Юрий Брайдер, Николай Чадович Пепел ковчега

Глава 1 Джинн по имени Лагаб

Надзиратель, ещё совсем недавно надеявшийся на солидные чаевые, а сейчас и сам толком ничего не понимавший, доложил:

– Подследственный Обухов по вашему приказанию доставлен.

– Свободен, – не поднимая голову от раскрытого следственного дела, обронил Кондаков. – А вы, гражданин Обухов, не нервничайте зря. Проходите сюда и садитесь. Табуреточка, надо полагать, вам знакомая.

– Мне тут всё знакомое. Причём до тошноты. А вот вас и вашего ассистента вижу впервые. – Человек по фамилии Обухов глянул в глубь кабинета, где спиной к свету сидел ещё кто-то.

– Тогда познакомимся. Я оперативный сотрудник особого отдела, подполковник Кондаков Пётр Фомич. Представлять вам нашу стенографистку смысла не имеет. Она здесь исполняет чисто технические функции. Что касается ваших анкетных данных, то они содержатся в материалах дела. – Он похлопал куцепалой дланью по пухлой папке.

– Поймите, я только что выпущен под залог. – Обухов даже не пытался скрыть своё раздражение. – Выпущен по решению суда. Проще говоря, освобож– дён. И вдруг появляется оперативный сотрудник какого-то неведомого особого отдела. Всё это напоминает грязный шантаж!

– Поверьте, мы действуем исключительно в ваших интересах, – проникновенным тоном произнёс Кондаков. – Освобождение под залог не освобождает от уголовной ответственности. Это всего лишь изменение меры пресечения. Обвинения с вас не сняты. Доводы, приведённые вами в своё оправдание, несостоятельны. Все судебные экспертизы признали вас абсолютно вменяемым и дееспособным. Современная психиатрия не допускает возможности существования нескольких независимых личностей в одной телесной оболочке. Это, по меньшей мере, смешно. Однако благодаря вашим прежним заслугам и нынешним связям к расследованию привлечён особый отдел, специализирующийся на криминальных казусах, не укладывающихся в рамки здравого смысла и господствующих научных представлений. Мы постараемся вам помочь, но лишь при том условии, что вы будете предельно откровенны.

– Шесть недель я выворачивал душу перед вашими коллегами, – с горечью произнёс Обухов. – Никто из них даже не попытался понять меня.

– Это не совсем так, что доказывает моё присутствие здесь, – со значением произнёс Кондаков.

– И я могу надеяться, что ваше особое мнение будет учтено судом?

– Вне всякого сомнения.

– Хорошо, я согласен сотрудничать с вами. – Обухов, до этого сидевший как на иголках, устроился на казённом табурете поудобней.

– Рад, что мы нашли общий язык… Тогда без всяких околичностей перейдём к эпизоду, столь негативным образом повлиявшему на всю вашу дальнейшую судьбу. – Кондаков зашелестел страницами дела. – Как известно, в период с мая восьмидесятого по июнь восемьдесят третьего года вы проходили службу в составе так называемого ограниченного воинского контингента на территории Республики Афганистан. Хотелось бы уточнить вашу должность.

– Официально я числился советником царандоя, местной народной милиции.

– Хотите сказать, что на самом деле вы выполняли какие-то другие функции?

– Да. Я состоял в группе особого назначения «Самум», входившей в состав спецназа Главного разведуправления.

– «Самум»? – Кондаков задумался. – Никогда о такой группе не слыхал.

– И неудивительно. – Обухов еле заметно поморщился. – Мы проводили секретные операции в провинции Каттаган.

– К вашему сведению, мне приходилось бывать в тех краях, – сообщил Кондаков. – Хотя и в другие времена.

– Следовательно, вам доводилось слышать о полевом командире Хушабе Наджи, прозванном Безумным Шейхом.

– Что-то такое припоминаю, – кивнул Кондаков. – По-моему, он был этническим таджиком и принадлежал к верхушке шиитской секты исмаилитов.

– Совершенно верно. Местное население просто трепетало перед ним, считая потомком пророка Сулеймана.

– То бишь библейского царя Соломона? – уточнил Кондаков.

– Можно сказать и так.

– Как я понимаю, ваша группа охотилась именно за Хушабом Наджи?

– В тот период, о котором идёт речь, – да.

– И чем же завершилась эта охота?

– Нам удалось заманить Безумного Шейха в ловушку. В той схватке погибла большая часть личного состава «Самума», но досталось и душманам. Я преследовал Наджи сутки напролёт. Раненный и обессиленный, он попытался договориться со мной. – Перехватив недоумённый взгляд Кондакова, Обухов добавил: – Как и все таджики, Наджи немного говорил по-русски.

– Что было темой ваших переговоров?

– Его жизнь, естественно. Суть сделки, которую предложил Наджи, состояла в следующем: я доставляю его в ближайший кишлак, контролируемый душманами, а взамен получаю весьма приличное вознаграждение. Однако торг, как говорится, был неуместен.

– Почему вы не взяли его в плен?

– Потому, что нашему начальству он был нужен мёртвым, а не живым. Не мне вам рассказывать, какие злоупотребления творились тогда в Афганистане. Наджи знал чересчур много.

