от Субботы за благодарность, и махнул ему рукою, чтобы вышел, когда из двери просунулась в избу голова старого ватажника.

Старик внёс на широкой доске, покрытой полотенцами, обильную закуску, где фляги с настойками занимали не последнее место между блюдцами с рыбкой, грибками, блинцами, икоркой и хворостом.

   — Ужо, милость твоя, как подкрепишься, мы те удальство Субботино покажем. А Михайлы Иванычи и Марьи Ивановны сослужат служебку на отличку: я им пенничку волью в питьецо.

   — А насчёт малого не сумневайся, старина. Я его в чувствие привёл и всё... как есть, наказал из послушанья твоего не выходить. А кабалу ты непременно яви нам в городе, в приказе, неделю с днём преминувши, не больше. Там мы тебе его прикрепим надёжно... А как нам привезёшь — смотри, чтобы чего самому на ся не всклепать, коли упрётся, что рука не приложена да что он... сын боярский!

Умиротворив по наружности обе стороны, находчивый дьяк получил желаемое удовольствие — и, схватившись за бока, не переставал заливаться самым заразительным смехом во всё время представления. Удаль двуногого соперника косматых обитателей леса вырывала не раз крики одобренья дьяка, но раз принятое решение осталось во всей своей силе. С приездом в Новагород опытного кривителя весов правосудия сделаны надлежащие приготовления и приняты надёжные меры, чтобы ни старик ватажник, ни плясун Суббота не избежали расставленных для них дьячьими руками силков.

В отчине Святой Софии перед тем только получен был указ о наборе на царскую службу к дальним тамбовским засекам не меньше сотен двух детей боярских, бывавших в нарядах и смышлёных, чтобы проведывать ожидаемого наезда крымцев.

   — Государь, княже милостивый, — докладывая наместнику государеву исполнение по этому наказу, поспешил ввернуть словцо находчивый делец, — теперя-ко ждём мы явки воровской кабалы на одного сынишку боярского... Повели, как явится, приудержать того самого парня у нас в колодничьей... верь Господу, угар такой и проходимец, что лучшего на низовую службу, почитай, и в Москве не найти... А человек, вестимо, заворовался, коли спроворил на себя, на дворянску кровь, кабалу настрочить за одиннадцать рублёв московских... мужику.

   — Это беззаконье!.. Как Господь грехи только терпит?! — крестя рот, проговорил простоватый наместник. — За одно за это самое художество достоин бити батоги и послать не в очередь в дикие поля... пусть исправится непутный...

   — Я тоже бы думал, что поучить не мешало... да не смел милости твоей докладывать: как показаться мог мой совет холопий.

   — Чего показаться тут?.. Вестимо, батоги и батоги... Штобы честь не порочил родительскую и холопство выбил из башки непутной.

   — Так изволишь и приговор писать?

   — Почему бы нет?.. Я художеству не потатчик.

   — Слушаю и выполню... Да и того мужлана не поучить нельзя же... Тако явен воровской его умысел... брать в кабалу человека не по рылу дурацкому. Судебник гласит, что сын боярской теряти вольности не должон, окромя воли великого государя... и кабала на вольного человека, кольми паче на сына боярского, в кабалу не вменится... Значит, яко противнику государевых уставов, кнут мужику-явителю кабалы заведомо воровской...

   — Говорить нече!.. — молвил, зевнув, наместник, — Его, мошенника, бити и обивки вбити... да доправить за утружденье наше воеводское и приказное толикое же количество рублёв, сколько поставил воровски...

   — И вдвое бы не мешало, государь князь... понеже вор-грабитель людей обирает бездельной потешкой... медвежьими плясками...

   — А?! — зевнув во весь рот, изрёк наместник. — И медведи у него... важные? Я, братец ты мой, до мишуков охотник, надо тебе сказать.

   — Так не изволишь ли, государь, медведей у мужика отобрать всех сполна?.. Почём знать... может, у такого вора и звери краденые... Не душегубец ли ещё... чего доброго? Копни только его... может, откроется и невесть ещё што...

   — Да отправь, друг, в наш посёлок, на Шелонь. А мужика посадить до выправки, как следует.

   — А не то вдвое кабальной цены доправить тоже не мешает, ваша честь, княже милостивый...

   — Своим чередом, — изрёк наместник, отсылая дельца и растягиваясь на лавке.

Дьяк Суета не опускал воеводских повторений — и как только, не смея ослушаться, прибыли истец-ватажник, разыгрывавший слепого, и ответчик Суббота, он приступил к решению дела их по существу.

Гневно взглянул на подносившего поминок ватажника распалившийся Суета Дементьевич и, словно не узнавая своего недавнего угощателя, величественно спросил его:

   — Кто ты такой, человек?

Ватажник смутился и, вытаскивая из-за пазухи кабалу, положил её на поминок; потом, поминок подняв, сунул под него кабалу, а дьяк всё смотрит и примечает. Да как крикнет на опешившего старика:

   — Што ж не отвечаешь, мошенник? Что суёшь!.. Давай сюда. Что там такое?

Дьяк взял поминок; вынул кабалу, прочёл её, будто в первый раз видит, да брюзгливо спросил:

   — Послухи где?

   — Запамятовал, хоть ты што хошь, запамятовал их привести...

   — А! А это кто? — указал его милость дьяк на Субботу.

   — Кабальный...

   — Врёшь! — резко отозвался Суббота, обнадеженный обещаниями дьяческими.

   — Кто же ты такой? — спрашивал Суета.

   — Сын боярский, Суббота Осорьин.

   — Подьячий! — крикнул Суета. — Пиши, братец, что приведён в приказ неизвестный детина, называет себя сыном боярским Субботой Осорьиным. Где помещён... коли подлинно из боярских детей?..

   — Батюшка мой, Удача Осорьин, в выставке Дятлово живёт, в Спасском присуде.

   — Подьячий! Запросить губного Змеева, есть ли в его губе по десятням Осорьин, где? Послать сейчас по Змеева.

   — Чево посылать, он и сам налицо... — входя случайно в приказ, отозвался Змеев и, увидя Субботу, чуть не остолбенел от неожиданной радости: возможности насытить злобу над человеком, навлёкшим на себя его ненависть.

   — А я по тебя посылал... Вот неизвестного звания молодец приведён, якобы кабальный, этим старым плутом, а про себя говорит, будто из детей дворянских твоей губы.

   — Это правда... Осорьиным, кажись, прозывается... Да спросить надо только его, где пропадал он по сей день.

   — Это уже наше дело.

   — А чего не моё?

   — Воевода нам велел!

   — Да ему какое дело?..

   — Опять же не тебе знать, коли не спрашивают. Отвечай, коли спросят.

   — Не моё дело это — нече и спрашивать.

   — Окромя того, что требуется. Так ты вправду Осорьин! Губной признал, — обратился Суета к Субботе, а от него к ватажнику и крикнул:— Стало, ты, старый вор, кабалу явил облыжную... А в Судебнике стоит... за облыжное показание...

   — Помилуй! — крикнул, грохнувшись на колени, ватажник.

   — Не перечь... и то ещё бить не велел... Это после будет... говори: за сколько рублёв долгу писана кабала?..

   — За одиннадцать... кажется.

   — Вишь, мошенник... со счёту даже сбиваешься, ясно, своровать хотел... Вынимай дважды одиннадцать рублёв, коли в колодку не хочешь... за облыжное воровство... Подьячий, пиши. С вора доправить следует по боярскому веленью, чтобы воровать было неповадно, пени за воровскую кабалу вдвое — сиречь двадцать рублёв и два рубля, бездоимочно... Каким промыслом живёшь?

   — Мы медведей водим.

   — Много ли их?

   — Пять медведей: три мишука, две медведицы.

   — Изрядно. Где стоишь?

   — На улице на Рогатице, у Климки у Онуфрева на дворе.

   — Ярыга! Эй, кто здесь дневальный?

   — Чего изволишь, я — Митюк Абросимов.

   — Бери, Митюк, трёх человек стрельцов да шестерых понятых, веди на Рогатицу, на двор к Климке Онуфреву. Там остановились вредные люди, поводыри, бездельные мужичонки, да с ними пять голов мишуков, самцов с самками. Всю эту самую ватагу забери и веди на воеводский двор сего часу... всех, никого не упустя, ни единого, затем што оные воры, забывши крестное целование и диавольскую лесть излюбя, народ честной прельщают, у Чернова люда деньги за посмех обирают. Слышь... всё исполнишь, как повелено.

   — Слышу.

   — Иди же! А старого вора до взноса двадцати двух рублёв на правёж поставити... и колодки наложить теперя.

   — Господин честной, не тронь медведушек, трижды внесу.

   — Давай.

Старик стал распоясываться и из-под пояса добыл кожаную мошну с серебром и принялся считать. Отсчитав же, положил на прилавок к казначею.

Тот стал считать и, пересчитав, взглянул на дьяка.

   — Сколько внёс?

   — Двадцать два рубли, семь алтын, восемь денег новгородскими.

   — Не трижды, как хотел...

   — Видит Господь, в мошне осталось всего пять алтын...

   — Ну... Бог с тобой. Подручный у ярыги дневального есть?

   — Есть, — отозвался тот из-за перегородки.

   — Ступай сюда! Бери старого вора теперь и сведи его в город, в колодничью избу... да скрути понадёжнее, штобы не утёк...

   — Не боишься ты Бога, господин дьяк, коли обижаешь так бедных людей! — взвыл ватажник, которому подручный принялся руки крутить за спину.

   — Не боялся бы Бога, злых людей, тебе подобных, на волю бы выпускал, а то врёшь... шутишь... не уйти от нас... Веди скорее! — крикнул затем на подручного, и тот поволок старика вон из приказной избы.

   — Ну, брат, теперь твоя очередь, беглец!.. — кивнул Суета Субботе.

   — Я не бегал никуда.

   — Где же пропадал? Не слыхал, што ль, што баял губной? Отвечай же по чистой совести, не потая ничего, как на духу попу...

   — Я не думал пропадать. После обиды, что нам нанёс Нечай Коптев, я поехал с его двора и чуть не замёрз... в этом самом кафтане и без шапки... Нашли меня монахи Корнильевой пустыни... выпользовали от немощи... А потом я к весёлым попал... и от их... к ватажнику...

   — Чего же перечишь, что не бегал?.. Это самое твоё странствие за што же счесть, коли не за беганье от царской службы в явочную пору?

   — На службу явиться мне было не про што и не с чем... без коня я, без оружия и без брони...

   — И это всё пропил... в непотребстве... Так ведь? Коли медвежьим вожаком стал, мужика смутил... в кабалу к ему пошёл...

   — Не шёл я в кабалу... то чистая ложь...

   — Ну, ладно... всё ложь, а ты чище света солнечного... А великий государь воеводам гневное слово пишет, за ваши бездельные огурства да отлыниванья от службы, да от десятни... И то чините непригоже. И за такое воровство, указом князя, его милости наместника Новагорода Великого и Пскова и прочиих городов со пригороды, подлежишь ты, Суббота, опале государевой всемерно и кажненью тяжкому; но князь-государь наместник, вняв сродственному ему милосердию, повелением указал тебя, прогульника и вора, ради твоего исправления, отослать к полковым воеводам в Переяславль Рязанской и вписать в десятню бессрочных высылок, и быти тебе там до новой посылки.

   — Да с чем мне ехать?.. Домой нужно быть и отца отыскать да срядиться к сроку...

   — Отец твой в Москве теперя-тко; а пускать тебя в Белокаменную — опять сбежишь... — отозвался злой старик Змеев, нахально подсмеиваясь.

   — Не в Москву, а домой, к нам.

   — Да куда к вам, коли всё описано на великого государя? Как Бортенев ни ершился, да пришлось уступить нам, — прихвастнул, заведомо пускаясь лгать, Змеев, обращаясь к дьяку Суете.

   — Что же, у его своего и нетути теперя ничего, што ль? — спросил губного дьяк.

   — Ни синя пороха... всё Божье да государево.

   — Ну, ин и из государева... отписного коня выдать, да пику, да саадак, да шапку железную... а сухарями сами оделим...

   — Благодарствую твоей милости, — высказался тронутый Суббота, принимая за чистую монету дьячью мнимую заботливость, — куда же идти мне теперь прикажешь?

   — В колодничью, известно, сведут... Сиди там до отправки.

   — Да за что же сидеть-то мне там с извергами, что ожидать должны наказанья...

   — И ты жди... воевода велел бить тебя батогами... до отправленья... за прогул и непотребства.

   — Увидим, кто осмелится бить слугу государева!

   — А хочешь?

   — Не смеешь ты!.. Не удастся свинье на небо взглянуть.

   — А взглянет свинья, как пить дать взглянет, — язвительно прошипел взбешённый Суета. — Эй, ярыги дневальные... батогов! Бери его... растягивай!.. — крикнул дьяк и указал на изумлённого Субботу.

Тот, безоружный, приготовился к обороне, но десять человек одного, хотя и силача, осилили, повалили, сорвали кафтан и избили батогами до того, что поднять нужно было с пола надменного Осорьина, пылавшего бессильным бешенством.

   — Помни же, приказная змея, по твоей милости мои побои... отплачу с лихвой.

   — Пожалуй, попомним... в другой раз побольше всыплем. Сведите в колодничью поостыть горячее сердце!.. — нахально засмеялся дьяк, когда уводили избитого.

Русь при первых царях славилась уже обширностью, но сравнительно с этим и бедностью населения — скученного более только вокруг столицы, где земля была вся на счету и пашня врывалась в леса дремучие некогда. Теперь они уже начинали приметно редеть и в Московском уезде. Тяжёлая нужда заставляла распахивать новины и смотреть на подмосковные усадьбы служилых людей как на главные источники прокорма для самих владельцев и многочисленной дворовой челяди их, за неимением хороших путей для подвоза. Зато в Заокской стороне, бывшем Рязанском уделе, земля почти ни во что не ценилась ещё и в XVI веке. Что же было за Рязанью — о том в Москве имели самое поверхностное (чтобы не сказать, сбивчивое) понятие, считая там уже граничную черту с станищами кочевников, никогда точно не проводимую по пустыни-степи.

Во дни ещё Грозного, за лесами рязанской и тульской окраин, к юго-востоку, начинались в полном смысле тамбовские степи — «дикие поля», куда долго ещё соха не заходила и плуг не касался девственной почвы. По этим беспредельным луговым морям, с самой ранней весны покрывавшимся ярким ковром зелени, лишь изредка пролегали бесконечной лентой, терявшейся в дымке дали, пробитые тропки или шляхи — пути вторжения на Русь полудиких тюркских племён для грабежа и истребления. Едва справившись с ослабевшей от внутренних междоусобий кипчакской ордою, Русь уже стала высылать конные разъезды к концам этих шляхов, в степь, чтобы не быть захваченной врасплох набегом хищников. Местами высылок степных разъездов были немногие городки, срубленные по черте лесной полосы, откуда московские государи повелели, ввиду охраны своих пределов, засекать известные пути проникновения в Русь из южной степной полосы. Начав вести эти оборонительные линии засек от самой Оки-реки до болот и быстрых рек с крутыми берегами, время от времени отодвигали южнее эти заставы, останавливавшие конных ордынцев. В это время со стороны необозримых степей засечная черта обводилась рвом и валом, а в разрыве их ставились остроги с крепкими воротами, всегда оберегаемыми бессменной стражей. В засечных острогах постоянно годовала привыкшая к лишениям воинская дружина, иногда и подолгу оставляемая на месте без смены. Редкость же смен происходила от недостатка в людях, от того-то обыкновенно и назначавшихся на борьбу с трудностями всякого рода — не в очередь, а за провинность.

В одном из таких острожков за Шатью, где сидевших в бессменном бдении часто забывали даже благовременно снабжать толокном, горохом и сухарями — единственными средствами прокормления, — выпала очередь годовать и Субботе.

Жизнь кучки воинских людей на этой службе полна была не одних только лишений. К нужде человек легче привыкает в неволе. С невзгодами так же человек сживается, невысоко начиная ценить свою жизнь и обращаясь в рыцаря без страха, если не без упрёка, разумея другие добродетели, а не одну личную храбрость, в которой недостатка не было и у предков, как у потомков. Острожная служба грозила участью хуже смерти: пленом и продажей в рабство в неведомой стороне — доведись только прорваться значительной толпе кочевников. Разумеется, осиливали они, когда по одному храбрецу приходилось на два, на три десятка голов бусурманских. Тут уже не жди пощады и не ожидай выручки!

Явка Субботы к воеводе состоялась в обычном на эти случаи походном порядке, а назначение рода отбывания службы и места нахождения до отзыва устроилось по ходу обстоятельств. На этот же раз обстоятельства сложились для преследуемого новгородскими дельцами так невыгодно, что вполне оправдывали смысл пословицы: «На кого конь с копытом, на того и рак с клешней!» Воеводой правой руки оказался придворный белоручка, сваливший распорядок на товарищей. Попался воевода яртаульный — собака и невежда по части оценки людей, меримых им на один локоть; заеводчик[4] — ещё злее и нелюдимее большака, а голов[5] понаделали они из-за посул. И вышло всё дело — дрянь! Завели сперва отряды в остроги. Потом спохватились — выгнали всех в степь. О том же, что им всем делать в степи, никто не подумал.

Порыскал яртаул недели с три, в самый зной, бездельно, получил окрик от главного воеводы — и опять по щелям. Да кто где попал, там и оставайся. С Москвы перемены не шлют. Покров — на носу; припасы боевые изошли; хлеба — только корки догладывают; а на требования присылки — не отвечают, не зная, как оборудовать. А тут — зима ранняя нагрянула. Подножный корм прекратился — падеж на коней с голоду; и люди голодают. К Введенью прислали из Москвы наказ о роспуске. Остаток хлеба роздали по острожкам и посадили зимовать там всех бесконных. В список оставленных в самом далёком остроге включён Суббота. На всю зиму еда — один хлеб, да и того коли бы хватало. Одна путная связь жилая — на всех: грейся, как знаешь, по очереди и спи также в морозы, чередуясь, — вот его участь! И за что такая каторга, сам он не мог ответить, отличаясь всё лето отвагой и исполнительностью. Почти не сходил с коня за посылками, то взад, то вперёд, и всё — спешно! И вот награда за усердье? Горька такая участь сама по себе; ещё горше должна она была казаться в связи с бедствиями, вдруг разразившимися над головой бедняка. Но, кроме того, бедняку этому пришлось ещё ни за что ни про что попасть под начало к злому олуху, проглатывать столько унижений и выпить до дна чашу ядовитых издёвок, когда, видя неумение завести порядок, он этому небольшому высказал, что следует сделать на пользу службы государевой.

— Не меня тебе учить, молокосос!.. В пору — слушаться, коли Бог убил: прислали сюда на исправление!..

Прошло три дня; нужда поступить, как предлагал Суббота, подтвердилась в присланном наказе, но голова и ещё больше возненавидел его. Смешная трусость, проявленная набольшим при случайной тревоге, когда Суббота выполнил долг честно и разумно, без позволения спрятавшегося головы пустившись в разъезд, вызвала взрыв. Голова посадил подчинённого в цепи за самовольство. В яртаульной избе, взвесив по донесению мнимую тяжесть вины посаженного на цепь, велели цепи с Субботы снять, но оставили его по-прежнему в подчинении ещё более обозлённому голове. И дела пошли по-прежнему до нового случая придраться с его стороны. Голова, обеспеченный всем необходимым, нашёл возможным колоть ещё Субботу требованием приличной одежды. Знал он, что тому взять неоткуда на смену кафтана, обратившегося в лохмотья. Слово «оборванец» — как величать стал перед всеми голова Субботу — было горькой обидой при его гордости, только росшей под бременем оскорблений.

Всё это должно было невольно ожесточить человека с характером, неспособного подчиняться чьей бы то ни было воле или падать духом даже ввиду безвыходного положения и неотвратимости незаслуженного зла. Слабые характеры бывают сломлены, уничтожены и решительно втоптаны в грязь действиями верно рассчитанного преследования. Бывали поэтому чаще случаи, что жертва униженно просила наконец пощады у палачей своих, доведённая до скотского состояния ощущений одной телесной боли, с помрачением ума. Но, хотя реже, бывали, однако, явления и полного торжества жертвы, не склоняющейся до просьбы о пощаде, не желавшей её получать униженьем и не думавшей вступать в какие бы то ни было сделки со своими преследователями.

Ничем не сокрушимую веру в достижение рано ли поздно ли возмездия врагам своим стал питать по мере ожесточения, с каждым новым месяцем тяжёлой жизни в Зашатском острожке, наш знакомец Суббота. Прежних порывов его и следа не было. Нужно ли прибавлять, что вместе с тем изменялись совсем и наружность и ухватки, а ещё больше самый характер. В нём теперь замечали, пожалуй, презрение жизни в опасностях, хладнокровие, доходящее до бесчувствия, и ненависть к людям. Впрочем, её, эту свою ненависть, сдерживал ещё Суббота сознанием необходимости подождать, чтобы вернее нанести удар. Назовём точнее это чувство неутолимой мстительностью и прибавим, что из соединенья всех названных качеств в Зашатском острожке выковался железный характер молодого Осорьина. Черты лица его, всё ещё прекрасного, теперь постоянно подернуты были непроглядным мраком злобы. Когда же молния изредка просвечивала в его впалых глазах, они начинали искриться каким-то зловещим светом. Тогда облик бывшего жениха Глаши делался мрачно-прекрасен, но только прелесть эта отзывалась чем-то нечеловеческим, благодаря чуть приметной ледяной улыбке на крепко сжатых устах. Осклабленное же молодое лицо его получало выражение горькой насмешки презрения, способного уничтожать всё, во что заставляют верить человечество, всё, что может смягчать горечь людских утрат надеждою на лучшее, и всё, ради чего забывается людьми застарелая злоба, когда слова любви оканчивают её своею всепокрывающей теплотой.

Весна сменила зиму, не разогрев сердца Субботы. Служебные труды не заглушили ни на минуту дозревавшую жажду мщения, а новая зимовка с другим головою, в другом месте, была только повторением урока — и без того хорошо затверженного.

Так прокатилось шесть зим; бедняка совсем вывели из терпения.

И вдруг судьба его переменилась.

Ненастный день уже склонялся к вечеру, сырая изморозь вбиралась незаметно в некошное полукафтаньишко стоявшего на углу стены острожка Субботы, дневального. В одежде, мало-помалу намокавшей, начинал он чувствовать сильную дрожь по телу при каждом порыве небойкого ветерка, не разгонявшего туч. Субботе дневанья своего отбывать уж немного оставалось — всего до отданья первых ночных часов; а там с устатку можно было сладко поспать в сторожке целую ночь, без тревоги. Мысль о тепле и отдыхе — единственных наслаждениях угрюмого быта такой трущобы, как здешняя, — получала самые привлекательные краски в картине ожидания. Есть люди, конечно, неспособные развлекаться мечтами, их и не посещающими; но сколько молодых живых существ сродняется с мечтою в неприглядном житье-бытье, из которого рвутся они на простор сердцем? Суббота был из числа таких жаждущих какой бы ни было перемены положения, сделавшегося ему невыносимым. И вдруг, раньше ожидаемого, поднимается на стену сменный дневальный. Передавать ему нужно было только саадак, сбросив из-за плеч.

   — Ступай к голове...

   — Это зачем?

   — Велено.

Ходить недалеко; закута набольшего была в одной же связи с общей сторожкой. Отворил дверь с другого конца сеней — и у головы.

   — Вези сего часу отписку, какому-то лешему требуется список, сколько нас здесь... В Переяслав!

   — Да я со вчерашнего дня дневал на сторожке... не очередь мне посылка без роздыху.

   — А за ослушанье... цепей не хочешь?

Суббота взял столб (рукопись) в досканце, зацепил крючок его за пояс, оседлал коня, оделся по-дорожному, захватил пику и выехал за острожные ворота, проклиная лихого человека.

Бойкая рысь застоявшегося коня скоро прогнала накипь неудовольствия, и когда наутро на повороте просёлка блеснули на ярком солнышке главы переяславских храмов — Суббота был здоров и весел.

Стоял декабрь в половине 1564 года от создания мира. В рязанской украйне всё было тихо — и внезапный приезд царского стольника Яковлева в Переяславль был совершенной загадкой для воеводы, которому прислано повеление исполнять требования приезжего от двора. Яковлев потребовал доставки себе именной росписи наличных служивых в этой украйне, по острогам, наскоро. Этот приказ вызвал спешную доставку сообщений отовсюду. Посылка именно Субботы была, положим, допеканьем его головой, но он бы этого не сделал, если бы мог предвидеть последствия.

В воеводском доме в Переяславле с самого раннего утра из-за съезда гонцов идёт необычная суета. У ворот спрашивают откуда и, не задерживая, пропускают. Суббота недолго ждал очереди. Впустили его в небольшую светлицу — и здесь лицом к лицу сошёлся он с наводившим страх воеводой. Стольник сидел за столом, напоминавшим обилием яств и наливок пированье, а не дело государево, кольми паче спешное. Одет был царский доверенный слуга тоже щеголеватее, чем следовало бы мужчине, даже не ратному уж — и дворской белоручке.

Сверх шёлковой красной сорочки надета была на Яковлеве серебряная кольчуга из такой тонкой проволоки, что сгибалась в складки. Кольчуга эта на взгляд могла бы разлететься вдребезги от удара боевого меча, для которого была уже плохой задержкой. По кольчуге пояс шёл пёстрый, из шемаханского шёлка, и за ним, за поясом, заткнут был нож в мудрёной оправе, горевшей что жар. Руки этого щёголя были как женские и на пальцах множество перстней, словно на веселье (свадьбу) собрался. Да и сапожки на ногах немецкой кожи, с золочёными подковками обличали скорее плясуна, чем делового важного сановника. Лицо его, ещё молодое, не проявляло ничего замечательного, дальше врождённой хитрости. Присутствие же её ясно выказывалось в живых, вечно бегающих, но постоянно прищуренных глазах, которые не глядели на человека прямо, а искоса чего-то в нём подозрительно присматривали. Нельзя сказать, однако, чтобы в лице Яковлева было что-нибудь злое или отталкивающее, но при первом же взгляде на него открытому нраву умного человека что-то претило до неловкости. Между тем несколько надменный говор его отличался замечательной слащавостью и видимым желаньем расположить в свою пользу того, в ком он почему-нибудь искал сочувствия.

Когда вошёл Суббота, вельможный царский слуга, дочитывая какую-то смету, разводил пальцами правой руки, как будто что-то считал, левую руку заложив в мягкие кудри каштановых волос своих, то приглаживая, то поднимая их. Дочитав до конца и отложив в сторону ту смету, Яковлев протянул руку за подаваемой Субботой отпиской и, принимая её у него, медленно смерил его глазами. Ещё дольше остановил свой взгляд на привлекательном и вместе с тем злом выражении лица его.

   — Откуда это?

   — Из Зашацкого.

   — Много ли вас там?

   — С сотню, кажись, а точно не знаю.

   — Из годовалых ты там?

   — Седьмой год уж, как меня там держат.

   — Как, без смены?

   — Бессменно!

   — Может ли быть?

   — Истину говорю.

   — За что же тебя забыли?

   — Говорят, за вину... а смекаю я, по клевете дьяков воеводских... с Новагорода.

   — Вечно эти дьяки проклятые из-за корысти своей народу зло творят... а на государя нелюбье людское.

   — До государя далеко... куда ему знать всякое людское притесненье!.. И воеводы ничего не смыслят... хоть бы и тот боярчонок, что меня усудобил.

   — Видно, адашевец...

   — Курлятев князь, кажись, звали его.

   — Заведомо адашевец... Да им всем карачун скоро дадут — подожди маленько.

   — Уж и я бы... попадись только... что князю-воеводе нашему, новгородскому лентяю, что дьякам его, ворам заведомым... Согнул бы я их в бараний рог, бездельников... за надруганье над правдой человеческой... за слёзы...

У увлёкшегося Субботы на побагровевшем лице, в глазах действительно заискрилась влага. На губах доброжелательного Яковлева промелькнуло что-то похожее на растроганность — и он ещё ласковее, чем сначала, выговорил:

   — Подойди поближе, молодчик! Я надеюсь, ты будешь из наших. У кого накипело на ретивом от неправды земских вожаков, тот не может не желать, чтобы великий государь наш скорее дал расчёт всяческим кровопийцам.

   — На разделку с извергами пусть меня употребят: посмотрю я, как дьячьи рожи ухмыляться станут на битье безвинных!.. Боярин, веришь ли Господу?.. Мне одно — пропадать!.. Но до пропасти довели меня злодеи-грабители. Покаюсь тебе, в чём не каялся на исповеди!

   — Говори, дружок, говори... по словам твоим видно, как ты страждешь... Сам готов побожиться, что безвинно... И, стало быть, не подкупят тебя ничем... обидчики изверги... ни посулой, ни взяткой, ни ласковым словом... не склонят на пощаду... когда гнев Божий грянет на беззаконников.

   — Верь Богу, боярин, никому я зла не думал делать... А мне всё счастье моё помутили, душу из меня вынули, нищету нам с отцом подстроили — как я узнал из грамотки отцовой — приказные люди скопом, буесловием, лжою... Теперь отец выкоропался... Правда наша чище солнца стала... Пусть же великий государь даст мне поле с моими обидчиками! Первого назову Нечайку Коптева... другого — губнова старосту Змеева... да ещё воеводу новгородского, вора и грабителя, князя Ивашку Шуйского, что мучит народ, слушая клеврета своего, дьячишку Суету... Выдаст мне государь головой этих недругов, решителей моего счастия — я последнюю каплю крови отдам за его милость. Зло мне делал ватажник; князь Курлятев отягчил мою участь; голова Яхонтов безвинно ругался надо мной — чёрт с ними!.. Мне только с троими дайте, с первыми, разделаться сполна... Дьячишку — зверям кину на потраву... пусть ребрушки у его милости посчитают!.. Остальное зло забуду охотно — не ведали, что творили, окаянные! А эти трое... да дьяк Суета, мерзавец... ведали, что зло делают... и творили пакость не сумняся... совести тёмной не зазираючи... Вот где зло искоренить!..

   — Спасибо тебе, друг Суббота, что правильно ты рассуждаешь... Проклятая прибыль доводит земских вожаков до общего притесненья людей Московского царства. Но, знаешь, друг, вся их ватага — земские-то кровопийцы — друг за друга стоят как один человек... Мирским негодяям сердобольные власти помогают... Государь возложить коли вздумает опалу на ворогов — просьбы да поруки, чуть не в тысячу голов за одного подают. Не сильна жалобница мирских — духовные приступят, и грозя и умоляя да на душу свою с государевой грех снимая. Со всем этим собором не сладить батюшке Ивану Васильевичу... хоша он, под иной час, и яр у нас — да отходчив: распустят нюни перед им, он и смилуется, чего доброго. Да теперь, вишь, беззакония грешников превзошли главу их и близок час гнева... Государь из столицы съехал... в слободу одну... Нас разослал набирать по городам верных людей, к нему в защиту. И не воротится в Москву без того, чтобы земцы не поступились ему своими обычными моленьями за опальных. Я знаю наших: трусливы как зайцы! Припугнёт он их оставленьем своим, они и ото всего отступятся... Тогда все мы, ближние слуги государевы, опричь его, никому шапки ломать не будем... Выделит он нам медвежьи жеребьи из земель и угодьев своих ворогов... всем им башки поснимаем, начиная с приспешников до повелителей... Ни один адашевец не убежит, разве как голова их — сам Алёшка... отравиться поторопится со страху...

   — А вороги-то мои... как знать, адашевцы ли?

   — Да говоришь ты, семь лет тебя здесь продержали. В ту-то пору Алёшки Адашева да попа Селивёрстки на всех воеводствах и во всех приказах слуги верные сидели и заодно воровали... то-то хвалёное управленье было, умирать не надо... што в рот, то спасибо!

   — Так... всей ватагой и кутили и мутили?..

   — А то што ж... Надоели, наконец, государю их воровства — и нашлись добрые люди: намотали ему на ус... что попу простому править, выше архиреев стоя, грех великий. Преподобной Левкий прямо доказал, как вредно попа-проходима слушаться... Тут покончили, забывшись совсем, вороги царицу Настасью: опоили, вишь, утроба чуть не лопнула, а худощава была в последние годы... Отчего же раздуть, коли не от лихого зелья? Царь и прозрел в печали великой... Мы, разумеется, тешили его, как могли... чтобы забыл потерю. Отец Мисайло у черкашен выспросил, что бабы у их больно приглядные. И затребовали княжну черкасскую... подлинно, не покойнице чета, всем взяла. Да и погневливее будет, чем царица Настасья: ту не скоро, бывало, раздражишь, а эта — что зелье (порох)!.. Разом взорвёт! Ей — всё нипочём. И царь таков же теперь... Полно ему неволить себя!..

   — И доступен государь жалобщикам?

   — На ворогов-то своих? Как же!.. Всё выслушает — и рассудит. Ступай к нам... Я уж с десяток подобрал: молодец к молодцу... все обиженные, как ты же... Хочешь, впишу сейчас же тебя?

   — Погоди, милостивец... дай в толк взять!.. Я не прочь... послужить государю.

   — Не неволю!.. — проговорил Яковлев, берясь за столб, в котором вписаны были навербованные в новую службу царскую служилые люди. — Подумай, пожалуй... Я бы советовал и не думавши идти. Поверь, честь велика, и житьё будет привольное, меньше ответственное, больше и справедливей ценимое... Десять сотен ведь всего набирать велено... Сотни с две уж на примете есть. Я готов тебя в свою десятню занести. Не какие-нибудь тут оборвыши вписаны... На прощанье попросился сам дворской Афанасий Иваныч, князь Вяземский. За ним есть, как и я же, два стольника, шестеро стряпчих, голова пятисотенной, князь Токмаков... Тебя за ним впишу... Из каких ты?

   — Боярский сын, Суббота Осорьин... коли милость будет...

   — Изволь... Потом у всех государь имена сам переменит либо прозванья свои даст.

   — Только вот что, государь милостивой... прежде решенья моего пусти ты меня хоть на неделю к отцу съездить... Письмо его позапрошлое лето только получил — и сам не знаю: как он и что теперь...

   — Изволь, настрочим тебе пропуск по третий день Рождества... явишься в Александрову слободу, что за лаврой Троицкой...

   — И ничего мне не будет от головы да от воеводы?..

   — Как смеют... коли я пущу?! Хочешь, припишу «нигде не задерживать»?

   — Будь милостив.

   — Почему не исполнить твоей просьбы... изволь! Будь же к сроку готов... туда. Куда ехать-то тебе?

   — В Новгородскую четь, в Водскую пятину, в Ореховский уезд...

   — О! Да как далеко отсель!., не успеешь... на Крещенье пусть срок! Буду в Москве в ту пору. Явись ко мне... в Китай, по стороне Знаменского монастыря двор мой... помни же!.. На, возьми на дорогу это...

Он подал кошелёк Субботе.

Пропуск вручён, и, освобождённый в первый раз после семи лет ссылки, Суббота поехал из Переяславля Рязанского новой дорогой, не чуя под собой земли. Конь был здоровый и прежде вечера домчал до Рязани... Перед Москвой пришлось день потерять, пока впустили в столицу, оцепленную словно от какого нашествия. С отъездом царя Москва загрустила. Народ толпился в храмах, служил молебны. Везде уныние.

   — Что такое у вас поделалось? — примеряя новый охабень и сторговав чуть не за бесценок пышный, яркоцветный кафтан, спросил Суббота у купца.

   — Ты приезжий, должно быть, и не ведаешь, что царь-государь нас оставил. Посольство нарядили мы к ему... принять-то принял, да наговорил про такие новшества. А сам всё грозил да сулил гнев свой. Так что у всех голова кругом идёт. Что-то будет?!

   — Я сам слуга царский... государь хочет только земских волостелей унять, а народу обид меньше доведётся.

   — Дай-то Бог! Да не верится... по делу-то не то!.. Страхи великие отовсюду, завести, говорят, хочет свою стражу — самых лютых людей набирают...

Суббота крепко задумался — и в ум его запало подозрение: «Не мне ли быть в числе этих лютых-то? Кому они люты-то будут?.. Ну, как да народу... а не притеснителям?..»

Всю остальную дорогу безотвязная мысль эта не выходила из ума у Субботы.

Через Новагород Великий промчался путник — не смотря на воеводский двор, не заглянув в их храм Святой Софии, чтобы хоть на свечку подать. Вот и Ладога уже за борзым ездоком нашим. Вот и выставка, где отец жил. Открылся и дом, где пестовала мать своего Гаврюшу ненаглядного.

Вошёл он на двор; привязал коня к кольцу. Из сеней выходят, разговаривая, дядя Молчанов да слуга, Ястреб, с которым он, Суббота, совершил два первых похода на Оку.

Оба остолбенели, начиная узнавать в приехавшем Субботу, давно уже записанного в помянник.

   — Никак, это впрямь Суббота Захарыч? — окликнул первый слуга-соратник.

   — Я... самый!

   — Где пропадал, племянничек? Голубчик ты мой!

   — Отец писал ко мне с Москвы... стало, узнал, где держали меня на службе.

   — Да сам-то он где? Другой год о самом ни слуху ни духу.

   — Все наши что?

   — Ступай в избу, много пересказывать.

Гость за столом подкрепляется и засыпает вопросами дядю, начинавшего приметно стареть.

   — Губного ворога твоего в живых уж нет, заели волки на озере... Нечай в тюрьме сидел, теперь выпустили на поруки.

   — А семья его что?

   — Ничего... Здоровы все.

   — И Глаша? — не без надежды и страха выговорил Суббота.

   — В Новегороде она ведь... замужем за дьяком земским...

Суббота больше ничего уже не слушал. Он только побледнел немного и крепче стиснул зубы.

Через час он выехал из отцовского дома обратно, той же дорогой.

Яковлев, приехав в Москву, нашёл завербованного в опрочники уже у себя в доме.

   — Я ваш совсем... дайте только с ворогами рассчитаться! — бросаясь в ноги Яковлеву, вымолвил Суббота.

Глаша с тех самых пор, как её привели в чувство после разлуки с наречённым, не слыхала больше имени Субботы. Не раз пыталась она заговорить с матерью, но та отвечала слезами, не произнося ни слова.

«Что же такое сделал им всем Суббота в этот несчастный день? Что мог он сделать перед самым обрученьем, когда простились мы с ним, желая одного, чтобы ночь прошла скорее? Не воротился ли он не в себе к отцу в ночь эту да не обидел ли его, не ведая сам, что говорит? Как бы отцу не догадаться, что с малым творится неподобное? С чего же так осерчать на него, чтобы вместо обрученья запереть меня с утра в светлицу и запретить выходить без приказу? Что бы всё это значило?» — ломала напрасно голову Глаша, силясь разгадать несообразности несчастия, разразившегося над ней так нежданно-негаданно.

Иначе не могла она и думать, не представляя себе бури, унёсшей разом все золотые надежды, с которыми сжилось и сроднилось молодое горячее сердце Глаши. Она и хотела бы перестать думать о Субботе, но это не удавалось, несмотря на желание наказать его за жестокие слова, произнесённые при расставании.

«Он тогда заведомо не в себе был, коли толковал несообразное и непонятное, о каком-то кладе, о продаже отцом души дьяволу... А главное, мог ли Суббота, ведая и сознавая смысл своих слов, отсылать от себя так жестоко свою Глашу? Ну кто разъяснит эту загадку, всем нам такую прекрушительную? Вот хоть бы и отца взять: когда бывал он таким зверем? Когда ходил он по неделям да по месяцам понурив голову, как обваренный? Что-нибудь да кроется тут неладное. Он так любит свою Глашу и так часто сам учил меня Субботу звать моим богоданным суженым, — да ни с того ни с сего сам же нарушил своё слово... Недаром всё это! От того, словно Касьян взглянул на наш дом, все и опустили руки, что грех вышел непоправимый».

И Глаша ясновидением сердца разгадала, как и где завязывался узел неприглядной проделки с сердцем родителя, Нечая Севастьяныча. Действительно, со дня разрыва с домом Удачи словно потерял он голову.

«Эко помраченье нашло, прости Господи!.. — рассуждал Нечай, признаваясь только самому себе в непоправимом зле из-за спешки. — Попутал меня Бог с этими приказными кровопивцами... Поверил им и...» — он не смел докончить, признать самому себе чёрное дело, им учинённое во вред испытанному другу. Успехи ходатайств в Москве не были тайной. При каждом получении вести, что хитрость дьяческая должна разорваться паутиной с дальнейшим разбором дела Удачи, Нечай больше и больше хмурился. А тут подоспел учёт казначея Софийской стороны... Стал нырять делец, зная недохватку, довольно существенную, в наличном сборе, по книгам оброчным. Недохватка эта был общий грех казначея с Нечаем, получившим на время ссуду казённую на одно дельце, сулившее хороший барышок, обещанный в раздел пополам с казначеем. Дела такие делались не один раз и сходили с рук с обоюдной выгодой для ссужателя и ссужаемого. Как же было не прибегнуть в десятый, может, раз к казённой мошне, где даром лежали новогородки да ефимчики?[6] Оборот ожидался всего в две недели, да затянулась верная уплата из-за самого плёвого дела — за болезнью расходчика в отъезде. Без него кто печать сорвёт именную, хоть бы и с общественной казны? Сомненья никакого не остаётся, будет она, наутро же с приездом расходчика, ожидаемого с часу на час... да беда беду родит. Больной с усадьбы не двигается, а в Новагороде считать казначея велят. Просто хоть петлю надевай! Удача, вишь, выходил себе всё желаемое, и протори и убытки. Никак, воротить принимается вдесятеро перед прошлым. И в деньгах недочёта нет, и выручка в корчмах хорошая... да как к нему приступить? Не такой парень, чтобы дался на упросы да на раскаянье! Мимо Ракова чаще стал ездить и на Назее выставку снял, встречается на дороге... да не замечает словно поклонов приветливого Нечая. Подослал Коптев самого казначея софийского, с ворогом злопамятным ничего не имевшего. Выслушал, кажись, приветливо просьбу казначея Удача, даже вопросил: «Сколько надо?» Шло всё как по маслу, да вдруг запинка, от себя же, вышла у казначея с ним.

   — Надолго ли требуется? — спросил Удача.

   — Да всего по приезду, голубчик, немца нашего Колыванского — братского расходчика... Заболел, вишь, у себя, в чухонщине. Сегодня приедет — назавтра получим и с благодарностью принесу... сам готов десять раз услужить.

   — Ладно, ладно... почему тебе не дать?.. Охотно!..

   — Скажи только, как Колыванский немец с тобой в дело-то вошёл?.. Ведь в подряды тебе вступать нельзя же...

   — Да, чудак, тут не я своей рожей, а есть юркий молодчик на все руки... Он сорудовал... Клементью не дал и у Гришухи из-под лап вырвал верный барыш... Да барыш-то какой?! Как не поддаться искушенью!..

   — А! Понимаю теперь — и без слов! — вдруг сделавшись из расположенного чуть не зверем, рыкнул Удача. И захлопнул ящик с деньгами, начав уже отсчитывать просимую ссуду.

   — Захар Амплеич, да что с тобой сталось? — робко спросил озадаченный казначей.

   — То, что не дам тебе ни полушки... Тут Нечайка замешался... пропадай же и ты с мошенником, коли водишь с им шашни!.. Мне не след на свою голову... за посмех... из петли вынимать змея... Довольно подурачился!.. Пора подумать об отливанье мышкиных слёз блудливой кошке...

Встал. Ушёл и не показался больше приведённому в отчаянье казначею.

Вон он какой гусь — Удача-то! Стало, всё кончено с ним. И на глаза не примет...

   — С Субботой — будь он дома — может, и удалось бы повернуть дело по-старому!.. — видя тоску мужа, вздумала ночью раз посоветовать Февронья Минаевна.

За запретом она хотя и долго не смела упоминать имя прежнего жениха дочери, но теперь, выслушав от сожителя затруднительные обстоятельства казначея софийского, грозившие бедой и им, разумная советница считала и себя обязанной высказаться.

   — Пролитое полно не бывает... Руками не сложишь этой свадьбы, коли парня нет, а отец знать нас не хочет!.. — отозвался чуть не в бешенстве Нечай. Перед ним воскресли вдруг теперь все низости, проделанные им, чтобы сделать разрыв полным.

   — А как бы ладно было!.. И Глаша бы перестала таять...

   — Девичье сердце что погода: глянет солнышко — и повеселеет. Найдём другого жениха — первого забудет со вторым... А наше дело — непоправимо...

   — Ну, как тебе сказать?.. Не чаю, чтоб забыла... да чтобы сдалась на улещанья какого жениха... Не та девка.

   — Тем ей же хуже!.. Мужья такую дурь упрямства выколачивают... покорность одна от жены требуется.

   — Только не в Глашке найдёшь ты эту покорность... Хоть режь её — она будет тебе отмалчиваться... а на уме всё своё...

   — Ишь какое зелье!.. Под пару Субботке, видно.

   — Да, с ней добром только сделаешь!

   — А какое у девки другое добро, коли не приглядность: приглянётся молодец — и сдастся упрямица.

   — Да был бы ещё кто на примете... кому приглянуться-то?

   — Увидим...

   — А Субботу бы легче...

   — Да коли нет его... и... нельзя...

   — Я бы попыталась сама... съездить к Удаче.

Нечай задумался... Эта лазейка из явной петли ему не представлялась, а, казалось, она имела некоторую вероятность успеха; поэтому муж разрешил хозяйке-матери ехать к старому другу... ещё её куму.

Но и Февронья Минаевна брала на себя много, отваживаясь пускаться в послах для умилостивленья сурового Удачи. Боялась она сперва, что он её не примет; но, после въезда в ворота и доклада, встречена была на крыльце кумом, как бы ничего не происходило между их домами. Ввёл сам в светлицу. Усадил как самую дорогую, ожидаемую гостью. Спросил о здоровье детей — первой Глашеньки.

   — Не больно, чай, тоскует она?

   — Нельзя сказать.

   — Жаль!..

   — Я не могу на её сама смотреть... Уйду и проплачу... Тает.

Удача глубоко вздохнул и погрузился в думу о Субботе, где он, сердечный? Мало-помалу пришёл в себя Осорьин; пришли ему на память упросы жены — и лицо получило выражение сочувственно-трогательное. Февронья воспользовалась добрым расположением хозяина, за которым её взор следил с удвоенною внимательностью, и поспешила вступить в речь, идя прямо к делу:

   — А я, Захар Амплеич, помня твоё к себе всегдашнее расположение, хочу милости просить...

   — Ты, Февронья Минаевна... у меня?

   — Да, голубчик, опричь тебя у меня нет человека, которому открыла бы я, кум, свою печаль да горе непоправимое.

   — Печаль и горе непоправимое у тебя, Февронья Минаевна?.. Я, голубушка, ума не приложу... в чём бы я-то тут причинен оказался?

   — Не ты причинен, куманёк... а в беде моей ты один можешь пособить... Ты, а не кто...

   — Признаться сказать, удивляешь ты, матушка, меня немало... Не знаю, что и отвечать тебе... Я, истинно говорю, не догадываюсь никак, потому что сам пальцем не двинул и не заикнулся во вред ни тебе... ни кому из ваших... Верь Господу Богу!

   — Готова верить, коли говоришь и потому что не желаешь ты мне лиха — не можешь и деток моих и бедную мою Глашеньку по миру пустить... оставить без крова...

   — Разумеется, нет, да чем же я показал намерение повредить-то тебе, кума?.. Уж изволишь, за приязнь мою, клевету изводить... Тебе я совсем не хочу и не позволю нанести малейшего неудовольствия, а не только лишить крова. А вольно твоему Нечаю беспутному так спешно сунуться в шайку врагов моих да думать, что Удачу вот сейчас и связали по рукам по ногам да по миру пустили! Ведь не так же вышло... Было мне немало горя-притесненья, да правда взяла вверх... Ущербу понёс я малую толику, а выкрутился и ворочу помаленьку потери свои... А вот, с поворотом на пользу мне дьячьих затеев да лжей, как на их поворотились да глядеть стали в оба, потребовалось перечесть софийского казначея... Человек хороший он, а из-за смутников да по милости твоего сожителя в петле словно затянут... Так это пахнет истинно правёжем ему, да и Нечаю твоему... А я тут ни при чём, могу на Бога взглянуть не зазираючи совести (и он перекрестился, взглянув на икону).

Февронья вздрогнула — и ужас невольно выразился на её открытом лице, когда речь Удачи прямо доказала ей, что ему всё известно, что бесполезны будут дальнейшие окольные рассуждения.

От проницательного Удачи не укрылось действие слов его на Февронью; но, как ей показалось, лицо кума было ещё более расположено на добро и нисколько не проявляло холодности, скорее всего ожидавшейся ей при обращении к нему, тем более после неудачи подхода, ясного ему как день. Жена Нечая Севастьяныча, одарённая здоровым, прямым смыслом, в понятиях о добре и зле расходилась с мужем вполне, оставаясь доброй женой и нежной матерью. Не думая приукрашивать черноту Нечая относительно поступка с Удачей, она тем не менее захотела испытать все средства для спасения семьи от неминуемой нищеты и, собрав все свои нравственные и умственные силы, едва могла выговорить Удаче, опускаясь невольно на колени:

   — Пощади меня и семью... не доводи до гибели...

Вся кровь бросилась в лицо бледному обычно Удаче.

Он тяжело дышал и отдувался, словно в груди его не было места для выхода из лёгких воздуха. Холодный пот выступил на побледневшем лице старого Осорьина, но он молчал, выдерживая, должно быть, страшную борьбу с собой. Наконец эта борьба, должно быть, кончилась с явлением новой мысли, озарившей благодатным светом ум Удачи. В глазах его блеснула искра удовольствия, мгновенно смягчившая суровые черты сосредоточенного дельца. Он дохнул свободной грудью. Поднял Февронью и, ближе к ней придвинувшись, словно не желая, чтобы кто слышал, что будет он ей дальше говорить, спросил шёпотом:

   — Сколько же нужно, чтобы покрыть недочёт казначея?

   — Шестьдесят рублёв, никак, да три рубля ещё, да сколько-то алтын...

   — Казначей софийский не дурной человек, рука руку моет... У меня есть свободные деньги одного приятеля, дьяка софийского теперь, Данилы Микулича Бортенева. Их я могу ссудить, кума, казначею софийскому на выручку... Только пусть эти рубли запишутся не за Нечаев счёт, а за твой, Февронья Минаевна... Якобы ты дала эти деньги в рост с наддачею, на часть дочери твоей Глафиры Нечаевны, из твоего материнского наследства... Слышишь?.. Так вот, а не иначе!.. И не перечь...

   — Господь да благословит тебя, кум!.. В тебе одном вижу я божеское милосердие к себе бесталанной... Да наградит Он тебя сторицей, что воздал нам добром за зло!

Она тихо заплакала, не владея собой, от радости.

Удача ходил по светлице, давая время куме прийти в себя.

Вот она успокоилась — и он продолжал наказ:

   — Только чтобы этого не знал Нечай... Сделаю я для тебя — что любила моего Субботу, как мать, да для Глаши... Не дал Бог мне видеть счастья сына. Жив ли он, не ведаю. — Удача вздохнул тяжело и прослезился. — Ни для кого другого... Пусть заяц потрусит, пока расчухает, как и что... Ты — молчок! Я уж всё обделаю, повидаюсь с казначеем и возьму от него расписку на твоё имя... как я тебе сказал.

И суровый делец улыбался в эту минуту, как казалось Февронье, детской проделке либо потешке своей: хоть страхом наказать низость Нечая. «Не совсем, значит, он ему противен... а, разумеется, прямо простить не след... опять непутный забудется!» — решила она.

Добрая жена в этом случае жестоко ошибалась — и если бы знала она самую суть дела, может быть, удивляясь величию доброты в Удаче, помнившем вечно оказанное ему благодеяние, нашла бы она естественным допустить в человеке с такими правилами возможность и вечного памятованья зла. Для Удачи Нечай не существовал; но зла ему желать или делать не думал отец Субботы, тосковавший о сыне и простиравший почти родственную нежность на бывшую невесту его, Глашу. Во имя Глаши и для Февроньи Минаевны сделал Осорьин это последнее одолжение, вечно помня добро, оказанное ему Данилой Микуличем, в первый раз тогда с ним сошедшимся и сделавшим всё, чего просил Осорьин, уверенный в своей правоте. Не допустить разорить его ворогам было самым важным одолженьем для Удачи со стороны недельщика, — и, обделав дела свои, признательный Удача принёс Бортеневу поминок. Тот не принял, отозвавшись, что ему не за что брать, что это взятка — и её поставит злодей Змеев в укор ему, Даниле, ища всякого случая придраться. Между тем Бортенев, оставаясь человеком небогатым, разумеется, не терял случая иметь барыш через торговые обороты, участием паями в торговых предприятиях, если бы были средства — как исстари в Новегороде делали все служилые люди по заведённому порядку, ещё при вечевом укладе. Перечёт софийского казначея озадачил всех новгородских дельцов, потому что к ссудам из его сундука прибегали все они в крайнем случае, не встречая отказа и посильно делясь выгодами, к обоюдной пользе. Откройся недочёт — за ним сделается гласным и это нескудное выдаванье ссуд на короткие сроки. А затем, как поручиться, не разъяснится ли вполне вся обходимая, окольная стезя доходов служилого класса путём торговли на счёт замедляемых в пересылке денег великого государя? Наказанье уличённых тут будет меньшей долей зла, а истинным, общим наказаньем станет прекращенье этим путём всякой наживы. Вот отчего все в Новагороде повесили нос, когда прослышали о вероятности недочёта у софийского казначея. Удача как делец не имел рассчёта в прекращении из софийского сундука займов. Сам прямо вызваться на услугу для местных дельцов служилых тоже не хотел он, хотя казначея, как человека, явно погибавшего за других, и человека сговорчивого и доброго, ему не могло не быть жалко. Просьба Февроньи, заставшей врасплох Удачу, дала ему возможность разом сделать два дела: выручить казначея и выполнить долг благодарности Бортеневу. Да так ещё, что ему не было возможности и отказываться, за неизвестностью руки дававшего.

Угощённая и обласканная кума воротилась только вечером, даже провоженная Удачей до Ракова. На спрос супруга она, вздыхая как можно искуснее, разыграла потерпевшую неудачу. Правда, Нечаем себе уже давно представляемую. Поэтому он два раза не переспрашивал о приёме, по-своему оценя Удачу и ни на минуту не сомневаясь, что со временем Удача сдастся, а теперь упрямствует только.

Решение это если не утешило, зато дало ему случай пуститься на новые поиски денег, при спросе которых уже беззастенчиво Нечай заявлял, что размолвка с другом у него не продолжится долго. «Тогда Удача заплатит всё, а он теперь богаче, сами знаете, чем был». Но и эта уловка на этот раз не залучила в мошну искателей займа ни одного алтына. Гоняясь безуспешно целую неделю, Нечай в отчаянии заехал в Новагород. Сам идти к казначею не имел он духа, а осведомиться о положении дела мог на постоялом дворе без больших затруднений.

   — Ну что, приступили к счёту казны-то софийской? — спросил хитрец в разговоре будто ненароком, остановив выходившего из ворот знакомого служку владычного дома, подметавшего и казённый приказ иногда.

   — Как же, начали, да, надо полагать, и покончили. Владыка вчера звал московских счётчиков к себе. Казначея за обедом целовал святитель, и целовались братски счётчики на радостях, что всё исправно, вишь, да в порядке нашли. Все власти были, и приказные... И мировую заключили с Удачей приказные люди... Весело таково было... Носили мы, носили жбаны с мёдом... нализались всё исправно... Власти черноту-то сволокли, так что от бельцев не отличишь... инда лысинка лоснится... Вот тебя, Севастьяныч, не было... а уважил бы твою честь! Сколько хошь пей. Право, так.

Нечай зажмурил свои маленькие глазки, слушая этот рассказ и всё ещё ушам не веря: как могло сойти всё благополучно? Находчивость кулака, впрочем, недолго давала ему ломать голову, и он отгадал по присутствию Удачи, откуда могла прийти благовременная помощь — на свой пай, значит, пошёл... А всё же меня выручил! Исполать тебе, Нечай, обойти умеешь... Удача — наш, значит; насчёт же ломанья... пусть потешится!..

Обрадованный поспешил Нечай к софийскому казначею. Нашёл его, разумеется, очень ласковым, то и дело жавшим руку ему, величая милостивцем. Хитрец, довольный оборотом дела, позволял себе принимать изъявления дружбы казначея как обычную дань своей изворотливости, полагая, что участие Удачи освободившийся от беды чиновник и не может не относить к его, Нечаеву, примиренью и забвенью прошлого с Осорьиным. Хотелось ему выспросить, положим, подробности; но прямо сделать это было неловко, не поставив себя в положение незнающего. А на окольные вопросы ссужатель не отвечал, уже подготовленный Удачей. Так ни с чем и уехал успокоенный в душе Коптев в своё Раково. Жене наврал целую кучу Нечай о свиданье и разговоре своём, будто и с Удачей в городе. Она было и поверила сперва, да, разовравшись, отважный изобретатель рассказа начал распространяться о самой сущности помощи друга не в том виде, в каком она была оказана. Февронья Минаевна захихикала, поняв, что муж всё врёт, потому что ей уже передана была — возвратившимся после обеда в городе — Удачей расписка казначея на имя Бортенева. «Ври же, дружок, сколько хочешь! — сказала себе жена. — Коли так, то я ничего тебе не открою, как сперва хотела!»

И поставила на своём.

Прошло полгода и больше. С немецкой артелью у софийского казначея счёты покончились с наживой за задержку на рубль по пяти алтын. Надобно было отдать с благодарностью Даниле его мнимую ссуду. По милости её мог ссужатель, в памятный обед у владыки, весело опоражнивать кубки да лобызаться со своими учитывателями, смеясь в душе простоте их. Видя, что софийский дьяк не спрашивает своего пая, казначей подумал, что он желает и дальше пускать в оборот и ссуду, и рост на неё.

Ещё две недели дал оборотиться его семидесяти трём рублям, двум алтынам, четырём деньгам, нажив на них по три деньги на гривну. Горячая пора была, общее безденежье, и набежал на кости ещё десяток рублей. «Пора, — думает, — дать знать милостивцу, как он — дальше ли велит в рост пускать или часть барыша возьмёт теперь же, на нужды свои». Выяснилось, что дьяк Бортенев просил у владыки шесть рублей на выдачу сестры в замужество. «Чудак он у нас, своих не спрашивает, а владыку беспокоит, указ дан мне: взыскать по полуденьге за рост из окладу. Ну чем платить их... пусть разрешит не брать казённого».

Подумал-подумал и пришёл к дьяку.

   — Здорово, Данила Микулич, как живётся да можется?

   — Вашими молитвами, друг сердечный... Не об указе ли владычном скажешь нам?

   — Да и об нем поговорим, а главное о ваших-то... К чему же, батюшка, окладные забирать, коли твои у нас растут да прибавляются?

   — Какие там мои, голубчик?

   — Да те самые, благодетель, что под землишку Февроньи Минаевной, жены Нечая Коптева, дати нам изволил, напереверт, когда в петлю ровно приходило лезть при недохватке пущенных в оборот, с наездом счётчиков из Москвы... Даны тобой, благодетель, нам в те поры шестьдесят рублёв и три рубля да восемнадцать алтын, четыре деньги! По расчёту с немецким двором, что в Колывани... проклятые затянули шесть недель сверх трёх месяцев уплату! Я, вишь, поседел как в ту пору при расплате!.. По пяти алтын на рубль накинули нехристям — охотно внесли. Ты не спрашивал, благодетель, я ещё оборотец сделал, тоже по пяти алтын в две недели, а теперь на счету твоём оказывается восемьдесят рублей и четыре рубля да алтын с полуденьгою. Изволь получить.

Данила Микулич стоял как громом поражённый, не перебивая казначея. Окончив речь и подавая деньги, казначей прибавил:

   — Пересчитай же, благодетель, деньги счёт любят...

Бортенев вздохнул и, легонько оттолкнув кучу денег, отозвался:

   — И считать нечего, деньги это не мои... Я вам не давал... по той простой причине... что дать мне было не из чего... За душой — землишка материна да оклад софийского дьяка. Спрашивал тебя насчёт ссуды из оклада...

   — Слышал я и указ получил... Да что же мне прикажешь с деньгами твоими... этими-то делать?

   — Говорят же тебе, Софрон Архипыч, не мои они... Кто вам давал — не знаю... Только не я.

   — Да, голубчик ты мой, — сказал казначей, поняв теперь, почему Удача наказывал не говорить ни под каким видом Нечаю об этой ссуде, — коли за твоим счётом состоят, тебе отрицать своего неча, коли потребность есть. Лучше эти взять, чем с окладными возиться... Да нас, говорю... нас ты пощади, милый человек, владыку, наконец. Наушники везде, что про владычни раздачи толкуют...

В душе честного Бортенева происходила борьба. Подвести владыку он не хотел, и деньги нужны были — нужны до зарезу. Почему не взять у казначея?

   — Понимаю, друг... Ты так или иначе хочешь мне всучить свои деньги?.. Ну, ин быть по-твоему... коли не велик рост.

   — Какой тут рост?.. Ты ещё сам получишь приращенье. Сколько теперь-то возьмёшь?

   — А сколько можно?

   — Сколько прикажешь!

   — И десять рубликов можно... и с походцем?

   — Да возьми хоть все восемьдесят и четыре. А я бы советовал шестьдесят оставить для переду... так двадцать в год бы наверстали — и опять бы сполна всё...

   — И ты не шутишь?

   — Чудной ты человек, Данила Микулич, от своих денег при надобности отказываешься!

   — Да видишь, я бы и занял... да у Нечая не хотелось бы... претит мне этот человек с того самого, как со Змеёвым, да с Суетой вашим, да с Козарином... не тем будь помянут покойной!.. Удаче Осорьину они зло учинили. Отец, положим, выкарабкался, а сына-то потерял... Нигде ведь ни следа, ни весточки... Пропал — что сгинул... Так с таким чёрным человеком я сходиться не хочу.

   — И не сходись с Нечаем — с женой у тебя дело; просила она... как, бишь, её (казначей поперхнулся, вспомнив наказ благодетеля Удачи и соображая: не будет ли это нарушением его воли)... Она другого поля ягода...

   — Чудное дело!.. — вскрикнул Данила. — Деньги нужны мне до зарезу... взять предлагаешь чьи-то, называя моими, вводя меня в соблазн. Я теперь так слаб, признаюсь, что, увидя деньги, два десятка рубликов беру!.. Не могу устоять... Тайна тут какая-то!.. Ничего не смыслю в ней, и в бабьих делах вообще понять я никогда ничего не мог... С матушкой посоветуюсь. Пошлю её к этой Нечаихе... Держись только, Софрон Архипыч, ты сам, коли, греховным делом, да дал ты мне чужие деньги!..

   — Ну, на этот счёт спокоен будь... От века ещё не было таких олухов между старыми казначеями, чтобы Фому приняли за Ерёму, деньги выдавая... А я, брат, двадцать лет казначеем — и, коли придёшь, в книге покажу твой счёт, от которого ты, скромности ради, отрекаешься... Напрасно только осторожность напустил излишнюю!..

   — Какая тут осторожность, коли чужое беру без зазрения совести, да и не спрашиваю, сколько росту платить!

   — Ничего... ни росту, ни... — Он не договорил, так как голоса подходивших посторонних людей заставили Данилу Микулича поскорее опустить в карман два десятка рублей, а казначея — с поклоном уйти с остальными.

Вечером Данила рассказал матери про необычно предложенные ему деньги — и умная старушка взялась сама разузнать всё, что в этом случае было особенно непонятно. По отцу своему мать Данилы Бортенева была в дальнем родстве с родительницею Февроньи Минаевны и, под благовидным предлогом приглашенья на свадьбу дочушки, дальней родственницы, — какой оказалась жена Нечая Коптева, — поехала с ней вместе в Раково.

В путешествии ничего не могло случиться; ехали с верным человеком, да и сто вёрст не такая даль. Хозяина дома не было, когда повозка ввалилась на двор усадьбы Нечая Севастьяныча. Сбегалась дворня с приездом неожиданной гостьи, назвавшей хозяйку.

   — Не дочушка ли Миная Филиппыча ваша милость?.. — обратилась приезжая к супруге Нечая Севастьяныча. — Я тётка родная сожительницы его, матушки вашей, Аграфены Лукинишны... была за Микулой Бортеневым... за Демоном тотчас наша землица. Сынок, Данилушка, в софийских дьяках у владыки; дочушку Серафимушку замуж отдаю. Прослышали мы: родня, никак... в Ракове. Дай, думаю, поеду, на свадьбу позвать, свои.

   — Бабушка! Счастье какое!.. Матушка-покойница поминала, должно быть, и про твою честь... начинаю признавать... точно так... За честь благодарствуем!.. Пожалуйте, не обессудьте. У самой четыре дочки, прошу любить да жаловать.

И начались бесконечные припоминанья родных да свойственников. Девушек отослали в повалушу, девок выпустили из-за пялец. Остались одни родственницы, новые знакомые.

   — Я до чести вашей дельце имею, — заговорила мать Данилы Микулича.

   — Охотно к вам на свадьбу буду и сыночку вашему вручу расписочку, — отвечала Февронья Минаевна.

   — Да сынок-от мой хотел бы не расписочку получить, а узнать, как это так должок-от ему отдают. А он ни сном ни духом не знает, за что про что получает.

   — Не сомневайтесь на наш счёт... Мы, бабушка, коли теперь родня будем, подавно не вороги вам, а вы нам.

   — Знаю, сердце моё, смекаю. А всё бы вам открыться не мешало... да лучше с сынком сами объяснитесь, как там и что. Я, чего доброго, и спутаюся... Так беспременно ждать будем... на веселье наше.

   — Муженёк ужо подъедет, ночуйте, бабушка, у нас и с тётушкой — коли изволите так нам приходиться...

Нечай приехал. Узнал, в чём дело: родня нашлась дальняя с дьяком софийским, с самым опасным и неподкупным изо всех дельцов новгородских. Сообразил делец, что опять Божья милость — дорога устраивается открытая и к Бортеневу, с которым случиться может столкнуться, как знать, напередки, и не один раз и не два. Пригодиться делец должен непременно, надо обойтись умненько с матерью — верное прибежище, коли беда неминучая либо что... И ну рассыпаться перед старушкой Бортеневой да величать себя её внучком по жене, хотя Февронья сама затруднилась, как раздумалась, — да бабушкой ли, полно, звать Бортениху?

При отъезде старушка возобновила приглашенье на свадьбу.

   — Приедут, приедут!.. — поспешил за жену и за дочку отвечать скороспел Нечай. — Сам привезу и сынку вашему, милостивцу, наинижайше челом побью на любви да на родственном обереганье от недругов.

Жена не перечила из расчёта, нам хорошо известного. Только одного она боялась, чтобы Нечаю не брякнула новая родня про долг раньше объясненья с ней. Глашенька, приглашённая невестой, собиралась тоже и горячо хотела ехать в Новгород: авось удастся через нового родственника узнать что-нибудь про Субботу, не выходившего у неё из памяти. Мысль о возможности получить этим путём весть о милом, о котором никто ей не мог сообщить ничего дома, заставила быстрее обращаться кровь в жилах и возбудила надежды, к несчастию не исполнившиеся. Не ожидая такого исхода, Глаша повеселела и расцвела как маков цвет. Мать с отцом отнесли эту перемену к желанью Глаши развлечься на свадьбе и не думали её удерживать дома, с другими сёстрами, не выказывавшими особенной охоты ехать с матерью в город.

Нечай поспешил раньше срока отправить жену и дочь. А сам денёк спустя скатал налегке к свадебке к самой.

   — И, вестимо, Нечай Севастьяныч, лучше тебе... попосле нас. Этак будет, на первый случай, сходнее.

А сама думает: «Этим деньком я успею предупредить, чтобы Нечаю не разболтали насчёт расписки».

Приехали гостьи. Вечер наступил, и Данила Микулич пришёл. Февронья Минаевна взглянула на него и нашла очень приглядным, степенным таким.

После первых приветствий невеста и Глаша к девушкам ушли; Данила подсел к жене Нечая и только думал заговорить с ней, как она, вручая ему расписку, низко поклонившись, завела нескончаемое ублажанье его, великого благодетеля, выведшего мужа чуть не из петли...

Чем больше слушал россказни Февроньи жаждущий откровений Данила, тем больше сбивался с толка, теряясь в догадках. От хвалительницы, разыгрывавшей роль свою исправно, ничего он не допытался, кроме одного, что просила она не искать земли, которой у неё в наследство ни от кого не поступало, — залог так только записан. Кто же даст деньги, не справившись, под несуществующую землю? Это подлог ясный! Однако деньги внесены — и этот взнос, как говорил казначей, вывел его из неминуемой беды. Ясно, что Февронья Минаевна тут, должно быть, вправду ни при чём... Есть другое лицо, скрывающее благодеяние своё, но ясно желавшее дать известную выгоду ему, Даниле... За что и кто бы это был, — ломал он напрасно голову. Забыл совершенно или, лучше сказать, упустил из виду Удачин поминок.

Улучила минуту Глаша, в свою очередь, и обратилась к Даниле с просьбой: помочь ей узнать, что сталось с Субботой.

Пред горячей мольбой красавицы не устоял скромный Данила — обещал исполнить.

Когда Глаша просила Данилу Микулича разузнать, где, что и как поделалось с Субботою, Бортенев, давая слово, испытывал странное волнение, до того ещё ему незнакомое. Волнение это было так сладко и заставляло спокойное сердце Данилы биться учащёнными порывами с первого же слова Глаши, когда она, положив дружески руку на плечо Бортенева, вполголоса произнесла:

— Прости меня, Данила Ми кулич, что хочу беспокоить. Долго думала... и верю, что можешь ты, голубчик, Данила Микулич, не откажи прошенью моему! Я, бесталанная, крушусь и маюсь, не знаю, что сталось с Субботой с Осорьиным. Жив ли ещё он? Ты можешь узнать... у вас, может, и известно это самое? Коли нет его... я бы, может, меньше мучилась — один конец. Узнай, голубчик, заставь за себя вечно Богу молить!

И Глаша, не замечая, что делает, хватала за руки степенного Данилу, порывистыми движениями дополняя горячую просьбу.

Данила Микулич вздохнул, отвечая просительнице:

   — Извольте, голубушка, с полным нашим усердием готов служить.

А самому сделалось словно тошно, что не может он теперь же дать ответа, который заставил бы Глашу меньше печалиться. Он и сам не знал, почему Глашина забота с этого времени стала близка его сердцу, как собственная. Просьба ли миловидной дочери Нечая Коптева сама по себе была так заманчива, голос ли, которым произносилась она, так западал в душу, или смятение, невольно овладевавшее просительницей с каждым новым словом, передавалось Даниле вместе с содержанием просьбы, — только делец Данила Микулич с этого дня стал задумчивым. В бытность у них гостей он как будто избегал Глаши, а когда слышался её голос, весь превращался во внимание. Уехали гостьи, и с чего-то стал грустить софийский дьяк. Иногда среди чтения деловой отписки начиная вдумываться в смысл сколько-нибудь затруднявшей его просьбы, делец вдруг переносился мыслию к молодой Коптевой и начинал думать: как она примет его сообщение. Действительно ли меньше станет крушиться девушка, когда узнает, что тот, кого в просьбе своей называла она ненаглядным, уже не существовал? По смыслу горячей речи и по смятению, с которым высказывала Глаша, как томит её неизвестность, Данила заключал, что эта весть, если прямо ей передать, могла возбудить ещё большее страдание. Нужно как бы то ни было послабить тяжёлый удар. Над этим придумываньем ломал голову честный Данила; лгать он бы ни за что не решился, да и правда во всей наготе своей, сдавалось ему, хуже неизвестности. Поэтому, прочитав на другой же день в списке спасской службы десятьни короткую отметку перед именем Субботы Осорьина «выбыл», — это слово тогда значило на служебном языке умер, — Данила медлил ответом Глаше. Вдохновение не приходило, а время катилось своим чередом, унося недели и месяцы.

Решение открыть горькую истину Глаше ускорил приезд бессовестного Нечая, прямо обратившегося как к старому другу к Бортеневу с просьбой отсрочить какой-то взнос на месяц или на два, когда срок уплаты наступал на следующей неделе.

   — Прямо не могу сказать, Нечай Севастьяныч, как владыка решит... Попросить и в весёлый час доложить можно, только не сегодня, не завтра — владыка обители объезжает, нет его в городе, будет денька через три... Извольте, попрошу тогда, да как вам весть подать?

   — Дорогой милостивец, — заговорил тут ласковый Нечай, сообразивший новую штуку, — не изволишь ли к нам погостить? Лошадок в субботу вышлем пораньше, воскресный день надо вам и отдохнуть... Не осчастливил ещё нас, а родня, голубчик, недальная! Баба моя всё вспоминает про твою доброту да ласку, и Глаша звать приказала... Время отличное, у нас на усадище, прямо сказать, рай!

Делец стал соображать, не вдруг ответив.

«Коли поедет, — думал Нечай, — мой совсем будет! Обойдём и сделаем всё по-нашему... Февронья — баба не промах, коли ульстила Удачу, вдвоём примем друга сердечного и заполоним!..»

А сам он глядел пристально за Данилой, погрузившимся в раздумье.

   — Так присылать лошадок-то? — брякнул вдруг, словно спеша куда-то, Нечай. — По рукам! Жена и Глаша стосковались по тебе... — развязно лгал Нечай, заметив нерешимость в дьяке и по своей привычке действуя напролом.

Данила как-то странно усмехнулся и с беглой, чуть заметною улыбкою отвечал нехотя:

   — Пожалуй... Коли так вам угодно!

   — Верно?! Лошадки будут на дворе с утра!.. — ударив по рукам, ответил Нечай, уходя торопливо, пока не передумал этот мямля — про себя решил шестодел.

Данилу занимала другая мысль. Имя Глаши почему-то приятно щекотало теперь его сердце — и ехать к ней было верхом блаженства для дьяка, смущаемого только необходимостью ответа: что сталось с Субботой? «Да что, — наконец раздумывал он, — семь бед — один ответ! Скажу «выбыл» написано; значит, не знают у нас, что с ним, в приказе теперь его не значится, может, перечислили совсем на московскую службу, а здесь похерить нужно было, чтобы на счету не стоял, не наш, значит, он. Может, и не поймёт, когда «выбыл» пишут?.. Где девушке понимать наши порядки приказные?!»

Осторожный Данила, впрочем, сам вполне верил, что за силой поставленного слова «выбыл» в живых считать Субботу было бы безумием. Но как это высказать Глаше? Коли «ненаглядный» Суббота — смерть его тяжело отзовётся на сердце девушки. Решилась же она просить его — чужого ей мужчину, в первый раз виденного, — вызнать... Нелегко ей было переломить себя: высказать просьбу. Наболело, значит... Каково же узнать, что нет его?

Он между тем, как мы знаем, жил и страдал, по воле гонителей оставаясь в глуши. А гонители эти, когда наступил срок смены и пришлось очищать дела, чтобы самих не притянули, преспокойно прекратили всякие справки, черкнув «выбыл»! Никому и в голову не пришло за этой отметкой подозревать бессовестный подлог. Всё меньше Даниле да новому дьяку, сменившему Суету. И без распутыванья узлов — своего дела пропасть.

Перенесёмся прямо в усадище Раково, куда привезли Нечаевы лошади смущённого Данилу Микулича. В дороге на дельца напало тяжёлое раздумье — и он сотни раз перебрал всевозможные обороты речи, под которыми бы, не искажая смысла, можно было скрыть значение отметки «выбыл». Всё придуманное разлетелось прахом, когда, после обычных приветствий и спросов о здоровье со стороны хозяев, наконец оставивших гостя на минуту, подбежала горячая Глаша со словами: «Что же?»

   — В списке стоит перед именем Субботы вашего «выбыл»! Значит, в приказе воеводском нет теперь его, а, должно быть, на московской чети он значится... Вот что я могу сказать... — едва дотянув до конца речь свою, заключил, побледнев больше обыкновенного, умный Бортенев. В голосе его слышались слёзы — и этот голос дал понять сердцу Глаши, что «не значится в Новагороде» совсем не то, чтобы был где-нибудь.

Она похолодела и, крепко сжав руку вестника, ещё имела силы доспросить его:

   — Скажи прямо — нет?!

   — Не могу... — невольно попятившись, лепетал коснеющим языком Бортенев, с которым тоже делалось что-то необычное.

Глаша закрыла лицо руками и убежала, дав волю слезам.

Напрасно искала её мать по приказу отца звать к обеду, как уже видевшую гостя и, стало быть, могшую ему показываться. Хотя в качестве такой дальней родни можно было Бортеневу и жениться на любой дочери Коптева, но гостя величали своим и обращались с ним как с близким человеком. Как знать, не решил ли уже Нечай отдать за него Глашу, когда в приглашение к себе вставлял умышленно её имя, наблюдая за Данилой, что с ним последует при произнесении имени бывшей невесты Субботы? У Нечая всё делалось с маху, а сделать Бортенева своим входило, несомненно, в расчёты Коптева, искавшего опоры. Хотя Нечай и не всё пронюхал в истории покрытия софийского недочёта, но находил, что Данила неспроста велел вписать в обеспечение ссуды наследство матери на часть Глаши. В глазах Нечая Удача теперь был только подставным лицом Данилы, оттого и обратившего на себя всю нежность ухаживаний Коптева.

Уход Глаши — когда хозяин и хозяйка оставили гостя нарочно одного — объяснял умный родитель внезапным объяснением с нею Данилы, поразившим на первых порах девушку. Она ещё, может быть, и не забыла Субботку-то? Всё легко разрешалось в соображениях Нечая, строившего на песке, как и всегда, прямо и смело. Мать могла бы кое-что возразить против этой спешки, подметив, как дочь искала случая остаться наедине с гостем, и поспешила уйти в другую сторону, услышав шорох со стороны девичьей. Февронья Минаевна, если бы порылась в своей памяти, могла бы представить себе и порыв Глаши говорить с Бортеневым, когда на свадьбу они ездили; но она это обстоятельство, не придавая ему значения, как-то забыла совсем. Родители Коптевы, объясняя себе поведение гостя каждый по-своему, находили, однако, всё в порядке вещей. Подметив рассеянность или грусть сосредоточенного гостя за обедом, старались они его развлекать, не давая ему тоже повода думать, что за ним наблюдают и больше даже знают, чем ему представиться могло. Так и сглаживались сами собою неловкости в обращении гостя, непривычного выезжать без дела из дома, а теперь к тому же испытавшего новое чувство. Что касается Глаши, то дума о Субботе приводила ей на память кроткий образ лица, взявшегося разведать о нём. Весть, убившая золотые надежды Глаши, передана с таким нежным соучастием, которого не заметить она не могла, и эта доброта и сочувствие ещё более должны приходить на память девушке при каждом обращении к несуществующему. Оплакивание его заняло целую ночь. К утру лихорадочный сон, заканчивающий каждый первый сильный припадок душевного страдания, принёс успокоение, перешедшее наутро в тихую грусть. Мучась пока бессознательной, но всё усиливающейся страстью, Данила не искал свидания с Глашей, скорбя её скорбью. Вдруг совсем для него неожиданно, перед прощаньем, когда Нечай вышел приказать подавать лошадей, а хозяйка пустилась увязывать гостинцы бабушке своей, явилась Глаша.

Лицо её было бледновато, глаза носили следы проведённой в слезах ночи, но уста выражали трогательную благодарность. Такой обаятельной теплотой обдала она вдруг стоявшего перед окном Данилу, взяв его за руку. Оборотила к себе и прошептала:

   — Вечно тебя не забуду.

Произнося эти слова, она выражала гостю только благодарность за сочувствие её беде. Ему же показалось тут другое что-то. Вне себя от прилива к сердцу могучего волнения, овладевшего всем существом этого строгого к себе человека, он осмелился пожать руку девушки, ответив:

   — Я тоже...

Что затем последовало в душе Данилы — он не мог бы сам дать отчёта себе: только образ Глаши стал являться перед ним невольно всякий раз, как он задумывался.

С ней, если правду сказать, происходило не то. Она не желала и не могла забыть оплакиваемого Субботу. Он не выходил у неё из памяти, но только рядом с ним стал выступать и другой образ — друга, существующего, понимавшего горечь утраты и способного усладить её боль своим тёплым соучастием. Другом этим Глаше стал представляться Данила Микулич. С этой мыслью мало-помалу сжилась она, ничего не находя тут такого, что бы показало ей перемену, происшедшую в чувствах или во взгляде на вещи. Явись теперь Суббота самолично — Глаша бросилась бы к нему по-старому и, может быть, образ другого друга испарился бы у неё из памяти. Тогда бы высказанное соучастие осталось не больше как принадлежностью тяжёлого сна во время мучительной болезни, потерявшего силу при переломе и выздоровлении, хотя облегчившего страдания. Но Суббота не мог прийти или дать о себе весть — и, не считая его живым, Глаша сильнее привязывалась к Даниле...

Тут стряслась новая беда. Нечай Севастьяныч, взявшись провести к свейским приятелям заповедные товары тайком, самолично был схвачен объездными татарами на самом льду, на взморье, за Невою, у рубежа нашего, заведомо поспешая на Котлин. Прикинулся хитрец сначала немым. Пошлёпали бы шелепами да, может, и отпустили бы, как и прочих мужиков. Да не выдержал он, увидав, как объездной староста на глазах его стал с десятником делить возики, назначая выкуп в свою пользу со свейских людей и заслав к ним с известием. Делали, кажется, довольно знаков мужички хозяину — одет был он, как и они же, в понитку; такой же и треух на голове. Признать бы трудно, коли сказали: нет хозяина у них, сами мужики своровали, — так не послушал. Как гаркнет:

   — Так-от вы воровать?.. Моё добро делить?.. Продавать — так вместе.

   — Ишь, прыткий какой!.. — покатившись со смеха, ответил голова. — Коли хозяин сам сказался, вяжи его, ребята, да в присуд... А возики на дно пустим... как приказано!

Понял Нечай, что беду сам себе подготовил, а магарычи бездельники всё же разделят и усом не поведут. Себя только погубил за посмех, а делать нечего. Колодки надели, привязали к коню, да двое по сторонам поехали. Только и видел Нечай свои возики. В Спасском погосте, под Ореховцем, сдали в таможенную тюрьму в остроге. Через месяц с допросами понятых в Новгород переправили, в колодничью избу; и — повели суд по делу. Встряски две выдержал Нечай, стоя на своём, что ведать не ведает, как и за что схватили его неведомые люди, ночью, должно, по ошибке... Ничего знать не знает... Да третью встряску не мог перенести... Грошей не хватило заплечному дать, чтобы полегче тянул, — и обмолвился: «Моя тут вина. Так и так!»

Домашние Нечая сперва ждали его. Потом горевать перестали, отчаявшись видеть в живых. Уж записали в поминанье, когда вдруг вечером пригнал Бортенев на выставку Раково с грустною вестью, что почитаемый погибшим Нечай Севастьяныч представлен в воеводский приказ как тяжкий преступник.

Много было слёз пролито Февроньей Минаевной в эту ночь. К утру снарядилась она ехать в город. Дьяк обещал похлопотать увидеть заключённого, хотя и посаженного за тремя замками.

Три тяжёлых дня прожила у Бортеневых Коптева. Передумала она невесть что, прежде чем усиленные просьбы Данилы, у дьяков, да у воеводы даже, — вымолили дозволение пустить хозяйку к Нечаю.

Делец, лишённый всей своей живости, искалеченный муками пытки, был, однако же, бодр духом и, узнав от жены, каким путём добилась она свиданья с ним, дал решительный приказ: ни в чём не отступать и выполнить скорее как можно. Приказ же Нечая заключался вот в чём от слова до слова:

   — Слушай и помни, Февронья. Теперя коли Данила Микулич, дай ему Бог силы да здравия, принимает в нас такое участие, нужно ковать железо, покуда горячо! Сама ему посули — он промямлет невесть сколько и всё же не соберётся, хоть страшно бы желал, выдать за него Глафиру. Да и скорей крути свадьбу... В приданое отказать ему всю движимость и недвижимость — что к ему не попадёт, даром пропадёт ужо, как описывать придут на великого государя наши все пожитки. С Данилой неча считаться, коли такой он горячий защитник и поборник наш... За им не пропадёт ни синя пороха, коли мы выкрутимся, по милости Божией...

   — Ну, а Глашу-то как уломать?..

   — И ломать не нужно, не чаю, чтоб сильно заупрямилась... А на всякий случай помяни, что отца погубит упрямством и семью всю... А Данила сам души в ей не слышит, истинно говорю, сама убедишься. Скрытничает он только, а сам давно бы на шее у неё повис, только бы дали... Так развяжи ему руки сама... Авось и поправятся дела наши.

Нечай повеселел; словно в самом деле ему пришло известие о благополучном исходе и оправдании.

Февронья Минаевна исполнила всё буквально, что приказывал супруг, погрузив своим предложением в глубокую думу приветливого софийского дьяка. Долго он молчал, то краснея, то бледнея от возникавших сомнений и преобладанья над ними страстных грёз о счастье. Февронья наблюдала за переменами в лице боровшегося с собою и, воспользовавшись одним из оживлений, вызвавших краску на бледном лице Данилы, решительно поставила его в положение, не допускавшее колебаний и медленья, спросив:

   — Так ты отказываешься?

   — Не во мне вся сила... я душу готов положить за Глашу... Как она... — Он не смел договорить речь, решавшую общую их участь.

   — Так едем к нам и я спрошу её при тебе, увидишь сам, что поперечки не будет...

Данила, не возражая, собрался мигом.

Мать вышедшей навстречу Глаше прямо сказала:

   — Данила Микулич хочет быть наш совсем, ты не захочешь ему и нам перечить?.. Дай руку!

Данила был не в себе, слыша эти слова. Вся кровь прилила ему к сердцу в миг ожидания, казалось ему длившийся целые века. Он всё слышать желал что-то, но за звоном в ушах пропустил произнесённое Глашей, может быть и тихо, односложное «да!», когда подавала она свою руку. Рука Глаши давно уже держала его руку, успевшую совсем согреться, когда пришёл он в себя...

Ни с чьей стороны не возникало затруднений и замедления свадьбы. Решение Нечая приведено в исполнение не дальше как через неделю.

Глаша оставила Раково своё, выронив, впрочем, несколько слёз на прощанье, но с новым, незнакомым ей до того тяжёлым волнением вступила в новгородский дом Бортеневых. Странная ей пришла в это время мысль, неотвязчивое сомнение: подлинно ли нет в живых Субботы? Мысль эта оставила Глашу только после трёх панихид, отслуженных за упокой души раба Божия Гавриила. При произнесении на панихиде этого имени каждый раз струились из глаз Глаши обильные потоки слёз — последняя дань первой её горячей привязанности. Она оплакала её с тем, чтобы ничем уже не будить о ней воспоминаний.

Суббота, поспешно оставляя родительский дом, узнав, что Глаша уже принадлежит другому, всю дорогу тяжко страдал; но эти страдания, усиливавшиеся думой о ней, казалось, лелеял он, не думая выбрасывать из головы милый образ. Решимость молодого человека идти в опричнину, сделаться одним из заранее величаемых «лютыми» робким народом, была не произвольная, а вызванная отчаянием. Он желал теперь своей гибели, чтобы заглушить томленья пробудившегося желания сочувствия, отвечать которому не мог никто, кроме Глаши, а она была потеряна. Её потери, думал он, верно, не последовало бы без нахождения в далёкой службе по воле ворогов, месть которым осталась теперь единственною утехою всё потерявшего. Как ни вожделенна была, однако, для Субботы жажда мести, он невольно затрепетал, когда, благообразием похожий на ангела, а выражением злобы на прелестника, юный любимец царский, Фёдор Алексеевич Басманов, приводя к присяге его с другими, читал, отделяя умышленно и произнося с ужасающей торжественностью слова:

— «Не имети ми, имя реку, ни коегожде общенья с земскими и с земщиною, ни норовити ни в чём родства ради либо свойства, ни ради приязни, похлебства, дружества и любви; корысти, женския прелести уловления и прочих, их же изрещи невозможно. Паче же исполняти ми не сумняся и не мотчав всякое царское веление, не на лица зря, ни отца, ни матери, ни брата, ни искренния подружия...»

Голос Субботы, впрочем, не дрожал, как у других, повторяя за чтецом:

   — «Во всём еже повелено и доверено ми будет, имя реку, яз клятвой тяжкою связываю душу мою, от нея же ни в сей век, ни в будущий разрешите мя может кто, клятвопреступника буде ся учиню — и сий самый нож, еже при бедру мою ношу, пройдёт внутренняя моя, руками сих братий моих, пиющих от единыя со мною чаши».

Врученье ножа царём и питьё вина, поднесённого красивым подростком-мальчиком Борисом, при лобзанье всех присутствовавших между собой и с присоединёнными к опричнине, заключили страшную присягу безвозвратного закабаленья на кровавую службу.

Иоанн уже решил смерть ближайших свойственников некогда ему милого Алексея. Впрочем, с большим трудом Левкий, Мисаил Сукин и Алексей Басманов вырвали эту уступку на хмельном пиру у царя. Он по ночам, как слышно, плакал не раз, произнося во сне имя первой жены своей и реже вспоминаемого им друга. Память о нём была страшна — и из-за страха ненавистна новым любимцам. Вырвав неполное хотя соизволение царя зажать рот боярыне Магдалыне, предсказательнице непродолжительного господства настоящего порядка вещей, — Малюта, Басмановы, Яковлев, Сукин и Василий Грязной собрали наскоро в эту же ночь совещание. Все согласны были в главном. О подробностях тоже не спорили, поспешая разом кончить до отъезда царя из города в слободу. А отъезд назначен послезавтра.