– Короче, с Безумным Шейхом было покончено. – Кондаков вновь полистал дело, ощетинившееся многочисленными закладками. – От этого и начались все ваши беды?

– Да. – По лицу Обухова словно тень промелькнула. – Перед смертью он проклял меня, сказав буквально следующее: «Все мужчины нашего рода имеют магическую силу, дающую власть над джиннами. Один такой джинн постоянно обитает в моем теле между кожей и плотью. После моей смерти он вселится в тебя. Когда наступит удобный момент, джинн целиком овладеет тобой и заставит совершить какое-нибудь позорящее деяние. И так будет длиться до тех пор, пока ты не издохнешь, словно паршивый пёс, или сам не сдерёшь с себя шкуру…» Тогда я воспринял слова Наджи как обычную брань, но теперь понимаю, что это было страшное пророчество, обрекающее меня на душевные и физические страдания.

– Следовательно, истинным виновником преступления, вменяемого вам, является полевой командир Хушаб Наджи, вернее, его персональный джинн, вселившийся в вас?

– Вот только не надо ехидно улыбаться! – Обухов вновь заёрзал на табурете.

– Никто и не улыбается, – возразил Кондаков. – Это у меня нервный тик… Таким образом, сами вы к преступлению никакого отношения не имеете?

– Вот именно! Тот трагический момент просто выпал у меня из памяти. Я не отвечал за себя.

– Аналогичные случаи имели место в прошлом?

– Да. Но они не получили огласки, и сейчас я не намерен ворошить былое.

– Вы не пытались как-то договориться с джинном? Всё-таки соседи…

– Люди, компетентные в этом вопросе, разъяснили мне, что компромисс невозможен. Даже самый могучий и своенравный джинн не смеет противиться воле потомка пророка Сулеймана… Кроме того, магия исмаилитов остаётся тайной за семью печатями.

– Вы ожидаете вылазок джинна и в дальнейшем?

– Ясное дело. Он не успокоится до тех пор, пока не сведёт меня в могилу, предварительно опозорив перед всем белым светом.

– Рад бы вам поверить. – Лицо Кондакова приняло постное выражение. – Но в деле подшита справка, отрицающая саму возможность существования группы «Самум».

– Так оно и должно быть. – Это известие ничуть не смутило Обухова. – Военная разведка открестилась от нас, поскольку деятельность «Самума» шла вразрез с положениями Женевской конвенции. Мы частенько выдавали себя за натовских эмиссаров или пакистанских военнослужащих. Первая заповедь «Самума» была такова: не оставляй после себя свидетелей. Уничтожению подлежали даже домашние животные.

– Какова была численность группы?

– Когда как. Но не свыше десяти-пятнадцати человек. Друг друга мы называли только по именам и кличкам. После возвращения в Союз я не встречал никого из своих бывших сослуживцев.

– В общем, проблема понятна. – Кондаков демонстративно отодвинул папку в сторону. – Не хочу вас заранее обнадёживать, но обещаю, что ради установления истины особый отдел не пожалеет ни сил, ни средств… На этом и расстанемся. Суд, само собой, состоится, хотя не исключено, что вы предстанете на нём в совершенно ином качестве.

– Если вы сумеете развеять кошмар, преследующий меня без малого двадцать лет, то я позабочусь, чтобы ваша дальнейшая жизнь превратилась в блаженство. – Резко повернувшись на каблуках, Обухов направился к дверям, уже салютующим ему лязгом запоров.

– Каков фрукт! – возмутился Кондаков, когда человек, обуянный чужеземным демоном, исчез в железобетонных лабиринтах следственного изолятора. – Врёт как сивый мерин и даже глазом не моргнёт.

– Не забывайте, что Обухов прошёл проверку на детекторе лжи и результат оказался в его пользу, – промолвила Людочка Лопаткина, до этого старавшаяся держаться в тени.

– Чепуха! Тренированный человек запросто обманет детектор. Обухов одно время действительно подвизался в системе ГРУ, а там оперативников дрессируют похлеще, чем медведей в цирке.

– Короче, вы ему не верите?

– А ты?

– Я мужчинам вообще не верю. Ещё с пятого класса. Но давайте подойдём к этому вопросу конструктивно. Кто повесил на нас дело Обухова?

– Его дружки из высших сфер… Скорее даже не дружки, а подельники. Спасая Обухова, они уже перепробовали все средства. Особый отдел для них как бы последний козырь. Вот и нашли подход к Горемыкину. Ты же наши порядки знаешь…

– То, что Обухова пытаются спасти даже в столь безнадёжной ситуации, говорит в его пользу. Но наличие в преступлении корысти свидетельствует против него. Я бы на месте джинна-мстителя придумала что-то другое. Например, оскорбила какую-нибудь национальную святыню или изнасиловала всенародно любимую артистку. Представляете, какой бы резонанс это вызвало!

– Нынешние артистки сами кого хошь изнасилуют, – буркнул Кондаков. – И учти, похищенные Обуховым деньги до сих пор не найдены. Он всё валит на джинна.

– Кто внёс за него залог?

– Какой-то благотворительный фонд. Скорее всего подставные лица… Хотя деньги оказались чистыми.