   — Если случай опустить теперь — не вырваться из слободы: нужно докладывать. А как он да опять отменит или ничего не скажет?

Призваны три десятка первоприсягавших. Суббота в первый десяток внесён, к Малюте. Басманов, Алексей Данилыч, второй взял; а с третьим, расставленным по улице вокруг дома ненавистой начальным опричным людям богомолки, — чтобы никого не выпустить, — назначено быть Яковлеву.

Была глухая ночь и такая темь, хоть глаз выколи, когда густая толпа конных опричников доехала до двора обречённой жертвы, туда, где ничто не нарушало мирного сна обывателей. Ворота на ключе не задержали ни на минуту прибывших. Поднятая с петель на копьях, масса створов только глухо грохнулась в глубокий снег — и как по мосту проскакали по разбитым полотнищам десятки царских слуг к дому боярыни-иноземки. Это была полька, давно поселившаяся в Москве и принявшая православие. Чуждая москвитянам по происхождению и воспитанию в католичестве, она сроднилась с новой землёй и людьми — благодеяниями. Имя боярыни Магдалыни было известно в Москве всем нищим, не имевшим крова, и всем странникам.

Любому прохожему на вопрос: где бы укрыться от холода и тёмной ночи — всякий москвич первым называл дом благодетельницы, обращённый задворком на Москву-реку, близ Вшивой горки, при завороте берега.

Все нашедшие приют в обширных повалушах Магдалыни спали давно. Не спала одна она с двумя-тремя женщинами, сильно привязавшимися к «праведнице» (как называли боярыню все от мала до велика). Влекло этих женщин к милостивой благодетельнице не корысть, не желанье получить большую благостыню, а то мгновенно и ярко заблиставшее и охватывающее сердце наше чувство, для названия которого одним словом не придумало ещё человечество особого термина, кроме душевного увлеченья. Увлечение это заполонило сердца присных «праведнице» при первом обращенье их к ней, с ветра, ещё не зная, кто она и что ждёт их по входе, вслед за другими, в её дом. Горячее расположение сделать всё, что потребуется, обращающимся к её человеколюбию вылилось в первых словах приветствия к ним боярыни, у которой каждая из тяжких грешниц, после всевозможных треволнений, могла найти приют и больше чем родственную любовь. Один взгляд Магдалыни, проникая в сердце того, на кого обращался он, давал «праведнице» неложное указание: стоит ли личность эта приближения к ней или нет? От себя она никого не прогоняла, но приближала к себе немногих, следуя этому указанию.

В число присных Магдалыни попала добрая душа в основе, нежная Таня, краса ватаги весёлых, бывшая утешительницей Субботы вслед за оставленьем им Корнильевой пустыни. Как попала она к Магдалыне — долго рассказывать. Пришла она к ней босая, с ребёнком на руках, голодная, истомлённая и ожидавшая смерти дитяти, для питания которого не было молока. Ребёнок скоро умер, и Таня была оставлена боярынею и приближена ей ближе всех присных. Чему следовали тут сердца этих женщин, настолько различных по уму и понятиям? По крайней мере, что влияло на доверие боярыни Магдалыни простой девушке Тане? Ум и разгадка светлой души, выбранной на дело, ей порученное.

Голос свыше, сказали бы мы, если бы следовали логике людей, присваивающих каждому из своих ничтожных жизненных отправлений непосредственное действие Промысла. Веря в его высшее руководство, мелкие случаи жизненной практики относим мы к неизменному следствию причин и последствий наших собственных дел и особенностей характера. Разгадку людских правил и способа действий по наружности, на которой остаётся отпечаток господствующих ощущений, нельзя поэтому приписывать ничему иному, а только навыку в наблюдениях. В тёмной толпе — зрительнице подобных разгадок — они поддерживают суеверный страх и веру в сверхъестественное. Для людей, вдумывающихся в жизнь, явления её получают иной смысл, не допускающий толкований вне общих законов мышления и независимо большего или меньшего развития органов чувств. Дальновидный политик, несмотря на молодые годы свои, наперсник Грозного царя в самые блистательные годы его полувекового царствования, Алексей Фёдорович Адашев, добрый по наклонностям, думавший исподволь привести грубых соотечественников к сознанию превосходства добра и чистоты над злым и порочным, разгадал боярынию Магдалыню лучше всех. Сам любя скрываться в тени, творя добро, он доверял ей выполнение самого сладкого долга власти — благодеяния. Делал он это так, что сами родные наперсника царского не догадывались, чья рука водит её действиями, вызывая общие благословения умной иностранке. И вот она являлась благотворительницей, в руках которой созревали при посредстве как бы особенной благодати и дружно множились всевозможные меры на пользу меньших братий.

Магдалыня была только простое орудие, приводимое в действие Адашевым. Чтобы уничтожить всякую тень сомнения в естественности стремлений чужестранки, Алексей уговорил её принять православие. Сама живя на его счёт, Магдалыня умела с толком орудовать делами милосердия. Поощряя труд, делая выгодные, никому не известные обороты изделиями, к ней приносимыми, и обращая доходы на пользу приютов своих, она никогда не доводила источников до оскудения. Этим она внушила о себе высокое мнение и успела распространить убеждение в несуществовавших богатствах, якобы привезённых ей в Московское государство.

Падение Адашева и его партии, уничтожившее дальнейшую возможность получать невидимые субсидии и заставлявшее далее плыть против ветра, при помощи одного своего изворотливого ума, не могло не вызывать бури в душе Магдалыни. Буря эта, не видная ни для кого, облекалась ею в новые велеречивые беседы о бедных и страждущих. Умная иностранка отличалась, кроме ума практического, силой слова — и эта сила покоряла кроткие сердца, склонные к добру. Всё, расположенное к нему, но робкое и неспособное к отпору в московском обществе, сожалело о временах Адашева. Магдалыня в беседы свои о путях Промысла — неведомых для мира и мирских угодников — вставляла (постоянно, разнообразя только подробности) положение: что за грех миру посылается печаль. Печалью очищается душа, получая новые силы для дальнейшего служения добру.

   — Все мы услаждались царствием мирным, когда государь доверялся Алексею, по грехам нашим нашло теперь испытание. Но Бог милостив и щедр, не вечно карает заблудших: придут люди в чувствие, и эта буря мрака развеется одним дуновением!

Эти слова умной Магдалыни, невольно вылетавшие, многие считали не одним красивым словоизлитием без содержания, а, напротив, — пророчеством праведницы.

   — Мошна, известно, толста у бабы. Убавить бы серебрецо — перестала бы дурить со своими пророченьями на нас, что недолго нам быти?! — толковали желавшие скорого обогащения, покуда нуждаясь ещё.

   — Свернуть голову скорей проклятой кукушке, пока не навела впрямь напасти!.. — толковали первые изобретатели опричнины, работавшие с хорошо обдуманной целью: быть единственными советниками царя. Ватага их, пока небольшая, не с тем напускала страхи на Грозного, чтобы могучий ум его скоро освободился от навеянной притчи. В подспорье нашёптыванью мнимых угроз заставить работать царское живое воображение казалось им лучшим средством запугиванья. Стоило вмешать в донесенье о непорядочных пророчествах Магдалыни что-нибудь об исполнении её слов, бросаемых не без предвиденья, — а предвиденье даётся-де не без участия тёмной силы, — и робкое воображение само способно создавать ужасы.

В памятный вечер решенья царя заставить молчать пророчицу Басманов, переглянувшись с архимандритом Левкием, вдруг спросил его в половине ужина:

   — Правда ли, преподобный отче, бывают сонные видения и гласы страшные человеку внушаемы? Неспроста ли они являются?

   — Какие видения, какие гласы, друг? Буде, к примеру сказать, видится тебе: подносят да кушать просят да слышится: пей да не лей! Какое же тут внушенье?.. А увидишь ты, как ангел с демоном за душу твою брань ведут... «Сей человек мой давно, — кричит чёрный. — Не замай! Он ещё в Алексееву пору, за честь да за власть, продал мне душу на вечную страсть». — «Теперя же верною службой своему земному владыке он достоин включиться в наши ангельские лики», — отвечает дух благ... Такое виденье, друже, не ума уловленье, а от гибели остановленье... Или, баяли мне, как к москворецкой праведнице-пророчице взаправду летают мехоноши в трубу — с того, говорят, у её честности, не в пример нашей суетности, все закрома полны и с краями равны.

   — Равняются и пополняются руками благодетелей её, усердных прихлебателей: начнёт каркать про грядущее горе, все уши распустят да в мошну серебреца чистого нечто и опустят, на дела, вишь, благая, чай, вскоре злая... — подтвердил Сукин.

   — Она не берёт! — ответил, ни к кому прямо не обращаясь, сам Грозный, знавший Магдалыню и не раз ей предлагавший земли и угодья.

   — От кого как... перед царским величеством поначалу можно и починиться, — авось при случае больше перепадёт, — резко отозвался румяный монах Мисаил Сукин, открыто не признававший в людях, кроме корысти, иных побуждений для дел злых и добрых.

   — Грешишь, Мисаиле, покайся!.. — отозвался как бы в сомнении, вполголоса Грозный, погружаясь в думу. При подвижности его страстной натуры редко не приводила эта дума ум его к решению, противному недавним убеждениям.

Это хорошо знали собутыльники — и погружение в думу давало им теперь большую смелость говорить что угодно, влияя на зреющее уже царское решение.

   — Не только берёт, да ещё нахально ворует, обирая на деле, самом скверном и чёрном, — на гаданье! Держит при себе баб-ворожеек, и кладут им под стаканы с бобами чистое золото... и золота этого потом не оказывается... Духи, вишь, берут за труд!..

   — Какая же то подлинно праведница, если ворожей при себе терпит заведомых? У неё живут, и люди к ним ходят ворожиться, бабье слепое, известно!.. — с горечью выговорил Левкий. Глаза его засверкали диким огнём ярости, нисколько не похожим на вспышку святой ревности.

   — Бесчинниц таких бы изловить надо, чтобы зло отнять, — отозвался в качестве законника Никита Романович Юрьев.

   — Да, так и отдаст тебе боярыня своих странниц?! Попробуй сунуться — и останешься в дураках. Где все заодно с хозяйкой, там не найдёшь подчинённых. Магдалыня не так проста, чтобы себя выдать через этих баб; примись-ка за них, они тебе и откроют, какого цвету дух шепчет на ухо прорицательнице бед на царя православного... Для нас государь теперя сам начинает во всё вглядываться, а для неё — после Алёшки совсем ослепло царственное око.

   — Мне наскучили вы своими бреднями негожими, — уже бледнея, отрывисто сказал Иоанн.

Над высоким челом государя, медленно приподнимаясь, слегка пришли в движение пряди жёстких кудрей — признак ярости. Грозный вдруг взглянул на чашника — и ловкий придворный подал чашу. Из неё государь глотнул как-то глубоко и стремительно возвратил сосуд, отирая усы.

Левкий не унялся, но ещё язвительнее продолжал внушение:

   — Пора перестать... Явится неравно напущенный дух Алёшки и испужает державного жалобой, что мы его тревожим.

Говоря это, он глядел на Грозного, кивком головы ещё потребовавшего чашу. Когда пил державный, Левкий скороговоркою, вполголоса (только так, что государь всё слышал) передал Мисаилу:

   — Вечор один брат странный слышал в доме рекомой праведницы, что люди есть, напускающие по ветру, кому хочешь, страхи, виденья сонные и тоску, и немощь душевную, и глаз отведенье от своих шашней; напустят — и веры ни за что не даёт, под чарами...

Договорить ему не дал вставший царь.

   — Слышите?.. — загремел Грозный. — Чтобы про Магдалыню эту я больше не слыхал!.. Чтобы гнезда её никогда не видел!..

А сам, нетвёрдо ступая от наката судорожного припадка, поднявшего дыбом кудри над челом, вышел из столовой избы.

   — Сегодня так сегодня — починок! — металлическим каким-то голосом заговорил среди общего безмолвия Басманов — и все стали готовиться в наезд.

Мы оставили наехавших на дворе Магдалыниных палат.

С входной дверью с крыльца не так легко было сладить, как с воротами. Пришлось рубить дверь эту, не поддававшуюся от напора двадцати упёртых каблуков. Пока рубили — за дверью поднялся робкий люд, ничего не понимая, что происходит. Весь этот люд безотчётно столпился перед теремом боярыни, где ей читали Псалтырь очередные любимицы при свете тонкой восковой свечи, оставлявшей чуть не во мраке обширную горницу.

Переполох был повсеместный, но встревоженная боярыня, думая, что пришли грабить понаслышке недобрые люди и зная, как мало найдётся у неё поживы для корыстолюбия, не принимала никаких мер. Да и что бы могли предпринять большей частью женщины против толпы вооружённых? Появление в тереме предводителей, в которых Магдалыня признала любимцев царских, навело панику на несчастную жертву... Однако указание Малюты и приказ Басманова «Бери её!» не так-то легко было мгновенно исполнить. Женщины составляли хотя и слабую преграду между жертвой и палачами, но образовали большую, чем можно было рассчитывать, задержку для стремившихся с ножами к обречённой. Безотчётно жертвуя собой для благодетельницы, десяток безоружных героинь не давал доступа убийцам. Самого Басманова неожиданно схватили за руки.

   — Руби! — крикнул своим Басманов, остервенись.

   — Чего стал! — подстрекнул свирепый Малюта Субботу, ринувшегося вперёд с мечом. — Не зевать пришли!..

Железо блеснуло и осталось на полпути. Сильная рука женщины схватила за рукоять.

От тяжести ли, налёгшей на руку, медленно опустился меч, или это сделалось от звука знакомого голоса, мгновенно поразившего опричника?

   — Суббота, ты это? — произнёс женский голос. — С душегубцами?! Рази меня, неправедницу!

Осорьин вгляделся в лицо говорящей и узнал Таню, бледную, исхудавшую, постаревшую, но ставшую более привлекательной, чем была она в дни разгула.

   — Оставь меня! Я ничего не слышу и не должен слышать, кроме приказа царского, — ответил, рванувшись, Суббота.

   — Будь же проклят, душегубец!.. — проговорила Таня и сделала сверхчеловеческое усилие. Обеими руками направила она склонённый меч в себя, рванулась вперёд и, падая, увлекла с мечом Субботу. В падении задели они подсвечник, свеча погасла, погрузив в полный мрак позорище убийства.

Неожиданность эта привела всех в невольный трепет, пригвоздив к месту.

Когда прибежали со светцами — Магдалыни не оказалось в тереме, и только хрипенье зарезанных женщин да лужи крови являлись свидетельством борьбы за исчезнувшую жертву.

Товарищи подняли Субботу, залитого кровью Тани. Он не вдруг пришёл в себя.

   — Ничего, привыкнешь! — молвил Малюта, благосклонно дав знак увести его. Загнувшийся меч не могли вытащить, так и оставили в сердце убитой.

Видя, что жертву трудно отыскать впотьмах в обширной усадьбе с бесчисленными тайниками, вожди опричные отдали приказ привезти с казённого двора скорее пять бочонков пороху. Обыскав предварительно и найдя совсем пустыми чуланы и закромы, отверстия наскоро забили досками. Разведя в верхних ярусах огонь, подложили они порох подо все четыре угла главного терема. При блеске зарева кучка губителей, забив ворота, остановилась издали наблюдать, но недолго ждала довершенья своего подвига. Сверкнуло мгновенное, как молния, полымя, раздался гул взрыва, треск, и терем «праведницы» рухнул безобразной грудой обгорелого дерева.

Иоанн проснулся от сотрясения и послал узнать, что такое.

   — Гнев Божий поразил чародейку-предсказательницу!.. — донёс, воротясь с наезда, Малюта Скуратов.

   — Что же произошло? — спросил нетерпеливо государь.

   — Огонь, говорят, сперва показался из терема Магдалыни, и зельем чародейским подняло вдруг всю усадьбу. Так что трудно разобрать теперь, где она и что с людьми сталось...

   — Жаль боярыню, неосторожно, видно, с огнём обращалась!.. — отозвался, погрузясь в раздумье, Грозный. — Может, и злой умысел чей? Ехать отсюда немедля в слободу: не то и нас сожгут, изменники!.. — прибавил государь с тоскливым чувством бесприютности.

Грозная пора опричнины висела непроглядной тучей над Московской Русью, заставляя каждого бояться за себя: если не по вине, то по ошибке люди гибли от усердия богатевших временщиков. Ездоки с метлой за спиной да с собачьей головой над околышем шапки были только исполнителями велений чужой, кровожадной руки, рыская то там, то здесь и являясь в земских усадьбах как молния, не разбирающая жертв. Издали заслышав топот коней и залихватскую песню, в поле на большой дороге либо даже на базаре городском в торговый день, мгновенно все бросались куда глаза глядят и входили в незнакомые дома, прося приюта. Стоять на пути проскока ватаги опричников либо заглядываться на их гарцеванье никому, ребятам даже малым, не приходило в голову — до того сильна была боязнь ожидания верной беды, одолевавшая мгновенно самых бесстрашных.

За Старицей, по дороге в Волоколамск из Осташкова, на реке Шоше стоит богатое село Ярильцево — недавно ещё место подвигов ватаги, знакомой нам по неудачному закабаленью Субботы мужиком, выдававшим себя за слепца. Он сам был уроженцем деревни Шиловки, здешнего прихода. Испытав крушение надежд на поправку дел после отнятия медведей воеводой, прибрёл мужик на родину, нищенствуя. Как русский человек, с горя запил, разумеется, на последние крохи; и теперь был в таком положении, что жалобная песня «Милостинку Христа ради!» была у него искренним признанием в полном отсутствии всего, что только могло быть пущено в оборот. Взывая к человеческой щедрости, пропившийся хитрец не думал делать никаких различий и крикнул «Милостинку Христа ради!», завидя даже кучку всадников с мётлами за спиной и собачьими головами на шапках. Вожак-философ не боялся и этих представителей урагана, не оставляющих ни кола ни двора там, где гостили. Да бедняку, как он думал, нечего бояться их. Всё своё носил он с собой, и это всё могло разве вызвать плевок разодетых боярами опричников.

Жалобный крик «Христа ради!» в устах пьяницы, еле державшегося на ногах, был так наивно смешон и составлял такую противоположность с наружностью просящего, что всадники залились звонким смехом. Скача мимо, ездоки приставляли к лицу ладони и показывали длинный нос мужику, сами продолжая хохотать.

   — Прямые кромешники! — крикнул хохотунам пьяница. — Выдают себя за царских слуг, а сами смеются безвременью людей, ограбленных воеводами!.. — резал, не успокаиваясь, пьяница.

   — Какими воеводами? Кто ограблен? — благосклонно стал спрашивать, должно быть, набольший ватаги насмешников, ехавший поодаль.

   — Кого грабили, гришь? А хочь бы меня! Вор-воевода, князец Ванько Шуйской в Новагороде... Медведей отнял — себе взял!.. Чтобы подавиться ему, собаке, моим куском... последним.

   — Суббота! — крикнул набольший. — Поспрошай-ко этого мужичка... Медвежья охота тебе доверена...

Один из крайних всадников с неохотой поворотил коня и не торопясь подъехал к ругавшемуся, бывшему вожаку, держа наготове здоровый арапник.

Допрос заявителя претензии на князя Шуйского продолжал Суббота недолго. Спросы бывшего хозяина его, после того как допросчик и ответчик друг друга признали, были напрасны.

   — Я знаю его, всё вправду было так, как пересказывает он... — отозвался Суббота набольшему. — Нужно время выбрать да государю донесть, каких важных мишуков про себя таит воевода, забрав на царя-государя.

   — А мишуки важные впрямь?.. — счёл за нужное высказать набольший, добавив:— Можно бы и усердие показать тебе — надёжу государя потешить.

   — Такие звери были, государь, у нас, — отозвался вслушавшийся вожак, — што, право слово, люди не всяки таковы разумливы бывают. И што с ими Суббота откалывал?.. Коли пересказывать стать — веры не дадут!

   — Вправду, Суббота, так было?

   — Бывало-таки!.. Плясывали и мы с мишуками да с марьюшками, хошь бы и с людьми пришлось — так не обсмеяли бы...

«Вот и новую потеху державному предоставим!» — про себя проговорил набольший повечеру, как въезжали в Тверь опричники.

В Твери был на ту пору Иван Васильевич, подбираясь под братца, князя Владимира, да всё побаиваясь, чтобы самого ворог попрежде не подкосил каким ни на есть угощеньем, через бояр ласковых, на чествованье да на радостях.

Переходя от робости к гневу и, наоборот, сменяя пыл злобы внезапным наплывом неотвратимого ужаса, Иван Грозный в Твери то запирался один, бросаясь перед налоем на колени и горячо принимаясь молиться, то садился после молитвы, задумывался и, мало-помалу представляя себя жертвой мрачных козней, приходил в ярость, а выходя в переднюю палату, отдавал какое-либо строгое приказание. Ярость гневливого усиливалась, когда не находил он на своём бессменном посту внутреннюю стражу.

Часто выходил государь из спальни своей в этот вечер, но особенно не выказывал гнева, видя всех на местах своих, в полной готовности на посылку либо в разъезд. В бытность государя в слободе заведён был порядок, чтобы воротившиеся ко двору тотчас являлись налицо и без повеления не уходили из передней палаты или с крыльца. Докладывать о приехавших никто не смел, а коли государь заприметит — сам спросит. Яковлев, сойдя с коня, вошёл в переднюю палату и сел подле дневальных спальников, а Суббота, как заурядный опричник, остановился у дверей со стражниками.

В палате было тихо. Так тихо, что слышно жужжанье шальной какой-то мухи, неведомо как спозаранку ожившей, хотя весна ещё не начиналась. Уныло горели сальники, только наполовину выделяя из мрака фигуры сидевших и стоявших на дневанье. Скрипнула дверь на переходе из царской спальни — и на пороге палаты показался Иван Васильевич, побледневший и, как видно, не владевший собой от душевной тревоги.

   — Ну-тка, молодцы, кто горазд из вас теперь прогнать от нас тоску-безвременье?

   — Сказку изволишь повелеть... аль иным чем ни на есть потешить? — отозвался, встав с лавки, Яковлев.

   — Вместо сказки потешной рассказывай свою, нонешную, приезжий!.. — велел государь, как бы обрадованный появлением нового лица. — Ступай ко мне.

И любимец, оглядев не без самодовольства присутствующих, скрылся вслед за державным на переходе в спальню.

Что происходило там за стеною — никто не смел подслушивать. Донесение Яковлева длилось, однако, долго. Оно, должно быть, вызвало полное удовольствие владыки, более не выходившего, стало быть, не ощущавшего гнева и не поддававшегося более страху. Уже перед утром вышел Яковлев. Отпустил на покой приехавших с ним, послал к государю стольников и мигнул Субботе остаться.

   — Государю пожелалось видеть твои потехи с медведями. Потому повелено тебе — со стариком этим, что к нам привязался, — порадеть, поискать учёных медведей, где их отыщете. Сколько найдёте — всех берите и ведите в слободу! Прихватите и весёлых, разбитных малых на все руки... Сроку воротиться вам заране государь не полагает, а надеется, что ты сам не задержишься напрасно.

   — Да, коли препятствия не учинят в городах воеводы.

   — А указы на что? Заставят слушать, наистрожайше...

   — А коли ворог попадётся, можно его будет постращать маленько?.. — с невольным трепетом горячего желания мести вдруг спросил, оживившись внезапно, Суббота.

   — Вдруг не советую круто прижимать, а глядя по человеку, по силе, и при случае почему не прижать, можно...

   — Мне бы дьячишку мерзкого одного.

   — Смотри, эти пакостники — кляузники! Осторожнее с крапивным семенем!.. Обнесут. Раскричатся.

   — Не придётся много раз крикнуть под медведем! — мрачно вполголоса крикнул Суббота, выходя на крыльцо. — Наша берёт! — крикнул он, хлопая по плечу старого вожака, крепко заснувшего на крыльце под тёплой попоной.

   — Што гришь? — отвечал, не вдруг приходя в себя, проснувшийся.

   — Ехать велено нам с утра, странствовать, твоих медведей выручать да у всех отбирать лучших зверей на потеху царскую.

   — На нашей, значит, улице праздник теперь! — злорадно засмеялся отрезвевший уже ватажник.

Думал он тоже об отместке ворогам, и первому из них — дьяку Суете.

Общее чувство оживляло и распаляло одинаково жаждущих мщенья, уполномоченных на сбор медведей, и старика и молодого опричника. Только у каждого из них были разные побуждения к мщению, разные планы выполнить его, в груди у каждого ворочались чёрные думы, неспособные угомониться с утолением жажды мести разгромом ненавистников.

Старый ватажник конечную цель стремлений и достижение желаний своих видел в возврате своих медведей да в сборе правдою и неправдою как можно больше московок и новогородок. Благо есть случай и можно приступить к вымогательству, опираясь на царское поручение и полномочие. Самого дьяка-обидчика ватажник, за откуп покрупнее, готов был, пожалуй, оставить в покое. Но обобрать всё, где что можно, казалось случайному исполнителю лестного поручения самым главным и необходимым в настоящем случае. Словом, он хотел себя вознаградить за чужой счёт вполне и за один раз.

В мыслях Субботы горела одна жажда мщения лишившим его счастья в жизни. Никакие другие побуждения не имели места и значения прежде выполнения кары над ворогами.

С мыслями о мщении проснулся Суббота, разбуженный присланным за ним — для явки к государю перед отправлением.

В той же передней палате, теперь наполненной находившимися в Твери окольничими, думными и боярами, пришлось и нашему Субботе ждать милостивого слова державного посылателя. Никакого следа истомы или бессонницы не было на лице самодержца, когда он, уже в дорожном платье, готовясь садиться на коня, вышел в переднюю, среди путевых неизменных спутников-любимцев.

При появлении государя шедший впереди него Яковлев выдвинул Субботу из ряда и со словами: «Вот он!» — указал на посылаемого.

   — Ты, молодец, как узнали мы, вызываешься показать нам свою удаль да досужество? Поезжай выищи, нам самых лучших медведей... Даю тебе полную мочь брать, где найдёшь... Привези, покажи своё молодечество, а насчёт милости нашей будь надёжен... Не оставляем мы усердных слуг без возмездия... Так ведь, присные мои? — обратился Иоанн к окружающим, и вдруг лицо его стало важно и сурово. Как будто, дав час потехе, он снова вернулся к делу. — Малюта нам доносил, что готов ты для нашего царского покоя живот положить, не задумываясь... Ино тебе, паря, отличие наше дадим неотменно.

Малюта, скрывавшийся в тени, теперь выступил и на ухо что-то шепнул Иоанну. Царь вдруг нахмурился и резким движением поворотил на Субботу беспокойный уже лик свой, вперив подозрительно взгляд в спокойные, но теперь вдруг загоревшиеся глаза опричника. Зашевелив губами, он хотел сказать что-то, когда Иоанн предупредил его новым обращением, с дрожью уже в голосе, получившем приметную жёсткость:

   — А проездом, молодец, поразведывай: не говорят ли про какие ни есть затейки наших ворогов внутренних — душегубцев заведомых... Не прослышишь ли про приём какой, с подвохом вредным обереганью нашего государского здравия от кого ни на есть?.. Родня наша как, веселится али думу думает: как бы изжить нас... — Государь с выражением вскипавшего гнева перевёл дух и хриплым шёпотом продолжал: — Не засылают ли кого на наш путь-дорогу?.. Зелья не варят ли где про что?.. Бояра земские как у себя живут-поживают, да перед нами как сбираются лицедействовать?.. Слугами усердными прикидываются, а сами...

   — Грабят народ бедный, мучат своих приспешников!.. — не владея собой от прилившей к сердцу горечи памятованья прошлого, вставил стремительно Суббота, мгновенно покраснев и затем бледнея от ярости.

   — Ого, какой он у нас?! Молодец! — одобрительно ответил державный, приходя в расположение.

   — Ёрш как есть!.. — вставил, по-своему оценя вспышку Субботы, Малюта.

   — Нет, не ершом смотрит... Выше поднимай!.. — произнёс государь, придвигаясь к ответившему Субботе, и прибавил: — Гляди мне прямо в очи!

Устремлённый взгляд Иоанна Суббота не только вынес, не опустив ресниц, но ещё грознее сам глядел в глаза Грозному царю.

   — Не мигнёт даже! — отозвался государь, довольный этим обычным своим испытанием. — Ни искры трепета!.. Не ершом мы назовём, братец, тебя. Слыть тебе Осётром у нас в опричнине!.. Это не мелкая рыбка, в плёсу ей не след болтаться, надо руки пошире развязать... С головой малый... и стоек!.. Первого вижу, чтобы взгляд наш выносил не сопривычки... Как зовут?

   — Субботой.

   — Ты, Суббота, впервой с нами говоришь?

   — Впервой, государь, довелось...

   — Знай же, я тебя не забуду... Такой взгляд — что стрела!..

Глубокое раздумье осенило теперь прикованного к месту Иоанна. Он потупился и концом острого посоха стал царапать теснину половой настилки. Потом медленно поднял ещё раз глаза на Субботу, стоявшего в том же положении, с непотухшим пламенем в очах, от которого молодое лицо получило ужасную прелесть: смесь злобы и язвительности, хватающей за живое. Чувства эти теперь кипели в груди дождавшегося часа мщения — и разгар их не думал тухнуть, одобренный царской похвалой.

   — Зверь крупный! — вырвалось у Иоанна невольно при взгляде на хвалёного им опричника. — Верю, что ты сам ничего не упустишь, что следует... Не ротозей и не мямля. Учёного учить что мёртвого лечить — поздно!.. Наказа поэтому давать не нужно тебе, сам смекнёшь, что и как!..

   — Только бы исполняли наши спешные требования... — ещё раз отозвался Суббота, пользуясь остановкою в речи царской.

   — Написать, это само собой! — отдал приказ комнатному дьяку Грозный и тут же прибавил, обратившись к Субботе: — Только ты сам смотри востро, не забывайся!..

Развязываю руки тебе на дело наше, царское, для опыта. Если похлёбствовать станешь другим ради корысти, ответа спрошу у тебя — я!.. И не спасут тебя никакие заступы. Ступай! Делай и возвращайся, памятуя, что царское око изощряет Бог... По силе — даём силу. Воровства не терплю. Сделаешь что противное нашему веленью — сам себе судья и кара!

Субботу затрясла лихорадка при этих словах полномочия и угрозы царской. Он чуть слышно произнёс, но так, что долетело до слуха чуткого юноши спальника Годунова, стоявшего с ширинкой подле Грозного: «Погибнуть — только бы отомстить!»

Грозный милостивым кивком державной головы отпустил нового любимца — как решили приближённые к царю по словам, обращённым к Субботе, и по данному прозванью, имевшему важный смысл для честолюбцев.

— Остёр больно, как раз шею сломит!.. — по уходе царском решил Алексей Басманов, вздохнув как-то неловко.

Яковлев только посмотрел в сторону уходившего с верховным дьяком Субботы, подумав: «Чего доброго, в товарищи к нам затешется бывший батрак!..» Малюта Скуратов при словах Басманова изобразил князю Афанасию Вяземскому очень наглядно сдавленье руками чьей-то шеи. Ответом пригожего князя было пожатие руки кровожадному Малюте, без сомнения раньше сообщавшему ему, чья шея на очереди.

Через час с письменными полномочиями к воеводам, с достаточной суммой денег на расходы в голове десятка опричников выезжал из Твери по дороге на Ржеву-Пустую наш знакомец Суббота. На него теперь смотрели недавние товарищи как на восходящее светило и новую силу при царском дворе.

Ездоки двигались мелкой рысью, а за ними немилосердно погонял только что купленную лошадку мужичок навеселе, исправно и тепло уже одетый, напевая себе под нос и путая слова песен. Трудно было бы в этом певуне узнать отчаянного горемыку, корчившего когда-то слепца, ещё не знавшего накануне, куда преклонить голову.

Десяток опричников, предводимых Субботой — пожалованным царской волей в Осётры, — много раз возвращался в Александрову слободу и дня через три-четыре снова пускался в новые разъезды, прежде чем очутился к осени в Новагороде. Говорили в слободе Неволе, что Субботу всю весну и лето отвлекали от прямого выполнения первого поручения беспрестанными ничтожными исполнениями боявшиеся нового соперника набольшие опричные. Вот и следили они ревниво за всяким шагом этой «крупной рыбы», как выражался царь, дававший теперь уже третий раз лично поручения, удачно ему приходимые на ум. Но всему же бывает конец, как и всевозможным отвлеченьям. Получая благодарность державного за рассеянье правдивым донесеньем душевного страха, навеваемого ворогами, в последний раз, по счастливой случайности, целых два часа беседовал с державным ночью и успел испросить неотложное повеление: доставить мишуков к Покрову. Так что он лишил ворогов своих всякой возможности засылать себя за чем другим до привоза медведей.

По дороге к Новагороду, — в прежние поездки давно уже разведав, где найти зверей, — забрал Осётр обильный улов косматых плясунов. Удалось прихватить десятка три и разгульных скоморохов. Набольшим над этой ватагой он поставил старика, бывшего своего хозяина, не выпускаемого из виду и довольного только наполовину своим положением. Забирать всё, что хотелось, умный Осётр не давал старому загуле — и, не думая, не гадая, в лице его нажил тайного ворога, которому завистники-набольшие поручили в свою очередь разузнавать про действия Субботы. Передавать им всё исправно, незаметно и потому без всякой опаски для себя взялся ватажник тем охотнее, что считал себя обиженным даже и царской милостью. В глазах завистника только перехватил будто он принадлежащее ватажнику право сорвать высочайшую улыбку приводом медведей — для него делом обычным. Умственного превосходства в своём начальнике-сопернике ватажник ни за что допустить не хотел. Так что когда вступала в грязные, немощёные новгородские слободы медвежья ватага, с обозом потешных принадлежностей и тремя десятками скоморохов, непосредственный распорядитель ими уже питал к своему набольшему Осётру полнейшую ненависть. Выискивал он всякий случай, какой бы только представился да годился, чтобы погубить его. Суббота же — теперь более мрачный и несообщительнее, чем когда-нибудь, — с приближением так долго ожидаемого часа мести ворогам находился в тревожном состоянии. Боялся он, как бы не сделать ложного шага и не дать жертвам возможности избегнуть уготованной участи.

Въезжая в людный город, Суббота, давно не говоривший со своим ближайшим помощником, вдруг попросил его разведать тщательнее: где воевода теперь и где найти дьяка в приказе? Чтобы, прибавил многозначительно, весь отдавшийся страсти отмстить, можно было без шума дать знать себя дружкам сердечным!

— Ладно... Узнаем-ста! — с особым, дурно скрываемым оттенком злобы ответил ватажник.

Вмиг решил он сделать именно противное: если нужно — обмануть, но не допустить скрыть то, что хотелось бы мстителю покончить, как он говорил, «без шума». Так и принялся работать изворотливый старичишка, почуяв возможность втянуть в петлю неосторожного.

У знать, где воевода, былр так легко знавшему приказные порядки ватажнику. Знал он, что Субботе нужен воевода не для выполнения царского наказа, а чтобы проделать с ним какую-нибудь пакость. И как бы чувствительна ни была она для высокопоставленного лица — но, вероятно, последуй она наедине, господин воевода не посмеет жаловаться даже. А что Суббота способен был проделать прехитрую штуку, ватажник знал по собственному опыту соглашенья с дьяком о кабале. Нужно было, главное, сделать свиданье Осётра с воеводой отнюдь ни для кого не тайным. Мысль эта, однако, в ту же минуту заменила другую: нужно совсем не допустить до воеводы горячего Осётра, прежде чем сделает он какое ни есть крупное безобразие со злости. А злость эта у нетерпеливого пса, рассуждал достойный ватажник, невольно придёт, когда воевода скроется на время и он, не найдя его, пустится на поиски, чего доброго, очертя голову, в бешенстве. Попытаемся так! Хлестнув сердито своего гнедка на повороте к мосту через Плотницкий ручей, старик свернул в переулок и исчез в извилинах узких улиц, сообщающихся с ним, образуя частую сеть перекрёстков и проездов задворками. Пустившийся смело в эту путаницу загородей, тесовых ворот, пустырей и лачужек, приземистых, покривившихся или склонявшихся дружески к соседу, словно с ним беседуя, — ватажник знал, где чаще всего пребывает государь воевода. Из палат своих бесследно исчезал он, хотя с утра до вечера осаждали их неотвязные просители. Была одна купчиха вдова, нестарая и пригожая. В хоромах её, близ Знаменья на бережку, дневал и ночевал теперешний воевода, всё управленье предоставив, как человек военный, своим дьякам-дельцам да усердным подьячим. Несмотря на личную храбрость, беспечный воевода был трус во всех тех случаях, где приходилось ему действовать против представителей двора либо любимцев сильных земли. Вне рамок указанных нами воеводских отличий князь воевода был человеком надменным, перед слабым любившим показывать своё значение. Был он способен, если подзадорят его только, учинить и крупное бесчинство, надеясь, что легко с рук сойдёт. Купчиха-любимица была заведомая взяточница, и жалоб на неё отовсюду подавалось видимо-невидимо. Только воеводская власть челобитья клала всегда под сукно. Уничтожались жалобы тотчас же, а сетования слышались не на правосудие, а только на подьяческую одну волокиту. Знала любимица, что и ввысь достигали иногда гласы вопиющих в пустыне, поэтому чутко ловила всякую весть, долетавшую от средоточия силы и людской охраны от обидчиков. О посылке опричных долетали уже слухи по въезде их в город, когда, вступив на заднее крыльцо хором, где воевода отдыхал от тяжких трудов, постучался не очень громко ватажник, хозяйку дома назвав по имени.

   — Уехали по обителям, — ответила сама хозяйка из-за плеча отворившей сенной девки. — Может, и скоро будут... Зачем нужно-то?

   — Князю воеводе нужно бы дать знать, что теперь наехал сюды озорной один опричник, придира и прощелыга такая... А язва, и невесть Господь подобной. Всё ставит в строку. Особливо коли один на один с кем бывает — и не вздумать что всклепнет, не расчерпаешь... Так князю воеводе следует поостеречься, не показываться без товарыщей... А паче на очи не примать того безобразника да и наказать приказным людям, коли учинит какую ни на есть пакость — не молчали бы, а постаралися бы «Разбой!» крикнуть: звать мир крещёный на помощь, а не то и в набат грохнуть... Чтобы свидетелей больше набралось да не отвертелся бы ворог, забожиться бы не мог... Меня вот с опричнины же послали надсматривать: что чинить будет непутный!.. А больно уж грозен, покуль не проучен, и царь, вишь, милостью помянул... Да не долго буйствовать, глаза откроют державному!.. А покаместа не бурлит малый, не худо бы князю воеводе схорониться куда ни на есть... Пусть скажут, выехал, а будет он ужо...

   — Да князя и подлинно нет, и не у нас, и не в городе он... Взаправду на ловы съехал, позавчера ещё. Ждём с часу на час... А тебя, почтенный, как звать-то будет? — продолжал голос из-за плеча сенной девки.

   — Нас-то?.. Да всё едино, как ни зовите... Наше дело маленькое... Мы, только обороняючи княжескую честь, надумали предостеречь от лиха... И всё тут... А мы тоже с опричными едем: мишуков едем выискивать на потеху великому государю.

   — Только будто за этим одним?

   — Истинно так, мы едем про мишуков, а наболыпему-то в десятне опричной и другое, может, что велено запримечать — про то он знает... А предъявит прямо указы о мишуках да об весёлых людях, чтобы нам их забирать да с собою везть в слободу к царю.

   — Спасибо, голубчик, за раченье да за труд князя от лиха отвесть... Потом придёшь — государь-князь тебя пожалует, доведём до сведения... А теперя нет их никого, подлинно...

Дверь захлопнулась — и на половину, довольный внушением своим, ловкий политик переехал на гнедке своём по мосту в Софийский детинец. Заехав за собор Софийский, ватажник легко отыскал выход из приказной избы и юркнул в сенцы, где двое подьячих перебранивались из-за неровного будто бы выделенья одному из них части поминка, оставленного на всю братию.

   — Подавиться бы тебе, Евсей, да и Андрюхе-разбойнику моими тремя алтынами... На саван вам троим с Семёном Брыластым мои денежки!.. Может, как околевать станете, недостача будет, думалось вам, так по алтыну на рыло и прихватили... Давитесь, черти!

   — Уймёшься ли ты, пропасть ненасытная?.. — утешал Евсей, более сдержанный подьячий с приписью[7], расходившегося сребролюбца. — Коли бы счёт ведал, смекнул бы, что больше тебе не полагается... А не умеешь считать — и лаешься не к месту... Туда же — обочли?! Ну, чёрт ли тебя нищего, лешего станет обсчитывать алтынами?.. И рубли Андрею Игнатьичу не невидальщина, не токма алтыны...

   — Полно вам лаяться!.. — крикнул, перебивая речь, подходивший ватажник. — Со слободы от царя гроза на вашу приказную братью наслана... Десятня опричная сюда нагрянула ваши счёты проверять... Лучше помиритесь да стой как один человек... Знай, не кайтесь — что ни спросит; а заушит кого — скакните все в окошко да кричите: «Разбой!» Самое лучшее будет, коли так сделаете... Будет добиваться, где дьяка найти, опять же не показывай да помалчивай... А проговорится кто — первому попадёт кнут, а потом — петля за благодарность... А на нет — суда нет! Смотрите же — учу вас, как лихо избыть... Слушайте да всем передайте, и дьяку его милости то ж...

   — Да ты-то кто? — спросил вышедший в сени под конец уже речи третий подьячий, заправлявший по воеводской избе.

   — Я-то, слышь, сам же с опричными приехал... Послали меня с опричнины же набольшие, князя воеводы вашего приятели да приказного люда оберегатели... Чтобы поунять безобразия нашего теперешнего набольшего, что с нами сюда приехал.

   — И правда это самое? — полуубеждённый уже, спросил подьячий. — Опричные приехали, и лютый подлинно, на́большой-от?..

   — Да всё истина, сам, милый ты человек, узнаешь теперя же... Гляньте на софийский мост — увидите: едет десятня целая с помелами да с собачьими мордами...

Подьячие пустились к собору и, минут через десять воротясь, подтвердили, что подлинно сами своими глазами видели опричников, и народу — народу бежит видимо-невидимо по мосту.

   — Спасибо же тебе, дружок, за предупрежденье на благо нас, грешных!.. Не забудем услуги твоей... А поступать коли так надо — оно, пожалуй что, и лучше молчать, а бить коли примется — бежать да кричать... Истинно премудро... Исполать тебе!.. Побежим, и крику на целый город хватит...

У ватажника отлегло от сердца. Он теперь надеялся, что последует всё точно так, как ему казалось надёжнее, чтобы окружить Субботу сетью улик и вывести его в то же время из себя не на одном, так на другом, а не попасться нельзя!

И сам, как правый, поехал навстречу продолжавшим путь опричникам.

   — Всё разузнал? — спросил его поспешно вполголоса Суббота, выдвинувшись несколько вперёд.

   — Всё. Только, должно быть, ухо держит востро: молчок... В одно слово либо немыми и глухими прикинутся либо булькают: «Знать не знаем!»

   — Где же воевода живёт?

   — У себя, да только нет его ноне в городе... Отъехал на ловище звериное... Да тебе вольготнее ещё будет, Суббота Амплеич, без него с ворогами приказными разделаться. Сам господин... Своя рука — владыка!

На челе Субботы легла тяжёлая дума. Глаза его горели, в горле сохло, в ушах звенело и в глазах красные круги заходили. В груди тяжёлый гнев вставал как буря, медленно накопляясь, но всё растя и застилая мраком страсти последние проблески света самосознания. Возможность мщения опьянила уже совсем рассудок, когда, съехав с софийского моста и въезжая в детинец, Суббота, тяжело дыша, весь пламенный, едва владея собой, спросил отрывисто ватажника:

   — Где же дьяки живут?.. Веди меня к дьяку-ворогу.

   — Вот изба дьячья — налево крылечко. Пройдёшь палату, где подьячие сидят, — дьяк — дальше. Один...

   — Держи медведей наготове! — сходя с коня, уже бледный, жёстко приказал Суббота ватажнику. — Крикну: «Сюда!» — и веди самого злющего, отпустив намордник... Понимаешь?

   — Ещё бы... Тотчас!

И вожак пошёл к своему приотставшему обозу; опричники спешились и стали перед входом в дьячью, а сам Суббота вошёл в избу.

Отворив дверь и видя незнакомое лицо моложавого дельца, Суббота остановился на пороге, меряя глазами софийского дьяка, погруженного в своё занятие.

Звук отворившейся двери, впрочем, хотя и не вдруг, заставил Данилу Микулича поднять глаза от бумаги. На ней же, настрочив отписку, вывел он кудрявую подпись: «Микулин сын Бортенев». Глаза дельца встретились с гневными взглядами опричника, на которого незнакомые черты и спокойствие уже навели охлаждающее пыл смятение. Слова дельца: «Кого требуется, меня, што ли?» — окончательно обезоружили Субботу, и он уже нерешительно спросил:

   — Дьяк тут, говорили, был, как его звали-то, бишь... Суетой, никак?..

   — Суета был дьяком у воеводы, да раньше меня ещё... А я софийский дьяк... Данилой прозываюсь, Бортенева сын, Микулой батьку звали... Коли я требуюсь, готов ответ давать.

   — Так Суета, говоришь, башку, што ль, сломил аль ещё где ни на есть здесь, в городе?

   — Не могу сказать, жив ли и где теперя... У меня, братец ты мой, своё дело.

   — Уж будто не знаешь, коли в городе ворог?.. Своя братья приказные ведь вы... Чай, и хлеб-соль водите, хоша бы Суету и отставили? — продолжал, упорно стараясь узнать, опричник.

   — Верь Господу Богу, не знаю... Знал бы — почему не сказать?.. Не отвалился бы язык, коли лишний раз поворотишь... Да в том дело, что сказать не знаю что... Раньше меня, говорю, был тот самый Суета во дьяках... Видывал и его, не хочу лгать, из себя тучный человек, жиденькая бородёнка, плут заведомый...

   — Он, подлинно он... Таков был, — повторял, оживляясь, снова Суббота, — Да мне верно баяли, что дьяк-от женился: ещё у мого ворога, у Нечая Коптева, дочушку взял... Глашу...

   — На Глафире Коптевой женат я, а не Суета, — спокойно ответил, снова принявшись писать, Данила.

Не думал он, да, не глядя на допросчика, и не мог подметить особого оживления в лице опричника, допытавшегося про женитьбу дьячью. Оживление это, при словах Данилы, мгновенно сменилось мертвенной бледностью на лице Субботы, не вдруг получившего дар слова при неожиданном открытии. Страсть забушевала в груди молодого человека при виде похитителя, как он думал, его счастия в жизни.

   — А, — произнёс Осорьин таким голосом, в котором слышались и мука, и гнев, доведённый до бешенства, и бессилие воли, сознающей непоправимость зла и нескончаемость страданий.

Нервная дрожь забила теперь яростного Субботу, глаза налились кровью. Не владея собой, подскочил он к столу, за которым помещался Данила, при странном звуке возгласа уже невольно попятившийся, глядя на пришельца, мгновенно преобразовавшегося во врага его.

   — Так это ты? — почти рычал опричник. — А подумал ли ты, молодец, что за себя и я могу постоять, недаром погибая?

   — Да ты кто таков? — робко спросил Данила исступлённого.

   — Я?! Суббота, Осорьиным прозывался, покуда не украл ты у меня невесты, Глаши Коптевой, а теперь я Осётром слыву в опричниках... А в опричнину пошёл я, чтобы душу отвести, отомстить за свою муку, тебе первому, воровски отнявшему моё счастье.

   — Мстить мне не довелось бы тебе, молодец, коли ты способен рассудить, что я тут ни при чём, кажись!.. — грустно и медленно, словно раздумывая, отвечал спокойный Данила.

   — Кому же доведётся, по-твоему, мстить за моё несчастье, коли не мне? И на ком же сорвать боль сердечную, как не на вороге? Ведь ты, не кто другой, стал поперёк дороги мне...

   — Не становился я поперёк дороги ни тебе, ни кому, а тебя в первый раз вижу... Знал я верно, что Суббота «выбыл», — про себя припоминая прошлые обстоятельства, говорил Данила. — Не я, другого бы сосватал Нечай, за кого бы выдал дочь, тот бы и зять ему был, как я же... Она не перечила, полюбила меня... я счастлив и не боюсь угроз.

   — Счастлив ты, говоришь... Этого ещё недоставало. Да ты лжёшь! Глаша не могла меня променять... Ты обманом да силком похитил моё счастье... Как же не мстить мне тебе, вору заведомому? Кто тебе сказал, что я «выбыл», как ты сам признаешься?

   — «Выбыл», точно. Так написано в десятном списке. Просила меня Глафира справиться. Я и ответил, что нашёл в списке... Не отпираюсь.

   — Спасибо, хоть вор, да честный человек!.. Перед смертью хоть раскаянье приносишь... Я тебя и заставлю самого взаправду «выбыть» да и женюсь на Глаше... И больше зла на тебя на сердце не подержу... Молись же в последний раз, — закончил яростно Суббота, хлопнув дверью и оставив Данилу протирать глаза ото всего им внезапно услышанного.

«Что такое всё это?.. Ужели впрямь мертвецы днём стали являться? Грежу я аль совсем сплю?» — про себя говорил, хватаясь за голову, Бортенев, с исчезновением Субботы окончательно поставленный в невозможность убедиться, что угрозы, допрос и объяснение подлинно были. Незастывшие чернила и правильность написанного во время этого «видения» — оставались для дельца доказательствами бодрствования с его стороны, при посещении загробного жильца, каким представлял себе честный Бортенев Субботу.

Вдруг крики подьячих, раздавшиеся в передней избе, и чьи-то тяжёлые шаги поразили слух не пришедшего ещё в себя дьяка. Дверь стремительно распахнулась из подьяческой, и на пороге показался Суббота, таща на цепи медведя. Косматый гость был без намордника. По крику бледного опричника зверь встал на дыбы и с рёвом подступил к оторопелому Даниле.

   — Ну-тко, храбрый лгун, ловец чужих невест, отведай, каково обняться с Михайлом Иванычем... Я не хочу об тебя и рук своих марать!.. — язвительно смеясь, кричал яростный Суббота, подталкивая медведя, добравшегося до жертвы.

Данила, стоя у стола своего, только протянул бессознательно руки, как будто эта слабая преграда значила что-нибудь против когтей сильного зверя.

Вот он облапил дьяка, сгрёб его и повалил, принимаясь ломать.

   — Господи, прости мои прегрешения!.. — задыхаясь от приступа крови к сердцу, шептал страдалец, падая.

Суббота затрепетал при падении жертвы. Вне себя выскочил он из дьячьей и, толкнув ватажника, скороговоркой произнёс:

   — Оттащи медведя, довольно, попугали!

Старик, в расчёты которого входило спасение дьяка, — чтобы иметь налицо свидетеля, — цыкнул на мишука, но не мог оттащить его от жертвы, всадил в сердце зверю нож, проткнув насквозь бок медведя. Зверь тяжко осел, не дохнув. С помощью двух поводырей убитого стащили с бесчувственного Данилы, истекавшего кровью и бывшего уже в беспамятстве.

Пока хлопотал над перевязками ватажник, подошёл дворецкий, посланный владыкой осведомиться о случившемся со строителем Деревяницкого монастыря.

   — Отцы мои, ухороните от изверга опричнова господина дьяка где ни на есть, а там, даст Бог, выпользуем... Кажись, зверь косточек не сломал... Лопатку левую сдвинул с места, да я вправил... Рудою[8] только истёк, сердешный... Ваше дело главное — ухоронить подальше да никого не пускать... Ворог авось и не пронюхает...

   — Ко мне можно на Деревяницу будет спровадить, сенца побольше заложим на телегу, довезём надёжно, — отозвался на слова ватажника строитель этой обители. — У нас же теперя живёт на покое дивный старец Герасим, истый чудодей, врач.

   — Возьми, отче Аполлинарие, возьми, ухорони нашего мученика, — стал просить дворецкий, — за грехи наши, знать, пострадал... Христолюбец был на деле своём раб Божий Даниил, да подаст ему Господь Бог исцеление, им же сподобляше мученик своих! Правды ради и сей пострадал не заслужив, ниже наветов не слышавше злыих человек... Яко ангел Божий живяше... Таковым испытания даются, да просветится свет Христов яве... Владыка во одолжение примет труд ваш, отче Аполлинарие... Поспешу успокоить нашего любвеобильного пастыря, — заключил он, удаляясь.

Пока привели лошадей, да уложили в телегу на соломку, прикрыв её сенцом, бесчувственного страдальца, да навалили немного сена на болящего, для тепла и утайки в случае встречи с опричными, — наступили сумерки. Два молодых сильных послушника пошли подле телеги, придерживая её при крутых поворотах, чтобы меньше встряхивать болящего. Благодаря такой бережной возке, перевязки все оказались на местах своих, когда глубокой ночью разбудили старца Герасима и привели осмотреть страдальца.

Забыв усталость и немощи, целитель Герасим (при котором находился и его верный брат-помощник) пришёл и, долго осматривая раны, одобрительным кивком разумной головы заверил, что «исцелятся язвины, Божией милостью».

Увоз и все предшествовавшие действия ватажника покрыты были тайной от мстителя Субботы — с падением жертвы между тем переменившего мысли о мщении. Удовлетворив жажду отплаты пролитием крови врага, он почувствовал в душе вовсе не мир и не забвение минутное своей боли, неразлучное с достижением горячо желаемого. Напротив, уверение Данилы, что в союзе с Глашей нашёл он счастье, в мыслях Субботы получало другой, ещё более ненавистный смысл и заставляло мучиться сердце, настроенное было к уверенности в возможности для него счастья с удалением от милой навязанного ей супруга.

«Нашла с ним счастье, значит, я не нужен. Напрасно проливал кровь человека, лично мне неизвестного, может быть, и хорошего? — являлась мысль, уничтожавшая все надежды, недавно ещё радовавшие сердце. — Стоя или не стоя смерти теперь, если, однако, умер или умрёт он, она — свободная, вдова, может забыть мужа, признав меня и вспомнив нашу любовь взаимную? — вставал ещё вопрос, не лишённый прелести в верующем Субботе. Но рядом с этим являлась новая тяжёлая мысль: — Я опричник!.. Мне может быть она только любовницей — не женой». Ответ на вопрос: согласится ли? — бросал в холодный пот начинавшего воскресать духом.

В день расправы Субботы с Данилой Нечай был в городе. Поразило его больше всего явление Субботы. Но кто бы мог подумать: сожаление о зяте — под напором мгновенно представившихся расчётов — совсем не оказалось у кулака. С той же спешкой, с которой он разрушил счастье Субботы и Глаши, ему пришло теперь на ум: поправить непоправимый промах свой. И, не долго думая, он помчался искать Субботу. Найти же опричника было так легко, благодаря возбуждённому ужасу и толку в городе.

Насытив месть свою, Суббота, как мы уже знаем, чувствовал себя не только не удовлетворённым, но даже страшно мучился при мысли о зле, им содеянном, когда цель если не дальше, то и не делалась ближе по совершении спороспешной расправы. Спокойствие Данилы при угрозах и искреннее признание Субботе казались теперь подлинными. Они усиливали беспокойство духа. Сомнение, в первую минуту сильно окрепшее было, что любовью Глаши муж хвалился только после признания его оправданий, постепенно исчезло. Напротив, стала представляться естественной привязанность Глаши к мужу. И по мере того как росло и развивалось это предположение, Суббота понимал собственную ничтожность для чувства Глаши, впадая в большое отчаяние. Пред мыслями страждущего сердцем проносились теперь все грустные эпизоды прошлого: связь с Таней, её развязка, горечь перенесённого в далёкой ссылке и та минута, когда весть, что Глаша замужем, поразила его сердце самой мучительной болью — от потери надежды на счастье. В ту самую минуту, когда эта мысль заставляла невольно трепетать Субботу, не проявлявшего нисколько боязни при виде смерти, — видит он входящего себе так развязно Нечая Коптева — первую причину всех своих бед. Суббота было вскочил, но волнение лишило его на минуту дара слова. Один только взгляд, способный возбудить трепет в самом отважном, должен был дать знать Нечаю, как приятен теперешний его приход. Шестодел не мог не заметить силы и значения этого взгляда, но, не слыша грома упрёков, к которым он приготовился, Нечай бесстыдно улыбался, подходя к Субботе.

— Здравствуй, Гаврила Захарыч, ты такой крутой, как и был, — начал он как ни в чём не бывало. — Да добро, не мне с тебя взыскивать, что Данилу уходил... Глаша вдовой твоя же будет, я поперечки не сделаю. Мой норов такой, суженого конём не объедешь. Коли нашёлся да сердце не охолодело, — смекаем, братец, при охлаждении не отдал бы мужика медведю ломать, — люба, значит... Ну, и владей ей, у меня уж на тебя давно гнев остыл... Вольно ж тебе было пропадать!

Как громом поражало каждое слово Нечая впечатлительного Субботу. Попадись ему он при въезде в Новагород вместо Данилы, сломал бы медведь Нечая Севастьяныча. А теперь, когда пыл прошёл да льстивый язык кулака точил настолько заманчивые лясы, Суббота легко поддался искушению. Он готов был даже поверить, что всё может состояться так, как расписывает Нечай. Поэтому, разумеется, бессовестный лгун мгновенно представился чуть не благодетелем, выражение гнева во взоре Субботы сменилось приязнью к вестнику радости. Да и каким же другим вестником мог представиться убаюкиватель сладкими обещаниями, сулившими возвратить всё, чего уже Суббота не мог считать своим? Этот блеск радости, к несчастью, мелькнул только на минуту.

   — Что ты говоришь, Нечай Севастьяныч, — с сомнением в голосе проговорил Суббота. — Если бы я и подумал, что всё это сбудется, то как на это посмотрят другие? Глаша, например? Дьяк, муж её, вывел меня из терпения тем, что начал хвалиться ещё её любовью к себе.

   — Всякая жена говорит, что души не чает в муже, а помри он, только бы просватался, выйдет за другого не раздумывая. И опять станет уверять, что нового мужа любит больше старого, а не только ваши дела с Глашей. Поперечку сделать разве вздумает отец твой, а не мы с Февроньей.

   — Да где отец? Ты бы спросил прежде.

   — Я не знаю, в Москве, известно, коли по делам на ярмарки куда не уехал.

   — Скажи, однако, пожалуйста, Нечай Севастьяныч, как же так случилось, что Глаша за дьяка-то вышла, принудили вы её?

   — Нисколько не принуждали, она к этому самому Даниле привязалась с того, как он ей выправился, что тебя в живых нет. Теперь, как вижу, покривил совестью, должно быть, коли так говорил, известно — дьяк?! Какая у них совесть? — молвил Нечай заискивающим голосом.

   — Ну нет, этот, кажись, из честных был. Он прямо мне сказал, не потаил, что так в списке нашёл будто. Занесено, вишь, «выбыл» пред именем моим. И не трусил и не упрашивал, когда я зверя на него вёл... Не стань он поперёк дороги из-за Глаши, за такого прямого человека душу бы отдал...

Признание Субботой и во враге прекрасных качеств души на Нечая подействовало далеко не приятно, и злое сердчишко его, уязвлённое похвалой, казалось бы, близкого ему человека, возбуждало в кулаке желание очернить светлую личность Данилы. Затронутый за живое, Коптев вдруг озадачил Субботу:

   — А знаешь, коли правду-то матку молвить: хвалёный-от Данила нас с женой словно обошёл льстивым языком своим!.. Да и дочушку нашу... Мастер он золотые горы сулить, только не спрашивай про выполнение. Такая ли она у нас была, как за Данилой-то живучи. Может, Господь Бог сам руку твою направил его покарать за неправду да за притеснения.

   — Что ты говоришь, Нечай Севастьяныч, про чьё притеснение и кому? — выговорил, ушам своим не веря, Суббота.

   — Про Данилино, известно, про зятюшки нахваленного моего — жене.

   — Так, по-твоему, Глаша не слишком станет убиваться о потере? — задал вопрос Суббота.

   — При тебе-то? Что ей старое поминать, коли прослышит, что жив, и не о такой потере горевать нече. Да вот я побегу всё разузнаю и тебе по порядку передам.

Расцеловался и исчез, бросив Субботу в море мечтаний, без сомнения усиливших в нём уверенность всего лучшего.

Приход воеводы, по внушению ватажника, на время разорвал сети противоречивых мыслей, возникавших в уме Субботы. Теперь прикрытие действий самоуправства меньше всего занимало мысль расходившегося опричника.

   — Что ты, озорник, разбойничать явился в нашем городе?.. — вдруг грянул голос воеводы, думавшего произвести выгодное впечатление и склонить на заключение сделки царского посланца.

   — Ты-то кто такой? — очень спокойно в свою очередь спросил допросчика опричник.

   — Я? Наместник государев здесь и пришёл узнать, что ты творишь на моём воеводстве... — с меньшей запальчивостью попробовал отвечать, прикрывшись напускным величием, воевода.

   — Напрасно трудился теперь прийти... Я уж отписал, что тебя нет и сыскать не могли, говорят, твою милость, когда нужда нам была в тебе по государеву указу!.. — не моргнув глазом и не поднимая головы, дал ответ Суббота.

   — Не к чему было спешно писать. Я на то сам отпишу да прибавлю, как ты травлю затеял в Софийском приказе.

   — Пиши, пожалуй, што знаешь... Я тебе не сказываю, что сам буду делать... Прощай же, боярин, увидимся, когда ответ тебе передам на своё донесенье.

   — Так ты и впрямь враждовать хочешь? — теряя самоуверенность, но не уходя, вдруг ласково обратился воевода. — Мы совсем не такие люди, чтобы вам, опричным, с нами, государевыми же слугами, перекоры затевать... Я только тебе дружески пришёл посоветовать, как дело повернуть. Штобы и помину не было про травлю... — окончил заискивающим уже голосом наместник.

   — Друзьям я — друг, ворогам — враг! Коли правду знать хочешь, я маху дал: вместо одного виноватого другому бесчестье нанёс...

   — На невиноватого?! Люблю за правду! — залившись дружеским смехом, сказал развеселённый воевода. — Да нам, государевым людям, из-за дьяка, да ещё архерейского, не след и язык чесать напрасно. Велико дело — зло сорвал на смерде, хоть и впрямь невинном?! Ну, зачем ему теперешний ущерб за будущие просчёты да проступки... И вся недолга! Едем ко мне, как к хозяину, испить одну-другую стопку медку стоялого. Коли друг, я такой человек — стою горой за своего... не выдаю чужим. Так аль нет?

И он протянул руку Субботе. Тот хотя медленно, но вполне дружески опустил десницу свою в воеводскую.

Ватажник с недовольной вытянутой рожей проводил глазами выходившего воеводу, относившегося к предмету его дурно скрываемой ненависти совсем не так, как он, казалось, и верно рассчитывал.

Воевода, объяснившийся с виновником травли, был теперь, что называется, в ударе и, считая Субботу уже для себя не опасным, а, напротив, по закону справедливого возмездия, сознающим выгоду жить с ним, воеводой, в дружбе, — привёз нового знакомого к купчихе — в обыкновенное своё местопребывание. Покуда же воевода ездил, подруга его досугов уже успела получить верные сведения о всём происходившем: о перепуге подьячих, выбросившихся из окна от медведя, и о состоянии затравленного зверем Бортенева. Слова ватажника, не находившего смертельных ран на теле истерзанного зверем, тоже получили полную убедительность в устах, передававших их. Так что, угощённый на славу хозяином и хозяйкой гостеприимных хором близ Знаменья, Суббота за ужином узнал, что дьяк увезён на Деревяницу и владыка не велел никого лишних людей пускать в монастырь до выздоровления страдальца.

   — Я завтра сам туда поеду, — отозвался на это сообщение Суббота.

   — Едем вместе, — порешил воевода.

   — Едем, — согласился гость, прибавив сокровенную мысль, со дна выпитых стоп поднявшуюся в разогретом мозгу его:— Коли безнадёжен — не воротишь!.. А живым живое думается, навестить было Глашу.

Купчиха прочитала в глазах гостя причину этого посещения и нашла, что, устроив свидание опричника с ожидаемой вдовой, может ещё более укрепить путы, в которых будет держать воевода нового знакомого, создав в лице его поддержку себе в опричнине.

Несчастной Глаше купчиха рассказала ночью, хотя и не вполне, о горе, разразившемся над ней и семьёй. Из сообщённых известий поняла бедняжка, однако, что больной Данила находится в Деревяницкой обители, и ранним утром уже была там. У самой цели встретилось непредвиденное препятствие. Как ни умоляла она, называя себя женой Данилы Бортенева, её ни за что не хотели впустить в монастырь, отказывая в свидании с мужем.

В слезах, почти теряя силы под тяжестью горя и боли сердца, Глаша со свекровью сидели, упорно добиваясь открытия запертых для них ворот обители, не думая уходить или примириться с мыслью не видеть предмета своей печали и душевного страдания.

На минуту польстила несчастным надежда, когда ворота отворились, чтобы впустить воеводу с кем-то, должно быть, из важных, судя по роскошной одежде и общему почёту.

Чета скорбных женщин уже проскользнула было в отворенные ворота, когда, несмотря на подходящего воеводу, привратник схватил смелых нарушительниц и стал их тянуть назад, вполголоса повторяя:

   — Нельзя, нельзя!

   — Жёны и матери, никто не вправе остановить... Мы только посмотрим на Данилушку одним глазком, — всхлипывая, голосила мать.

Воевода с Субботою молча переглянулись.

   — Пустите прежде старуху, потом её!.. — приказал воевода, и Глаша невольно остановилась, пропуская вперёд себя свекровь, исчезнувшую за углом.

К плачущей подошёл спутник воеводы и знакомым голосом назвал её по имени.

   — Суббота так говорил, да мёртвые не встают?! — отозвалась Глаша, в глазах которой блестели слёзы, а в груди возникло трудно передаваемое ощущение испуга, смешанного с ожиданием скорее радости, чем печали.

   — Я точно Суббота Осорьин и не умирал ещё — поэтому не считаю себя чужим Глаше... Муж твой безнадёжен, говорят... Что ты сделаешь, овдовевши?..

   — Не знаю, как понять эти слова... Если ты Суббота подлинно, пусти ты меня к Даниле моему, к свету моему ясному... Что с ним? Скажи мне всю правду.

   — Он за обман, что назвал меня мертвецом и склонил тебя выйти за себя замуж, отдан мной медведю... Умрёт с чистым покаянием — и я не помяну тебе измены...

   — Так это твоё злодейство сгубило Данилу? — вскрикнула Глаша, засверкав глазами на бледном, без кровинки, лице. — Чего же ты от меня хочешь, изверг? Как ты можешь брать меня за руки? На тебе кровь моего друга, отца моих детей! Будь ты проклят!..

И, как подкошенная серпом трава, Глаша упала без чувств.

В Ракове Февронье Минаевне забот и хлопот счёту нет; увезена к ней Глаша и с детьми. На беду, прибавился ещё новорождённый. Вот уже не на радость показался на свет Божий! Доля сироты скорее всего будет уделом этого младенца, а как знать, теряя отца, не потерять бы и матери. Больно худа уж и больше в беспамятстве остаётся Глаша. Об отце получают известия тоже неутешительные, на выздоровление его никто и не рассчитывает. Она другое дело, хотя переломило её сердечное горе, ставя вверх дном предположение родителя. А он было порешил при гибели зятя выгоднейшим образом извернуться: и дела свои поправить, и, чего доброго, выше полезть при зяте, отличённом царской милостию. После разговора с Субботой Нечай прилетел к жене такой радостный, каким его не видали с золотых дней дружбы с Удачей.

   — Говори слава Богу, Февронья, всё воротил!

   — Да что такое случилось?

   — Суббота нашёлся и зять нам будет опять! Я уж всё обделал. Про прошлое молчок!

   — Да ты, видно, Нечай с ума сбрендил совсем? — выпялив на супруга свои умные глаза и считая его рехнувшимся, отозвалась Февронья Минаевна. — Как будет зятем Суббота, когда зять есть у нас Данила Микулич?

   — Данилу медведь задрал, почитай, совсем, дышит ли ещё; а Суббота от Глаши не прочь!..

   — Ну, так и есть рехнулся, вишь, несёт околесицу. — И засмеялась Февронья горьким смехом, проявляющим боль сердечную. — Давно ли с тобой сделалось?

   — Что сделалось? Я всю правду говорю! Как я рехнулся? С чего ты это надумала? Говорю истинно. Данилу медведь задрал, а Суббота вправду нашёлся — в Новагороде теперь. У царя в почёте он; Осётром прозывается. Я сам с ним говорил. Не злится нисколько.

Февронья Минаевна посматривает с удивлением и покачивает головой, повторяя:

   — Вижу, вижу, знаю, знаю, ах ты сердечный, давно ли ты так?

   — Да что? Рехнулась-то, видно, ты, а не я!

   — Коли ты не рехнулся, что ж врёшь, что Данилу нашего медведь задрал? Медведи в лесу, а он из города не выходит, из приказа своего! Откуда медведь-то взялся в приказе?

   — Суббота привёл да пустил, зачем на Глаше женился, понимаешь?

Февронья Минаевна едва удержалась на ногах при этой вести. Её прошибли слёзы.

   — Бессовестный ты человек! Чего тут слава Богу говорить при дочернем несчастье!

   — Да как же не слава Богу? Суббота будет не Даниле чета, и с Удачей, Бог даст, помиримся! А Дятлово-то теперь ну какое славное, не Ракову нашему чета!

   — Я не ожидала, что ты, Нечай, такой! Что для тебя счастье дочери плевка не стоит. Одни деньги копить только тебе и кажется самым нужным делом. Не забудь, что у Глаши сердце есть!

   — Было и раньше, да забыла же Субботу, вышла за Данилу. А теперь легче будет: только старое вспомянуть.

Мать вздохнула. Ей совсем не настолько лёгкой для души Глаши казалась новая замена Данилы — Субботой.

   — Да, говоришь, Данила ещё не умер, а ты уж венчаешь с другим дочь? — вдруг спросила Февронья Минаевна мужа.

   — Не умер. А коли умрёт, всё едино! — отозвался он с полнейшим хладнокровием и невозмутимым спокойствием, так что привёл в трепет Февронью, ещё не представлявшую в супруге своём настолько отталкивающего бесчувствия. Она была не в него. Судьба дочери трогала её больше, чем собственное горе. Не рассуждая более с Нечаем, она поехала в город разузнать, как и что там делается с Глашей.

А приехав в город, нашла дочь в бреду при смерти. И увезла к себе её с детьми.

То состояние, когда бедная Глаша находилась не то в забытьи, не то в бесчувствии, было, однако, не так тяжело, как положение начавшей выздоравливать.

Мысли бесцеремонного Нечая, сперва не одобряемые женой, при получении редких известий о безнадёжном состоянии Данилы Микулича, стали в уме Февроньи Минаевны получать вес больше и больше. А потом она и сама примирилась с мыслию, что, когда Данилы не будет, образ Субботы получит всё своё обаяние для Глаши. Веря сама в непреложность своего гадания, Февронья Минаевна заговорила раз и с Глашей об этом, но была испугана внезапной переменой в больной, начинавшей выздоравливать. Она слушала сперва как будто неохотно. Но мало-помалу, не прерывая её, начала рыдать. Рыдания постепенно усиливались и обратились в припадок. При этом рыдающая, казалось, ничего не понимала, но тем не менее испытывала тяжкие страдания, кончившиеся обмороком.

На другой раз упоминать о Субботе мать после этого не решилась и осталась убеждённой, что если бы, по несчастию, судьба сулила Даниле Микуличу не поправиться — для Глаши и вдовы первый предмет её увлечения не мог бы не только получить прежней цены, но даже и заставить её не возбуждать к себе невольного ужаса. Так сильно восприняла она сердцем чёрное дело Субботы. Что месть пала на совершенно невинную жертву, она горячо верила и сама почувствовала к Субботе если не ненависть, то меньше прощаемое ощущение — презрение. Оно и инстинктивно внушается нам низостью души, коварно придумывающей злобное истязание, чтобы удовлетворить мелкому побуждению показать свою силу над беззащитным. Мы знаем, как ошибочно было такое заключение о Субботе. Не он ли, мгновенно очнувшись от ослепления жаждой мести, был причиной всё же сохранения своей жертвы? Не пошли он ватажника вовремя, медведь бы убил дьяка, сделав жену его вдовой.

И как знать, если бы ведала Глаша, как мучится за вспышку своей мести Суббота и что он вынес раньше, пока созрела жажда мщения, — она, может, переменила бы своё одностороннее решение. Не должна ли бы была она сознаться, что не презрения, а сожаления достоин был страдалец, не знающий покоя с того времени, когда приказные устроили отцу его, казалось, верное разорение?

Всеисцеляющее время изменило бы, может быть, суждение Глаши о поступке Субботы, но последовавшая скоро страшная трагедия, как увидим мы потом, чуть не погубившая её самую, заставила своей страшною действительностью забыть боль сердца.

Между тем Данила Микулич, после трёх месяцев нахождения между жизнию и смертию, поднялся с одра, при выздоровлении испытав новое горе. Воротясь домой из Деревяниц, он не нашёл жены и не знал, где искать её среди картин общего ужаса, царившего в Новагороде в дни недуманного-негаданного разгрома, подготовленного двумя мошенниками.

Ватажник был не в себе, увидав, как легко соскользнули все путы его с окрученного Субботы. Злость свою на неудачу он срывал на земских мужиках. Эти даровые работники никак не могли угодить на взыскательного указчика, ругавшегося самым язвительным образом и щипками да пинками награждавшего направо и налево, привязываясь ни к чему. Покорные не заявляли жалоб, не гонясь за лишним толчком и зная, что жалоба не примется или не получит хода, а злость обидчика зато может ещё пуще разразиться. Ставили теперь на телеги покрышки, мазали или красили кузова и колёса да пригоняли сбрую на тройки. Весь обширный деловой двор государев в Калымажниках кипел народом, все отборными молодцами. Не таким бы деловым людям указывать дурню ватажнику да мудровать! Да что поделаешь с начальством: палку поставят — и ту слушайся! Качали кудрявыми головами на приказы самодура управителя, а делали, что велит он. А он ещё ехиднее издевался над трудом да над потом людским, грозя, величаясь да отвешивая удары кнутовищем по спине и по плечам без разбору. А сам только покрякивал себе да чаще заливал глотку горячим вином, приносимым в ковше с кабака по наказу воеводскому без задержки.

И долго бы, может быть, ещё, пожалуй, продолжал буйствовать ватажник, представляясь важным господином, если бы не привлёк внимание его какой-то пришлый, который, стоя у ворот, принялся бить ему чуть не земные поклоны. Смотрел-смотрел ватажник на эти поклоны да встал и сам подошёл к поклоннику. Видимо, польщённый униженным к себе обращеньем, поднял его и спросил ласково:

   — Ко мне, что ли?

   — К милости твоей, коли изволишь выслушать один на один.

   — А здеся нельзя, что ль, высказывать тебе до меня нужду?

   — Не приходится. Людно, да и помеху могут чинить.

   — А до меня нужда? — ещё переспросил ватажник в раздумье.

   — До тебя, государь милостивый, до одного, ни до кого прочего, воистину.

   — Ин быть по-твоему: коли ко мне — пойдём!

И, к полному удовольствию рабочих, ватажник исчез с пришлецом.

   — Никак, с Петрухой, с Волынцем, окаянной-от наш провалился?.. — выговорил один рослый кузнец, заприметивший поклоны низкопоклонника ещё раньше, чем ватажник обратил на него внимание.

   — Какой такой Петруха ещё выискался? — спрашивать стали другие колымажники. Они были очень довольны, что случай даёт возможность расправить спины, согнутые с утра над спешной работой.

   — Петруха-то кто?

   — Ну да?!

   — Проходим один, премерзкий самый человечишка, воришка и ябедник... Его в ту седмицу шелепами били посадские старосты: с овцой словили...

   — Вор вора и знает!.. — решили недовольные ватажником, услышав, кто такой Петруха.

Ватажник же составлял в это время очень лестное мнение о своём низкопоклонном просителе. Прежде всего, ум его, настроенный видеть всё в чёрном свете, встрепенулся и пустился работать усиленно, найдя подспорье для кляузы. Называемый кузнецом Петрухой был человек на все руки, имевший сотни других прозваний. В каждом новом месте он иначе назывался — и только в Новагороде выдавал себя за Волынца. Под этим именем проделки его не сошли, однако, так легко, как в других местах. И то сказать, неудача здесь была следствием самых скверных обстоятельств: не было у него по приходе сюда ни шелега в мошне. Крайность эта заставила действовать, очертя голову и не разбирая средств. Он и принялся воровать плохо лежащее, на первых порах наполнять кошель свой. Это ему удалось. Первые посещения слободок отдалённых дали ловкому Петрухе поживу, по тому времени немалую. Легко сказать, сорок алтын чистой выручки на базаре, за некупленный товар! На сорок алтын приобрёл изворотливый малый воз баранок с тележкой — и пустился в торговлю.

Опять было повезло. К баранкам в качестве закуски стал возить Петруха винцо горячее — и уже считал рублишки чистоганом; да грех попутал: отказал ярыге в даровом угощенье. А тот бросился на воз да и ущупал вино. Крикнул: «Вор!» Народ сбежался. Воз отняли и самого повели в корчемную избу. Подьячий наедине попросил срывку на усмирение смуты людской. Петруха посулил овцу. Он видел у попа дня за два, в слободке одной на погосте овец пар десять, и больно ему полюбились эти самые овечки. Подьячий верное слово дал, что всё успокоит за овечку.

— Робяткам, — говорит, — занятна будет ярочка!..

Петруху отпустил, на свой страх. Молодец и шасть на погост. Овцы — там, видит. Подобрался было к одной. Хвать — да как взвизгнет не своим голосом. Чёрт подсунул собаку, злющую-презлющую. Подметила она, должно быть, ворога, да и насторожилась. Он за овцу, она — за мягкие места вцепилась, рвёт да идти не даёт. На крик народ сбежался: погост с селом вместе. Схватили и представили. Все плутни открыли, да и за корчемство тут же прикинули: отваляли шелепами на славу, так что неделю-другую валяться пришлось Петрухе. Обмогся, однако, крепок был ворог; пошёл именем Христовым просить. Прогнали из Антоньева монастыря — тать, говорят, заведомый. Разобрала злость человека: дай, думает, какую ни на есть пакость учиню духовному чину! Стал ходить в ряды: плясать да песни играть смехотворные, ругательные на чернецов да на власти. Сперва алтын шесть дали купцы; зубоскалы попались, видно. Наутро попадись Петруха к старым мироедам. Те слушали-слушали да велели молодцам проводить в шею. Привязался Петруха к озорникам, ярыгу подхватил: за увечье стал просить в Новагородском приказе. Вызвали со старостами обвиняемых. А те в оправданье брякнули, за что прогоняли. Тут уж старосты сами полезли к воеводе — просить озорника поучить почувствительнее. Воевода сдался; купчиха велела. Схватили доброго молодца да повели в колодничью. Он подобру-поздорову тягу дал от понятых да и попал на ватажника. Ему былую сказку рассказал про новгородское воровство. Все скопом, вишь, хотят крестное целование нарушить, передаться Жигимонту, польскому крулю, отбегая от милостивой царской десницы Богом венчанного государя и великого князя Ивана Васильевича. Ватажник понял, что его особу доносчик принимает за опричника Осётра, и не счёл нужным указывать на ошибку, да сам, поддерживая ещё уверенность в этом, охотно соизволил спрятать у себя открывателя важной тайны.

   — Ужо все вы, вороги, запляшете у меня под плетью: и воевода, и скупяги купецкие люди, и ты, верхогляд-озорник мой самозваный, господин начальный! Как эту вяху державному поднесём: изменяет тебе, великому государю, весь Новагород, со воеводами и со властями, и с посадскими людьми, и с торговыми... Все заодно, мол, стоять взялись и зарок положили — друг друга ни за что не выдавать. С умыслом молчать будут али в один голос кричать: «Знать не знаем!» И твой опричник Осётр с воеводой в согласии. Молчать обещал, чтоб покрыли его воровство, как он дьяка медведем задрал.

И весело стало так на душе у ватажника. Горящие глаза его издалека зарились на щедроты царские за донос. Да, чего доброго, перепадает немало и из животов казнённых?.. Только бы поверили доносу-то нашему!

Внезапная мысль вдруг бросила в холод начавшего погружаться в самоуслаждение грядущими благами.

   — А чем докажешь ты, что не выдумал этой измены всего города? — вдруг спросил ватажник доносчика.

И тот в свою очередь тоже почувствовал удар с такой стороны, откуда он всего меньше ожидал. А потому, не приготовившись, отвечал первое, что на ум пришло:

   — Я, первый, в пытку пойду, что всё подслушал и твёрдо запомнил.

   — Да ещё до пытки далеко! Не она утвердит решимость тебе поверить, а очевидные доказательства измены, на письме, к примеру...

   — И так можно! На грамоте напишем и подадим.

   — Мы подадим — всё испортим! Нужно указать, что у них приговор спрятан, — и вынуть его при свидетелях, чтобы отпираться не могли.

   — И так можно! Заложить здесь в потаённое место, какое ни на есть. Пришлют доследовать — и вынем перед всеми.

   — Место выбрать тоже нужно умеючи. Чтобы святость да малое удобство всякому доступить были явной уликой на участников в деле.

   — Знаешь, государь милостивый, мы напишем, и я руки приложу за всяких здешних набольших. Приговоры достать можно всякие разные от подьячих, на время, за поминок покрупнее. С подлинника противень[9] я мастак снять так, что не отличить самому своё письмо от подделки. Грамоту свою мы разукрасим всяческими руками да и заложим за ризу иконы Знаменья, в соборе.

Ватажник привскочил, услышав о возможности подобного дела. Разумеется, в глазах московских сановников, людей новых, жадных до корысти и малоразборчивых на средства, это представляло всю внешнюю подлинность и вероятость, не легко разбиваемую сомнениями рассудка, незнакомого с приёмом и целью выдумки. Раз уже, давно, впрочем, чуть не за сто лет, клеветники новгородские перед Иваном III употребляли в дело подобное же доказательство мнимой измены ему отчины Святой Софии. Проходимец Петруха, всего зная понемножку, в летописце нашёл подтверждение такого случая. Гнев государя тогда разразился больше над духовенством, в руках которого было заведование храмами и, следовательно, нахождение в церкви грамоты, подтверждающей донос, могло быть только при участии духовных властей в общем воровском деле. Отомстить духовным, к которым принадлежали чернецы, было приятно одинаково и ватажнику, терпевшему в своём промысле в былые времена неудачи и привязки от светской власти по жалобам духовной. Адский план Петрухи ему самому, без сомнения, нравился ещё более и во всех частях. Заметив полное удовольствие на лице ватажника, он в душе считал за собой победу. О средствах привести в исполнение придуманное он меньше всего заботился, привыкнув из хода обстоятельств почерпать источники, ниболее пригодные и всего ближе ведущие к цели. В ожидании верного возврата с лихвой ватажник выделял алтыны на подкуп нужных людей, подьячих, за чарку нанёсших Петрухе из разных мест приговоры с рукоприкладствами всех значительных лиц. Противни, сквозь масленую бумагу, посредством припорошки сажицей, проходим Волынец выполнил безукоризненно. Грамоту в черняке читали и выправляли писец и ватажник много раз и обделали дельце, что называется, чисто, так что комар носу не подточит: не возникало сомнения в подлинности приговора о предании Новагорода в польские руки. Написав, проходимец забегал с десяток раз в собор Софийский, где на ту пору золотили и красили средние тябла иконостаса.

Было близко к полудню, когда, прокравшись незаметно за леса и свешенные с них рогожи, Петруха дождался благоприятного случая запрятать, куда решено было, приготовленную им улику мнимого сговора не чаявших грозы горожан-новогородцев.

Последний десятник, соскочив с лесов, отправляясь обедать, долго прислушивался к шороху, производимому краем рогожи, при качанье от сквозного ветра задевавшей за лапоть Петрухи, стоявшего на перекладине. Полумрак, царствовавший в соборе, давал возможность усмотреть движение рогожи, но никак не отличить за нею порыжелый грязный лапоть. Причины шороха успокоили десятника — и он наконец ушёл, щёлкнув дверным замком и унося с собой ключ. В мёртвой тиши, наедине, до возвращения с обеда рабочих, Волынец ловко вывернул целый ряд шпилек, придерживавших ризу на иконе Успенья Пречистые Богоматери, отогнул толстый лист золотой басмы и, вложив произведение своего пера, опять не торопясь заколотил тщательно все шпильки. Дело покончено — и он, сойдя с перекладины, улёгся в притворе между двумя княжескими гробницами. Выждав до вечерни, он незаметно проскользнул к стенке, когда отправлялись службы, в сумерки, при полном мраке в соборе. Выйдя вместе с другими от вечерни, Волынец явился к ватажнику — и дружеская попойка покончила все хлопоты придуманного чёрного дела. Недаром на неделю, всеми неправдами, оттянул своё пребывание в Новагороде хитрый ватажник. Ему от Субботы каждый день доставалось за неизготовление обоза, когда из слободы слали отписки за отписками, наказы за наказами: везти не мешкая потеху великому государю.

Понимая сам необходимость наверстать потраченное время в городе, с выездом из Волховской столицы ватажник пустил медвежью охоту на телегах рысью, и на третий день к вечеру золотые маковицы слободы Неволи, блеснув из чащи леса, переполнили радостью сердца изобретателей нового сговора. Суббота не оставлял обычной хмурости своей с памятного утра свидания с Глашей. Сердце его щемило. Во впалых глазах изредка только загорался зловещий огонёк ярости; и необщительность его дошла до крайних пределов. Ехал он в постоянном забытьи — и на оклик сторожевого при въезде в слободу только махнул рукой, ничего не ответив. Если бы не собачья морда на шапке да не метла в тороках, не обошлась бы рассеянному даром эта его забывчивость порядка. К счастью, привоза мишуков ожидали с нетерпением, и перед отправлением ко сну Малюта уже донёс державному, что «звери прибыли, надо думать, благополучно. Хворых и некошных не оказалось, а скоморохи прибраны умненько, и парни все на подбор. Сам-от небольшой, — доносил мне подручный его, — только в исступленье якобы обретается».

   — С чего бы? — в раздумье и сочувственно отозвался про себя Грозный. — Аль у нас, кого отличу я, тому и невзгода бывает?.. — сделал вдруг странный вопрос государь, устремив на докладчика свой ярый взгляд, от неожиданности которого словно смешался верный слуга, пробурчав сквозь зубы: «Бывает!»

   — А мы хотим, чтобы исступленья малому не напускали ничем. На Покров хотим зрети сами его досужество... А коли в чём помешку усмотрим, доищемся виноватого — и горе ему и вам!!!

Обидность предположения, зная своего повелителя, у которого всякое объяснение только укореняло подозрение, Малюта не попытался дать заметить, и ни одна морщинка на его мясистом лице не дрогнула. Хотя силу удара и намеренность нанести его докладчик очень хорошо понял с первого же слова.

Наутро началась спешная работа очищения места перед царским теремом для невиданной потехи: пляски человеческой с мишуками. Крыльцо в палаты было двускатное, широкое, с обширной площадкой от спусков. К стенке его приделали наскоро место для кресла государева. Прямо перед ним на земле обведён был надолбами широкий круг для медвежьих плясок. Под крыльцом и местом царским набили стоек да яслей. Думали, потребоваться могут для справки и крюковые книги, по которым обучал певчий дьяк гудошников и накрачеев лады брать отменные. Все эти художники, подученные довольно, должны были отличиться на потехе и показать своё уменье великому государю, давно уже желавшему слышать мусикийское согласие, окромя столпового пения в храме. Всему звериному причту раздали на руки из кладовой новые кафтаны турские, обшитые золотыми нашивками так часто, что кармазинное сукно просвечивало узенькими полосами между галунов, на руках и на груди; на спине же находились серебряные орлы с Георгием Победоносцем. Мишуки были тоже принаряжены: поперёк под брюхо шли на красных ремнях нашитые бубенчики, ошейники с кольцами, сквозь которые продеты были ремни наборной серебряной сбруи, а на тяжёлых лапах у зверей болтались серебряные колокольчики самого нежного звука.

Праздник Покрова удался на славу. Лето и осень в этом году были замечательно теплы — и лёгкая прохлада в воздухе к полудню стала меньше заметной при наступлении полного затишья. Обычный полуденный сон прервали в слободе на этот раз в два часа звоном колокола. Государь не замедлил выйти из палат и сесть на своё место. Зурны и накры грянули в лад — и звери, спущенные вожаками, пустились в пляс. Мгновение — и, махая шёлковой золотошвейной ширинкой, выскочил в красном кафтане бледный Суббота, под усиленный гул зурн и гудков принявшись вертеться и заигрывать со зверьми. Вон он, оживляясь и приходя в дикое исступление, начинает крутить и повёртывать зверей, рык которых, казалось, на него производил подстрекательное действие, умножая беззаветную отвагу. Движения в поднятой пыли зверей и подскоки человека, кружащихся в общей пляске, обратились затем в какое-то одуряющее наваждение, удерживая глаза зрителей прикованными к кругу, откуда раздавались дикие звуки и виднелось мельканье то красного, то бурых пятен. Зурны и накры дуют вперемежку, а из круга зверей раздаётся бросающий в дрожь свист — не то змеи ядовитой, не то соловья далёкого, то усиливаясь, то дробясь и исчезая, как бы заглушаемый в пространстве или замирающий при биении сердца.