– Давайте пока оперировать фактами. – Пальцы Людочки забегали по клавиатуре ноутбука. – Обратимся к личному делу Обухова… До восемьдесят третьего года в его биографии нет никаких изъянов. Служил честно, в карьеристах не числился, имел репутацию порядочного человека.

– Не было возможности урвать, отсюда и честность, – возразил Кондаков. – В Обухова не джинн вселился, а банальная человеческая алчность. Видела бы ты, какое бессовестное стяжательство процветало тогда в Афганистане!

– Спорить не буду. Но всё, что касается Обухова, – это пока лишь ваши домыслы. – Людочка всматривалась в строчки, мелькавшие на экране ноутбука. – Полевой командир Хушаб Наджи действительно существовал, хотя причиной его гибели называют междоусобные распри пуштунских и таджикских племенных группировок… А с чего вы взяли, что он был исмаилитом?

– Уж и не помню, от кого я это услышал. Но речь шла о том, что если каждого шиита считать фанатиком, то исмаилиты – фанатики вдвойне. Неудивительно, что джинны для них – реальные существа, созданные аллахом из чистейшего пламени.

– Спустя примерно год после смерти Наджи у Обухова начались неприятности, – не спуская глаз с экрана, продолжала вещать Людочка. – Ему предъявили целый букет обвинений. И утрату бдительности, и служебные злоупотребления, и самоуправство, и многое другое. Некоторое время он находился под домашним арестом в офицерской гостинице, а потом был отправлен в Союз. Тут опять начинается грязная история. Покидая Кабул, Обухов напросился сопровождать гроб с телом сослуживца. Он благополучно доставил груз «двести» до места назначения, присутствовал на похоронах, но на новое место службы так и не явился. На этом военная карьера Обухова закончилась. Спустя год, когда к погибшему офицеру собрались подхоронить мать, могила оказалась пустой. Гроб пропал.

– Обухов спёр, – безапелляционно заявил Кондаков. – Больше некому.

– А что там могло быть?

– Да что угодно! Деньги, наркотики, золото.

– Почему же он не вскрыл гроб в пути?

– Значит, не сумел. Гробы доставлялись на военный аэродром Ташкента, а оттуда рассылались по всей стране. Опять же самолётами. Официальным получателем являлись военкоматы… Да и не вскроешь цинковый гроб без специальной аппаратуры. То есть вскрыть-то вскроешь, но обратно не заваришь. Вот Обухов и решил зря не спешить. А после похорон своё черное дело сделал. Хорош гусь… Что там дальше?

– Дальше – дорога к процветанию. Хотя и постоянно сопровождаемая скандалами. В настоящий момент личное состояние Обухова превышает похищенную сумму чуть ли не на два порядка. Позарился на сущую мелочь…

– Ну и что? Шура Балаганов, став богачом, украл в трамвае кошелёк с двумя рублями. Привычка – вторая натура.

– И всё же нам придётся этого джинна из-под шкуры Обухова извлечь, – сказала Людочка. – Или доказать, что там его никогда и не было.

– А не боишься, что джинн потом вселится в тебя? – усмехнулся Кондаков.

– Нет. Джинны не микробы. И даже не чесоточные клещи. Аллах наделил их разумом и бессмертием, но лишил свободы воли. Исполнив свой долг, они присоединяются к сонму собратьев, населяющих семь небес, распростёртых над землёй.

– Тогда я за нас с тобой спокоен. Будем дожидаться сообщений от Цимбаларя.

Возле ворот следственного изолятора, видевших на своём веку больше слёз, чем гора Голгофа, Обухова дожидалась вереница роскошных лимузинов. Можно было подумать, что здесь собираются чествовать какую-нибудь кинозвезду, пусть и без военного оркестра, но с цветами, шампанским, спичами и экзальтированными поклонниками.

Ваня Коршун, обосновавшийся в мусорном контейнере на другой стороне улицы, с помощью узконаправленного микрофона вслушивался в голоса, доносившиеся из толпы встречающих.

Больше всего, естественно, его интересовал сам Обухов, однако тот, паче чаяния, никаких восторгов по поводу своего освобождения не выказывал.

– Зачем нужно было устраивать весь этот шабаш? – с нескрываемым раздражением поинтересовался бывший арестант.

Отвечали ему наперебой – как трезвыми, так и пьяными голосами:

– Народ по тебе, Константин Данилыч, соскучился!

– Ура! Виват! Гип-гип, ура!

– Дай я тебя, пупсик, поцелую!

– Руки прочь от Константина Обухова!

– Банзай, трижды банзай узнику совести!

– Так ведь от души, Данилыч, стараемся! Радость-то какая!

– Рано радуетесь, – хмуро ответил Обухов. – Как бы потом плакать не пришлось.

– Всё образуется! – успокаивали его встречающие. – Не в первый раз. Найдём мы эти треклятые деньги.

– Не в деньгах дело, остолопы! – вразумлял своих приближённых Обухов. – Если бы от них что-то зависело, я бы давно на Канарах загорал. Мне срок светит, понимаете! Я должен внятно и толково ответить на все вопросы суда. Построить неуязвимую защиту, базирующуюся на сверхъестественном характере преступления. Тут мне даже адвокаты не помогут… Нашли человека, за которым я вас посылал?