Время как бы остановилось. Оно казалось одной минутой и вместе целой вечностью от полноты ощущения, не пересказываемого словами. Удар колокола к вечерне был как бы громовым ударом, рассеявшим чары. Царь встал — и всё встрепенулось. Люди схватили зверей за поводья, и мановением державной десницы Грозный подозвал к себе Осётра.

   — Исполать тебе, детинушка!.. Показал ты нам этакую хитрость-досужество, каких сроду люди не видывали, опричь твоего дела. Осётром прозвали мы тебя ради мощи да смелости, а теперь, эту удаль к чему приравнять, недоумеваем. Признайся по совести, не знаешь ли ты какого слова заповедного, которому звери повинуются?.. Нет ли за душой твоей такого греха смертного, заклятья али наговора? Сдаётся нам, по бледности твоей, что недоброе что-нибудь да таишь ты на сердце? Ввиду настоящего твоего подвига мы тебе отпустим вину твою, коли чистосердечно исповедуешь нам зло, содеянное нам волею аль неволею?..

Суббота, мрачный и сосредоточенный, стоял перед вопрошавшим царём, не двигаясь, но и не шевеля губами, глазом не моргнув, глядя в очи державному спокойно и холодно.

   — Так нет за тобой вины чародейской и никакой подобной ему? — ещё раз менее торжественно повторил вопрос свой Грозный.

   — Чар я не ведал и с чародейцами не важивался, а со зверями, надёжа государь, плясывал... За воров лишён был когда счастья, обиду смертную не снеся, в пьянство ударился. И за ту мою вину, за пляски звериные, много годов без очереди служил тебе, великому государю, в острогах заокских, откуда меня ослобонил твой стольник государев, господин Яковлев. И вписал он меня в опричные, досмотрев во мне злость и вражду к людям, надо полагать. И, обиду свою желая выместить, искал я ворога...

   — Я ни о чём другом не спрашиваю, а только насчёт связи с нечистой силой, — спокойнее и приветливее перервал признание Субботы Грозный, ударив по плечу бравого плясуна и поздравив его своим стремянным, велел напенить ему чашу малвазии. — Пей же за наше здоровье!.. Благодарю за потеху неслыханную... — Последнее слово произнёс государь, окинув взглядом всех его окружавших, давая им понять, что досужество нового стремянного он, государь, ценить сумеет по достоинству.

Ватажник, с призывом Субботы, выдвинулся вперёд звериной челяди, ожидая очереди после Осётра предстать пред царские очи; но, отпуская движением руки награждённого чашей и званием Осётра, Грозный стремительно оборотился и пошёл в палаты, не взглянув больше в круг и на зверей с прислугой.

   — Взаправду чародей, на себя одного око царское наводит, а чёрен аки ефиоп! — проговорил, не сдерживаясь, озлобленный ватажник.

   — Чем же чёрен, мужичок, плясун-от ваш? — ласково и вкрадчиво спросил говорившего младший Басманов. — Ум хорошо, а два лучше. Ты, как я же, не возлюбляешь особенно выскочку?.. Приходи ко мне, потолкуем.

С медвежьих плясок прошли к вечерне. Служил её обыкновенно духовник царский, протопоп Евстафий, с наружной чинностью, но довольно скоро.

Пока ватажник распоряжался отводом и установкой медведей по стойлам и клеткам, давая косматым скоморохам по ковшу горячего вина за труды, служба церковная была уже близка к концу. Управившись, опрометью прибежал ватажник на крыльцо к притвору перед церковью, из которой раздавались последние слова молитвы Василия Великого. Читал звучным голосом чередной брат-кромешник Алексей Данилыч Басманов: «...настоящий вечер, с приходящею нощию совершён, свят, мирен, безгрешен, безблазнен, безмечтанен и вси дни живота нашего...» Хор кромешников, перебивая чтеца, спешно отхватал «Честнейшую Херувим», чуть слышно проговорил отпуст отец Евстафий, и шарканье многих ног по плитам невольно заставило ватажника втесниться в узкое пространство между краем распахнутой двери и уголком внешнего столба в притворе.

Чинно проходили парами кромешники, сверх кафтанов напялив на широкие плечи монашеские мантии.

Басманов приметил стоящего ватажника и кивком головы, проходя мимо, дал ему знак следовать сзади.

   — Не прогневись, дружок, коли сегодня с тобой мне недолго придётся калякать, — усаживая ватажника и придвигая к нему братину с романеей, вкрадчиво сказал приветливый Алексей Данилыч. Сам сел подле и, уставив свои слегка прищуренные глазки на плутовскую, осклабившуюся рожу ватажника, промолвил, не обращаясь к нему прямо. — После службы государь не больше часа внимает чтению от старчества, трапезует — и постельник будет уже в опочивальне, да держи ухо востро, чтобы одр был уготован совсем по нраву. Комья бы какие не беспокоили государский бочок, и в сголовье бы головка державного не тонула, да и зною бы, не токма угару, бы не ощутить. Стало, нужно исподволь всё распорядить. А как разоблачишь — растянешься на полавочник, жмурь бельмы, будто дремлешь, а сам смекай, неравно что потребуется... Глянул государь — а ты и подаёшь... Так, дружок, как, бишь, звать-то тебя, не по мысли тебе ваш проходим-на́большой, как и мне, грешному?..

   — Истинно, государь боярин, изверг этот самый, доложу твоей милости, все очи успевает отводить, с царя начиная...

   — Наши не отведёт... Насквозь видим, что за птица — сычь... Прости Господи согрешение! (Басманов набожно перекрестился, не обманув, впрочем, доку ватажника своим смирением.) Чёрное дело на душе у него, голову готов на плаху положить!

   — Воистину, милостивец... Коли б ты знал да ведал, какое злодействие он учинил, проклятый, в Новагороде... Дьяка, слышь, софейского, медведем изломал и к воеводе подбился — сущий дьявол какой... Тот было напустился попервоначалу, а потом лучшие друзья стали. А воевода-то, доложу, сам вор отменный.

   — Что?.. Как? Воевода? Князь-то Курлятев Митрий? Да ты с ума сбрёл, никак... Мы с им хлеб-соль водим да поминки получаем почасту... Коли его так ценишь, так надо поглядеть, может, Осётер-от, коли Митьке в приятели пришёлся, и не таков вовсё, чтобы ему вредить. Ты-то сам кто?

И Басманов, уже не владея собой, почти гневно мерил глазами ошеломлённого клеветника.

Тот молчал, внутренне злясь на себя, что начал прямо, не испытав почвы, двои наветы на Субботу. Виноват тот был на самом деле в том только, что стоял поперёк дороги грабителю, отданному ему в подчинение. Басманов погрузился в глубокую думу. Углубление в неё мало-помалу разглаживало морщины на лбу над сдвинутыми бровями рассерженного царского любимца.

   — Во имя Отца и Сына и Святого Духа... — раздался сиплый голос за дверьми.

   — Аминь, — произнёс неохотно Басманов, мгновенно скрыв остатки недавней бури, ещё не улёгшейся в душе его.

Вошёл Малюта Скуратов и, не церемонясь, прямо повёл допрос:

   — Да у тебя свой же!.. — Одного взгляда ему достаточно было, чтобы понять, что ватажник чем-нибудь досадил Басманову. — Боярин, видно, лаской да почётом старается взыскать бедного, обойдённого государекой милостью? — вдруг молвил искусный допросчик, глядя разом на гостя и на хозяина.

   — Я за делом было пришёл к боярину, да его милость не любит правды-матки, коли коснётся речь о присных ему, — нахально отрезал ватажник, желая насолить Басманову.

   — Боярину не по душе, так мне говори про твоё дело; я всё готов выслушать: любо ли, нелюбо, а наша невестка всё трескает... — проговорил, осклабясь и от того являясь ещё более непривлекательным, Малюта.

   — Мне нелюбы не слова о деле подлинно, а обношенья подчинённых людей, воевод царских, смердами неродовитыми, я принимаю за личную обиду и себе и государевому правосудию...

   — До Бога высоко, до царя далеко, боярин, а правосудие царское ведётся теми же людьми, что и мы с тобой: воры заведомые; стало, чего обижаться, коли, греховным делом, и сбрехнет что не к месту усердный слуга?.. Не бойсь, друг, мне прямо говори всё, что думаешь, моё дело выручать, потому что мне с руки. Я слушаю, бай же, складно аль нескладно, всё едино, разжуём как-нибудь.

   — Изволь видеть, государь боярин, в Новгороде воровство великое приготовляется, отступить хотят горожане и с воеводой со своим из-под воли великого государя за ляшские руки круля Жигимонта.

   — Ты от меня это скрыл, — холодно и совсем оправясь отозвался Басманов.

   — Как же так отступать-от хотят? — продолжал, словно не слыша слов Басманова, Малюта.

   — Да весь Новгород, и с воеводой царским, и со владыкой, и со властями, и все старосты, и с мужиками выборными, огулом приговор написали и руки закрепили, чтобы им передаться Жигимонту-крулю, как удобь явится, а до того ни гугу... Всем молчок, знать, мол, не знаем и ведать не ведаем...

   — Мудрёное дело, паря, ты мне поведываешь — и я, братец, за Алексеем Данилычем вслед, в обиду приму твоё бездельное над нами насмеятельство: видно, ты впрямь нас дурнями почитатешь, коли такую сказку поведываешь?.. Парнишку возьми безмозглого — и тот тебе не поверит, для чего такую притчу баешь. Новгород — не земский мужик, что Юрьева дня ждёт, чтобы хвост показать помещику — кулаку, не то обидчику. Великий государь чествует и владыку и властей, жалует воевод своих, есть у них у всех доходы изрядные, и впредь от них никто не думает ничего отняти... Веру исповедуют нашу, православную... Чего же для к папежцу-то Жигимонту челом им ударить?.. Ну-кась, умник, молви нам премудрость свою, а то ум за разум заходит от речей твоих непутных.

   — Не верьте, пожалуй... Покаетесь опосля, как хвостик покажет Москве да Литве передастся Новгород...

   — Болтун, брат, ты безмозглый, хватил из братинки больше надлежащего, и лепечет язык сам ты не ведаешь что!.. — ввернул в свою очередь Басманов, сочувственно взглянув на Малюту.

А ватажник, глазом не моргнув, на своём стоит:

   — Увидите!.. Спохватитесь, да поздно будет!

Басманов встал и медленно пошёл вдоль комнаты своей, заложив руки за спину. Пройдя раза три, он остановился перед ватажником и, смотря ему в глаза, спросил:

   — Кто же тебе поведал о предательстве Новгорода?

   — Я вам не скажу кто, а государю сам представлю очевидца, при котором всё сделалось, и он улику даст такую, что виноватые должны будут сознаться.

   — Давай же твоего очевидца, я его расспрошу сам, а государю до расспроса доложить ни за что не решусь.

   — Изволь, государь, ин быть по-твоему... Приведу с очей на очи.

   — Веди скорее ко мне сюда!

Говоря эти слова, Малюта с ватажником вышли. Басманов остался сидеть, невольно поддавшись страху, когда в мыслях его встал непрошеный призрак царского подозрения, возбуждаемого легко всяким намёком на умолчание. Малюта был мастер играть на этом инструменте. Он уже явно вредил Басманову, давно перестав действовать с ним заодно.

«Надо предупредить державного на всякий случай!» — решил Алексей Данилович, идя на ночлег в опочивальню.

Суббота между тем, в один день с царской милостью, его не порадовавшей, получил неприятность со жгучею болью, заставившую облиться кровью сердце.

После чаши царской конюший немедленно нарядил нового стремянного к государевой опочивальне для выполнения приказаний, какие могут отдаваться.

Новые товарищи холодно встретили вступление в их среду найденного царскою милостью.

Присел Суббота на лавку и поднял волоковое окно, желая освежиться прохладой осеннего вечера. Устремив глаза во мрак, он мало-помалу начал различать предметы сперва не ясно, а потом, освоившись с темью, более отчётливо. Вот он приметил суетливость у въезда в главные ворота, по сторонам которых, за будками, горели бочки, резко выделяя будки и стражников, окруживших какой-то поезд с вьюками, заводными лошадьми и прикрытием из полутора десятка стрельцов. Поезд этот остановили стражники вечера ради — и никак не позволяли въезжать на дворцовый двор. Поднялся шум.

   — Поди, Суббота, узнай, что там! — приказал отрывисто, появившись в дверях внутреннего перехода, сам конюший.

Молча вышел новый стремянной и пошёл к воротам. Воротился и рапортует:

   — По царскому указу прибыл в слободу гонец кромский, везя спешно ханского посланца. Наказа же о пропуске, да ещё ночью, не дано страже — та и не впускает прибывших.

   — Пустить — пустим, нельзя. Ужо доложу: что прикажет государь. Возьми гонца и посланца хоть к себе и будь с ними до призову.

Стремянной буквально исполнил и это поручение.

Вошли гости в келью Осётра Субботы и расположились, сбросив лишнее бремя с себя.

Татарин уселся на коврике. Русский гонец, перекрестившись, сел за стол. При свете тонкой свечи из жёлтого воска гость и хозяин невольно вздрогнули, встретившись глазами.

   — Дядя Истома, ты это?

   — Никак, впрямь с того света, что ль, воротился, Суббота мой? — разом вскрикнули, узнав друг друга, дядя и племянник.

   — На том свете не привелось ещё быть, а, надо быть, скоро туда угожу, — мрачно отозвался Суббота. — Ты, дядя, как с татарином-от снюхался?

   — С отцом твоим, не к ночи — ко дню будь помянут, в Крым нарядили нас, уже, никак, в четвёртые. Живали допрежь мы и обыркались... Все порядки знаем, ну и послали опять... Родитель твой на самый Вознесеньев день от трясовицы тамошней Богу душеньку отдал, вот и правлю теперь я один дело, посланца везу... Даст ли Бог голову сносить ещё раз, как пошлют!.. Хан зло имеет на государя, на весну всенепременно за Окой явится, турки там теперя под Астраханью... Вот что о себе скажу... А всё сам смотрю да не верю: впрямь ли в живых это ты, Суббота?.. Схож, неча молвить, только постарше, да злости такой допрежь не было в обличии, а то совсем племянник!.. Кудерцы также вьются, ус велик стал... а глазищи... Не смотри на меня таким волком!.. Я не ворог, коли родня подлинно... Куда только ты сгинул, голубчик, с самого того дня, как Нечайка со Змеевым художество над отцом учинили?.. Да, вспомнил, ещё раз показался и пропал опять.

   — Лишили меня счастья... Пропадай, жизнь! К чему было отцу Герасиму врачевать меня, грешного, людям на пагубу?

   — На пагубу... Кому?.. Да в уме ли ты, разве можно губить кого?.. Сохрани те Господь от глагола хульного!.. К чему клепать на себя напраслину?

   — Не клеплю, и нет тут напраслины... Слушай мою исповедь, дядя... Был я у вас уж с царской службы, с Шацкова острога. Летел я Бог один знает как; надеялся, что увижу Глашу... Ворочаюсь. Спрашиваю. Замужем, бают, за дьяком. Теми же пятами я назад, в Москву, — и отдался в опричники.

   — Бедняга!.. Из огня в полымя. Слава Богу, что отца нет!..

Суббота, к удивлению дяди, не обратил особенного внимания на весть о кончине родителя.

   — Заодно погибать, думаю, по крайности, отомщу ворогу!.. Получил власть. Прилетел в Новгород. Нашёл дьяка, мужа Глашина. Честный человек был, хотя и ворог, не запёрся! Я на его медведя пустил... Он...

   — Суббота!.. Да ты взаправду кромешник! — вне себя от негодования, отозвался дядя. — Не родня мне, изверг!

   — Как хочешь... это твоё дело!.. Я не напрашиваюсь и не отрекаюсь от родни. Дослушивай, не всё ещё.

   — Что же ещё? Коли медведь пущен, ведомо, задрал...

   — Я велел оттащить, пусть с чистым покаянием, лучше, думаю... Глаша вдова остаётся. Наутро нашёл, открылся... Она прокляла меня... И ты проклинаешь... Теперь мне всё одно... Сыну погибели одна дорога!

И он истерически захохотал, так что встал волос дыбом у честного Истомы.

   — Одумайся, Суббота, иди в монахи... Замаливай.

   — Нет прощения трижды проклятому... Таня... Ты... Глаша... Не могу вынести... — и, зарыдав, вне себя несчастный грохнулся на пол без чувств.

Ночь. Темно в проходе перед ложницею царской, освещаемой тремя лампадами. Мёртвая тишь нарушается лёгким храпом спящего спальника, не мешающим слышать отчётливо-отрывистый полушёпот из тёмного перехода. Иоанн не спит, вслушивается в смысл отрывистого сонного бормотанья и, по мере вслушиванья, делается беспокойнее. Вот встаёт державный, зажигает тонкую свечку на лампадном огне и с зажжённой свечкой в руке направляется во мрак прохода, где, растянувшись навзничь, с закаченной назад головой и сжатыми судорожно кулаками, словно бросаясь в драку, тяжело дышит, по наружности в глубоком сне, Алексей Данилович Басманов. Грозный остановился над ним и продолжает вслушиваться в мнимо сонный лепет временами вздрагивающего хитреца. Наконец, овладев собой, схватывает Басманова сильной десницей и поднимает его, грозно крикнув:

   — Давай мне доносчика!

Очередной спальник Истома Безобразов, пробуждённый этим криком, со страха подкатился под царскую кровать. Он со своим тюфячком под мышкой оставил державного наедине с его любимцем, не ведая причины вспышки, но зная на опыте невыгоду оставаться на виду в минуту царского гнева. Иоанн тормошит Басманова, не вдруг, по расчёту, приходящего в себя, как бы подлинно после сна...

   — До-нос-чик?.. Государь... Д-а-й Бог память... Был я где? Д-да! Ва-тажник медвежий баял со стремянным вашим, с Осётром, что прибыл в слободу... Он... со мной!

   — Што же ты себе пережёвываешь во сне про измену, ворон, а нам, государю своему, не донёс слышанное?

   — Кругом виноват, надёжа государь... Коли во сне соврал што, не клади опалы... Повели правду сущую исповесть... Прослышав про измену якобы, так баял мужик, не поверил я прямо... Думаю, може, по насердку клевещет, воеводу клевещет твоего да стремянного нового... А поруки где сыскать, что доподлинно так и есть? А во сне-от, не положь гнева... Сам не ведаю, как оно это самое прорвалось... Вижу, надёжа государь, воочию, якобы законопреступники меня не чуют и, сами страх Божий отнемши, с панами торг ведут, словно мытники, наддачи требуют, продают твою отчину Новгор...

   — Молчи, змея...

   — Я, государь, и не поверил наяву, а во сне, вишь, Бог попутал... Какой грех вышел...

И он показывал все признаки отчаяния.

Искусная игра возымела успех. Иоанн несколько успокоился и послал привести немедленно доносчиков на новгородские власти.

Услыхав приказ, захлопотал, словно выросший из-под земли, Григорий Лукьянович Бельский, прозываемый за свой гигантский рост, в шутку, Малютой, по отцовой кличке — Скуратовым. Редко так точно и спешно выполнялись царские повеления, как теперешний приказ о приводе доносчиков.

Явились они, будто находясь где близко и уже давно дожидая ввода перед царские очи.

Ватажник, однако, невольно потерялся. Не мгновенно исполнил он приказ царский подойти поближе и стать подле самого свечника. На свечнике этом ярко горели полторы дюжины свечей, разливая сильное сияние на ближайшие предметы на таком расстоянии, как поместился от огня ватажник. С другой стороны свечника стал достойный клеврет его, Волынец, воровские маленькие глазки которого забегали теперь с ускоренной быстротой. Долго смотрел на эту пару Грозный в ожидании прихода старшего сына своего, ничего не говоря и только вглядываясь в лица пришельцев. Тщательный осмотр их в уме Грозного, однако, был не в пользу представленных, так что это не укрылось ни от Басманова, ни от Малюты, мигом сообразившего, что горячо поддерживать доносчиков, по меньшей мере, неразумно. Это решение, созревшее у опытного злодея, определило систему его действий. Мгновенно чутким ухом заслышав издали шаги наследника, Малюта ловко юркнул в мрак перехода. Шепнуть на ухо красавцу Борису, нёсшему посох и рукавицы царевича Ивана, что сбирается Басманов морочить великого государя какими-то проходимцами, было делом одного мгновения. Впрочем, шёпот на ухо любимцу имел возможность расслышать и сам царевич, оттого он при поклоне родителю, остановись рядом с ним, и кинул презрительный взгляд на новые лица мужиков. Взгляд царевича был полон злобы и злорадства даже, послышавшегося вдруг в звонком смехе сына государева при вопросе: «Никак, эта сволочь, батюшка, не дала тебе опочивать?»

Иоанн неохотно ответил сыну:

   — Не малость до ушей моих дошла; слушай, что́, говорят, затеяли нечестивцы!.. Говори ты первый, — приказал сухо Грозный Волынцу, не скрывая, впрочем, своего нерасположения, навеянного обзором наружности его.

Петруха не заставил повторять приказа — и заученную сказку, речисто, не борзяся, стал резать без запинки, как по столбцу, излагая мнимый сговор новогородцев и все подробности. Проговорив до конца так тонко соображённое, он остановился на словах:

   — Больше ничего не знаю — и греха брать на душу не хочу.

   — И то довольно наврал, — с загадочной какой-то интонацией отозвался царевич.

На лице Грозного выразилось неудовольствие против сына.

Царь уже был в возбуждённом состоянии, не оставляющем места хладнокровному разбору, при котором виднее шаткость натянутых доводов и недостаточность логической основы задуманного.

   — Осмеять всё можно, и ложь находит, пока шутка шутится, а взаправду коли — недоверья одного мало, — проговорил он, хмурясь.

   — Нужно убедиться доподлинно, может, и не ложь будет, надеясь на своё влияние на Грозного, — поспешил ввернуть слово Басманов.

   — Допытывать коли повелишь, государь, истину со дна добудем, — отозвался грубо Малюта — и от слов его передёрнуло ватажника и Петруху. Зверский взгляд допытчика дополнил смысл этой угрозы: какого рода может быть это искание истины.

Сам Басманов почувствовал невольную дрожь, мурашками пробежавшую по коже опытного царедворца. Он понял, что Малюта теперь пойдёт против него; следовательно, предстоит выдержать борьбу, исход которой не мог обещать сразу удачи. Как знать? Робкий взгляд, вскользь, на царевича мог только усилить опасения, не внушив надежды на поддержку с этой стороны. Здесь влияние ясно тяготело к красавцу Борису. А ему благообразный Алексей Данилович, чтобы порадеть сыну, подставлял не раз ногу. И если злобно улыбающийся теперь красавец не падал, то это не значило, чтобы, осторожно выбирая почву, не чувствовал он, что не случайно спотыкается на гладком месте? Слишком тонок был Борис, чтобы не почуять соперничества молодого Басманова, пристроенного к царю-отцу, когда его оставляли при царевиче-сыне. Знали между тем, что Грозный этого любимца сына сам ценил не ниже его.

Так и теперь, внезапное неудовольствие напуганного отца на сына, — у которого вырвалось восклицание, не соответствующее с настроением минуты, — не укрылось от Бориса, и тонкий голосок его шёпотом долетел до царских ушей. А шептал любимый царём молодой голос Бориса, вкрадчиво и внушительно относясь к Малюте:

   — Григорий Лукьянович, прими прежде меры против клеветы! Если же найдёшь её, открой цель застращивания.

Грозный милостиво поглядел на Бориса и дал приказ:

   — Так возьми обоих доносчиков, Лукьяныч, и на месте сам осмотри их донесенье.

Благо было бы всем, если бы умный совет Борисов не истолковал по-своему Малюта, забравший себе в голову прежде всего погубить Басманова. Чтобы сделать это, нужно было припутать к этому доносу его самого.

Как это сделать, Малюта поставил себе задачу, уезжая в Новагород. В прямой же переход его в польские руки он верил всего меньше.

С этими мыслями, крепко засевшими в голову, выехал наутро боярин Бельский с казначеем Фуниковым из слободы.

Перенесёмся в Новагород в памятное утро прибытия туда царских посланцев из Александровской слободы.

Именем царским потребован воевода ко владыке, где сидели уже Малюта с Фуниковым. Явился воевода. Собрались конецкие старосты и бояре владычные.

Малюта встал и молвил:

   — Господа власти, идёмте ко Святой Софье. Там я доложу волю государя нашего, великого князя Ивана Васильевича...

Почти всех слова эти озадачили... Что бы такое было? Что за новости во Святой Софье поведает боярин?

   — Глянь-ко-те, идём мы — и за нами кибитка едет с опричными людьми и со стрельцами, — говорили друг другу новгородцы, идя в собор.

Перекрестясь, вступили все в святое место. У очень многих сильно забилось почему-то сердце. Ретивое — вещун, недаром говорит пословица.

   — Все здесь? — зычно крикнул Малюта, когда толпа сановников остановилась под куполом храма.

   — Все, — отвечал кто-то неуверенно.

   — Пётр и Тарас, делайте своё дело! — ещё раз крикнул Малюта, — и двое колодников в цепях, выступив вперёд, пошли на солею перед царскими вратами.

Потребовалась лесенка. Пётр взлез на неё и стал отдёргивать гвоздики у ризы на иконе Царицы Небесной.

Внимание всех напряжено до высшей степени.

   — Готово, государь, Григорий Лукьянович. Повели изымать кому ни на есть! — крикнул Волынец, отогнув край иконной ризы и спустившись наземь.

   — Господа власти и лучшие люди новогородские, — обратился Малюта к представителям новгородским. — Государь и великий князь Иван Васильевич повелел вам избрать между вами, кому вы доверяете, для одного дела... Назовите вы мне этого избранника вашего!..

Начался шёпот — и после перемолвок выдвинули старосту Плотницкого конца, мужа сановитого, пользовавшегося общим почётом в городе.

   — Изволь, боярин, влезть по лесенке к иконе Богородичной, к Знаменью, — обратился к выборному Малюта.

Тот повиновался. Остановясь наравне с иконою, он оборотился, ожидая приказания.

   — Заложи руку под ризу, где отогнуто, и поищи: нет ли между иконой и ризой чего ни на есь, и 6уде ущупаешь — вынь и неси сюда...

Слова эти прозвучали в мёртвой тиши. Никто не смел дохнуть при возбуждённом донельзя ожидании. Глаза всех обратились на икону и выборного. Запустить руку под ризу и вынуть оттуда столбец бумажный было делом одного мгновения. Со столбцом в руке подошёл доставший его к царским посланцам и стал подле них. Малюта развернул столбец до начала и, подав достававшему, велел читать вслух, громко.

Уже сразу всех поразила форма какого-то договора с кем-то.

Удивление слушавших росло с каждым новым словом никому не ведомых условий. Будто бы заключены они от имени отчины Святой Софии с польским королём Жигимонтом: о предании великого Новагорода ему, ляшскому владыке.

   — Да это совсем неподобное дело, — прошептал вне себя сам читавший и бросил свиток.

   — Читай!.. — крикнул с яростью в голосе Малюта. — Не кончил ещё, не всё...

Страх сковал уши слушавших данный перечень рукоприкладств; при произнесении своего имени каждый из присутствовавших невольно вздрагивал.

   — Слышали?.. Что скажете?.. — спросил Малюта тем же грозным голосом, которым приказывал продолжать чтение, когда кончил чтец.

Пожиманье плечами да отрицательные покачиванья головой вместо слов были ответом на настоящий вызов.

   — Посмотрите поближе подписи: похожи ли на ваши? — вставил Фуников, озадаченный не меньше новгородцев.

   — Я не писал, а подпись свою по сходству отрицать не смею, — отозвался первым сам чтец, скорее других, как видно, пришедший в себя. — Кто это сделал, твоему благородию, господин боярин, конечно, известнее? А что сделано воровски — это ясно.

   — Стало, ты, боярин, заподозриваешь подлог?.. Изрядно! Укажи же признаки, так, говоришь, тебе ясные?

   — Ясны они, боярин, будут и тебе, коли изволишь принять труд рассудить, что всё здесь написанное не имеет основы. Разве приговоры без повода пишутся? Где же указаны поводы богопротивного дела, допуская — даже для пристрастного судьи — неподобность во многих уликах? Здесь ведь ни одного повода нет! Стало быть, клевета не сумела даже сговор свой подкрепить никаким доказательством, которое бы подтверждало способность поверить лже беспутной. Чем же, к примеру сказать, воровской приговор являет свою подобность? Говорится ли о нарушении явном прав наших Москвой при настоящем владыке, либо сказывает ли приговор о нестерпимых притесненьях, не вынеся которых мы очертя голову пустились к пропасти ляшского владенья? Либо имеем мы в виду иного правителя, которого поддержат ляхи как подручника их, а нам за им жить будет на всей на нашей воле.

   — Довольно!.. — крикнул Малюта. — Сам злодей, изменник, выдал себя своим словоохотством... Договорился...

   — До чего же я договорился? — спокойно, сдержанно, но решительно отозвался чтец. — Я высказываю воровство поддельного приговора, на котором времени даже не обозначено...

   — Кажется, есть... — вполголоса отозвался про себя Волынец. От Малюты не скрылась эта его самовыдача; и хваток за руку Тарасом не остался тоже незамеченным для рысьего взгляда Иоаннова допытчика.

Он сообразил мгновенно, в какое положение ставил себя, и, ловко обратив в грубую шутку свою укоризну, поспешил засмеяться, ответив оскорблённому, задабривая:

   — А ты, боярин, и не понял, как мы заводим тенёта к изловленью вора подлинного, якобы переходя на его сторону?.. Одарил тебя Бог умом-разумом супротив других прочих, стало, не след тебе заключать, что и мы можем верить легко сказкам. Доводы твои кто же не признает правыми? Наше дело, как ты говорил, воистину докопаться до виновников сговора и до писавших его; да насчёт рукоприкладств: как и чем сделаны? А самой-от приговор возьмём в Москву, так как за им присланы мы от государя. Велит он разведать, как и очутиться тут мог, в неподобном месте, и для чего...

   — Известно, для воровства!.. Попы-писаки... Кто ж, окромя них, засунуть может за икону? — отозвался благосклонным, но каким-то нестерпимо обидным тоном казначей Фуников, давно уже озиравший соборную утварь, свечники и ризы на иконах чистого серебра и золота.

Как бы не слыша его и случайно остановившись, Малюта продолжал ласковее, насколько позволял ему грубый голос:

   — Наше дело представить государю, что здесь было, воровство указать несомненное да получить приказ: что дальше делать? Перед вами всё было — мы тут ни при чём... Прошу о виденном не калякать раньше.

Суровый взгляд, брошенный при последних словах, шёл вразрез с предыдущим задобриваньем. Впрочем, объясняемые каждым по-своему, все признавали слова эти не предвещавшими особенного зла, а только угрозу в предотвращение пустых толкований о том, что должно оставаться не для всех известным.

Эта успокоительная прелюдия, к несчастию, в дальнейшем развитии трагедии оказалась только пробой почвы со стороны затягивателя узла, каким был Малюта Скуратов, мастер своего дела.

Вечером в этот день, увозя с собой из Новагорода связанного софийского ключаря, ничего не могшего ответить на вопрос, как очутился за иконой приговор, тоже не выпускаемый из рук, Бельский позвал на пару слов Волынца.

   — Твоя работа доведена только до половины. Написал ты приговор без числа затем, что отложен он до принятья князем Владимиром подговора на правленье в Новагороде... Где же лежит такой подговор?

Петруха затрясся, слушая эти слова, показавшие ему, что Малюте стряпня его вся открыта и поздно запираться на подделке.

   — Не знаю ничего больше... — отозвался бездельник с усилием.

   — Кнутья да спицы у нас есть, чтобы подновить твою память... Я, впрочем, торопить не буду до приезда в слободу. А коли понадобится этот приговор и захочется тебе противенёк снять, для памяти, што ль... во всякое время я готов дать. В Твери мы остановимся на трое суток. Времени довольно. А коли не будет подговор явлен каким новым парнем, до последнего стану, перед слободой — колодка на шею наложится в пять пуд со стулом. И рот, кстати, заклеплется надёжно, до передачи в катские руки. Помни же!

В последний вечер в Твери Малюта воротился с Отроча монастыря гневный и крепко озабоченный. По себе судил он других до сих пор безошибочно: отплатить злом за зло — так праведно! Тем паче воздать клеветнику, низкому подкапывателю под доброе имя.

В первый раз в жизни приходилось теперь убедиться ему, что есть упорные люди, говорящие «нет» на вопрос: зол ли человек, им плативший за добро злом?

В Отроче монастыре заключён был бывший митрополит Филипп. Пал он вследствие целой сети клевет. Эти клеветы измышлял искусный мастер их, архиепископ новгородский Пимен. Филипп знал это, но на вопрос Малюты подтвердить зло, ему нанесённое Пименом, ответил:

   — Не знаю!

Эта запинка в выполнении плана, решённого в голове Малюты, стоила жизни Филиппу, однако стойкость праведника осталась всё же загадкой для чёрной души Григория Лукьяныча.

   — Ему же пользы искал: государь призрел бы на смиренье, попамятовал бы, что крутенько повернул: не так надо было — так нет, упорствует! Не знаю! А сам, может, сто раз говаривал, что по милости сватушки, князя Владимира, из чернецов наверх вышел... Ловок Пимен, неча сказать. Да и мы — не олухи! Басманчика заставим болтаться между небом и землёй. Заодно уж пусть тогда дрыгается взаправь, а не лицедейски, как в напущенном сне в царской ложне...

Высказывая вслух свои планы и неудачи, Малюта вздрогнул, почуяв, что он не один. Броситься вперёд, схватить за шиворот мужика, который, притаивая дыханье, стоял перед дверью из сеней во мраке, было для всполошённого делом мгновения. Рука, державшая находку, так же мгновенно распустилась, когда схваченный оказался не кто другой, как Петруха.

   — Готово, значит? — осклабившись зверски, спросил Малюта.

   — Принёс целовальник один досканец, не угодно ль глянуть? Нет ли нужного? В кабаке, говорит, убили вечор мужичка разгульные люди каки-то. Убитый, вишь, пробирался просёлком в Старицу с Новагорода и нёс за пазухой доскан...

   — Вижу взаправду, что ты парень мастероват на все руки... Увидим ужо, что там... — и сам внимательно пробегал хитро придуманный новый образец искусства Волынца — подговор по заказу.

   — Никак, впрямь подговор! — выговорил Малюта весело и доброжелательно, дочитав до конца. — Находишь ты, брат Петруха, истинно в пору и в меру, что может потребоваться!

   — Придётся в меру, коли кнуты да спицы обещаны, да колодка, да в зубы затычка.

   — То на упрямцев, а таким молодцам, как ты, — московки в мошну да царская милость.

   — И вольно будет душу отвести?

   — Чем угодно, окромя обношенья воевод.

   — Не Басманчиков...

   — Язык держать за зубами — первое дело! — перебивая его, заговорил с важностью Малюта. — Нужно знать, не Алексея ли Басманова, завзятого скомороха, были развесёлые, убившие мужика с досканом?

   — В его селе, над Тьмакою, — поспешил отозваться Петруха.

На непересказ вполне всех вопросов и ответов в этот вечер, во время этого своего рода допроса, — мы полагаем, читатели наши не посетуют. Малюта крепко прикрутил новым подделываньем к мнимой измене новгородцев ничего не думавшего князя Владимира да вместе с ним Алексея Басманова и архиепископа Пимена.

Мертвецки пьяный Петруха очувствовался наутро в пошевнях, летевших вскачь окольными путями, минуя Москву, в слободу Александровскую.

   — Что привёз: добро или зло? — увидя коварного Малюту, спросил бывший уж до того не в духе Грозный.

   — Больше зла, чем добра, открывается, — загадочно и уклончиво отозвался разыскиватель. — Одно добро: не увернуться будет теперь и твоему врагу, брату двоюродному!.. Ни твоему скомороху Алёшке, — дерзко и решительно отрезал Малюта.

Иоанн побледнел и, взяв за руку страшного доносчика, увёл в свою образную.

Начался шёпот, перерываемый вздохами царя. Иоанн при чтении поддельного подговора, видимо, крепился; он то бросал чтение, то кидался на колени перед образом, то вставал и, порывистыми движениями проявляя больше и больше овладевавшее им бешенство, произносил угрозы и проклятия. Снова успокоиваясь немного, принимался читать хитро составленную мнимую договорную грамоту. Наконец царь осилил её, но уже находясь в таком положении ярости, при котором вылетают вместо слов — междометия. Смысл их поясняли злобно вращаемые очи, налитые кровью.

Малюта не дремал. Послав за врачом царским Бомелием, приготовлявшим не один уже раз сильные яды, он наказал ему приготовить две, равной величины, чаши с малвазией. Проходимец-врач, пользовавшийся чуть не безграничной в ту пору доверенностью Иоанна, силён был в изобретениях по части токсикологии — и на этот раз употребил для растворения в чистом греческом вине тёплую неаполитанскую воду, изобретённую незадолго до того знаменитой отравительницей. Вино с этой водой получало приятный яркий цвет рубина, подернутый по краям чаши поясом мелких пузырьков густой пены.

Наступил вечер, а царь не прикасался к яствам накрытого стола семейного. Тускло горели оплывшие свечи в мёртвой тиши светлицы царской, когда донесение, что приехал внезапно призванный князь Владимир Андреевич с супругой, подняло недвижно до того сидевшего Иоанна с его царского седалища. Бледный, со сверкающими глазами и нервною дрожью, страшен был в эту минуту Иван Васильевич. Грозным представлялся он теперь и членам своего семейства.

Старший сын, идя рядом с дядей, как-то боязливо ступал по ковру отцовской светлицы. Княгиня Владимирова почувствовала вдруг овладевшее ею тяжёлое волнение от внезапного ужаса.

Вот подошли они к столу — и Иоанн, встав со своего кресла с злобой, перешедшей все пределы, вне себя, прерывавшимся голосом проговорил:

   — Привет великому князю новогородскому и его великой княгине!

   — Что это значит: такой приём и такие слова? — робко, но с достоинством отозвался князь Владимир Андреевич.

   — Это значит, — громовым голосом разразился Иоанн, — что твоя измена вся мне известна и пришёл час расплаты. Бомелий! Подай чаши князю и княгине... Мы их поздравствуем.

При произнесении имени Бомелия несчастный князь Владимир понял значение этой заздравной чаши и, с отвращением отстраняя её от себя, молвил:

   — Наш закон христианский запрещает нам класть на себя руки. Пусть отравят нас другие, а не мы сами. Волею чаши этой я не приму...

   — Заставлю, так выпьешь!.. — крикнул Иоанн, трясясь от злобы.

   — Не всё ли равно, что заставляют пить, что льют в рот? — сказала величественно супруга князя Владимира. — Грех смерти ляжет не на тебя, милый, а на того, кто велит нам пить.

Бомелий приступил ещё ближе с роковыми чашами. Князь Владимир подался назад, ища как бы в глазах племянника опоры и защиты. Царевич, поникнув головою, дрожал от ужаса. В глазах княгини блеснула слеза скорби. Превозмогши её, она твёрдо взяла чашу и выпила, сказав мужу: «Прощай!»

Князь Владимир зарыдал; опустился на колени; горячо молился несколько мгновений и потом, взяв чашу, сказал Иоанну не без горечи:

   — Умирая от руки твоей невинным, призываю тебя к ответу перед Страшным Судией.

   — Пусть нас там судят, а теперь мой суд совершился над тобой, изменником и врагом моим! — жёстко выговорил Грозный и махнул рукою, чтобы увели чету отравленных.

Поворотясь затем, чтобы уйти самому, Иоанн увидел подле себя Алексея Басманова.

Как бы стряхивая ядовитое насекомое, Иоанн стал обмахивать рукава своей ферязи и голосом, полным жестокости и отвращения, указав гневным взглядом на недавнего своего любимца, проговорил скороговоркою:

   — Раздавить эту гадину, чтобы, после злодея брата моего, и об этом больше не поминать.

   — Государь, чем я прогневил тебя! — крикнул было ловкий придворный, но тяжёлые рукавицы двух кромешников, по указанию Малюты, зажали ему рот. С этой минуты не стало ни слуху ни духу про Алексея Данилыча.

Рассказывал наутро Гагара-кромешник своему приятелю, такому же извергу Шипуле:

   — Вечор праздник был на нашей улице. Григорий Лукьяныч Федьку Басманова посылал батьку повершить. Вот бы ты посмотрел, какую рожу скорчил он? Прикинулся, якобы не понял, да как дядюшка зыкнул вдругорядь — пошёл, покачиваясь, делать нече...

   — И справил, всё как следует?

   — У него спрашивай, милый человек... Я почём знаю... Видал сегодня, мертвецки пьян, а на роже ни кровинки. Вот, значит, лихой молодец!

   — Да, брат, избави Бог нас с тобой от такой участи... Родной сын?!

В то время, когда происходил этот разговор перед жилищем Григорья Лукьяныча Бельского, он потребовал к себе стремянного Осётра.

Страшно переменился Суббота в эти немногие дни после встречи с дядею. Похудел он, постарел, и в кудрях показался серебряный отлив. Выражение лица получило большую сосредоточенность, но при этом и большую жестокость.

   — Я звал тебя, Суббота, чтобы взять с собой. Едем мы попрежь великого государя. Нужно шею свернуть одному ворогу-упрямцу. За твою неудержь, что дьяка затравил в Новагороде, есть случай теперь заслужить полное отпущенье: сверни шею старому коршуну и — квит будешь со мной. На случай, коли сердце не выдержит и пустится на новую расправу с ворогом твоим — я заступа, не выдам!

   — Всё едино мне теперь, боярин Григорий Лукьяныч... На душу грехов набрал — а покою по-прежнему нет. Не только не стал бы просить защиты али ухорони себе, а, пожалуй, попрошал бы скорее со мной порешить... Ноет ретивое и покою не даёт, ни чуточки!.. Да и какой покой проклятому?..

   — Молодо-зелено! — с участием как бы молвил хитрый зверь Малюта. — Поживёшь с моё и бросишь всяческую блажь!.. Проклинают не тебя одного, а всех нас, царских слуг, вороги державного, да нам-от что? Собака лает, ветер носит... Были бы на нашем месте, сами то же бы делали, а на нас одна слава... Будь же готов, дружок! Я знаю тебя как хорошего товарища, а ворогов царя целая тьма... Я один верю тебе и защищаю, да царь-батюшка. Ужо воротимся с Новагорода — укажу я тебе твоего клеветника и обидчика.

Эта доверенность и как бы расположение Малюты на разочарованного, тоскующего Субботу не произвели никакого впечатления. Болезненное воображение его представляло ему попеременно то Таню с мечом в груди, шепчущую проклятие, то честного дьяка, один вид которого внушал доверенность и расположение. Наконец, свидание с Глашей и её проклятье — представляясь так живо, и днём и ночью, и в дремоте и при бдении, но в состоянии глубокого забытья о всём окружающем, истомили вконец Субботу, почти лишённого сна. Если слетало успокоение на утомлённые члены страдальца, то во время срочных хлопотливых поручений, сила значения которых не давала ему возможности оставаться наедине с собой и входить в себя, если можно так выразиться.

Взятие Субботы Бельским было именно таким положением в его безысходной муке, когда физические труды и хлопоты пересиливали духовную сторону. Не отказывался уже он ни от какого поручения, по первому зову вставая и идя куда велено, без отговорки и промедления, как послушное орудие воли других, как машина.

Вот спит он в прохладной монастырской сторожке Отрочьей обители, не так давно воротясь с поездки, продолжавшейся дня четыре. Тяжёлое дыхание спящего давало право заключить безошибочно, что его томит страшное сновидение. Под болезненным тяготением сна вздрагивает Суббота, ёжится и крепче прижимается ничком к оголовку. Что же видит он? Воочию представляется ему иерей Герасим, исповедующий и заклинающий о примирении с врагами. Суббота не кается и готов поставить на своём. Исповедник понижает голос, истощив всевозможные доводы, как вдруг голова игумена обращается в Данилу-дьяка и голосом Герасима укоряет нераскаянного: «Не думая прощать, ты дошёл до тиранства надо мной, безвинным!»

   — Сознаюсь! — спросонья кричит Суббота и просыпается от теребленья будившего опричника.

   — Сам зовёт!

   — Иду.

И, шатаясь, не вполне ещё освободившись от впечатления сна, вступил Суббота в келью своего набольшего.

   — Иди с этим вожаком на конец монастыря. Введут тебя к старику и оставят. Ты его, понимаешь? — указал Малюта себе на шею и сделал руками движение, как следует крутить, крепче и разом.

Вышли. Довёл вожак до порога; отворил дверь и отошёл. Суббота шасть вперёд. При свете лампады видит — убогое ложе — и кто-то лежит в дремоте, седенький.

Подойти, сжать шею, как показал Малюта, не было бы большого труда, если бы лежащий вдруг не вскочил — и голосом подлинного, живого Герасима, так часто раздававшимся в ушах Субботы и потому неизгладимого из его слуха, не вскрикнул: «К злодейству приводит немилосердие!»