Этот вопрос несколько умерил восторг встречающих. Заздравные возгласы стихли, и мужчина солдафонской наружности – начальник личной охраны Обухова – доложил:

– Того не нашли. Помер! Но нам посоветовали привлечь его брата. Тоже авторитет в своём деле. С нами ехать не хотел. Заартачился. Считай, силой привезли.

– Где он сейчас?

– В надёжном месте. – Начальник охраны осклабился.

– Чем занимается? Молится небось?

– Молится и земные поклоны бьёт. Жратву, выпивку и шалашовок наотрез отвергает. Готовится к сеансу общения с потусторонней силой.

– Немедленно едем туда! А это вавилонское столпотворение разогнать. Репортеров в шею! Телевизионщиков под зад коленом!

Обухов добавил ещё несколько энергичных фраз, но Ваня их не расслышал. Виной тому оказался здоровенный бездомный котище, прыгнувший сверху на кусок картона, которым Ваня прикрывался от посторонних взглядов и атмосферных осадков. Тут уж стало не до акустического контроля.

Даже свита Обухова обратила внимание на странную возню, возникшую вдруг внутри мусорного контейнера. Телохранители выхватили стволы. Виновника торжества прикрыли пуленепробиваемым щитом, в который мгновенно трансформировался обыкновенный чемоданчик для бумаг.

Напряжение разрядилось лишь после того, как из контейнера выскочил лохматый одноглазый кот – типичный сказочный Базилио – и припустил вдоль по улице так, будто на нём горела шерсть.

Таких проколов в оперативной деятельности у Вани давно не случалось. А подвела его сущая мелочь: собираясь в засаду, маленький сыщик не выпил, как обычно, коньячка, запах которого отпугивал не только котов, но и крыс, а перекусил копчёной скумбрией. Вот голодный мурлыка и принял его за большую дохлую рыбину.

Явившись в загородный дом, о существовании которого не знали не то что партнёры по бизнесу, но даже налоговые органы, Обухов первым делом велел вызвать к себе человека, с которым связывал все надежды на оправдательный приговор. Обещание, полученное от особого отдела, он воспринимал как очередную провокацию мусоров, науськиваемых прокуратурой.

В комнате без окон, где при желании можно было переждать даже длительную осаду с применением отравляющих газов и зажигательных средств, уже был сервирован столик на двоих. Критически взглянув на него, Обухов приказал:

– Спиртное убрать! Что он обычно пьёт?

– Только воду из священного родника, – ответил начальник охраны. – Мы аж десять канистр с собой захватили.

– Налейте в графин… Кстати, как его зовут?

– Себя он называет… э-э-э… – Начальник охраны от натуги даже посинел. – Сафар Абу-Зейд ибн-Раис… Во как! На трезвую голову и не выговоришь… Но и на имя Сашка отзывается.

– Я вам покажу Сашку! – возмутился Обухов. – Никакого панибратства. Тут, может быть, моя судьба решается… Сюда его ведите.

– Слушаюсь!

Не прошло и пяти минут, как перед Обуховым предстал человек, уже вступивший в пору зрелости, но не растерявший юношеской порывистости. Одет он был более чем скромно, а обуви вообще не имел. Лишь его чалма сияла волшебной белизной, недоступной ни единому моющему средству.

Дерзкое лицо гостя покрывала жёсткая тёмная щетина, а в глубоко запавших глазах плясали опасные огоньки. Ничего восточного, кроме чалмы, в его облике не было, но в комнате как бы сразу повеяло дальними странами, чужим бытом, другой культурой.

Обухов в дружеском приветствии протянул через стол руку, но вошедший лишь сдержанно поклонился, коснувшись своего лица ладонями.

– Проходите к столу, присаживайтесь. – В поведении Обухова появилась так несвойственная ему суетливость. – Простите, что вас доставили сюда принудительным методом.

– На всё воля аллаха, – внятно и почти без акцента произнёс гость, обратив взор к небесам.

После этого он, скрестив ноги, присел прямо на пол. Обухову не осталось ничего другого, как последовать его примеру, что пятидесятилетнему грузному человеку далось не так уж и легко.

– Мне сказали, что вы приходитесь родственником досточтимому Абу-Хайяду, – льстиво улыбаясь, произнёс Обухов.

– Аллах создал всех людей братьями. – Руки гостя перебирали чётки, сделанные из обыкновенных речных камушков. – Но Абу-Хайяд, известный также как Султан Вахидов, был близок мне, как никто другой. Мир его душе.

– Когда-то он обещал мне любую помощь. Жаль, что наши земные пути разошлись… – Обухов тяжко вздохнул, то ли скорбя по неведомому Абу-Хайяду, то ли досадуя на своё собственное распоряжение убрать спиртное.

– В общих чертах я знаком с вашей бедой, – произнёс гость. – И скажу прямо: изгнать из человеческого тела джинна, заговорённого волшебным словом пророка Сулеймана, невозможно.

– Я и не собираюсь изгонять его. По крайней мере, сейчас… Вы должны наладить с ним отношения. Установить контакт. Понимаю, что это будет непросто, но вы уж постарайтесь… Я хочу одного: чтобы во время суда, который состоится в самое ближайшее время, джинн выступил свидетелем защиты и взял на себя всю ответственность за совершённое преступление.

– Но это противоречит задаче, возложенной на джинна, – возразил гость. – О какой защите может идти речь, если он служит орудием изощрённой мести, заставляющим вас совершать дурные поступки?

– А нельзя ли его чем-нибудь ублажить? – упавшим голосом поинтересовался Обухов.

– Джинны созданы аллахом почти одновременно с этим миром и умрут вместе с ним. На их глазах сменились тысячи поколений, возвысились и обратились в прах великие державы. Смертный человек не располагает ничем таким, что может привлечь интерес джинна. Одно правильно сказанное заклятие – и эта комната наполнится золотом, а в твоей постели окажется красивейшая из женщин Востока.

– По-вашему, я обречён? – В голосе Обухова прозвучало горькое разочарование.

– Говорить об этом ещё рано. Всё будет зависеть от того, какой именно джинн вселился в ваше тело.

– А они разные? – удивился Обухов.

– Мне известно девятьсот девяносто девять видов джиннов, гулов, ифритов и силатов. Но на самом деле их гораздо больше. Просвещённые улемы называют цифру, превышающую количество звёзд небесных.

– И когда же вы… кхе-кхе… приступите к сеансу? – так и не подобрав нужного термина, поинтересовался Обухов.

– Если вы ничего не имеете против, хоть сейчас.

– Вот это мне нравится, – оживился Обухов. – Ещё один вопрос. Джинн – существо, так сказать, абстрактное. Вам придётся присутствовать на суде в качестве посредника и переводчика. Сможете ли вы подтвердить свою компетентность документально?

– Разве честного слова порядочного человека уже недостаточно?

– Увы… – Обухов развёл руками. – Наш суд привык верить бумажкам, а не словам.

– По этому поводу можете не беспокоиться. В своё время я закончил Казанский университет, аспирантуру ленинградского Института востоковедения, мусульманское отделение Сорбонны и медресе короля Сауда в Эр-Рияде. Соответствующие дипломы имеются. Кроме того, я являюсь официальным консультантом федерального комитета по связям с религиозными объединениями.

– Сколько же вам лет? – воскликнул Обухов.

– Вполне достаточно для того, чтобы заслужить уважение правоверных… Если все вопросы исчерпаны, займёмся тем, ради чего меня выкрали из родного дома.

– Ещё раз прошу прощения! Я в долгу не останусь.

– Человеческие страсти и человеческие страдания оставляют джинна равнодушным, – говорил гость, смешивая в фарфоровой вазе какие-то снадобья, с экзотическими ароматами которых не могла справиться даже сверхмощная система принудительной вентиляции. – Но мне известны минеральные и растительные средства, способные вывести его из состояния отрешён– ности.

Он вылил в вазу бутылку минеральной воды и принялся энергично взбалтывать получившееся пойло. У Обухова, предусмотрительно пересевшего подальше, запершило в носу.

– Это надо выпить? – с дрожью в голосе произнёс он.

– Обязательно, причём всё до последней капли.

– А меня не стошнит?

– Непременно стошнит. Средневековые арабы поили этим снадобьем боевых верблюдов, дабы те не ощущали боли, страха, усталости и полового влечения… Пейте! – Гость протянул вазу Обухову.

Тот пригубил отвратительное пойло, содрогнулся, зажал левой рукой нос, сделал несколько глотков и бросился в туалет, находившийся буквально в пяти шагах.

Даже через толстенную дубовую дверь было слышно, как его там выворачивает наизнанку. Гость тем временем быстро и сноровисто осмотрел комнату – проверил содержимое ящиков письменного стола, заглянул под ковёр, обстучал стены и пол, взял пробу пепла из камина.

Когда Обухов вернулся назад – бледный, растрё– панный, с висящей под носом соплёй, – гость уже находился на прежнем месте и как ни в чём не бывало потряхивал вазу.

Пытка возобновилась. Обухову удалось допить верблюжье снадобье только с пятого захода. Его вырвало ещё пару раз, но уже не столь интенсивно. Сделав небольшую передышку, он невнятным голосом поинтересовался:

– Ну как там ощущает себя мой джинн?

– Зашевелился, – ответил гость. – Разве вы сами это не ощущаете?

– Я ощущаю себя так, словно выпил полведра денатурата, смешанного с коровьим помётом… Вам бы не джиннов вразумлять, а алкашей от запоя лечить… Безотказное средство.

Язык Обухова заплетался, а в глазах появилось бессмысленное выражение, свойственное душевнобольным, пропойцам и людям творческих профессий. Гость затянул заунывный мотивчик и, сидя на пятках, принялся раскачиваться в завораживающем, постепенно нарастающем ритме.

Когда Обухов окончательно впал в транс, восточный гость, под личиной которого скрывался оперативный сотрудник особого отдела майор Цимбаларь, приступил к допросу:

– Как тебя зовут?

– Костя, – замогильным голосом ответил Обухов, судя по всему, утративший власть над своими словами и поступками.

– Фамилия?

– Обухов.