Суббота не мог выносить этого голоса и, не помня себя, бросился назад и упал без сил. Малюта был недалеко. Рассвирепел было, но, заметив, что чувства оставили его орудие, сам пошёл безотлагательно выполнить свой умысел. Герасим — это был он подлинно — выгнан вон. Келья припёрта. Филипп молящийся найден и удушен.

Выйдя из кельи Филиппа, Малюта счёл нужным раскричаться, созвал монахов и настоятеля. В ужасе, они не думали возражать или перечить страшному давителю, пустившему в ход явную ложь.

   — Эк вы как жарите печи в келье старцевой! Никак, уж уходили его в чаду? Вошёл я к нему, говорю, — не слышит будто. Подошёл, глядь — он не дышит. Государь как узнает — разгневается!

Игумен и старцы только руками развели, поспешив приготовлением к погребению.

Все монастырские молчок о том, что произошло. До потомства дошёл подвиг Малюты через притаившегося где-то Герасима, потом, при других порядках, рассказавшего кончину праведника.

Уходив Филиппа, Малюта исправил свой план, — при готовности отроческого игумена всё показать, что будет велено. Бельский поехал отсюда прямо в Новагород со сговорчивым игуменом, оставив Субботу в монастыре, до исцеленья. Стремянный царский казался поражённым как в столбняке, утратив как бы совсем сознание.

К несчастью для страдальца, ещё раз принявшись пользовать своего бывшего пациента, Герасим воротил ему память и способность мыслить. Правда, и в вылеченном совсем оставалась теперь только тень прежнего, бесстрашного Субботы. Силы, уничтоженные тяжёлым недугом, не скоро собираются. Дума же о совершенном зле, неотвратимо преследующая человека, для которого в мире нет больше приманок, — только вырабатывает одно ничем не заглушаемое стремление: сколько-нибудь умирить совесть. Цена собственной жизни кажется при этом ничтожной, не покрывающей нанесённого другим ущерба, и представление самых мучительных терзаний, придумываемых возбуждённым воображением, кажется безделкой и желательным искуплением прежних падений.

Оставаясь в полном неведении о всём окружающем его, Суббота в Отроче монастыре томился почти два месяца. Тем временем на берегах Волхова совершались ужасы, от одного пересказа которых становился дыбом волос у самых хладнокровных.

Привезя игумена, Малюта расписал всё приходское духовенство по десяткам — и на первый случай призвал к себе поставленных им десятников.

— Видите, батюшки, — начал как бы добродушно предатель, — государю донесли, что духовные отцы сговорились со чады своими на духу послужить как бы князю Владимиру Андреевичу, упокой Боже душу его! — и сам крестился. — Укажите, коли разузнаете, хоша трёх, хоша пяток, хоша десяток, что сказывали на князя, как и про что разговор был насчёт щедрого князя Владимира... Может, и так, спроста, люб он кому был... Может, и владыка ваш Пимен подхваливал князя приветливого да щедрого, всяко бывает — и скажется иное, может быть... Не потаите, отцы, коли на вспросях поговорят про то вам, для своей пользы, а церковное перепишите; гнев державного авось и утишится, коли упорства не окажется... Потрудитесь за братию свою... А пока чинить перепись будете, подыскивайте столбов писаных — и мне показывайте.

   — Я вот в толк не возьму, про што это боярин наказывал нам разузнавать, про какие говоры? Про коего князя Владимира? Московский боярин-то, што ль, наездом, видно, здесь был? Может, у владыки одного?.. К нему московские люди прибежливы... В наших сороках куда московских бояр на духу иметь? — заболтал поп Лука-«скорохват», так его прозвали за быстроту решений и привычку ко всему на лету прислушиваться.

Одни считали этого словоохотливого подхватывателя просто болтуном, без всяких затей. Другие, и можно сказать, большая часть, смотря на отца Луку как на сплетника, видели в его речах намерение ловца расставлять силки и ловить неосторожных. Поэтому знавшие его, — а не знавших его в городе не было между своей братьей, — всегда только слушали Лукины россказни и беседу его с самим собой, не проявляя попытки разрешать ответами его недоумения.

Такой человек, как Лука, в руках Малюты был драгоценностью уже по одному тому, что на вопрос, в чём бы он ни заключался, всегда готов чем бы то ни было ответить, кстати и некстати. Сперва и владыка его считал деловым за такое качество, да как раскусил, с чего брал Лука свои мгновенно созидавшиеся предположения, не стал на глаза к себе пускать. Это, разумеется, не научило Скорохвата относиться к услышанному им разумней, а только поселило в нём своего рода обидчивость на архипастыря, «больно умного да осторожного... Всё ему в бороду дуй да посвистывай знай, а рта не разевай», — отзывался Лука о митрополите в кружке немногих, его слушавших всласть. Получив от Малюты предложение разузнавать и выспрашивать, Скорохват с жаром принялся за выполненье наказа, разумеется, по-своему. При этом живое воображение отца Луки, пустившись скакать, как испуганный конь без узды, занесло его в непроходимые дебри противоречий и бессмыслицы. Да ему об этом всего меньше было заботы.

   — Слыхал, Кузьмич, — обратился он к купецкому человеку, любившему его беседу, — что к нам выслали москвича, князя какого-то, щедрого и тороватого, на житьё. А богомольный такой уж, что нашему брату — только знай фелонь вздевай да служи. Истинно Господь Бог о малых своих попечение имеет, чтобы не горевали о находящих напастях.

   — В твой приход, што ль, отец, водворили боярина-то? — поспешил отозваться знакомец.

   — Нет... Должно, владыка своему какому прихлебателю порадел... Да я узнаю, как и што? Своё не пропущу!..

   — Ещё бы!..

И сам дал тягу. Недосужно было.

Идёт навстречу Луке звонарь соборный Михей Обросимов, под хмельком, бурча себе под нос что-то. Скорохват дослышал в этом бурчанье слова «князь-господин» и прямо напал на Михея.

   — От него ты, знать, теперя?.. То-то и накатился изрядно... Видно, милостивый...

   — От него самого, отец!.. Из его собственных ручек три стопки принял, да и в мошну перепала малая толика... Да и...

   — Велико имя Господне! На сиротскую долю истинно посылается... И княгиня тоже добрейшая была, бедных жаловала, — присовокупил Лука, вдохновенно входя в восторг.

   — И была и есть и будет такова!.. — подтвердил Михей. Шёл он с купецкой свадьбы. Князем и княгиней называли новобрачных, его угощавших. Он и выразил этим желание получить впредь благостыню.

Для Луки, ещё больше подбитого подходящими выражениями, не существовало теперь преград для разгула летевшей вскачь мысли.

   — И нашего брата много там, отцов духовных? — поспешил он задать вопрос Михею.

   — Есть-таки!.. Знаменский протопоп, от Вознесенья Самсон, с Сыркова уставщик... Да и подгородных есть...

   — Давай Бог больше!.. Всем место будет... Не оскудевает рука милостивого.

Благословил Михея большим крестом и сам дальше пустился.

Хватаясь за кончики фраз и ухитряясь лепить воедино отдельно услышанные слова, Лука в течение одного этого дня, обежав только свой десяток, вмещал в голове целый ворох самых разнообразных известий, и поутру уже явился с донесением к Малюте.

Получив разрешение говорить, Скорохват рассыпал такой ковёр узоров перед допытчиком, что подьячий его, успевая записывать из девяти слов десятое, упарился даже от непривычного труда. Когда же читать стали написанное, Григорий Лукьянович понял, какую околесицу нёс перед ним словоохотливый Лука, но, отнеся противоречия к спешке самого записывателя, нашёл, что из этого материала без большого труда изготовить можно кашу, в которой увязнут все, кого угодно ему будет в Новагороде припутать.

Отпуская Луку с приветливой улыбкой, так редко являвшейся на зверском лице, Малюта велел ему к себе чаще наведываться и обещал своё покровительство. Тут же Бельский включил Скорохвата в команду отца Евстафия, с казначеем Фуниковым назначенного для переписи церковной казны, по всем приходам и городским соборам. Целая книга написалась доношенья Грозному о мнимом заговоре с участием князя Владимира. Здесь владыка Пимен не один раз прихвачен к соучастию.

Читая на пути эту злобную цепь наветов, где уже о первом доносе почти ничего не говорилось, а на свежей канве выведены новые узоры, связывавшие в бесчисленных заворотах имя Владимира, Пимена и попов да монахов новгородских, — Грозный царь приходил в раздражение, охватившее наконец его страстную натуру до состояния полного обаяния. Из него же, как из очарованного круга, отуманенный взор его не мог видеть подлинной действительности, а одни призраки коварных врагов, подлежащих уничтожению.

Такое состояние, верно рассчитанное Малютой, ставило злодея единственным и безответственным выполнителем всего, что он сам мог подсказать, а Иоанн бессознательно повторить, не входя ни в какую оценку или проверку, как бы мысль живая в нём на это время бездействовала или отсутствовала.

Страшно такое состояние и для лица, имеющего только достаток: во время потемнения рассудка можно бесследно всё потерять. Ещё страшнее представить в подобном положении лицо, одно слово которого служит законом, выполняемым по первому мановению. Преступны те, кто, зная возможность вызова припадков подобной душевной болезни, для своих целей производят их. Но можно ли относить к воле страдальца — почти бессознательного в это время — совершение того, что угодно его руководителям, с этой целью и вызывающим душевную горячку? Она между тем служит разгадкой действий, подобных совершенному Грозным в январе 1570 года в Новагороде.

Уже весь отдавшийся исступлению, навеянному доносом Малюты, царь Иван Васильевич на пути в Новагород дал приказ оцепить отчину Святой Софии.

Ужас горожан, увеличивавшийся с каждым новым распоряжением, предвещавшим незаслуженную, а потому и неведомую грозу, достиг полного развития со вступлением в слободы тысячи опричников, когда царь остановился на Городище.

Чуть брезжился дневной свет в праздник Богоявления, когда владыка Пимен со всем духовенством пошёл с крестным ходом навстречу самодержцу, при звоне всех колоколов в городе.

На Волховском мосту приблизившийся к государю владыка остановился служить соборно молебен о благополучном государевом прибытии. Чинно совершено служение. Смиренно подступил владыка со святым крестом к самодержцу, как вдруг, отстраняя от себя крест, царь грозно изрёк архипастырю:

   — Злочестивец! В руке у тебя не крест, а оружие на погубление наше... Сердце моё истерзал уже ты злым умышлением. Мне известны советы твои и злотворцев, решивших предать град врагу нашему... С дознания этого не назову я тебя ни пастырем, ни учителем, ни сопрестольником Апостольской Церкви... Имя твоё — волк, хищник, губитель, изменник, досадитель нашему державству!.. — От ярости Иоанн не мог больше говорить и рукой указал идти к Софийскому собору. Как тени, беззвучно двинулись ряды духовных.

Сколько слёз горячих пролито было у искренно молящихся во время литургии; не дошла до Создателя только молитва о миновении чаши гнева царского. Звук грозных слов укора архиепископу успел несколько затихнуть в умах трепетавших служителей церкви к концу мирно совершенного богослужения. Думали уже, авось этой вспышкой на мосту и пройдёт зло софийского доноса, когда государь из собора пошёл в архиерейский дом к обеду. Чинно сели за стол. Владыка прочёл робко, но внятно молитву. Стали обносить блюда по рядам столовавших, по чину. Отведали крепкого мёду софийского бояре московские — и, поглядывая издали на государя, стали перекидываться словами, как вдруг опять мрачнее бури поднялся Иван Васильевич. Увидел он, что владыке подали чашу и он собирался ударить челом державному.

   — Бери его! — указав перстом на архиепископа, крикнул державный кромешникам — и через мгновение умчали из палаты преосвященного лютые исполнители царской воли. Бояре и дворяне, софийские духовные власти и вся прислуга владычная — тут же были схвачены. Царь с сыном уехали на Городище. Одни бояре московские остались доканчивать обед.

Через день открылся невиданный суд.

На Городище, на улице, наскоро устроили род возвышения с престолом для царя и для его сына. По сторонам разместились густыми рядами опричники, оставив широкий проем для приближения к возвышению. У ступенек его поставлены столы для приказных и дьяков, размещённых кучками и назначенных для записывания разом нескольких допросов новогородских обывателей и обывательниц, якобы прикосновенных к делу. Малюта, нахватавший, что называется, «всякой твари по паре», задумал окончательно напустить мрак в державные очи царя Ивана Васильевича, раздув из ничего страшное кровавое дело о существовавшем будто бы заговоре целого города. Вечером в день Богоявления он успел чтением своего прибавления к доносу обратить царскую подозрительность, напряжённую и без того болезненно, на существование будто бы колдовства: что с помощью его Пимен и его клевреты уловили умы целых тысяч горожан, связанных самыми страшными клятвами. Эти-то несуществовавшие клятвы будто бы и оказывались ничем непобеждаемым препятствием при расспросах верных слуг царских.

— Только на присутствие лично государя, — заключал своё рабское донесение коварный лжец, — и можно ещё надеяться как на последнее средство.

И если кроткое обращение царя-батюшки не вызовет ответа, то что значить могут усилия исполнителей государевой воли с таким народом, обуянным своими духовными руководителями? Они ведь на этом отнекиванье и основали Невозможность быть уличёнными и наказанными!

Читая хитрый подход, Иван Васильевич терялся в столкновениях противоположных мыслей. Здоровый ум его прежде всего возбуждал сомнение в возможности поголовного отрицания чего бы то ни было; но, не чуждый предрассудков своего времени, он невольно верил в возможность опутывания души человека нечистой силой посредством колдовства. В таком же состоянии ум Иоанна допускал действия, околдованного не только противные совести и рассудку, но также и осознание зла до известной степени, мучения совести, а за всем тем — невозможность высказать заговорённое, какие бы со стороны воли ни употреблялись усилия разрушить чары. Раз дойдя до такого решения, нашёптанного, разумеется, Малютой по причине собственной безопасности, Иван Васильевич принимал и другое, настолько же в наших глазах метафорическое положение: что представитель власти от Бога, поставленной в торжественные минуты праведного суда, могучим словом своим, как глаголом Божества, разрушающим чары, может разорвать узы языка, связываемого колдовством. На то государь и помазанник Божий!

Двадцать раз, может быть, начиная раздумывать, ум Грозного приходил к решению, неблагоприятному этой посылке, — и слова: «Царь тоже человек и смертный» — срывались с его уст, погружая душу в состояние нравственного глубокого страдания. Совесть раскрывала тогда перед ним длинный ряд промахов и действий, неодобряемых его чувством правоты, но допускаемых в минуты слабости.

— Неужели в ту пору со мной был дух Божий? Как же благодать, присущая ему, допустила несправедливость? Я совершал, верно, эти деяния сам, когда по слабости моей доверялся самомнению? Кто же порукой, что самая торжественность мгновения удалит непременно от меня подобное гибельное состояние? Когда начиналось самомнение, однако?.. Да, помню, не раз было, при Селиверсте и при Алексее покойном. Нападало на меня сомненье, что и они человеки, и у них есть личные побуждения... Своя шайка, свои друзья и противники... Представляли — так выходило по толкованью их, а другие не то говорили. И сомневался я! Шёл напролом со своей волей, сознавал, что и она кривит в ту сторону, как ей представляется... Если ошибались они, почему мне не ошибиться?.. Ведь нелюбо мне было влеченье к Казани, они хотели, я не одобрял захвата гнезда хищников, а как взяли — понял, что опасности, мной представляемые заранее при неуспехе... И ущерб и потери видел я прежде и считал больше, чем случилось... В этой ошибочности моей участвовала греховная воля, ища покоя и сладости, когда жизнь дана для труда и подвигов. Как же себе доверяться? Разве не мешали нашим храбрецам колдуны казанские? Разве не напустили они безумья на своих казанцев в угодность меньшинству, думавшему ещё тягаться с моей силой верной... Много, значит, может обаянье?! Устоит ли воля, и укреплённая верой, перед началом зла, когда злу этому и я, помазанник, против воли, поддаюсь в мгновения слабости?.. Укрепить может и просветить этот мрак благодать... Испросим её в молитве...

И самодержец повергся в умилении перед иконами. Горячо помолившись, он раскрыл божественную книгу, и глаза его упали на слова: «Векую шаташася языцы и людие поучишася тщетным!»

Ещё большее раздумье напало на державного при этом откровении, смысл которого в применении к теперешним обстоятельствам можно было ему толковать и за и против.

Глубокая дума сменилась раздражением, когда вошёл Малюта и таинственными намёками дал новую пищу подозрительности, доложив, что приведённых «баб-ведуньев» он всячески склонял к признанью: призывал отца Евстафия, заставлял его отчитывать, кропить святой водой... Чары демонские не поддались, и упорство их осталось непреклонным. «Вот и добрался до корня, да ничего не поделаешь!» — заключил донесенье опытный злодей, напугавшийся было от подслушанных речей Иоанна Васильевича самого с собой. Да и как не напугаться злодею, когда понимал он, что напущенные страхи разлетаются, когда проницательный ум и воля, склонны к правде, вступали в права свои над совестью Грозного. Ввернуть призыв ведуний было для Малюты вдвойне выгодно: новая декорация для завтра и новое сбиванье с прямого пути бодрой царской мысли. Расчёт оказался верен.

— Так ты ведуньев этих поставь мне завтра спервоначалу! — решил державный, снова поддавшись минутной уверенности, что царское слово его способно разрушить чары и заставить говорить правду.

Малюта на этот раз высказал тоже что-то вроде его уверенности. Он знал уже, что у баб отрезанные языки не нарастут за ночь, а их бурчанье, вследствие невозможности говорить, примется за явное вмешательство противника Божия в дела человеческие.

Малюта слишком хорошо знал своего повелителя, чтобы мог не принять в расчёт и подвижности его ощущений, легко менявшихся да переходивших из одной крайности в другую, от одного противоречия к другому. На этом и был построен им план трагедии с плачевным концом, данной в Новагороде 8 января 1570 года.

Мрачно начался этот грозный день. Совсем рассвело, когда вошёл отец Евстафий в ложницу государеву и своим приходом перервал чуткий сон Грозного, всю ночь не смыкавшего глаз под напором мрачных мыслей, терзавших сердце своей правдивой едкостью. Была минута, когда государь совсем было решился бросить розыск новгородский, — положив на совесть обвиняемых смутное сплетение мнимых ветвей заговора, выпустить Пимена и всех захваченных да неоглядкой ускакать в свою Александровскую слободу. Отравление брата, вина которого представилась теперь совести державного недоказанной, мощно повлияло на такое решение. Послан был Истома Безобразов к конюшему даже — поднять конюший чин и уже немедля подавать царские сани, но постельничего (угрозой покончить тут же) остановил всё понявший Малюта — и Истома в трепете явился на рассвете доложить, что нигде не отыскал конюшего! Тем временем воспользовался Малюта — и пересказом, по-своему, бессвязной болтовни попа Луки взвёл целую гору обвинений на попов и монахов. Якобы под видом юродивых, покрывали знахарей и ведуний и внушали они пасомым своим возможность верить их предсказаниям. А предсказанья эти были между тем подговоры, что под правлением князя Владимира Андреевича, под покровительной сенью ляшского господства, все воображаемые беды и невзгоды Новагорода кончатся. Что всюду будет довольство и обилие, вместо теперешнего упадка и скудости наступивших неурожайных лет.

Естественно возникшее от этого сообщения колебанье мыслей царских окончательно лишило сил болезненно возбуждённый организм Грозного, и краткий лихорадочный сон смежил вежды державного перед самым рассветом. Перервание такого сна, разумеется, не привело ни к чему другому, кроме раздражительного настроения нравственно убитого Иоанна. Ум его при таком положении способен был делать одни лихорадочные скачки и легко приходить к самым антилогическим решениям, поддаваясь попеременно страху и раздражению.

Бледный, с горящими дико глазами и нескрываемой яростью, выехал Грозный царь на место «суда».

Сойдя с коня, государь опёрся на руку сына, проявляя телесную слабость, как бы поднятый с болезненного ложа после продолжительного недуга. Поднявшись на ступени и подойдя к своему престолу, монарх произнёс краткую речь голосом, дрожавшим от волнения, но звучным и полным гнева.

— Новгородцы! Приступаю чинить суд над крамольниками... На невинных не кладу опалы. Она постигнет одних нераскаянных. Горе тем, кто вздумает запираться и не отвечать по совести на то, о чём его спросят. Я сам всё выслушаю... Не попущу крамолы; казню нечестие... И не обманет меня упорное отрицание или молчание!.. Толикое зло вызовет злейшую кару...

Сел, и подвели к передней кучке дьяков, связанных по трое, пятнадцать женщин, один вид которых внушал невольный ужас. Страшные, посинелые лица, дикое выражение глаз, свороченные на стороны рты, как бы в судороге, если не от истязаний; всклокоченные, выбивавшиеся из-под повойников волосы, с запёкшеюся местами кровью, и вывернутые в пытке руки, скрученные за спиной, — в общем и в частности представляли тяжёлую картину безвыходных мучений. Приведённые несчастные грохнулись всей толпой на колена. Их подняли за верёвки.

Дьяк речисто сделал перекличку пятнадцати женских имён и прозваний и задал общий вопрос:

   — Как вы, забыв страх Божий, предались духу злобы и колдовством превращаете смысл людской?

Несчастные заказали головами и замахали руками.

Малюта, стоя за государем, ввернул:

   — Вот всё одно, махают и слова не проронят.

Иоанн встал и крикнул:

   — Отвечайте! Упорство — смерть! В последний раз говорю...

Дьяки, усердствуя будто, каждой на ухо вслух повторили вопрос и слова государевы, словно они не слыхали их.

Маханье руками и качанье головой повторились, сопровождаемые диким, животным воем, вместо слов.

Мурашки нервной дрожи пробежали при этом по коже у приказных и у большинства бояр, поднимая дыбом волос. Грозный побледнел ещё более. Царевич задрожал.

Среди мёртвой тишины раздался сиплый голос Малюты:

   — Отвечайте или приготовьтесь к смерти!

Ещё более страшный вой и маханье. Государь махнул рукою — и смысл этого мановения Малюта понял, видно, по-своему. Указал вперёд — и эту толпу несчастных увели, заменив десятью священниками да монахами.

Для допроса их выступил другой дьяк и тоже начал с переклички.

Приведённые речисто, словом «яз» при произнесении своего имени, подтвердили, что они те самые.

Начался допрос.

   — Видели вы баб-ведуньев, здесь стоявших?

   — Видели.

   — Знаете их?

Один отозвался, что Матрёну и Фёклу выдавали за знахарок. Прочие ответили отрицательно.

   — Коли в твоём приходе ведуньи были, чего-для их за приставы не отдавал?

   — Отдавать за приставы — дело владыки да градского начальства.

   — Как же прельщали ведуньи эти народ и как вы, попы, чад духовных не отвращали им верить?

   — Ведал я (отвечает один), что ворожит баба; по духовенству наказывал душевредные лести сатанинские бежати, а подговаривать николи... Избави меня Господь!

   — А поп Лука показывает прямо, что подговор был.

   — Мало ль что попу Луке мерещиться может... Разоврётся — на себя клепал иногда-сь, что, коли ему похочется, может он мехоношу во двор к себе приучить летать, всякое добро ему носить. Батюшка отец Исакий да дьякон Варлам Колмовской на то есть послухи.

Поп Лука забормотал что-то, так что никто не понял, и пустился в бег. В расчётах Малюты и Фуникова не было допрашивать Скорохвата — тогда бы, чего доброго, открылось обвинение не против оговорённых, а против оговаривавшего, потому бега его как бы не заметили.

Иоанн остался недоволен расспросами о ведуньях, и сам, оставаясь по-прежнему не в духе, если не говорить в раздражении, молвил:

   — Духовные отцы, хоща и не подучали ворожиться, да мало, знать, наказывали прелести бесовския отметаться, коли в приходе бабы-ведуньи жили и людей прельщали? И за такое воровство на попов довлеет положити пеню большую — до двадцати рублёв... А коли не платят — на правёж!

Голос его задрожал, а лицо сделалось ещё мертвеннее, и глаза ещё быстрее заходили, меча искры в ярости, переходившей все пределы. Малюта весело взглянул на ватажника, очутившегося подле него и связанных. Грабитель шёпотом скороговоркою проговорил:

   — Все попы в попущенье винны — всем окуп и правёж, значит?

Бельский кивком головы подтвердил это чудовищное решение. Дьяки, слыша, переглянулись.

У Грозного сильнейшее проявление ярости в эту пору часто влекло за собою ослабление — как бывает после сильного нервного припадка у людей, уже значительно истративших жизненные силы. Приближённые знали, что ослабление это иногда сопровождалось и обмороками. Ожидая того же самого и теперь, Борис Годунов шепнул что-то царевичу — и тот, встав и взяв отца за руку, тихо молвил:

   — Государь-родитель, не изволишь ли мало-маля освежиться?.. Пройтитися…

Борис, Истома-постельничий и ещё один боярин опричный тоже взяли под руки государя. Он не прекословил, почувствовав дурно.

Испив немного и пошатываясь, направился к саням своим Грозный.

Отъезд державного развязал руки бессовестным мучителям и доносчикам.

Теперь у них представление судейской трагикомедии получило два вида решений: людей состоятельных после трёх-четырёх вопросов и ответов обвиняли в попущенье, налагая большие окупы и ставя до уплаты на правёж, то есть под палки. Тех же, кто ничего не говорил (по неведенью, что отвечать) или в ответах повторял очень естественное «не знаю!», без всяких церемоний топили в полыньях волховских, на этот раз, к несчастию, очень больших и частых. Самая большая полынья была под середними городнями Волховского моста. Чтобы вернее бросать в неё несчастных, злодеи построили род эшафота на мосту. Взводили на него связанных по ступенькам с навязанными на шею камнями и сталкивали с высоты. Так что вода со льдом расхлёстывалась высоко, принимая в ледяное лоно свою жертву, опускавшуюся прямо на дно. Случалось, однако, что жертвы боролись, выказывая сверхъестественную силу, и, разумеется, длили свою агонию, делая верную смерть более мучительной. Иногда, в борьбе за жизнь, удавалось сбросить жертве камень с шеи, и, падая, обречённый на гибель выплывал на поверхность и, держась на воде, хватался за край ледяной коры полыньи. Рассказывали даже про невероятное почти спасение некоторых и при таких обстоятельствах. Изобретательность злодеев, впрочем, не уставала придумывать средства пресечь и для таких героев способы к спасению. Кому-то из кромешников, при виде выплывавших и вылезавших на лёд, пришла адская мысль: сесть в лодку с баграми и рогатинами да и доканчивать борьбу с топимыми. Всех ужасов, пускаемых в дело Малютой и его достойными клевретами, пересказать не хватило бы места и на десятке листов, не только в скромных наших указаниях на обстановку бедствий, при которых внезапно явился ещё раз Суббота Осётр на свою погибель.

После открытия кровавого судилища Грозный не являлся уже на нём, но только получал донесения об упорстве обвиняемых.

   — Заведомо заколдованы, — не забывал вставлять, говоря это, Малюта.

   — Заколдованы... Все?! — с сомнением, но полный ужаса, отзывался Иоанн. — Что поделать с таким народом?

   — Ничего не берёт нераскаянных, и приходится угрозу выполнять нещадно.

   — О! Горе мне, грешному!.. Неужели, однако, все упорствуют?.. — Иоанн знаком руки, показав на шею, сам боялся назвать рубленье голов, применяемое огулом.

Малюта понял, что ответ прямой при таком вопросе для него опасен, так как, делая вопрос, государь, видимо, не понимал всего ужаса избиения поголовного.

   — Самых упорных, надёжа государь, повелел ты, испытавши все средства склоненья к раскаянью... осуждать их, в страх другим...

   — Однако говоришь, все упорны?! Всех не перебьёшь; вместо кары, испытывали ли вы — обещанье нашей милости? Велик ответ государь даст перед Богом за кару и тяжко виновных... Таких не может быть много... Остальные, может, и впрямь не знают, а не упорствуют?.. Уговаривайте!..

   — Коли бы не колдовство, государь, заведомое, не посяжка на ваше, государево, здравие у злодеев — нечего бы им и запираться? А таких злодеев, кия вред царственному животу мыслят и творят, не грех карата за зло... — изворачивался Бельский, ещё раз нагло обманывая своего повелителя.

   — Однако так долго разыскивать виновных... Встречать упорство. Ничего не найти: ни хвостов, ни следа... Что-нибудь да не так?

   — Кое-что открыли, а виноватых казнили уж.

   — Это ты, Малюта, говоришь мне не право! Показать сегодня же мне доспросные речи тех, кого вы судом своим совсем обвинили, — дал приказ решительно Грозный, так что увёртываться больше нельзя было.

   — Поднесу, государь, коли изволишь, велю вечером собрать...

Глубокая дума на лице царя, предвещавшая грозу, не утаилась от Бельского, видимо приунывшего. Неуверенно вышел он из палаты, направившись к Волховскому мосту. Здесь же, внезапно, перед глазами его разыгралась одна из тех невероятных неожиданностей, которые сбивают с толку самые обдуманные предприятия, хотя всё, казалось, предусмотрено и приняты всевозможные меры, чтобы в деле не было ни колка ни задоринки.

Угрюмый выехал Суббота из обители, служившей ему лечебницей. С возвращением сознанья пришла на память цель выезда из Москвы — Новагород. Власти монастырские подлинно знали, что государь и при нём Малюта Скуратов давно уже расправу чинят в Волховской столице. Какая расправа эта — все молчали, и, подъезжая уже к Новгороду, Суббота только мог бы наталкиваться на действия своих товарищей кромешников, если бы внимание его не было притуплено собственным горем. Въехав на пустые почти улицы города, Осётр невольно стал чувствовать, что чинится тут что-то недоброе. Попал же на Волховский мост Суббота в то именно время, когда гнали по нему связанных плачущих женщин, которые были с грудными детьми, плохо прикрытыми лохмотьями матерей, босоногих и растерзанных. Следуя шагом по мосту почти вровень с грустной толпою жертв варварства Малюты, ничего не понимая, что бы это значило, Суббота случайно кинул взгляд на бедняжек, и показалось ему одно женское лицо знакомым. Мгновение — и в знакомом лице признает он черты Глаши, но в каком виде? Сердце перевернулось в Осётре — и он сам, не зная, что делает, крикнул:

   — Глаша!

Услышав своё имя, скорбная мать обернулась, узнала говорящего, и инстинктивное чувство любви к ребёнку сказалось в её ответе:

   — Спаси моё дитя — и я прощу тебе истязанье мужа, если в тебе есть крошка жалости и ты не злорадствуешь, окликая меня...

   — Спасти дитя? А ты?..

   — Пусть топят — конец страданьям!

   — Кого топят?.. Как топят° — нерешительно, не веря ещё своим ушам, переспрашивает Суббота, схватив уже за руку Глашу.

   — Нас ведут топить, теперь...

   — Кто? Душегубство разве позволено?.. Что вы сделали?..

   — Мы — ничего, а топить ведут нас, как вчера утопили десятка три, и завтра.

   — Да где я? Где мы! Ужели я опять грежу наяву?

   — Не грезишь, в Новагороде мы, на мосту... И с моста здесь, по грехам людским, безвинных топят, бьют, рубят...

   — Литва, что ль, здесь... Где же наши?!

   — Не Литва... Свои губят... По царскому, сказано, повеленью.

   — Не может быть... Ты ума рехнулась, несчастная!..

   — Дал бы Бог, легче бы было!

   — Что говорит эта женщина?.. Куда ведут их? — спрашивает у опричника Суббота, решительно и грозно.

Тот хотел огрызнуться, но, видя метлу и собачью голову, только оглядел с головы до ног спрашивавшего и отрезал:

   — Не наше с тобой дело спрашивать... Больно любопытен!..

   — Отвечай! — не владея собой и обнажив меч, крикнул Суббота дерзкому — и тот, по богатой одежде оценивая значение в опричнине, неохотно, но дал ответ:

   — Топить... Известно! Да ты кто?

   — Я стремянной царский Осётр. Таких разбойников, как ты, наряженных опричниками, угомонить ещё могу... — и за словом рубанул его со всего плеча. Подскакал другой — и его уложил меч Субботы.

Гнавшие женщин бежали, крича: «Измена!»

Малюта побледнел, услышав внезапно этот крик, и пришпорил коня своего. Одновременно с ним, но другой стороной, скакали на внезапного врага уже пятеро опричников. С одного удара он успел свалить поодиночке троих; удар четвёртого попал вскользь, однако ранил руку, а пятый, споткнувшись с конём, не успел поднять меча, как потерял голову. Сзади наскакал в это мгновение Малюта и кнутовищем, безоружный, ударил по голове и между плеч ошеломлённого храбреца. Но ещё в горячности, Суббота быстро поворотился и размахом меча перерубил бы надвое смельчака, если бы Малюта не отскочил и не крикнул:

   — Осётр!

Голос и наружность Григорья Лукьяныча были слишком знакомы Осётру, чтобы он мгновенно не узнал своего начальника.

   — Так-то ты своих бьёшь! — крикнул Малюта.

   — Разбойники заслуживают смерти.

   — Не твоё дело рассуждать! Как смел ты поднять руку на слуг царских?

   — Царь не атаман разбойников... Суди меня Бог и государь, коли в чём винен, а невинных бить не дам, пока жив...

   — Чего невинные... Кого же бьют? Ты всё ещё не пришёл в себя...

   — Нет, боярин... Хорошо слышал и Глашины слова, и подтвержденье того злодея, которого я первым убил, что этих женщин топить вели изверги!.. Не давая губитьм, невинных, я — не разбойник, я слуга царский... верный

   — Это разберут после... Брось меч, тобой осквернённый убийством своих, и следуй за мною. Хватай его! — крикнул Малюта подоспевшим трём-четырём ещё кромешникам.

   — Коли своих бил этим мечом — не отдам его никому, пусть царь меня судит!.. Если скажет он, что губят народ по его указу, — поверю... А тебе, боярин, не верю! Погиб я, не спорю и защищаться не хочу... Но жизнь моя значит тут что-нибудь — правда!

И, махая мечом, Осётр не давал к себе подступить. Отваги же броситься под шальной удар у опричников не хватало, видя убитых этим сумасшедшим.

   — Вишь, он рехнулся, боярин! — отозвался один из опричников. — Пусть едет к царю, — подмигивая Малюте, чтобы он не перечил этой невинной лжи, чтобы провести страшного рубаку, внушительно добавил ему непрошеный советник. Когда бы он знал, как нелюбо явленье вновь к государю было теперь Григорью Лукьянычу!

Делать, однако же, было нечего. Пришлось уговариваться с Субботой, не выпускавшим и руку Глаши.

   — Добро, пусть царь судит тебя, любимца своею, поддакнул Малюта, не думая, чтобы горячему Осётру удалось доступить до державного. Сам он считал нужным предварительно доложить дело, чтобы ещё раз колючая правда не представилась во всём неприкосновенном своём виде. Вышло не совсем так.

Суббота посадил к себе на коня связанную Глашу с дитятей. Малюта поехал вперёд на Городище, за храбрецом в почтительном отдалении последовала кучка кромешников, не спуская глаз с твёрдодержимого меча, покрытого кровью.

Против царского дома остановился в сторонке этот кортеж, и Малюта ловко юркнул к государю с заднего крыльца.

Слух, что сделалось возмущение и привезли губителя опричников, вызвал на крыльцо толпу любопытных. Молодой Борис Годунов был одним из них. С первого взгляда он узнал стремянного — медвежьего плясуна, и любопытство, и расчёт заставили царского любимца политика заговорить с учинившим побоище. Хитрый Борис выслушал дело и пошёл в хоромы, тут же решив помочь виноватому, который не думал запираться и просить пощады. Это было выгодно для цели, у него уже давно обдуманной: низвергнуть Малюту, открыв глаза царю Грозному на злодейства, совершаемые его именем.

Воротиться к царевичу, нарядить его, явиться к отцу-государю с предложением выслушать лично преступника было для Бориса делом не трудным, без потери дорогого времени.

Малюта не вдруг решился и не прямо сказал о бое опричников, подготовляя издалека царя, и уже забежал с известием о сумасшествии стремянного Осётра, который будто не помнил, за что поколол заигравшихся с ним товарищей, хотевших подразнить его медвежьего пляскою. Всё шло как по маслу. Грозный сочувственно принял известие о болезни верного слуги своего. По обычаю своей подозрительности, Иоанн только прибавил:

   — Разыскать, не было ли зла тут: не опоили ли его, понасердку!

   — Разузнаем, государь... Всё разузнаем, а теперь нужно малого убрать в надёжное место, не то бы дурна не учинил над собою.

Вошёл сильно взволнованный царевич и прямо заговорил:

   — Государь-батюшка, на мосту на Софийском смута. Опричников побил стремянной наш Осётр, меч обнажив и напав на стражу...

   — Это дело, Ваня, не так Малюта говорит. Осётр-то с ума сбрёл... Не помнит ничего и понятия не имеет совсем. Поколол зубоскалов... Смеяться, вишь, да дразнить его вздумали.

   — Малюта, государь, не то говорил тебе. Осётр Суббота во всей своей памяти в учинённом художестве не запирается, приносит полное покаяние.

   — Просветление, что ль, малое нашло?.. Повидать мы его сами постараемся.

   — Не просветленье малое, государь, а полное признанье... Осётр ведь перед дворец твой приведён и с поличным. Говорит всё ясно и отчётливо. Сам изволишь убедиться, коли повелишь ввести его.

   — Коли здесь он и может всё помнить — ввести.

   — Веди Осётра, Борис! — крикнул царевич, поспешив заявить, чтобы не предупредил Малюта, от этой неожиданности раскрытия лжи своей потерявшийся.

Растворились двери из сеней — и, всё продолжая держать плачущую Глашу с ребёнком на руках, вошёл суровый Суббота с окровавленным мечом своим и сам покрытый кровью из раны на прорубленном плече.

   — Виноват, великий государь! — начал он, преклонив колена. — Побил я грабителей и разбойников, не признав в них слуг твоих, когда говорили они, что доподлинно губить вели безвинных женщин, вместе с этой Глафирой. Вины за этими женщинами быть не может, а слуги твои — не Иродовы избиватели младенцев. Меча, которым убил я извергов, не отдал я без твоей державной воли. Казни меня, виноватого, защити только безвинную. Я любил её как невесту свою. Потеряв её, хотел отомстить своим обидчикам. Стравил медведю её мужа — дьяка Данилу — и за это казнь заслуживаю. За то же, что поднял меч на защиту — рассудит правота твоя: виновен ли я? Пощады не прошу и не заслуживаю, но тебе только поверю, коли сам скажешь, что с ведома твоего топят народ ежедень, с детями. Не мне верь, а этой женщине. Сам её спроси.

И он сложил окровавленный меч к ногам царским.

   — Поднявшие меч — мечом и погибнуть должны!.. — отозвался Грозный, выслушав признание Субботы. — Ты бы должен был помнить это и не быть мстителем, — прибавил государь грустно.

   — Голова моя пред тобой, государь, повели казнить неключимого, но выслушай слова этой несчастной.

   — Её выслушаю, а ты приготовься! Не в катские руки отдам тебя, умрёшь от руки товарища... Я не забываю, что ты — опричник! Говори всю правду — что знаешь? — обратился Грозный к отчаянной Глаше.

   — Знаю, государь, я одно, неведомо за что бьют и топят у нас в Новагороде сотнями, слуги твои... Меня с другими женщинами волокли тоже топить, как попался Суббота... Признал он меня. Я попросила спасти дитя только. Он не поверил мне, что нас губить тащат... Переспросил опричника: так ли? Тот подтвердил... Суббота и ему не поверил, чтобы была на то воля твоя, государь: губить без вины всех нас. Убил прежде сказавшего, считая его не слугой твоим, а разбойником... Потом других порубил, что налетели на него. Меча не хотел отдать никому, кроме тебя. Ослушался боярина, должно быть, лютого губителя нашего. — Она глазами указала на Малюту.

   — Карать государь должен за крамолу! — отозвался Грозный, но в голосе его слышалась теперь не ярость и гнев, а глубокая скорбь и неуверенность. — Губить невинных мне, царю, и в мысль не приходило... Казнить без суда — я не приказывал... Ведуньев каких-то, упорных, не хотевших отвечать, только я велел, за нераскаянность при дознанной виновности, покарать по Судебнику за злые дела их...

   — Государь, — ответила отчаянная Глаша, — всех женщин да мужчин губили, не спрашивая, за что... Коли нечего отвечать на вопрос о деле, о коем нечего не знаешь сказать, поневоле скажешь — нет! Это ли нераскаянность и ослушанье? Это ли причина: губить огулом, без разбору?

На лице Грозного выразился величайший ужас, лишивший его слов.

На всех присутствующих — исключая царевича разве да Бориса Годунова — слова Осётра и Глаши произвели разнообразные действия с общим ощущением трепета и неотразимости бедствия. Малюта, дерзкий и находчивый всегда, тут не мог владеть собой и собрать мысли. Взгляд, брошенный на него Грозным, заставил затрепетать злодея — и в сердце царя этот трепет его был самым неопровержимым доказательством страшного дела.

Иван Васильевич зашатался. Тяжело опустился на своё кресло, схватясь за голову, словно стараясь удержать её на плечах. Действительно, от внезапного прилива крови голова у него кружилась — и все предметы представлялись в движении, удерживая облики свои только до половины, наполовину же представляясь тусклыми. Тишина была так велика, что могло бы слышаться усиленное биение сердца в груди присутствовавших, если бы их было не так много. Какая-то невыразимая тяжесть мешала вылетать порывам дыханья, хотя от напора его готовы были задохнуться многие. Осилив первый эту бурю ужаса, Иоанн движением руки подозвал к себе Бориса и, задыхаясь, сказал ему, указывая на Глашу:

   — Возьми, чтобы была она цела и невредима... Останьтеся вы, — произнёс Грозный, взяв за руку сына.

Держа за руку Глашу, Борис Годунов тихо молвил всем:

   — Выйти велено.

За дверью отдал приказ взять раненого Субботу в сторожку и, как бы делая над собою величайшее усилие, шепнул на ухо подбежавшему было Малюте:

   — Уезжай немедленно к войску, если жизнь дорога тебе! Уходится — дам знать... До того на глаза не попадайся.

Зверь Малюта подчинился приказу этого молокососа.

Ночь. Царя Грозного узнать нельзя, так изменили его несколько часов тяжёлой скорби, чуть не отчаяния. Ум страждущего монарха получил давно ему, казалось, незнакомую проницательность, при настоящем положении только усиливающую душевную боль. Сознание, что он сам, всей душой предан улучшению быта народного, служил игрушкой врагов народа, напускавших гнев державного на кого хотелось этим извергам, — было самым мучительным. Уверенность, теперь несомненная, что, напуская страхи придумываемыми восстаниями и заговорами, коварная клика злодеев набросила на самодержавного государя тень множества чёрных дел, самый намёк на которые отвергнуть был бы его совестью, умом и волею, — представляла Грозному положение его безвыходным. Тиран, мучитель безвинных, руками таких же зверей, как сам, — вот что скажут потомки, не ведавшие всей неотвратимости обмана, которым осетили умного правителя те самые, которых поставил он на замену адашевцев.

— Кто же поверит, что выбирая в свои наперсники зверей, носивших только образ человеческий, я не удовлетворял личным побуждениям злого сердца! — горько рыдая, говорил сам с собою царь Иван Васильевич. — И будут они правы, по-своему верно ставя обвинения. Не нравились ему, скажут они, не за то адашевцы, что всем заправляли и всё забрали в лапы, скрывая от царя правду и показывая, что им было нужно, набрал он им на смену таких же управителей. Значит, нужны ему были эти шайки полновластных хозяев, ворочавших его именем? Адашевцы оказались менее жестокими! Человеческая кровь нужна была. Пить и лить её — выискалась шайка кромешников. От них, говорят, никому нет пощады. А я?.. Опустил руки!.. Вижу и слышу только так, и то, что мне говорят и по-своему, прежде натолковав, указывают... Где моя прозорливость была, когда сомнение щемило сердце, а ухо поддавалось лепету коварных сплетений лжи, на гибель сотням и тысячам?.. Ну, казню я своих злодеев, очистят ли меня осужденье и кара их от обвинения в потворстве с моей стороны сперва, а потом в взваливанье на них моей же вины? Их гибель, скажут, нужна была ему, чтобы себя обелить! Вот моё положение. Кому я, самодержец, скажу, что эти изверги меня так осетили, что я делал всё им угодное и нужное и не подумал поверить да разузнать, подлинную ли правду мою представляют? Как царю не поверить донесенью слуг своих, когда он постоянно всё и узнает из этих же донесений?! Сам собою не имею я возможности открыть подлог и ложь, если захотят меня морочить! Сознаться в невозможности видеть истину, самому сказать, что я неспособен управлять? А другие, если ты откажешься, способнее, что ли, это выполнить? Сесть на престол многие поохотятся, пусти только. Выполнить царские обязанности — если не сможет привычный кормчий, по человечеству несвободный от промахов, — где смочь понести их непривычному, неопытному?.. Меня — наследственного владыку — могут окружить прихлебатели, искатели милостей, первые враги государей. Не больше ли зла наведут они при случайно возвысившемся? Сердцеведец!.. Ты зришь глубину души моей! Впал я в сети коварства и перед судом Твоим не обинуюсь, за зло, моим именем учинённое, понести заслуженное мною. Верую в святость судеб Твоих! Если же перед Тобой не хочу оправдываться неведением, какая польза перед людьми сваливать мне, самодержцу, вину на презренных слуг? Карай меня, Господи, за зло, ими учинённое! Сознаю в этом правосудие: но — просвети, пока не настанет час кары! Просвети мои умственные очи, да вторично не сделаюсь орудием людской злобы... Невознаградима кровь, пролитая злодеями при моём ослеплении... По крайней мере, нужно вознаградить, кого можно и кто не предстал ещё моим обвинителем перед Судьёй Праведным. Эй, кто там?.. Позвать Годунова Бориса ко мне!