– Воинское звание есть?

– Было…

– Какое?

– Капитан.

– Твой любимый цвет?

– Зелёный.

– Ты служил в Афгане?

– Служил.

– Где?

– Везде.

– Сколько будет дважды два?

– Семь.

Отвесив собеседнику оплеуху, Цимбаларь повторил предыдущий вопрос и добился-таки приемлемого ответа. С отрешённым видом Обухов доложил:

– Сначала в провинции Каттаган… Потом в Шиндане и Кабуле…

– Ты участвовал в специальных акциях?

– Да.

– В том числе и в устранении полевого командира Хушаба Наджи?

– Да.

– Какова на вкус морская вода?

– Солёная.

– Как закончилась операция?

– Успешно.

– Кто добил Наджи?

– Я.

– Что он обещал тебе за своё спасение?

– Сто тысяч долларов.

– Сколько ног у кошки?

– Четыре.

– Почему ты отказался от денег?

– Я не мог нарушить присягу.

– Какой сегодня день?

– Вторник.

– Как твоя фамилия?

– Обухов.

– Как Наджи отреагировал на твой отказ?

– Он проклял меня.

– В чём это конкретно выразилось?

– В меня вселился джинн, заставляющий совершать неблаговидные поступки.

– Но ведь благодаря этому ты стал очень известным и богатым человеком.

– Меня вознесли вверх только для того, чтобы сбросить в бездну… Конец близок… Позорный конец…

– Какой месяц следует за июлем?

– Август.

– Кто похитил деньги детского фонда «Забота»?

– Джинн… В моем облике, естественно…

– Откуда это известно тебе?

– Но ведь в краже обвиняют меня… И на то есть неоспоримые улики… Без джинна здесь не обошлось.

– Такие случаи бывали и прежде?

– Да.

– К чему тебя ещё принудил джинн?

– Я продал агентам душманов план штурма Сангарского перевала… Похитил из Кабульского музея археологические ценности… Для их транспортировки использовал гроб своего сослуживца… Подделывал пла– тёжные поручения Центробанка… В сговоре с чиновниками Минфина обанкротил «Тяжмашбанк»… Изнасиловал свою секретаршу…

– Хватит! – Цимбаларь отвесил ему ещё одну оплеуху. – Когда выпадает снег?

– Зимой.

– Ты хочешь спасти свою честь?

– Да! – Обухов, до этого расслабленный, словно паралитик, задёргался.

– Тогда постарайся вспомнить, куда ты дел похищенные деньги?

– Не помню…

– Что ярче: луна или солнце?

– Солнце.

– Что ты жёг в камине?

– Не помню.

– Кто-нибудь имеет право входить сюда в твоё отсутствие?

– Нет.

– Как тебя зовут?

– А в чём дело? – Обухов очнулся и недоумённо посмотрел по сторонам. – Вы кто такой?

– Сафар Абу-Зейд ибн-Раис. – Отступив на шаг, Цимбаларь поклонился.

– А-а-а… Чем здесь так воняет? Кто-то наблевал?

– Вы сами.

– С чего бы это вдруг?

– Человеческая утроба плохо переносит зелье, с помощью которого я пытался вывести джинна из состояния отрешённости.

– Ну-ну… – Обухов, ещё не до конца врубаясь в ситуацию, закивал. – Получилось?

– Пока сделан только первый шаг. Но его можно считать удачным.

– У меня ломит всё тело, а внутренности просто пылают. Можно подумать, что я побывал в адском котле. – Наткнувшись взглядом на опустевшую вазу, Обухов скривился. – А когда намечается следующий шаг?

– Как только ваш организм будет готов к нему. Но не раньше завтрашнего дня. Поэтому советую не злоупотреблять вином и пищей.

– Это мне все советуют… Ладно. И на том спасибо… Отдыхайте.

Вернувшись в отведённую для него комнату, по сути представлявшую собой комфортабельную тюремную камеру, Цимбаларь включил звук телевизора на максимальную громкость, а сам, забравшись с головой под одеяло, соединил все чётки в единое целое. Получился мощный радиотелефон, уже опробованный операми особого отдела во многих горячих точках Северного Кавказа и Средней Азии.

Нажимая на строго определённые камушки, он вышел на связь с Кондаковым, отвечавшим за координацию всей операции.

Поздоровавшись, Цимбаларь осведомился:

– Что делаешь?

– Пивко с Ваней попиваю, – ответил Кондаков, никогда не отличавшийся душевной чуткостью.

– Завидую. – Цимбаларь сглотнул тягучую слюну. – А я вторые сутки с хлеба на воду перебиваюсь.

– Почему? Голодом тебя морят?

– Да нет. Сам отказываюсь. Надо же как-то поддерживать реноме праведного суфия, равнодушного ко всем земным соблазнам.

– Подмену никто не заметил?

– Обошлось.

– Ну и слава богу… Уже общался с подозреваемым?

– Общался. Даже успел провести первый сеанс антиджинновой терапии.

– Каким же образом?

– Влил в него лошадиную дозу «сыворотки правды».

– Ну и каковы результаты?