Любимец царевича предвидел, что уста Иоанна произнесут в порывах мрачного отчаяния, и только ожидал зова, готовый пролить бальзам утешения в душу сильно потрясённого государя. Пользуясь страхом, наведённым признаньем Субботы и словами Глаши, молодой царедворец сумел повернуть руль царской благосклонности в свою пользу — советом Малюте скрыться от гнева. Удаление этого корня зла дало возможность не тратя времени начать поправку содеянного вреда. В силу царского приказа, он не только спас Глашу, но и вырвал из рук палачей ещё другие жертвы их злобы и любостяжания. Опричники собраны и усажены в слободах, назначенных для постоя их. Оцепленья сняты. Ватажник с братьею сам попал в кандалы и на цепь. Поп Лука — тоже с ними вместе. Выводимые на правёж выпущены — и весть, что авось смилуется Создатель? — в этот ещё вечер облетела опустошённые слободы. Напуганные только боялись верить слуху о прекращении ужасов, хотя песни кромешников смолкли.

   — Что в несчастном городе? — спросил Грозный вошедшего Бориса.

   — Боятся верить покуда минованью ужасов.

   — О Господи! Что мне делать, преступнику?..

   — Во-первых, государь, благоизволишь ободрить заутра уцелевших... Разошлём, во-вторых, помянники по обителям о поминовении страдальцев и страдалиц от Малютиной злобы и коварства.

   — Моленья о душах их наша обязанность, но не сильны они смыть с души моей злодейства рабов моих...

   — Государь, мёртвые не встают; не успел я спасти Осётра — Василий Грязной, услыша твоё решение, уже покончил его.

   — Впиши его, несчастного и правдивого, первого в памянник... Встал за правое дело и — погиб!

   — На то была воля не твоя, государь, он поднял оружие на своих... По совести не могу обвинить его, но долг не даёт возможности и оправдать: поднявшие меч — мечом погибнут! Он, как донесли мне, жаждал смерти, считая себя виноватым раньше за злодейство над мужем поведавшей пред тобой лютость мучителей... Грязной на зло скор, как и все опричные...

   — Я бы мог простить ему ревность не по разуму... Но он не просил пощады... Да будет воля Божия! Не ворочу я к жизни его, а был честный слуга.

   — Зато грабителей, государь, и притеснителей, ради корысти пустившихся на доносы, не пощадит твоё правосудие.

   — Делай с ними, что знаешь, и с Малютой...

   — Ты не увидишь его более, государь... Разве донесу, когда сложит честно голову в бою...

   — О нём не поминай мне. Приготовь всё к выезду нашему, и... Собрать людей новгородских... Хочу уверить их в безопасности.

Наступило утро, в полном смысле великопостное, сырое, мозглое, туманное. Редкими кучками удалось расставить унылых, загнанных горожан, уцелевших от казней. Сами как живые тени — стояли эти остатки недавно ещё зажиточного населения. В толпе их стояла и Глаша с мужем, оправившимся от травли, посматривая на мост, откуда должен явиться Грозный. «Едет, едет!» — торопливо заговорили десятники стрелецкие, равняя ряды приведённых.

С приближением царского поезда оробевшие опустились инстинктивно на колени, сняв шапки.

Иоанн въехал в круг их и задрожавшим от волнения голосом заговорил:

— Ободритесь, пусть судит Бог виновника пролития крови! Зла отныне не будет никому ни единого. Узнал я поздно злодейство... Кладу на душу мою излишество наказанья, допущенное по моему неведению... Оставляю правителей справедливых, но, памятуя, что человеку сродно погрешать, я повелел о делах ваших доносить мне, прежде выполнения карательных приговоров...

Слова милости ещё звучали в ушах не могших прийти в себя граждан, а царь и царевич уже скрылись из виду.

   — А привезли диковинку аглицкие гости...

И Курлятев, довольно поглаживая бороду, наклонился к расписному футляру.

Бояре с любопытством встали из-за стола. Только курлятевский сосед, Лупатов, безразлично уставился в потолок.

Хозяин приложил к футляру ухо, зажмурился сладко.

   — Тик-так... тик-так.

Точно в полузабытьи мерно покачивал головой, в такт прищёлкивал пальцами.

Гости недоумённо притихли, подозрительно переглянулись. Лупатов лукаво подмигнул соседу, насмешливо повторил:

   — Тик-так... тик-так.

И тотчас же снова вперил безразличный взгляд в потолок.

Курлятев вспыхнул, схватил гостя за полукафтан, потянул к себе.

   — Ты не языком, а ухом слушай.

Лупатов ногтем почесал переносицу:

   — Окромя тебя, Артемьич, покеле никого не слышно.

Он налил ковш, залпом выпил.

   — И затейник же вы, Василий Артемьич.

Гости незаметно отступили к столу. Сумской поднял ковш.

   — Гоже ли нам шуткой потчеваться, не краше ли вином?

Потрепал хозяина по плечу, снисходительно усмехнулся.

Василий Артемьевич зло скривил губы. На толстом носу вздулась багровая жила.

   — Испокон веку род Курлятевых заместо вина шуткой гостей не потчевал.

Трясущимися руками поднял футляр, сверляще прошипел:

   — А что выменял у басурманов — на то глазейте сами.

Поставил часы на стол, открыл зеркальные дверцы футляра.

Бояре поражённо застыли, испуганно повернулись к иконам, точно по команде перекрестились. Сумской робко попятился к двери, через плечо соседа срывающимся голосом спросил:

   — А деревянный... в скуфейке... неужто... сам ходит?

Борода Курлятева в серебряной паутине надменно задралась выше боярских голов, заплывшие глаза торжествующе вспыхивали, смеялись.

   — Аль не видать от дверей?

Задетый за живое, Сумской решительно направился к часам.

   — Мы и пальцем дотронемся.

Лупатов испуганно ухватил его за руку.

   — Не поганься о выдумку бесовскую.

Лоб Василия Артемьевича собрался тёмными складками.

   — Сумскому можно. Ткни перстом, Ипатыч.

Зажал в кулак бороду, фыркнул:

   — Ежели худородных, — доподлинно, — не допускает к себе монашек.

Лупатов завозился на лавке, что-то заворчал. Дверца часов широко раскрывалась, и через неё то и дело проходил, смешно приседая на правую ногу, сгорбленный деревянный монашек. Тесно прижались друг к другу, зачарованно следили за чудом бояре. Каждые четверть часа, перед боем, механизм шипел по-гусиному, а фигурка уморительно клонила набок головку, отбивала литаврами время.

Гости понемногу привыкли к бою, уже смелей склонились над столиком, оживлённо переговаривались. Сумской завистливо поглядывал на хозяина.

   — А и уважил, князь.

Курлятев надменно глядел перед собой, едва сдерживал готовую по-детски вырваться радость. Неподдельный восторг гостей отдавался во всём существе бурным хмелем.

Ипатыч осторожно щёлкнул по литаврам, отдёрнул палец. Монашек заколебался.

   — Ишь ты, не любо.

И, разыгравшись, Сумской шлёпнул ладонью по фигурке.

Что-то заныло, затрещало, монашек дёрнулся на месте, неожиданно повалился на бок. Часы остановились.

Все встревоженно смолкли. Курлятев бросился к часам, пощупал лопнувшую и раздавшуюся пружину. На носу и одутловатых щеках крупными каплями выступил пот.

   — Угораздило же тебя.

Сумской виновато потупился, развёл руками.

   — Ежели бы ведал...

Василий Артемьевич поднял часы, встряхнул, приложился ухом. Бояре с надеждой вытянули шеи.

   — Стучит?

Свесил бессильно голову.

   — Видно, за подмогой к басурманам идти.

Один из гостей стукнул вдруг кулаком по столу.

   — Погоди, Артемьич, авось обойдёмся и без нехристей.

Курлятев насторожился, но тут же безнадёжно махнул рукой.

   — Не слыхивал я что-то про наших умельцев.

Боярин переглянулся с Ипатычем.

   — Не про всё, выходит, слышишь, князь. А до умельца рукой подать.

   — Ты сказывай, а не тяни.

И с заискивающей улыбкой:

   — Выручи, коли ведаешь. При нужде во как, Тимофеич, припомню.

Гость ткнул пальцем в Лупатова.

   — Ему челом бей. Может, не обессудит, приведёт своего Никишку.

Лупатов вызывающе уставился на хозяина, поднял ковш.

   — Испить бы.

Василий Артемьевич предупредительно налил вина в подставленный ковш.

   — А и впрямь, сосед, прислал бы ты холопа для службы ради.

Ничего не ответил. Злорадная усмешка шевельнула густые усы, скрылась в рыжей, выцветшей бородке.

   — Уважь. Аль не пригожусь?

Гость захватил нижней губой усы, раздумчиво пожевал их. Сумской незаметно подтолкнул его локтем.

   — Не кичись. Слыхал, не оставит Артемьич милостью своей.

Лупатов выпил залпом, развалился на лавке.

   — Уважить можно. Только у моего холопа и без меня работы вдоволь.

И решительно:

   — Не можно. Прощенья просим.

Выправил грудь, поглядел через боярские головы, с лица не сходила довольная усмешка.

Курлятев судорожно схватил футляр.

   — Не надо! Негоже Курлятевым челом бить страдникову сыну!

Размахнулся, хотел бросить часы об пол, дрогнула рука, медленно опустилась. Сутулясь, отвернулся к окну, притих.

Сумской наклонился к уху Лупатова.

   — Запамятовал, над кем тешиться надумал?

Положил руку к нему на плечо.

   — Коль сам идёт в тебе, — отчего не ублажить?

Упрямо отмахнулся, чуть слышно прошелестел тоненькими губами:

   — Сам давеча кичился: не допускает-де монашек к себе худородных.

Лицо перекосилось от ненависти, а в глазах не гасла, переливалась злобная торжествующая усмешка.

   — Пусть-ко ударит именитый князь пониже челом страдникову отродью.

Василий Артемьевич что-то мучительно соображал. Он услышал последние слова Лупатова. Резко повернулся к гостям, ударил в ладоши.

   — Да ну их к псам и басурманов и выдумки ихние антихристовы!

Раскатисто захохотал.

   — Потешимся-ко, бояре, гости дорогие, русскою потехой.

Сам наполнил до краёв ковши.

   — Пей, гости дорогие.

Кивнул.

На кухне засуетились дворовые. Нескончаемой вереницей потянулись в боярский терем людишки с дымящимися мисками, со жбанами.

Гости оживились. Только Лупатов хмуро тупился и не прикасался к еде.

Хозяин отведал щей, с отвращением сплюнул.

   — Кто стряпал?

Дворовой съёжился, ожидая удара.

   — Так-то потчуете бояр!

Сжав кулаки, возбуждённо вышел из терема, изо всех сил хлопнув дверью.

В сенях он сразу изменился. Гнев исчез с лица. Блудливыми мышатами выглянули из узких щёлок серые глаза. Пальцем поманил холопа.

   — Мирошку!

Холоп метнулся по лестнице вниз.

Боярин прислушался к шуму, долетавшему из терема, перекосил лицо.

   — Погоди ужо, пёс поганый! Попируешь!

Неслышно вошёл в сени Мирошка, поклонился в пояс.

Василий Артемьевич прищурился. Приказчик тряхнул русою копной волос, пальцем вытер губы, склонился низко.

   — Можешь единым духом?

   — Коль твоя воля, могу.

Курлятев наклонился к уху Мирошки, что-то быстро, захлёбываясь, зашептал.

Едва боярин кончил, приказчик подобострастно улыбнулся и тотчас же неслышно исчез.

Василий Артемьевич неторопливо пошёл к гостям.

   — Разладились смерды мои. Воли много. Плеть, видно, коротка.

Погрозился.

   — Ужо проведают, как потчевать бояр. — И приветливо добавил: — А ковши-то пусты. Аль недохват вина?

Налил всем, поклонился Лупатову.

   — Отведай, сосед.

Заставил выпить до дна.

В углу у двора Мирошка торопил ловчих; оглядел хозяйским глазом коней.

   — Будет чесаться. Садись. Готово.

Пересчитал людей, трижды перекрестился.

   — С Богом!

Один за другим, шагом выехали со двора. За пустырём поравнялись, построились. Приказчик махнул рукой. Пришпорили коней, помчались.

За лесом показалась убогая деревушка и на пригорке — лупатовская усадебка.

Никишка сидел в углу заброшенного, полуразрушенного амбара, на чурке, перед чучелом вороны. Было тихо. Сквозь щели балок лениво просачивался серый полусвет. Пахло мохом, грибною сыростью и прелой кожей.

Никишка что-то строго обдумывал. Взгляд его застыл на распростёртом вороньем крыле. Изредка он чертил в воздухе тонкими пальцами, и тогда быстро шевелились сухие губы, а лицо болезненно вытягивалось и стыло. Привычным движением руки он достал с самодельного станка бечёвку, перевязанную в равных промежутках узелками, и уголёк. Приложив бечеву к крылу, отсчитал пять узелков, измерил длину чучела, сложил бечеву вдвое. Снова быстро зашевелил губами, что-то высчитывая. Наконец раздумчиво поднялся, крестиками отметил на стене результаты вычислений, остановился перед рогожей, прибитой к поперечному бревну у потолка.

На рогоже был набросан углём остов большой странной птицы. Сосредоточенно оглядев набросок, перевёл взгляд на крестики, стукнул себя по лбу ладонью.

   — Ах, сусло те в щи! Хвост к чему я прикидывал?

Поплевал на руку, стёр со стены два креста, подчистил на рогоже брюшко птицы, удовлетворённо вздохнул.

   — Теперь-ка поглазеем.

Уверенно подошёл к качалке, подхватил со станка ворону.

   — Наперво, миляга, ты полетай. — И, подмигнув добродушно чучелу, приладил её к палке.

Откинув коротким броском упавшую на глаза льняную прядь волос, легко вскочил на качалку, вытянулся горизонтально, взлетел. Захватило дух. В первое мгновенье ему показалось, что он летит с головокружительною быстротою куда-то вниз, пальцы судорожно вцепились в верёвки. Он раскрыл глаза, разжал пальцы, нашёл центр тяжести тела, плавно заколыхался. На впалых щеках его играл румянец и ярко вспыхивали зрачки серых глаз. Никишка раскачивался всё сильнее, порывисто взмахивал руками, точно оторвавшись от земли, забирал далеко высоту.

   — Ужо поглазеем!

Легко спрыгнул с качалки, достал из-под станка модель. Бечёвкой измерил части, остро вскидывал глазами на рогожу, долго вертел в руках чучело.

   — Всё тело обмерить, а там серёдку сыскать. Чтобы можно человеку качаться и не падать.

Быстро зашагал по амбару, остановился подле чучела.

   — А заместо рук приладить крылья.

Уверенно разобрал модель птицы с человеческим туловищем и огромными крыльями, подрезал планки, пересчитал перья в хвосте.

Прежде чем собрать части, присел на чурку передохнуть. Тоненькими лучиками избороздился откинутый лоб, плотно сомкнулись губы. Пальцы безотчётно нащупывали светлый, едва пробивающийся пушок на подбородке. Взгляд мечтательно скользил по рогоже.

Чёрная птица странно колыхалась, как будто устало дышала, вдруг расправила крылья, отделилась от рогожи.

Никишка удивлённо вгляделся, по лицу скользила блаженная улыбка.

Птица росла, ширилась, заняла половину амбара. Отодвинулся к углу, прислонился истомно к стене. Медленно раздвигался бревенчатый потолок, над головой залегло палевое облако. Никишка спрятал в руки лицо. Облако темнело, расплывалось, взметнулось вдруг, — шумно затрепыхали по бокам его два огромных крыла. Холоп почувствовал, как неслышно отделяется от земли, летит навстречу облаку. И вот он уже встретился с ним, мягко потонул в нём. И исчезли земля, люди, звёзды. Осталась созданная им невиданная птица и он на ней.

В забытьи тряхнул головой, сделал в воздухе рукой так, как будто хотел кого-то обнять, неожиданно вздрогнул, — прислушался. Из-за амбара донёсся всплеск воды. Вскочил, подошёл к выходу, — в дверь просунулось девичье улыбающееся лицо.

   — Колдуешь?

Обнял девушку, прижал к себе.

   — Фима! И напугала ж, сусло в щи!

Закружился с девушкой по амбару. Она упёрлась в его грудь локтями. Волосы выбились из-под платочка, шёлковыми струйками легли на глаза.

   — Отстань!

Кружил, весело притоптывая лаптями, тянулся к ямочке на обветренной щеке.

   — Летать с тобою будем.

Снисходительно улыбнулась, точно увлёкшемуся игрою ребёнку, высвободилась из объятий.

   — И выдумщик же ты!

Звонко расхохотался, приподнял модель.

   — Глянь-ка.

Таинственно подмигнул.

   — Глянь.

Фима ничего не понимала, заглядывала в глаза Никишке, любовно следила, как переливается в них искристая глубина.

   — Ты петлю пощупай. Она всё едино, что тут вот, под крылом вороны.

Качала головой, поддакивала, мельком взглядывала на части модели.

   — А тут колёсико. Покрути его — и крылья захлопают, словно живые.

Вздохнула, приложила руки к груди.

   — Ты, Микиша, с лица спал. Уж не хвораешь ли?

И снова заглянула в его глаза.

   — Ништо, лицо. Ты на птицу глянь.

Высоко, по-мальчишески, подпрыгнул, захлопал в ладоши.

   — Я такое нынче понадумал...

Прижался щекою к её круглому плечу, почему-то чуть слышно шепнул:

   — Вся сила в том, чтобы середину найти.

Шутливо потрепала его за вихор, провела рукой у себя по лбу.

   — Чудной ты, право. Тут и искать-то нечего. В каждой вещи середина есть.

Она достала из-за пазухи лепёшку.

   — Отведай. Тёплая.

Холоп вспомнил, что с утра ничего не ел, сразу почувствовал острый голод, с жадностью зажевал ячменную лепёшку.

   — Так и быть. За хлеб, за соль твою распотешу. Прыгнул на качалку, установил равновесие, метнулся под крышу.

Фима испуганно подскочила к нему.

   — Не надо. Расшибёшься.

Взмахивал плавно руками, ярко горело лицо.

   — Увидишь, Фима, — полечу.

Девушка отскочила к двери, выглянула на улицу.

   — Никак, конные скачут!

Никишка прыгнул к выходу, испуганно всмотрелся вдаль.

   — Ах, сусло в щи! И впрямь.

Отряд курлятевских ловчих въехал в деревню.

И тотчас же тихую улочку разбудил испуганный крик. Из изб выволакивали на аркане людей.

Фима в ужасе закрыла руками лицо.

   — К нам в избу идут.

И бросилась домой.

Никишка погнался за ней, всадник пересёк ему путь.

   — Стой!

И круто повернул к нему лошадь.

Холоп размахнулся с плеча, ударил коня по темени. Всадник свистнул. На помощь примчался Мирошка.

   — Эвона! Кого искали — сам объявился.

И с нарочитой учтивостью:

   — Сам князь-боярин Василий Артемьич ко двору дожидается тебя, милостивца-умельца.

Взвизгнул аркан, петля перехватила горло Никишки.

Фима замерла на пороге своей избы. В углу с раскроенным черепом лежал отец. Брат Ивашка не хотел сдаваться. Он кусался, бил ловчих ногами, извивался по земле. Прибежал разъярённый Мирощка.

   — Жги избу.

Ивашку вытащили на двор. Фима вцепилась в брата, дико закричала. Приказчик схватил девушку за косы. Вдруг лицо его расплылось в похотливой улыбке.

   — Аль с братцем к боярину хочешь?

Мигнул. Ловчие с гиканьем и прибаутками навалились, связали Ивашку с сестрой, спиною к спине.

Из пылающей избы, залитый кровью, выполз старик. Фима рванулась.

   — Душегубы! Антихристы!

Старик услышал её голос, собрал последние силы, распластался перед Мирошкой.

   — Христа ради... отдай... девку отдай.

Мирошка расхохотался, приказал убрать связанных.

Старик холодеющими руками обвился вокруг его ног.

   — Как перед истинным... Христа ради... не губи девку... отдай.

Приказчик брезгливо отстранился, клочком сена стёр кровь с сапога.

   — Погань, своею пёсьею кровью всего измазал!

Пошёл торопливо к отряду.

Под конвоем ловчих из деревни Лупатовой угнали всех молодых крестьян.

Впереди отряда скакал Мирошка. К крупу его лошади привязали Ивашку и Фиму.

Вечером лупатовских крестьян согнали в людскую. Подьячий долго что-то писал, перешёптывался с Мирошкой, тыкал гусиным пером поочерёдно в угрюмо притихших холопов.

   — Имя!

Переписав всех, торжественно поднял руку, помахал пергаментом, гнусаво прочёл:

   — Се аз, Трифонов сын Ивашка, Данилов сын Феодор, Егорьев сын Фрол...

Зачастил быстро и неразборчиво, точно читал Псалтырь. Потом протянул нараспев:

   — Дали есьмы на себя сию запись...

Покрутил носом, строго уставился перед собой, снова трескуче рассыпался поток слов. И под конец густою октавою:

   — ...А и крепки мы за боярином, князем Василием Артемьевичем Курлятевым, по смерть свою...

Ивашка шагнул вперёд.

   — Дозволь молвить.

   — Угу.

Вызывающе взглянул Ивашка на подьячего, резко повернулся к Мирошке.

   — Нету на то нашей воли к боярину в кабалу идти!

Пленные глухо поддержали его.

Подьячий добродушно улыбнулся, поводил пером перед носом Ивашки, отеческим голосом объявил:

   — Отселе, разумейте, крепки вы за боярином, князем Курлятевым. А подписом сию грамоту скрепит Мирон, сын Евтихиев.

Приказчик согнулся над пергаментом, надул щёки, неверной рукой вывел большой, кривобокий крест, кивнул доезжачему в сторону Ивашки и двух парней:

   — Псари!

И, не обращая внимания на доносящиеся из сеней протестующие крики Ивашки, деловито приступил к распределению обязанностей между другими крестьянами.

Никишка стоял у двери, скрестив руки на груди, и покорно ждал своей участи. Приказчик подошёл к нему вплотную, двумя пальцами приподнял подбородок.

   — Аль по-ивашкиному норовишь зубы скалить?

Подмигнул подьячему, мазнул потной ладонью по вытянутому лицу.

   — Умелец!

И угрожающе:

   — Ежели к завтрему не наладишь диковинку, на псарню отправлю.

У ворот Александровской слободы сторож тщетно борется с дремотой. У его ног развалились, прикованные к воротам, два медведя. Один сладко позёвывает, изредка лениво отмахивается от кого-то невидимого лапой, и тогда глухо позвякивают цепи, а встревоженный сосед сердито ворочается, ворчит сквозь стиснутые зубы. И снова — чуткая предутренняя тишина. Только с вышки сторожевой звонницы назойливо раздаются неугомонные шаги усталого стрельца.

Изнурённая долгим, напряжённым днём, спит слобода.

Одетые в мутнеющий ночной покров, сиротливо жмутся друг к другу избы, испуганно сторонятся тяжело надвигающихся на них боярских хором. Дозорным глазом тянется к окну колеблющийся огонёк лампады, зажжённой женою Малюты перед образом Егория Храброго. Сам Скуратов раскинулся на широкой лавке. Одна нога свалилась на пол, другая — туго упёрлась в бревенчатый простенок. По скомкавшейся рыжей бороде суетливо бегает заблудившаяся мокрица. Рядом с Малютой, на самом краю лавки, приютилась его жена. Её глаза полураскрыты и едва заметно шевелятся губы. Кажется, будто не спит она, а устало о чём-то думает. В люльке, подвешенной к сводчатому потолку, уткнулся лицом в постель сынишка Малюты. Ему тяжело дышать. Он передёргивает тоненькими кривыми ножками, жалко корчится, фыркает.

Скуратов прислушался сквозь сон, приподнял голову. Насекомое скользнуло по губам, запуталось в усах. Брезгливо сплюнул, шлёпнул больно ладонью по рту, двумя пальцами схватил мокрицу, зажал в кулак.

   — Гад.

Заскрежетал зубами, подозрительно оглядел себя и лавку, щелчком сбросил с ладони раздавленную мокрицу.

Ребёнок заглушенно всхлипнул. Сразу мягко затеплились глаза. Протянул к люльке руки, мясистым комком собрались губы.

   — Юраша!

Испуганно вскочил.

   — Эй, ты!

Ткнул ногой жену.

   — Так-то за сыном ходишь?

Торопливо перевернул на спину ребёнка.

Женщина вытянула шею, с трудом раскрыла слипающиеся глаза. Малюта угрожающе повёл плечами.

   — Запухнешь ото сна!

Осторожно взял на руки сына, раскачивая, понёс по комнате, остановился перед лампадкой, слегка потрогал пальцем детский подбородок.

   — Ах, угомон тя забери!

Мальчик вцепился высохшей ручонкой в широкую лопату бороды, прозрачное личико старчески сморщилось в улыбке. Скуратов умильно облизнулся.

   — Марфа, а Марфа!

Стала за спиной у мужа, тупым, раздвоенным подбородком ткнулась в ладонь.

   — Наш-то, охальщик... погляди... сме-ётся!

И сочно чмокнул ребёнка в губы. Слюна размазалась по щёчке, густо усыпанной прыщами. Ребёнок сморщил носик, точно собирался чихнуть, сжал туго пальчики в кулак и тоненько завыл. Опричник недовольно цыкнул, сунул мальчика жене.

   — Не кормишь. Всё бы дрыхнуть!

Приник к оконной раме, вгляделся в небо. Уже спокойно обронил, ни к кому не обращаясь:

   — Должно, светает.

И, накинув на плечи подрясник, вышел.

Проверив наскоро сторожевые посты, Малюта уверенно направился в царские покои. У двери он встретился с постельничим. Поклонились друг другу иноческим поклоном, по чину, установленному Иоанном.

   — Чай, звонить пора.

Не дожидаясь ответа, повернулся к выходу.

Могуче ухнул бас. Пугливо отозвались малые колокола. Где-то далеко, за лесом, откликнулось разорванное эхо. Малюта обмотал вокруг руки верёвки, привязанные к языкам колоколов, отбивая такт ногою, чуть дёрнул язык баса. Бархатно заколебался в воздухе густой и сочный вздох. За ним, уже весело и переливчато, расхохотались осмелевшие альты и дисканты.

Царский пономарь увлёкся. Он весь дёргался, подпрыгивал, исступлённо мотал головой, по лицу и короткой шее струился пот.

Заслышав благовест, стрельцы, охранявшие заставы, повскакивали с земли, перекрестились. Один подмигнул в сторону звонницы.

   — Пономарь-то ловкач при князе-государе.

Другие промолчали. Подозрительно переглянулись, уселись у костра.

Далеко на повороте изрытой ухабами дороги показались тени. Стрельцы вгляделись.

   — Будто колымага.

   — А позади, сдаётся, кони.

Нехотя поднялись, подождали. Колымага подъехала к заставе. Кучер спрыгнул с упряжкой, скакавшие позади двое верховых на ходу остановились.

   — Кто скачет?

Полог колымаги заколыхался, высунулось помятое, заспанное лицо.

   — Лупатов я.

Стрельцы строго оглядели курлятевского соседа.

   — Аль нужда в слободе?

Приподнялся возбуждённо.

   — По нужде кровной и осмелел явиться перед царём.

Звериной ненавистью загорелся взгляд.

   — Еду бить челом на боярина-обидчика.

Стрельцы посовещались. Старший махнул рукой.

Кучер вскочил на лошадь. Лупатов нетерпеливо задёрнул полог.

Опричники в иноческих одеждах рядами построились в церкви.

Священник закрыл Царские врата. Молящиеся упали ниц, ткнулись лбами в холодные каменные плиты и сразу, как по команде, поднялись.

Скрипнула боковая дверь, ведущая в алтарь, на клирос вышел послушник. На женственном лице едва пробивался шелковистый пушок. Подрясник плотно облегал стройный и тонкий стан, выделяя округло бедра. Послушник стоял, грациозно облокотись о перила, и кокетливо рассматривал тонкие длинные пальцы холёных рук. Затем он лениво опустился на колени, перекрестился и тотчас же расслабленно поднялся. Взгляд его скользнул по церкви, с любопытством остановился на курлятевском соседе.

Лупатов смущённо потупился, ближе придвинулся к стоявшему подле опричнику.

   — Кто сей инок с ликом ангелоподобным?

Опричник глухо закашлял в кулак, едва слышно бросил:

   — Басманов Федька.

И под ухо:

   — Он уже... оповещён.

Лупатов робко и умоляюще взглянул на послушника. Басманов дружелюбно улыбнулся, поманил к себе.

   — Иди, — шепнул опричник. — Да иди же.

Бочком, задевая молящихся, притиснулся к клиросу, перед Царскими вратами бухнулся на пол. Федька стал на колени, чуть повернул в сторону распластавшегося круглое, улыбающееся лицо.

   — Ползи за мной.

На четвереньках, неуклюже перебирая коленями, пополз за послушником. В алтаре, в углу, он долго лежал, не смея шевельнуться. Федька толкнул его, Лупатов вздрогнул, ткнулся больно подбородком в коврик, мысленно перекрестился. Взгляд замер на согнутой спине.

Грозный молился.

Басманов пополз дальше. Лупатов неслышно двигался за ним. Увидев острый профиль лица Иоанна с выдавшимся вперёд клинышком бороды, он изо всех сил стукнулся об пол лбом.

Царь набожно поклонился иконе, поднял руку для креста, чуть повернул голову, бросил косой взгляд на Лупатова и снова уставился благоговейно в икону. Только чуть дёрнулись брови и шире раздулись ноздри.

Иоанн долго бил поклон за поклоном, закатывая глаза, сквозь тоскующие вздохи набожно ронял слова молитв. Наконец он поднял голову, властно взмахнул рукой. Басманов не спускал глаз с царя, напряжённо ждал привычного жеста. Ловким движением подхватил посох, стоявший у стены, вложил его в руку царя. Грозный, опираясь на плечи Федьки и Вяземского, кряхтя, уселся в кресло, широко раскинул ноги.

Лупатов на животе подался вперёд, обхватил царский сапог, приник к нему.

   — Встань. И воздай лобзание Отцу Бессмертному.

Впился взглядом в образ Саваофа, перекрестился.

Лупатов отполз к иконе, поцеловал край рамы, поспешно вернулся.

Царь покрутил двумя пальцами бороду, стараясь не выдать любопытства, откинулся на спинку кресла, равнодушно приказал:

   — Сказывай про боярина-князя.

Согнувшись до земли, на коленях, слёзно жаловался Лупатов. И под конец не выдержал, стукнул себя в грудь кулаком, почти выкрикнул то, чему научили его опричники:

   — А тебя, великий князь, хулит и поносит. Я-де сам, по роду древнему, не ниже Рюрикова отродья!

Иоанн привскочил, в судорожной гримасе перекосилось лицо, изо всех сил взмахнул посохом, глубоко вонзился острый наконечник в резную лапу, поддерживавшую алтарь.

   — Молчи!

Он трясся от душившего его гнева, на шее взбухли синие желваки.

   — Смерды! Псы! Молчи! Молчите!

Бессильно упал в кресло, сжал больно рукой виски.

   — Пить!

Священник бросился к чаше, наполнил её вином, поднёс царю.

Хлебнул, закашлялся.

   — Воды!

Залпом выпил огромный ковш, рукавом вытер губы, посохом дотронулся до растерявшегося Лупатова, расслабленно выдавил:

   — Так не ниже Рюри...

Не договорил, брызнул слюной, выкатившимися глазами огляделся вокруг.

   — Ке-ларь!

Вяземский уже стоял наготове с царской шубой в руках.

На паперти толпились бояре. В ограде церкви, точно каменные изваяния, застыли верховые.

   — Царь идёт. Царь!

Толпа упала на колени.

Иоанн шёл, тяжело опираясь на плечо Федьки, чётко выстукивал посохом о каменные плиты. На паперти окинул пытливо коленопреклонённых, взор остановился на одном из опричников.

   — Друцкой!

Опричник вскочил с колен, вытянулся перед царём.

Грозный прищурился.

   — Поскачешь к боярину-князю Курлятеву.

Перевёл дух, губы скривились в ядовитую усмешку.

   — Показал бы он нам милость, пожаловал бы к нам на двор.

Уставился хищно на опричника.

Друцкой понял, чего хочет царь, приложился к подставленной руке, исчез.

Малюта увидел Грозного со звонницы, рванул верёвки, оглушительный перезвон резнул воздух.

Иоанн, окружённый толпою опричников, направился к трапезной. У крыльца он остановился, поманил к себе Лупатова.

   — Нынче со мною потрапезуешь.

Лупатов ошалело уставился на царя. Вяземский пригнул его голову.

Грозный милостиво протянул свою руку для поцелуя. Боярин ткнулся в перстень губами.

Ивашка возбуждённо вышагивал по чулану.

   — Как знаете сами, а я надумал: нынче ночью с Фролом и Федькой в казаки уходим.

Никишка испытующе глядел на Фиму. Девушка молчала. Псарь презрительно сплюнул.

   — Аль слаже в боярских холопьях?

Пальцы Никишки сжались в кулак.

   — Ежели обо мне сказ, я не замешкаюсь.

Он хотел ещё что-то прибавить, — запнулся, отвёл в сторону взгляд. Фима решительно поднялась.

   — И весь тут сговор: куда ты с Никишкою, туда дорога и мне.

Ивашка приятельски хлопнул изо всех сил сестру по спине, по лицу пробежала лукаво-снисходительная улыбка.

   — Как в Чёрный Яр придём, так и скрутим вас.

Фима стыдливо закрыла лицо.

   — Венчать будет Федька, а я — вокруг сосны ботожком прогоню.

   — Вон оно где, соколики, сумерничают!

На пороге остановился Мирошка.

   — А мы-то по всем лугам обыскались.

И, кривляясь, он поклонился до земли.

   — К боярину на двор для беседы пожаловали бы.

Ивашка первый пришёл в себя, угрюмо шагнул к выходу.

   — Не тебя. Больно ты псиной отдаёшь для боярской беседы.

Оттолкнул псаря, приказал дворовым увести Никишку и Фиму.

На крыльце, развалившись в резном дубовом кресле, сидел Курлятев. Из-за его спины нетерпеливо всматривалась вдаль и суетливо топталась на месте боярыня. Недоумённо жались друг к другу согнанные на двор холопы.

Сияющий Мирошка подвёл к крыльцу Никишку и Фиму, бросил их боярину под ноги.

Василий Артемьевич хлопнул в ладоши. Дворовый бросился в сени, принёс разобранные крылья, с омерзением бросил их и перекрестился.

   — Приладь-ка к месту.

Никишка, ничего не понимая, собрал части, приподнял выжидающе голову.

Боярыня спряталась за сенных девушек, ожесточённо плевалась и торопливо шептала слова заговора против нечистой силы. Курлятев исподлобья взглянул на холопа.

   — Для какой нужды дьявола тешишь?

Никишка простодушно улыбнулся.

   — Летать хочу.

Боярин суеверно поднялся, закатил глаза.

   — Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы...

И наотмашь ударил холопа по лицу.

Мирошка подскочил сзади, скрутил Никишке руки, коленом упёрся в спину, чтобы боярину удобнее было бить по выпяченной груди.

   — Повтори ещё, смерд!

   — Не ведаю в том колдовства, что своим умишком прикин...

Новый удар по переносице не дал ему договорить.

Боярыня, превозмогая страх, подкралась к Фиме, поманила глазами девушек.

   — Рвите ногтями ей рыло.

И первая ожесточённо царапнула девушку по лицу.

Курлятев оттолкнул жену в сторону, что-то обдумав, торжественно, нараспев, приказал:

   — Для-ради Бога — бить их батогами до седьмого поту.

Не глядя, указал пальцем на дрожащую Фиму.

   — А блудницу после батогов в железа заковать и голодом морить, докель не издохнет.

Мирошка и ловчие набросились на приговорённых, сорвали с них одежду.

Прильнув к теремному оконцу, жадно следила боярышня за тем, как обнажённых холопов взвалили на плечи двум дворовым, связали канатами и били под счёт отца батогами.

Точно в столбняке застыл у тына Ивашка. Два псаря зорко следили за ним, боялись, что не стерпит он, бросится к своим на выручку и погибнет в неравной борьбе.

Стиснув конвульсивно зубы, Никишка молчал. Только при страшных, смертельных криках Фимы из груди его рвался надрывный хрип.

Василий Артемьевич прикрикивал на ловчих, в такт ударам хлопал в ладоши. По краям губ пенилась и сочилась слюна.

Неожиданно поднятый высоко батог застыл в руке приказчика. Боярин сердито прицыкнул, взгляд его невольно потянулся за взглядом Мирошки.

   — Опричина скачет, боярин!

Вздрогнул, сразу весь съёжился, робко притих.

Всадники мчались к усадьбе.

С визгом, топча друг друга, в страхе разбежались дворовые.

Друцкой подскакал к крыльцу. Не поздоровавшись, он надменно уставился на хозяина.

   — Пошто, боярин, людишек казнишь?

Вытянулся перед опричником, одёрнул кафтан.

   — С нечистым спознался. На крыльях летит.

   — А девка?

Зло сверкнули глаза.

   — Блудница девка.

Друцкой спрыгнул с коня, любопытно склонился над крыльями. Опричники столпились подле него.

   — Так сказываешь, на крыльях летит?

Утвердительно мотнул головой.

   — А ведомо ли тебе, боярин, что такие дела в приказ сдают?

И, меняя презрительный тон на властный, к дворовым:

   — Заковать их в железа.

Не спеша поднялся с частью опричников на крыльцо.

   — Принимай, князь, проезжих.

Василий Артемьевич почтительным жестом, стараясь сохранить в то же время достоинство, пригласил в дом незваных гостей.

Ещё не просыпался день, а на государевой льнотрепальне уже кипела работа. Неугомонным роем шмелей гудело фландрское маховое колесо. Остервенело и жадно чавкали трепальные станки. В колеблющемся тумане серой пыли, точно призраки, сновали рабочие. Девушки, обхватив тучные и тяжёлые связки кудели, непрерывной чередой мелькали у станков. Пот бороздил их лица затейливыми узорами грязи, липкими струйками стекал к стиснутым губам. Пыль ложилась на глаза, больно разъедала их, вызывала слёзы. Нельзя было остановиться, передохнуть. За каждым движением рабочих зорко следил глаз приказчика.

Две пары голых рук непрерывно вертели фландрское колесо.

Вдруг льнотрепальню прорезал крик. У колеса забилась девушка. Брызнула кровь. На мгновение все остановились. Рабочие побросали работу.

Приказчик рванул из колеса раздробленную кисть руки девушки.

   — Убрать!

И изо всех сил хлестнул в воздухе плетью.

Люди рассыпались по местам.

   — Эй, вы, у колеса!

Вертельщики беспомощно развели руками.

   — Так что поломка.

Старший притих, съёжился сразу, глупо поглядел на рабочих.

   — По-лом-ка?

Подошёл к колесу, пощупал бессмысленно.

   — Немедля прила...

Он не договорил. Его прервал появившийся на пороге стрелец. Приказчик бросился к двери.

   — Ца-ри-ца! Царица идёт!

По дороге вскачь неслись всадники. Впереди на низкорослом монгольском коне, высоко запрокинув голову, скакала Марья Темрюковна. За ней — наперсница Хаят и телохранители.

Царица резко остановила коня, бросила повод стремянному, слегка покачиваясь, вошла в льнотрепальню.

Рабочие распростёрлись на земле. Темрюковна строго поглядела вокруг, остановилась у маховика, нагайкой ткнула в спину рабочего.

   — Не гулять!

Чуть заколебался тёмный пушок на чувственной верхней губе, и вздрогнули широко раздутые ноздри.

   — Не гулять!

Капризно топнула ногой, затянутой в сафьяновый сапог.

Рабочий лежал не шевелясь, только плотней приник лбом к земле. К царице неслышно подполз приказчик, коснулся губами края расшитого золотыми узорами шёлкового платья.

   — Дозволь молвить.

Протянул молитвенно руки.

   — Поломка.

И съёжился, как от удара.

Жутко потемнели, двумя большими агатами сверкнули глаза царицы.

   — Не смели ломать! Работать!

Полуобернулась к опричнику, зло провела у себя по шее нагайкой.

Опричник приложил руку к груди, выхватил из ножен саблю. Приказчик вцепился в подол платья царицы.

   — Помилуй, не я!

Его поволокли из льнотрепальни.

Темрюковна повернулась к вертельщикам.

   — Один день даю на починку.

Рабочие неподвижно лежали у её ног.

Вытирая на ходу куделью окровавленную саблю, вернулся опричник.

   — Готово, царица.

Улыбнулась неожиданно мягко, быстрым, едва уловимым движением коснулась щекою его щеки, отодвинулась. Хаят потупилась, поправила чадру, пальцы сосредоточенно перебирали перекинутые через плечо монисты.

   — Едем, царица?

Опричник снова наклонился к уху, порывисто задышал.

   — Едем, Калач.

Ни на кого не глядя, вышла на двор, легко прыгнула на коня, пришпорила. Рядом с ней, не отставая, скакал Калач. Изредка Темрюковна нарочно осаживала коня, шаловливо вскрикивала, откидывалась в сторону опричника. Тогда сильная мужская рука стискивала больно её стан, а глаза уверенно искали её ответного взгляда.

У терема царица отпустила телохранителей, шепнула что-то по-черкесски наперснице. Хаят приложилась к руке, позвякивая монистами, скрылась в узеньких тёмных сенцах, открыла дверь, ведущую в трапезную и царскую опочивальню. В сенцы скользнул Калач, по винтовой лестнице пробрался в угловую комнату. Тотчас же вошла к нему царица. Она была уже в шальварах и в открытой, с глубоким вырезом на груди, парчовой рубашке.

В смежной комнате, у двери, застыла на дозоре Хаят.

В полдень Темрюковна снова прискакала на льнотрепальню. Она молча подошла к безрукому ливонцу, слегка поклонившемуся при её появлении.

   — Почему не начинаешь?

Упрямо мотнул головой, показал глазами на обрубки рук.

Царица отступила, хищно изогнулась, как будто приготовилась прыгнуть. Злая усмешка шевельнула пушок на верхней губе.

   — Голову отрублю!

Сжала ручку кинжала, заткнутого за пояс.

Ливонец безразлично поглядел перед собой, спокойно обронил:

   — Голову отрубить можешь, а колесо сделать не можешь.

Замахнулась нагайкой, остро вспыхнули агатовые глаза.

Калека покорно согнулся.

   — Твоя воля, царица.

Сдержалась, далеко в сторону откинула нагайку.

   — Почини. Дам, что сам попросишь.

   — Скажи царю, чтобы вернул мне руки.

Голос его прозвенел туго натянутой струной, в глазах блеснули слёзы.

   — В железа его!

Темрюковна, взбешённая, не дожидаясь, пока Иоанн примет её, ворвалась к нему в думу.

Бояре недовольно переглянулись, однако встали и поклонились ей в пояс.

Грозный испуганно уставился на жену.

   — Немец... поносит тебя... не починяет.

Ничего не понял, поджал сердито губы.

   — Колесо сломалось... немец колесо делал... чинить не хочет...

   — Ну?..

   — Имени твоего слушать не хочет. Руки просит свои у тебя.

Иоанн, прищурясь, поглядел на Малюту.

   — Покорми псов его головой.

Царица недовольно замахала руками.

   — Вели ему наперёд колесо починить.

Зажав бороду в кулак, царь облокотился раздумчиво на ручку кресла.

   — Ладно, — убеждённо произнёс он. — Ладно. Будет. Будет колесо.

Темрюковна вышла, сердито притоптывая каблучками.

Г розный вытер рукавом кафтана лицо, устало зевнул.

   — Читай, Мясной!

И добродушно уставился в Курлятева, застывшего среди терема.

Дьяк поднёс к близоруким глазам пергамент.

   — Царь и великий князь всея Руси суда слушал...

Василий Артемьевич заломил больно пальцы. Голова низко склонилась на грудь. На переносице смешно вздрагивало, темнело большое родимое пятнышко. Царь не спускал с боярина ласкового, доброго взгляда. Вяземский приподнял голову подсудимого.