– Неоднозначные… Говорить что-либо опреде– лённое ещё рано… Послушай, я тут нахожусь практически под арестом. Из дома выхожу лишь для молитвы, и то под конвоем. Срочно нужен связник, которому я передам предназначенные для анализа образцы.

– Постараемся прислать.

– Только побыстрее. Мусульманин из меня, прямо скажем, хреновый. Как бы не раскололи раньше времени.

– Я тебе всегда говорил, что шарлатанство до добра не доведёт… Будет тебе завтра связник.

– Тогда всё, отключаюсь… А то ещё, не ровен час, запеленгуют.

Вечером того же дня в личные апартаменты Обухова позвонил начальник охраны.

– Тебе чего? – недовольно спросил шеф, при помощи «Мартеля» пытавшийся устранить послевкусие верблюжьего снадобья.

– Агентство «Статус» прислало нам новую служанку, – сообщил начальник охраны. – Взамен Хвостиковой.

– А с той что случилось?

– Вызвали телеграммой домой. Кто-то из родни помер.

– Надеюсь, с новенькой проблем не будет?

– Можете не сомневаться! Мы с этим агентством уже лет пять как сотрудничаем. Пока осечек не было… Взглянуть на служанку не желаете?

– А стоит?

– Ещё как стоит!

– Ладно, веди… – Обухов осушил очередную рюмку «Мартеля», но закусывать не стал.

Помятуя совет восточного мага, он воздерживался от вина и пищи. Что касается коньяка, то о нём никаких упоминаний не было.

Визитёры не заставили себя ждать. Входя, начальник охраны пропустил вперёд Людочку Лопаткину, одетую чуть ли не монашкой. Впрочем, это ничуть не умаляло, а, наоборот, даже подчёркивало её неземную красоту. На груди у девушки висел массивный узорчатый крест, выполнявший сразу две функции – радиотелефона и электрошокера.

Опешил даже Обухов, которому сейчас полагалось думать совсем о другом.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Людмила Савельевна, – потупив глаза, ответила Людочка.

– Что же ты, Людмила Савельевна, старушечьи юбки носишь?

– Дабы не искушать женолюбивых мирян, – смиренно ответила девушка.

– Забыл сказать, она из староверов. – В разговор встрял начальник охраны. – По-моему, ничего предосудительного в этом нет. Нам ведь служанка нужна, а не стриптизёрша.

– Странная какая-то у нас собирается компания, – задумчиво произнёс Обухов. – Мусульманский проповедник… Православная инокиня… Только иудейского раввина ещё не хватало.

– А вы про адвоката Гопмана забыли, – напомнил начальник охраны. – Завтра явится.

– Ну да, – поморщился Обухов. – Этот шмуль своего не упустит… А подобает ли набожной девушке служить в обители мамоны?

– Благочестивого человека мирская грязь не пачкает… А кроме того, я подписала договор, в котором вот этот гражданин, – она указала пальцем на начальника охраны, – ручается за мою честь и безопасность.

– У нас так всегда. – Обухов сардонически усмехнулся. – Кто собственной чести не имеет, ручается за чужую… Иди располагайся. Завтра приступишь к работе. Пока присматривайся – помогай по дому, на кухне… А там видно будет.

На дворе едва брезжило, когда двое охранников, поёживаясь от утренней свежести, вывели Цимбаларя на молитву. Расстелив свой коврик посреди двора, он обратился лицом в ту сторону, где должна была находиться Мекка, и затянул молитву, на самом деле представлявшую собой бессмысленный набор слов.

Внимая этой певучей абракадабре, один из охранников заметил:

– Как-то странно этот басурман молится. Я в Дагестане служил, так там нехристи совсем другие слова бормочут… Ля иляху ииля ллаху уа анна Мухаммадан… Что-то в этом роде.

Второй охранник, в зоне закончивший десять классов и потому имевший на всё собственное мнение, возразил:

– То рядовые чурки были. А это суфий ихний. Большая шишка. Вроде нашего юродивого. Ему, надо полагать, другая молитва предписана.

– И всё равно я этих страхуилов давил и давить буду. – Первый охранник презрительно сплюнул, но так, чтобы не видел Цимбаларь.

Между тем медленно и натужно светало. На помощь дворнику, уже давно махавшему метлой, из дома вышла девушка, тащившая за собой специальное устройство, похожее на пылесос.

Сторожевые псы, почуяв незнакомого человека, залаяли, но сразу утихли, словно бы очарованные красотой новой служанки. А она, ни на кого не обращая внимания, убирала своим пылесосом опавшую листву.

– Глянь, какая тёлка! – Охранники, до того не спускавшие глаз с Цимбаларя, оторопели.

Этим не преминул воспользоваться лжесуфий, быстро сунувший в листву маленький сверток.

Людочка в ответ еле заметно кивнула – дескать, всё знаю, всё подмечаю.

Закончив молитву, Цимбаларь некоторое время посидел в молчании, затем вскочил, словно пружиной подброшенный, и, гладя на охранников в упор, промолвил:

– Не пора ли, Христово стадо, истинную веру принимать? А то распились, разъелись, разбаловались. На кабанов стали похожи. Пока не поздно, могу составить протекцию. Заодно и обрезание сделаем.