   — Гляди в государевы очи!

   — ...и велели учинить постельничего, Бориса, сына Петрова, Лупатова, больше боярина — князя Василия, сына Артемьева, Курлятева...

Мясной окончил чтение, подал Иоанну пергамент.

Грозный не спеша прочёл грамоту про себя, обратился простодушно к боярам:

   — Гоже ли?

Поспешно поднялись, отвесили низкий поклон.

   — Гоже.

Царь положил руку на плечо Друцкому, поманил к себе глазами Курлятева.

   — Подойди, сделай милость.

Боярин упал на колени.

   — Про баб твоих я было упамятовал. — И ласкающим шёпотом, сквозь благодушный смешок продолжал: — Отдам я баб твоих в монастырь на постриг. А имение с животом отпишем, боярин-князь, в опричину.

Устало закрыл глаза, щёлкнул пальцами.

   — Келарь...

Вяземский оттолкнул ногой Василия Артемьевича.

   — Прикажи попытать маненько...

Выдержал долгую паузу, с наслаждением следил за вздрагивающей спиной Курлятева.

   — Прикажи попытать маленько... немца. — И неожиданно резко приказал: — К завтрему колесо в работу пустить!

Подсудимый облегчённо вздохнул, поднялся с колен, отошёл к двери.

Два стрельца предостерегающе вытянулись.

Вяземский расстроенно покачал головой.

   — Умельца надо. А с немцем не сладить. Давно сложить голову свою ищет.

Грозный откинулся на спинку кресла.

   — Уважить. Нынче, после опросу, зарыть живьём в землю!

Друцкой искоса поглядывал на Курлятева, что-то туго соображал. И уже когда выходили на двор, предложил:

   — Прикажи доставить лупатовского холопа. Он, сказывают, выдумщик.

Иоанн безразлично кивнул.

Иоанн стоял в трапезной перед аналоем и читал Псалтырь. Опричники, на коленях, молча уставились в царёву спину. На спине, у плеча, три мухи жадно высасывали пятнышко от воска. В сторонке, друг подле друга, притихли Василий Артемьевич и Лупатов. Изредка кое-кто заглушение зевал, и тогда Грозный медленно поворачивал голову, закрывал один глаз, другим шершаво водил по полу. Опричники торопливо били земной поклон, усердно крестились. Царь сокрушённо вздыхал, набожно простирал перед образом руки, при каждом слове порывисто дёргался клинышек бороды. Встревоженные мухи разлетались в разные стороны, но сейчас же снова присасывались к восковому пятнышку на царском подряснике.

— Окропиши мя иссопом и очищуся, омыеши мя и паче снега убелюся.

Каждый раз, когда Курлятев крестился, его рука, будто невзначай, задевала плечо соседа. Лупатов перегибался, с торжествующей усмешкой заглядывал в лицо боярина, высовывал язык и покручивал носом. Василий Артемьевич огромным усилием воли сдерживался, чтобы не вцепиться в бороду врагу, кривил брезгливо губы и незаметно для других отплёвывался.

Царь шумно захлопнул Псалтырь, поцеловал переплёт, облокотившись на Басманова и Малюту, направился к отдельному столу.

Послушники принесли рыбу и дымящиеся мясные щи.

Иоанн благословил трапезу, оглядел свиту. Взгляд его остановился на Лупатове. По лицу порхнула шаловливая усмешка.

   — Садись, постельничий, насупротив Вяземского-князя.

Откинул голову, свернул трубочкой губы.

   — И тебе, боярин-князь, по роду место...

Показал костлявым указательным пальцем на пустое место ниже Лупатова.

Курлятев не шевелился.

   — Посадить боярина-князя!

Опричники бросились на Василия Артемьевича, подняли, с размаху опустили на лавку. Он упрямо рванулся, сполз под стол.

Царь отрезал огромный кусок рыбы, сунул в рот, потёр довольно руки.

Друцкой склонился к Вяземскому.

   — А и быть ужо потехе.

Малюта оскалил зубы, перевёл испытующий взгляд на Иоанна, уловил его желание. Обронив ложку, он наклонился под стол, изо всех сил упёрся кулаком в затылок боярина.

   — Показал бы ты милость, сел с нами.

Ухватил за ворот, вытащил из-под стола. Курлятев упёрся. Лицо его залилось кровью и выкатились глаза.

   — Не кичись, отведай царёвых щей.

Насильно усадил, обнял за талию. Курлятев рванулся, плечом оттолкнулся от Лупатова, задыхаясь, истерически крикнул в лицо Скуратову:

   — Не сяду с ним! Ниже страдникова сына не сяду!

Малюта взглянул на лукаво ухмыляющегося царя, дёрнул за бороду боярина. Два опричника приподняли его за уши.

Оглушительным взрывом прокатился по трапезной хохот.

Лупатов забылся, подпрыгивая мячом, отчаянно стучал ногами, закатывался в безудержном смехе.

Василий Артемьевич пригнул по-бычьи голову и грузно задышал.

   — Бо-я-рин-кня-зь!

Тот повернулся на оклик, встретился с взглядом царя, сразу обессилел.

Острые глаза пронизывали, издевались, лишали воли. Тоскливо упало сжавшееся комочком сердце.

   — Ан сядешь, боярин!

И, словно позабыв о Курлятеве, придвинул к себе миску со щами, хлебнул.

   — А мне! Васильиц!

Из-за двери выскочил карлик, тряхнул колпаком. Тоненьким переливчатым смешком залились бубенцы.

Уродец прыгнул на лавку к Василию Артемьевичу, сунул руку в миску, вскрикнул от боли, размазал пальцами по губам боярина.

   — Злой. А есцё князь-боярин. Раскалил, стоб не мозно мне похлебать...

Кувыркнулся с лавки, стал на корточках перед царём так, как служат собаки.

Иоанн подбросил кость. Шут подхватил её на лету ртом, с рычанием развалился на полу.

Василий Артемьевич, обжигаясь, ел. Малюта, с шуточными поклонами, беспрерывно подливал щей в его миску.

Карлик шушукался с Вяземским, вышел из трапезной и вскоре вернулся с ковшом.

   — Испей, князь-боярин. Водица пригозая. Зёлтая-зёлтая, как зубы у дьяка Лясного. — И ткнулся под руку царю.

Иоанн взял ковш, сунул его в губы уродцу.

   — А коль пригожая — сам и испей.

Брезгливо отдёрнул голову, умильно поглядел на царя.

   — Пей... или...

Кривляясь и фыркая, шут выпил залпом.

Грозный с отвращением сплюнул, схватил со стола миску со щами, вылил на голову карлику.

   — Гад. Не поперхнётся!

Обваренный заорал благим матом, забился под стол.

Иоанн спокойно взял кость из миски, аппетитно глодал её; кусочки капусты, мясной мозг, мутная жижа щей размазались по бороде, усам и лицу. Он, жадно и громко высасывая, глодал кость.

Послушники налили в ковши вина.

Лупатов быстро захмелел, полез с поцелуями к Друцкому. Василий Артемьевич мрачно уставился в миску. Его обрюзглое лицо изрылось серыми лучиками, сжатые страдальчески губы вздрагивали и слюнявились.

Царь допил свой ковш, подмигнул Басманову на колпак, свалившийся с головы шута.

Федька фыркнул в кулак, встал из-за стола, грациозно поднял с пола колпак.

Грозный подал рукой знак. Малюта изо всех сил застучал по столу. Мгновенно все стихли.

Басманов встал перед Василием Артемьевичем, жеманно поклонился.

   — Царь и великий князь жалует тебя своим шутом.

И, приплясывая, нахлобучил на голову боярина шутовской колпак.

Курлятев съёжился под едким смешком царя, не смел шевельнуться.

   — Эй, скоморохи!

Терем заполнился пронзительным визгом, звоном бубенцов, мяуканьем и собачьим лаем. Опричники захлопали в ладоши.

Незаметно для себя Иоанн в такт хлопкам задёргал плечами. Лицо его расплылось в хмельной удалой улыбке. Малюта закатил глаза так, что видны были одни белки, стал против царя с волынкою.

Никишку и Фиму заперли в амбаре при льнотрепальне. Они лежали друг против друга, в цепях, приделанных к стенам.

Всю ночь провёл Никишка в бреду. Фима пыталась дотянуться до больного, железный ошейник резал горло, и не пускала короткая цепь.

Изредка, сквозь тяжёлые стоны, холоп вскидывал головой, щупал мрак широко раскрытыми, невидящими глазами, испуганно хрипел:

   — А крылья пошто? Их на дыбу пошто?

Порывисто вскакивал, тяжело звякали звенья цепи, туже стягивался ошейник.

Фима в страхе крестилась, стараясь казаться спокойной, срывающимся голосом просила:

   — Примолкни, Никишка... никого-то тут нету... чудится, Никишка, тебе.

Тот стихал, вытягивался на соломе, лицом вниз, руки торопливо прятал на грудь, боялся, что сейчас привяжут к ним верёвки от дыбы.

Под утро он пришёл в себя.

   — Химушка...

Радостно улыбнулась девушка, протянула руки вперёд.

   — Никиша...

Он облегчённо вздохнул.

   — Ан и пытке конец.

И горячо, точно хотел себя убедить:

   — Пошто им ещё мучить меня? Ей-ей, конец.

Зло ухватился за ошейник.

   — Ежели б, сусло в щи, обруч сбить можно.

Неслышно открылась дверь. Ослепил резкий свет. Вяземский подошёл к Никишке.

   — Жив, умелец!

Повернулся к Фиме.

   — А девка-то удалая. Аль минула дыбу? — И строго продолжал:— Минула, сказывай?

Неопределённо покачала Фима головой.

Келарь ухмыльнулся.

   — Оно и видно, ещё не висела... погоди, доберёшься. — Затем обратился к Никишке: — Жив, выходит?

Тот приподнялся с земли.

   — С чего бы и живу не быть? — Показал рукой на ошейник. — Обруч токмо одолел нас совсем.

Келарь приказал стрельцам расковать заключённых.

Освобождённые от цепей Никишка и Фима вышли под конвоем на двор. Они еле передвигались. Конвойные подталкивали их.

На льнотрепальне Вяземский постучал пальцем по фландрскому колесу.

   — Можешь наладить?

Холоп пощупал рычаг, приподнял крышку, скрывавшую механизм, восторженно застыл.

   — Ну и диво, сусло те в щи!

Келарь нетерпеливо постёгивал в воздухе плетью.

   — Можешь?

   — Дай срок.

Благоговейно дотронулся до пружины, затуманившимися глазами оглядел рычаг и колесо.

Фима скрылась в толпе работниц, со страхом ждала результата осмотра.

Вертельщики сдержанно перешёптывались, с сожалением поглядывали на Никишку. Два стрельца ждали приказа Вяземского увести заключённого.

Холоп обошёл вокруг станка, ещё раз склонился над механизмом, уверенно нажал рычажок.

   — Прикажи колесо вертеть.

Келарь присвистнул.

   — Не вертится оно. Скоморох ты, я вижу.

Никишка раздражённо мотнул головой, ткнул в плечо приказчика, повелительно крикнул:

   — Верти.

Он одной рукой поддерживал расшатавшуюся ось, другой — настойчиво тянул к себе рычаг, зорко следил за тем, как вздрагивали и отскакивали от резьбы маленького колёсика заострённые книзу колышки и бессильно вытягивалась пружина.

Наконец выпрямился, задорно уставился на келаря.

   — Ан могу.

Поискал в толпе Фиму, позвал.

Опричник сердито помахал плетью перед лицом.

   — И без девки управишься!

Холоп решительно отошёл от колеса. В воображении мелькнули амбар, ошейник, тяжёлая цепь, приделанная к стене, липкий мрак подземелья.

   — Один не слажу с басурмановым колесом.

Келарь скривил насмешливо губы.

   — Али вольготней с девкой под секиру идти? — И, подумав, продолжал:— Однако уважу. Пускай по-твоему.

Остро взглянул, погрозил пальцем.

   — Ну, а ежели колесо не пойдёт, самого колесовать буду... Слышал?

И вышел, сопровождаемый стрельцами.

Никишка, посвистывая, принялся за разборку механизма.

Изо дня в день по низкому небу громоздились свинцовые облака. Земля сморщилась, покрылась заплатами, и зябко вздрагивал, роняя последние листья, умирающий лес.

В конце октября с Новогородской стороны неожиданно налетел ураган, в одну ночь застеклил землю, а в берега реки вделал хрустальную раму. Вода пенилась, собиралась мутными волнами, ожесточённо рвалась из-под чешуйчатой пелены, неизбежно стлавшейся по её многогорбой спине.

К рассвету набухшие облака залегли низко над лесом, придавили студень тумана, надвинулись грузно на крыши изб.

Ветер притаился, приник к земле, пополз по-змеиному. Вдруг он тряхнул космами, могуче свистнул, ринулся ввысь. От его ледяного дыхания студень съёжился, избороздился глубокими морщинами.

Ураган свирепел, с визгом и улюлюканьем рвал на тысячи клочьев взбухшее небо.

Кружась, обгоняя друг друга, клочья носились в воздухе встревоженными роями невиданных белых пчёл.

Когда неживое, увядшее солнце подслеповато глянуло вниз, земля обрядилась уже в чисто вышитый саван.

Никишка проснулся на рассвете, ёжась от холода, вышел из шалаша.

   — Ишь, сусло те в щи, разукрасил, затейник!

Подмигнул добродушно в пространство, с наслаждением подставил ветру и снегу лицо.

По двору пробежала Хаят, приветливо кивнула ему. Он остановил её жестом.

   — Не выйдет у меня с крыльями для царицы. — И, уловив сердитое движение женщины, продолжал:— В избу бы меня. Ишь, зима подошла.

Протянул руки, расставил покрасневшие от холода пальцы.

   — Не гнутся. Челом бьют на мороз.

Улыбаясь, затоптался на месте, довольно оглядел завьюженный двор.

И Никишку перевели в тёплую избу.

Работа продвигалась быстро. Восстановив погибшие чертежи, он заканчивал уже черновую модель крыльев. Вместо чучела вороны на подставке, приделанной к стене, стояла летучая мышь, а на верстаке были разложены крылья различных птиц.

Никишка строил две пары крыльев: для себя и царицы. Так приказала Марья Темрюковна.

По вечерам, задворками, в мастерскую приходила Фима. Холоп бросал тогда работу. Усевшись на стружки в углу мастерской, они оживлённо высчитывали, когда настанет день полёта и можно будет получить право жениться.

Перед расставанием каждый раз Никишка торжественно показывал ей модель:

   — Похожа на ту, что допрежь была у меня?

Девушка любовно заглядывала в лицо.

Он многозначительно улыбался.

   — Похожа, да не нутром. — И, незаметно для себя увлекаясь, продолжал:— На крыльях этих не токмо с крыши на землю летать, а с крыши на крышу.

Остро взглядывал перед собою, в глазах горела непоколебимая вера.

   — Дай только срок. Такие крылья налажу — за Чёрный Яр полетим.

Долго потом, когда ночь окутывала землю, а Фима давно спала в людской, — он в рваном полушубке, перекинутом через плечо, стоял на дворе, неотрывно вглядываясь в морозную мглу, в сторону Чёрного Яра.

Ветер трепал русый пушок бороды, играл льняною копною волос, остро отточенными когтями жгуче поскрёбывал спину, а пальцы на ногах пружинили, сладко ныли, немели. Но Никишка не чувствовал холода. Так уютно было мечтать о грядущем освобождении, о неведомых краях, где, как ему говорили прохожие люди давно ещё, в детстве, нет дыбы и каждый живёт кто как хочет.

В праздники Никишке разрешили свободно гулять по слободе. Его не выпускали только за ворота. Свободное время он проводил с Фимой на дворе льнотрепальни, среди рабочих. Любимейшим его развлечением были качели, построенные им. На этих качелях можно было сидеть в кольце, прикреплённом к доске, и, нажимая педаль, вертеться с головокружительной быстротой вокруг вращающейся оси.

Никто не решался качаться на качелях Никишки. Только Фима, чуть бледная от волнения, неизменно сидела на противоположном конце доски, втиснутая в кольцо.

В воскресенье, перед Филипповкой, Никишку позвал к себе приказчик из льнотрепальни.

   — Качели твои больно по мысли мне. — И строго добавил:— Можешь ты без опаски для живота людишек из моей деревни в Крещеньев день ублажить?

Никишка мотнул головой.

   — Ужо ублажу.

   — Приедут с обозом кудели, ты наперво сам повертись, чтобы привадить их, людишек-то наших.

   — Сделаем, сусло им в щи.

И пошёл к группе рабочих.

В первый раз за всё время знакомства его встретили недружелюбно.

   — С приказчиком снюхался. Видно, и сам плетью хочет пообзавестись.

Никишка возмущённо набросился на рабочих.

   — Аль схож я с приказчиком?!

Смолк на мгновение, но тут же ударил себя в грудь кулаком.

   — Не приневолишь меня с плетью стоять. Не из таковских.

Его окружили дружной толпой.

   — Нешто мы для обиды. Мы так, для потехи.

На рассвете перед воротами Александровской слободы выстроились долгою чередою сани, нагруженные льном-сырцом.

От скрипа полозьев и сдержанных голосов проснулись медведи. Звякнули цепи. Сердитые зевки перешли в грозный рёв. Сторож замахнулся дубинкой — звери поднялись на задние лапы, притихли, послушно попятились в железную клетку.

Стрельцы открыли ворота. Вышел приказчик, опросил головного возчика, подал рукою знак.

Сани медленно въехали в слободу. Нахлобучив на глаза бараньи шапки, крестьяне нетерпеливо подгоняли едва двигающихся от усталости лошадей. Только крайний возчик не торопился. Он любопытно рассматривал стражу, поравнявшись с воротами, задержался, ткнул кнутовищем в клетку.

   — Рычишь, нечистая сила.

Стрелец ударил его по затылку.

   — Помешкай, пока голова на плечах.

Возчик вскрикнул, завертелся на одной ноге, лицо расплылось в бессмысленной улыбочке.

Один из крестьян обернулся к стрельцу:

   — Не тронь ты его. Он у нас, выходит, юродивый.

И потянул парня за собой.

На льнотрепальне уже кипела работа. Невыспавшиеся приказчики сердито подгоняли рабочих, тыкали в спину девушек кулаками, ругались. Осевшая было за ночь пыль тяжело поднималась с земли и стен густыми едкими гнёздами. Сквозь расщелины брёвен с воем врывался промёрзлый ветер, тысячью раскалённых иголок тыкался в пальцы на руках и ногах.

Фима, не разгибаясь, работала за станком. Из-под платочка выбилась слипшаяся прядь волос, больно щекотала глаза. Она вскидывала головой, дула на волосы, не смела поправить их руками: приказчик следил за каждым движением, бил плетью по лицу, как только на мгновение отрывались от работы.

Возчики въехали во двор, сгрузили поклажу. Юродивый, свалив последнюю связку, крадучись подошёл к двери льнотрепальни и шмыгнул мимо сторожа.

С широко раскрытым ртом и блаженной улыбкой он притаился за балкой и разглядывал проходивших. Вдруг парень вздрогнул, отступил к стене. Его заметил приказчик.

   — Эй, ты! Откель тебя принесло?

Ударил плетью по ногам.

   — Не бей... Милок, не бей!

Присел на корточки, визгливо заплакал, как плачут дети.

Фима приподняла голову.

   — Царица Небесная!

Ухватилась за станок, чтобы не упасть, протёрла глаза.

   — Ивашка!

   — Эй, ты, проваливай!

Ивашка уже глупо ухмылялся, что-то быстро и невнятно шептал.

Приказчик снова взмахнул плетью. Ивашка пригнулся, подобрал полы тулупа, бросился с причитаниями к выходу. У самой двери он столкнулся с Вяземским.

Келарь ударил его ногой под живот, остановился неподвижно. Из-за спины показалась голова стрельца.

   — Царь идёт!

Ивашка забился за кипу натрёпанного льна.

Окружённый опричиной, в собольей шубе и остроконечной шапке, в льнотрепальню вошёл Иоанн. Сделав шаг, он дружелюбно повернул голову к стоявшим между Малютой и толмачом двум англичанам.

   — Показали бы честь, пожаловали бы наперво к колесу.

Толмач перевёл приглашение. Гости не спеша пошли за царём.

Грозный улыбался, с видом знатока выдёргивал лён из кип, показывал англичанам.

На земле, распластавшись, лежали рабочие и приказчики.

Ивашка на животе подполз к сестре, коснулся её руки.

   — Фима!

Чуть приподняла голову, хотела что-то сказать, не могла.

Он торопливо, сквозь стиснутые зубы, шепнул:

   — После Крещеньева дня... увезу тебя и Никишку... с обозом я.

И шмыгнул в сторону, улёгся поближе к двери.

Англичане спрашивали образцы, обменивались короткими замечаниями. Иоанн не спускал с них глаз, по движению губ пытался уловить смысл непонятных слов.

Наконец толмач перевёл:

   — Сказывают, лён не худ.

Грозный сокрушённо вздохнул, любовно погладил волокна, встряхнул ими.

   — Не худ! Есть ли пригожей где?

Толмач робко прибавил:

   — Не худ, да дорог.

Царь всплеснул руками.

   — Дорог. Да не токмо что...

С сожалением взглянул на купцов, схватил, как будто наугад, прядь из приготовленной ещё с утра приказчиками кипы, помахал ею в воздухе, зажмурился от восхищения.

   — Товарец-то почище новгородского будет. А ежели не так — задаром отдам...

Англичане переглянулись.

   — Ладно. Всё забираем.

Вечером, после молитвы, царь долго и сосредоточенно перебирал за столом сливяные косточки. По мере счета лицо его оживлялось, губы складывались в жадную улыбку. В противоположном углу считал по косточкам Вяземский.

Окончив, Иоанн натруженно потянулся, скосил глаз в сторону келаря.

   — Готово?

   — Готово, царь.

Низко согнувшись над столом, стоял наготове дьяк.

   — Пиши: продано англицким торговым гостям льну очищенного...

Дьяк усердно заскрипел пером по пергаменту.

Грозный постучал рукой по столу, причмокнул.

   — Ты как, келарь, полагаешь? Товарец — почище новогородского будет?

   — Да и неплох лён-то, царь.

Переглянулись, лукаво прищурились.

Темрюковна сама наблюдала за работой над крыльями и каждый день до обеда проводила в мастерской. Никишка смущался, работа не спорилась. Царице нравилось его раскрасневшееся лицо, наивный взгляд больших глаз, робкий, подкупающий голос. И чтобы больше смутить его, она становилась перед ним, делая вид, что недовольна, подгоняла сурово или ехидно подшучивала. Подле двери, на морозе, не смея отойти от поста, зябко куталась в бурку Хаят. По двору мерно вышагивали телохранители. Только Калач изредка подбегал к мастерской, забыв осторожность, прикладывал ухо к стене, ревниво прислушивался. Опричники ядовито хихикали, подходили ближе, будто невзначай, изо всех сил наваливались на Калача.

   — Эко, ветер могутный! Так и сшибает!

Опричник отрывался от стены, угрожающе сжимал кулак, ожесточённо плевался в сторону уже спокойно вышагивавших товарищей.

Перед уходом Темрюковна заставляла Никишку целовать подол её шубы. Когда он склонялся, тесно прижималась коленом к его щеке, неожиданно цеплялась в его волосы, больно трепала их. Холоп испуганно вскакивал, робко заглядывал в разгорячённое, залитое густым румянцем лицо и не мог понять, почему рассердилась Темрюковна.

К Рождеству крылья для царицы были готовы.

Ночью, когда слобода уснула, Никишка взобрался на поленницу, втиснулся в хомут и уставился в окно опочивальни Темрюковны. По первому взмаху платочка он подпрыгнул, мерно взмахнул крыльями, повис на мгновение в воздухе и мягко опустился на снег.

Хаят испуганно отскочила от окна. Лицо царицы загорелось диким восторгом.

   — Хочу тоже летать! Завтра скажу царю.

И закружилась по опочивальне.

Никишка снял с себя крылья, вызывающе и задорно поглядел в окно. Хаят подала ему рукой знак и исчезла. Не понял, торопливо направился в мастерскую. Черкешенка настигла его у входа.

   — Милость тебе. Царица волит взять тебя к себе для потехи.

Изумлённо отступил, нахмурился.

   — В скоморохи, выходит?

Таинственно улыбнулась наперсница, прищёлкнула языком.

   — Выдумщик, а догадаться не можешь.

Хлопнула дружески по плечу, двусмысленно подмигнула и, приложив палец ко рту, убежала.

Никишка раздумчиво вошёл в мастерскую, сложив разобранные крылья в рогожный куль, развёл огонь в камельке и улёгся в углу на стружках. Он не слышал, как вошла Фима.

   — Никиш!

Чуть приподнялся на локте, печально улыбнулся. Девушка встревоженно склонилась над ним.

   — Аль занеможилось?

Мотнул головой, не мог сдержать вздоха.

   — К царице приставили. Заместо скомороха.

Привлёк к себе Фиму.

   — А не быть тому! Краше на плаху лечь!

Фима высвободилась из объятий, на носках подошла к двери, выглянула на двор.

   — Кого глядишь?

Порывисто повернулась, поманила за собой в угол.

   — Гость к нам приехал. — И едва слышно произнесла: — Иваша с обозом пришёл.

Никиша недоверчиво взглянул на девушку.

   — Ах, сусло те в щи!

   — Ей-пра, пришёл.

Вскочил Никишка, забегал возбуждённо по мастерской, потом неожиданно расхохотался:

   — Куда ведь пробрался!

Зажала ему рукой рот Фима.

   — Прознают — всем нам погибель.

   — Сказывай.

Никиша жадно прислушивался к торопливому шёпоту, переспрашивал, время от времени весело вскрикивал:

   — Ах, сусло те в щи, куда пробрался! — И затыкал себе рот кулаком.

Всю ночь Никишка не спал. С лихорадочной торопливостью доделывал он вторую пару крыльев.

Уже было совсем светло, когда в мастерскую пришёл Калач.

   — Всё над птицей хлопочешь?

Презрительно огляделся, присел на станок, ногой наступил на недостроганное ребро.

Никишка сложил умоляюще руки. Опричник сплюнул.

   — Чай, не на тебя наступил.

И, далеко отшвырнув ребро, двумя пальцами ущемил подбородок Никишки.

   — Так для потехи к царице идёшь?

В груди поднимался гнев. Едва сдерживаясь, чтоб не избить холопа, выдавил на лице тень улыбки.

   — Не делай ей крыльев! Честью прошу.

Никишка молчал. Калач спрыгнул со станка, сделал шаг к двери, решительно повернулся.

   — Учен ли языком не ворочать? — И с угрозой добавил: — На погибель крылья готовишь. Сама сказывала, как полетишь при народе, голову прикажет срубить.

Уловив недоверие в глазах умельца, покачал головой.

   — По мне — лети не лети. Токмо на погибель себе полетишь. Давеча перед Малютою похвалялась. А ударишь челом, покаешься ежели, отпустят тебя с Фимкой, куда сам пожелаешь.

Никишка не сводил глаз с опричника, не знал, как истолковать его слова.

Калач с любопытством склонился над моделью.

   — А и умелец же ты!

Лицо его покрылось тёмными пятнами. Тупым, жёстким взглядом он уставился неожиданно на хворост, сложенный у камелька.

   — Так жалует тебя, выходит, царица?

Злая усмешка искривила губы.

   — Мы ведь невольные. Сам, поди, ведаешь.

   — Помолчи. Больно речист стал, как с царицей спознался!

Стукнул кулаком по чучелу, выбежал из мастерской.

Никишка запер дверь на засов, сонно потянулся.

   — А будь что будет. Авось обойдётся.

И уселся перед камельком, не глядя, захватил в руку хворост.

   — Эк, не убережёшь его, идола!

Зло прицыкнул, нащупав в хворосте перстень царицы.

   — И на кой ляд он мне сдался!

Замотал в тряпку, сунул за пазуху.

Мысль так потешить гостей, чтобы вся Неметчина ахнула, не оставляла Иоанна. Он хмурился, раздражался по каждому пустяку и с утра до ночи проводил в домовой церкви. Двор притих. Опричники бродили по слободе, точно пришибленные. Малюта, чтобы рассеяться, уходил с рассветом в приказ, сам пытал заключённых или взбирался на звонницу и там мучительно придумывал потеху, которую одобрил бы царь.

Был канун Рождества. Скуратов, хмурый, осунувшийся, возвращался после всенощного бдения домой. Замерзшие сторожа, заслышав его шаги, через силу старались сбросить с себя предательскую дремоту и били ожесточённо в колотушки. Малюта исподлобья взглядывал на запушённые инеем лица и обледенелые бороды, невольно зябко поёживался, глубже засовывал в рукава руки, ускорял шаг.

Вдруг он остановился, приложил к уху ладонь.

Откуда-то издалека отчётливо доносился стук секиры. Резким движением опричник сорвал с себя кунью шапку, бросил в снег, замахал кулаком перед лицом вытянувшегося неподвижно сторожа.

   — Нехристи!

Наотмашь ударил сторожа по лицу.

   — Под Рождество в царёвой слободе работают!

Он уже не помнил себя. Дикая злоба мутила рассудок. Невидящие глаза налились кровью.

Сторож лежал на снегу. Скуратов исступлённо топтал его.

   — Кто работает?! Кто в царёвой слободе работает?!

Стуки секиры не прекращались.

Ещё раз ударил сапогом по лицу, подобрал на ходу шапку и побежал на стук.

Неподалёку от мастерской Никишки остановился, прислушался. По лицу пробежала жуткая усмешка.

   — Да, никак, холоп лупатовский с дьяволом тешится?!

Им как-то сразу овладело шаловливое настроение. Сбив набекрень шапку, он широко растопырил руки, как будто ловил кого-то, на носках подошёл к избе, приоткрыл дверь.

   — С сочевником, православный!

Никишка от неожиданности обронил секиру, в страхе попятился за станок. Гость поклонился в пояс, в глазах переливались весёлые огоньки.

   — С сочевником, мил человек!

На шее взбухали багровые жилы. Незаметно для себя опричник снова рассвирепел.

   — Пошто на поклон не поклонишься? Пёс! — И, заглядывая с ненавистью в вытянутое лицо, произнёс:— Работал?

   — Крылья налаживал.

   — В сочевник?

Никишка развёл руками.

   — Царица наказывала.

Какая-то ещё неясная, неосознанная мысль завертелась в мозгу Малюты.

   — А на крыльях и впрямь полетишь?

   — И не токмо с поленницы, — со звонницы полечу!

Недоверчиво усмехнулся.

   — Слыхом не слыхивал, чтоб человек на крыльях летал.

Умелец гордо выпрямился.

   — А я полечу. Голову об заклад отдаю!

Несокрушимой верой прозвучал его голос.

Опричник суетливо задёргал головой, не мог выдержать на себе взгляда холопа.

   — Воистину дивное диво.

Уселся на пеньке у станка, крепко задумался. Изредка, словно украдкой, косился на крылья, разложенные по земле, тёр пальцами лоб.

   — Воистину дивное диво.

Счастливая мысль ярко загорелась в мозгу.

   — Постой, умелец!

Весело приподнялся.

   — Ей-пра, потехам потеха!

Стремглав побежал в опочивальню царя.

Иоанн, утомлённый всенощным бдением, отдыхал в кресле перед своею постелью. В стрельчатое оконце мутной жижицей просачивался рассвет. На постели, развалясь на подушках, нежился Федька Басманов. Он закинул руки за голову и полузакрыл глаза. Царь, любуясь, следил, как высоко и ровно вздымалась его грудь.

   — Ты бы, дитятко, разулся.

Федька поджал капризно губы, потянулся сладко.

   — Уж ладно, лежи.

Наклонился к ногам опричника, стянул сапог, поставил под кресло. Басманов подставил другую ногу.

   — Ишь ты, охальник. — Царь, улыбаясь, поднялся с кресла, подошёл к столику. — Гостинца откушаешь?

Потряс виноградной кистью, глубоко и шумно вздохнул.

   — Привезли ягоду из черкесских сторон.

Опричник не шевелился, приоткрыл немного рот, жеманно щурился. Грозный полуобернулся к нему, шагнул к постели.

   — Откушай, птенец.

И положил ему в рот горсточку винограда.

Малюта шумно ворвался в сени, бросился к двери опочивальни. Два стрельца преградили ему путь. Он позеленел. Изо всех сил ударил одного в грудь. Стрелец отлетел в угол, больно ударился о божницу. С грохотом повалились на пол иконы.

Царь вздрогнул, схватил посох. Дверь чуть приоткрылась.

   — Ма-лю-та?!

Сердце забилось в тяжёлом предчувствии.

   — Аль напасть?

Опричник бросился на колени, припал губами к босой ноге, выдохнул залпом:

   — Не добраться беде до великого князя и царя всея Руси. Не прыгнуть ей через плечи опричины. — И с торжествующей улыбкой добавил:— Скорбишь ты, царь, позабыл свой весёлый смех с той поры, как ищешь басурманам потеху...

Приподнял голову Малюта.

   — Добыл я потеху.

Грозный оживился, настороженно прислушался.

   — Вели, царь, выдумщику лупатовскому на крыльях лететь.

Наступил Крещеньев день. От берега шпалерами построились опричники. У проруби ослепительно сверкал высеченный изо льда огромный восьмиконечный крест. Тысячами алмазных звёздочек порхали по льду отблески зажжённых свечей.

Поодаль от Царских врат, за серым покровом кадильного дыма, любопытно теснилась группа иностранцев.

На звоннице непрерывно и оглушительно бил во все колокола царский пономарь — Малюта Скуратов.

В центре коленопреклонённой толпы молитвенно уставился в пространство Иоанн. Временами заранее изученными движениями рук торжественно благословлял народ и каждый раз, крестясь, пытливо взглядывал на иностранцев. Их восхищенное любопытство льстило, вызывало горделивое удовлетворение.

Молебен близился к концу. Из толпы дворовых выделился приказчик и суетливой походкой направился к проруби. Какой-то рабочий подтолкнул локтем Никишку.

— Грехи из души вымораживать пошёл, ирод.

Никишка не слышал. Все мысли были сосредоточены на полёте. Изредка, точно разбуженный от крепкого сна, он испуганно вздрагивал, тяжело, помимо воли, поворачивал голову к шатру, не поднимая глаз, неприятно ощущал на себе взгляд царицы. Несколько поодаль, с перекошенным от ревности лицом, за Темрюковной следил Калач. Он поклялся перед иконой помешать полёту, уничтожить ставшего на его пути выдумщика.

Когда священник поднял крест, опричник упал на колени, истово перекрестился.

   — Господи! Сподоби меня, извести лютою смертью смерда. Призри, Господи, на смиренного раба твоего!

Злоба давила и жгла. Пальцы, сложенные для креста, не слушались, сжимались в кулак.

Калач неожиданно вскочил с колен и ушёл с иордани. Он далеко обогнул царский двор, задами прокрался в мастерскую Никишки, остановился перед станком.

   — Ужо полетишь!

И с затаённым дыханием, точно перед живым существом, наклонился над крыльями. Внимательно осмотрев хомут, приподнял его, дёрнул завязь. Крыло всколыхнулось, с треском ударилось оземь. Опричник торжествующе усмехнулся.

   — Ну-тко лети!

И коротким взмахом кинжала подрезал завязь.

Темрюковна уехала последней с полёта. Она едва держалась в седле от усталости, вся опустилась и ослабела. Позади, сдерживая коней, трусили Хаят и телохранители.

За поворотом дороги дежурила Фима. Как только царица подъехала ближе, девушка бросилась перед нею на колени. Лошадь испуганно отпрянула, поднялась на дыбы. Темрюковна негодующе припала к гриве коня.

   — Убрать её!

И больно хлестнула плёткой по спине Фимы.

   — Царица! Дозволь челом бить, царица!

Умоляюще протянула руки, голос дрожал и прерывался от слёз.

Темрюковна свысока взглянула на Фиму.

   — Никишка мой... выручи, царица-матушка... выручи перед царём.

   — Встань!

Царица повернулась к телохранителям, глазами приказала им продолжать путь.

   — Встань!

Девушка с трудом поднялась, закрыла руками лицо, всё тело дёргалось в судорожных рыданиях.

   — Любишь? — Со стоном вырвалось из груди царицы.

Фима навзрыдней заплакала.

   — Подойди поближе ко мне.

Наклонившись, царица прошептала:

   — Жди его завтра на заре!

Пришпорила коня, гикнула, исчезла за тучей снежной пыли.

Девушка ошалело поглядела ей вслед, бросилась в сторону льнотрепальни, беспомощно опустилась на сугроб.

Ивашка подстерегал сестру, притаившись в овраге. Как только царица скрылась из виду, он побежал к Фиме.

   — Ну, каково?

Тяжело приподняла голову, бессмысленно огляделась. Вдруг лицо озарилось счастливой улыбкой, на щеках зарделся румянец.

   — Завтра на заре ждать его посулила.

Ивашка прищурился подозрительно.

   — Так и молвила?

   — Доподлинно так.

Махнул рукой, не возразил.

Уже у двора льнотрепальни ещё раз напомнил:

   — Гляди же, не обознайся санями. Последним поеду. — И, подавляя вздох, добавил: — Крылья я к месту прибрал, авось пригодятся.

Малюта сидел у окна на широкой лавке, вполголоса беседовал с женою. Дважды уже приходила ведунья к его захворавшему сыну, но больной не поправлялся. Всё тельце было покрыто сыпью, а на щеке открылась гноящаяся язва.

Скуратов прислушался к неровному дыханию сына.

   — Авось заснул.

На носках подошёл к зыбке, умильно сложил руки на груди, кивнул жене.

Стала рядом с мужем, превозмогая сон, упрямо таращила глаза, на измученном лице блуждала покорная улыбка.

   — И впрямь заснул.

Тоненькая высохшая ручка потянулась к изуродованной щеке. Малюта страдальчески зажмурился, ткнул жену локтем в грудь. Женщина отвела тревожно ручонку сына. Больной проснулся, лицо собралось сморщенным, дряблым кулачком. Хрипло забулькало в горле, вырвалось придавленным птичьим писком. Отец забегал растерянно по комнате, набросился на жену.

   — Сказывал, мало одной четверговой свечи. Чем щёчку-то замазывать будем?

Заломив пальцы, остановился перед зыбкой, беспомощно свесил голову.

   — Юраша!

В голосе звучали отчаяние, тоска.

Нежно взял на руки сына, долго баюкал, притоптывал ногой. Не держалась детская головка на иссохшей шейке, беспомощно моталась в воздухе, билась о могучую отцовскую грудь.

   — Марфа!

Съёжилась от оклика, уловила взгляд, вздрагивающими пальцами достала из-под рубахи длинную обвислую грудь, села на край лавки, взяла ребёнка.

Скуратов притих, восторженно следил за жадным чавканьем притихшего сына.

   — Заснул?

Утвердительно кивнула.

   — Так и лежи. Не ровен час — проснётся.

Таращила бессмысленно глаза, непослушная голова тяжело клонилась на плечо, тело сковывал неумолимый сон.

Скуратов устало потянулся, развалился на лавке.

   — Скушно, Марфута.

   — А ты засни... Сном всё... забуд...

Не договорила, рот передёрнулся в долгой судорожной зевоте.

Поднялся лениво, ткнулся лбом в промороженное оконце, перевёл взгляд на сына. Не выдержав, шагнул к нему, мягко провёл пальцами по реденьким русым волосам.

Спать не хотелось. Сел рядом с женой, тоскливо уставился перед собой.

   — Скушно мне, Марфута.

Не ответила. Раскачиваясь с открытыми глазами и готовым для покорной улыбки ртом, спала.

   — Обронишь дите.

Вскинула плечами, плотней прижала к груди ребёнка.

   — Ты ляг с ним. Авось при корме не проснётся.

Поднялся с лавки, потянулся рукой к кафтану.

   — Нешто по морозцу пройтись?

Пошёл к двери.

   — Ты догляди за Юрашей, а я пойду попытаю маненько Никишку.

Вышел. На воздухе вздохнулось свободней, тоска исчезла, в глазах уже отражалось предстоящее удовольствие.

Фиолетово-молочная пелена, окутавшая горизонт, серела, расплывалась и таяла, вспыхивая на востоке. Седой туман заклубился, разбух, рассыпался ослепительно сверкающей пылью.

Из-за снежного поля, лениво потягиваясь окостеневшими суставами, выглянул лес. Всходило январское солнце.

На дворе льнотрепальни суетились возчики, готовясь в путь. Ивашка не принимал участия в общем гомоне, сидел в стороне, грудью тянул какую-то унылую песню. Изредка он вглядывался обеспокоенно в сторону мастерской Никитки, тщетно ждал Фиму.

По случаю дня собора апостолов льнотрепальня стояла. Рабочие пришли поздно, для сортировки кудели. Наконец Ивашка увидел сестру. Она стояла, притаившись, в сарайчике при амбаре и отчаянными жестами манила его к себе. Ивашка неторопливо направился в противоположную сторону, скрылся за сугробами.

Фима на четвереньках поползла к нему. Он, усевшись в снег, поджидал её.

   — Мешкаешь, а обоз вот-вот уйдёт.

Припала к его руке.

   — Придёт он. Помешкай немного.

Сумрачно махнул рукой, поднялся.

   — Где уж придёт!

Головной в последний раз обошёл обоз.

   — Готовсь!

Возчики сели на лошадей, перекрестились, тронулись в путь. Ивашка насильно потащил за собою сестру. Она отбивалась, молила:

   — Помешкай... немного ещё... он придёт.

Слова стыли на губах, казались самой ей бессмысленными и несбыточными.

Ивашка открыл полость, втолкнул Фиму в приготовленное убежище, сел на коня.

Медленно двигался по слободе обоз. У ворот стрелец пересчитал лошадей. Махнул рукой сторожу. Со скрипом раскрылись кованые ворота, пропустили обоз. Возчики свободно вздохнули, хлестнули коней.

Уже далеко за заставой они оживлённо заговорили, остановились перекусить.

   — Жив? — весело перешучивались, усаживаясь у костров, щупали головы друг у друга.

   — Был в слободе, а голова на плечах. Чудеса.

И, точно выпущенные на волю после долгого заключения, по-детски радовались зимнему холодному солнцу, кострам, залёгшему далеко к горизонту седому необъятному полю.

Иоанн на коленях выстоял всю панихиду, взгляд не отрывался от трепетного огонька тяжёлой свечи, конвульсивно зажатой в кулак.

В мгновения, когда резче раздавались вопли боярышень, он сокрушённо вздыхал, торопливо крестился и больно стучался лбом об пол. Ровными рядами распластались неподвижно опричники, одетые в чёрные подрясники. Перепуганный священник невнятно читал молитвы, при каждом поклоне царя обрывался, гулко глотал слюну, прятался подальше за аналой.

Грозный задул наконец свечу. Басманов и Вяземский поставили ему под руки плечи. Он взял от Друцкого посох, поманил к себе взглядом Малюту.

Поп прервал службу. Сразу стихли боярышни.

Иоанн наставнически ткнул в Требник указательным пальцем.

   — Божие Богови.

И, постукивая посохом, не спеша ушёл в свои покои.

Опричник появился у двери.

   — А кесарю кесарево.

Скосил глаза, неожиданно пробудившийся гнев сдавил больно грудь.

   — Надумал я выдумщика в дорогу отправить.

Опричник приподнял удивлённо голову. Иоанн таинственно наклонился.

   — Вдогон за Курлятевым погони его. Куда боярин, туда и холоп.

И жестом отпустил Скуратова от себя.

Никишка примирился со своею участью, спокойно ждал смерти. Ужас охватывал только при мысли, что ещё не окончились пытки.

Малюта пришёл в темницу один, молча освободил заключённого от ошейника, открыл потайную дверь.

   — Лети!

И ударил изо всех сил по затылку.

Никишка очутился в узком чёрном мешке. Едва он ступил на половицу, визгливо зашевелились стены. Скуратов нажал пружину, с жадным любопытством приник ухом к двери. Ледяной озноб пробежал по изуродованной спине загнанного в ловушку. Он инстинктивно отступил к порогу, вгляделся в тьму.

Стены медленно сдвигались, низко спускался потолок. В противоположном углу что-то закружилось, сверкнуло и тотчас же снова погасло.

Холоп решился на отчаянный шаг. Он прыгнул в угол, нащупал вертящийся круг. На мгновение замер, что-то мучительно соображая, провёл по стержню пальцем. В памяти мелькнул механизм фландрского колеса. Уверенно просунул в круг руку, нащупал рычаг, рванул к себе. С шумом раздвинулись стены.

Опричник отошёл от пружины, приоткрыл дверь. Никитка шмыгнул мимо и скрылся в потайном ходе. Он бежал не останавливаясь, бешеная сила проснулась в нём.

У двери, ведущей в книжный терем, остановился, повернул резко в сторону, вспомнил с болезненной остротой смутную полосу полумрака, которую заметил при побеге с Хаят.