– Нет уж! – Охранники, которым было строго-настрого заказано конфликтовать с гостем, вежливо отвергли его предложение. – Мы дедовской веры придерживаемся. Шилом бреемся, на чарку молимся, огурцом крестимся, срамным девкам псалмы поём…

Ради очередного сеанса «антиджинновой» терапии Обухов даже отложил встречу со знаменитым адвокатом Гопманом, которому, собственно говоря, и принадлежала идея привлечь в качестве свидетеля защиты какого-нибудь религиозного авторитета.

– Сегодня опять придётся пить верблюжью бурду? – заранее кривясь, поинтересовался Обухов.

– А как же иначе! Вчера я лишь определил примерный вид джинна и нашёл его чувствительные точки, – с самым серьёзным видом врал Цимбаларь. – Сегодня предстоит задача посложнее: вызвать джинна на откровенность.

– Прежде вам приходилось общаться с этими тварями?

– Никогда. Но в Сорбонне я прослушал полный курс мусульманской демонологии. Пейте снадобье, не робейте. На сей раз его действие будет куда менее болезненным.

И действительно, вылакав очередную порцию зелья, где были намешаны самые разные вещества, подавляющие человеческую волю и растормаживающие подсознание, Обухов без всяких побочных эффектов погрузился в состояние, напоминавшее гипнотический сон.

Цимбаларь начал допрос со стандартного вопроса:

– Как тебя зовут?

Обухов ответил голосом, к которому больше всего подходил эпитет «нечеловеческий»:

– Лагаб.

Ничем не выдав своих чувств, Цимбаларь осведомился:

– Что это значит?

– Пламя геенны, – пояснил жуткий голос, совершенно непохожий на мягкий говорок Обухова.

– Кто ты такой?

– Бессмертное создание, которое люди называют джинном.

– Почему ты вселился в этого человека?

– Чтобы мстить ему за смерть моего прежнего хозяина.

– Не проще ли было в своё время оградить хозяина от беды?

– Джинны не всесильны. Законами небес на нас наложено множество ограничений. Аллах наделил нас разумом, но не дал тела. В мире людей мы можем действовать только чужими руками.

– Как избавиться от тебя?

– Нужно произнести заклинание, известное только потомкам пророка Сулеймана, или содрать с тела, в котором я обитаю, всю кожу.

– Значит, преступления, в которых обвиняют этого человека, совершил ты?

– Да. Но отвечать за них придётся ему.

– Где похищенные деньги?

– Я сжёг их в очаге.

– Ты согласен подтвердить это на суде?

– Для меня есть только один суд – суд создателя. Джинн не может нести ответственность перед низшими существами, к числу которых относятся и люди… Больше не беспокой меня. Иначе я найду способ превратить остаток твоих дней в невыносимые мучения.

Едва только эти грозные слова отзвучали, как Обухов забился, словно припадочный, захрипел, пустил изо рта струю пены и уставился на Цимбаларя отсутствующим взглядом.

– Что со мной случилось? – слабым голосом пробормотал он.

– С вами ничего. Но я только что удостоился чести побеседовать с джинном. Он даже сообщил своё истинное имя, хотя в общем-то его речи нельзя назвать учтивыми… Это, как говорится, хорошая новость. А плохая новость состоит в том, что, судя по всему, джинн намерен сопровождать вас до конца жизни.

– Я уже смирился с этим. – Гримаса обречённости скривила лицо Обухова. – Главное, что вы поверили мне.

– Трудно не поверить очевидному.

– Короче, вы согласны выступить на стороне защиты?

– Это моя обязанность как честного человека. Когда дата суда будет назначена, вновь пошлите за мной.

– Ах, зачем эти сложности! Поживите у меня в гостях ещё недельки три-четыре. Ваше участие в моей судьбе, а также все связанные с этим издержки будут оплачены по высшему разряду.

– Люди, подобные мне, могут оказывать услуги неверным, но не имеют права получать за это вознаграждение.

– Тогда я на свои средства воздвигну мечеть в любом указанном вами месте. Думаю, аллаху это понравится… А сейчас извините, меня требуют дела.

* * *

Вернувшись к себе, Цимбаларь немедленно связался с Кондаковым.

– Хочешь верь, хочешь нет, но джинн, вселившийся в Обухова, дал о себе знать. Этот случай я долго не забуду. До сих пор по спине мурашки бегают.

– А на ушах лапша болтается, – скептическим тоном добавил Кондаков.

– Тебя бы на моё место, Фома неверующий! – огрызнулся Цимбаларь. – Дошла до вас проба, которую я послал на анализ?

– Ещё нет. Ваня недавно за ней отправился… А что там должно быть?

– Скорее всего, пропавшие доллары. Вернее, их пепел… Если у тебя нет ничего важного, я отключаюсь. Батарейки садятся. Здесь же их не подзарядишь…

– Кое-что важное как раз и есть, – с напускным равнодушием сообщил Кондаков. – Прокуратура нашла свидетелей, которые показали, что в момент гибели полевого командира Хушаба Наджи капитан Обухов находился совершенно в другом месте. Дурит он нам всем голову…

– Пойми, Фомич, на данный момент прокуратура – наш оппонент. Они ищут улики, выгодные обвинению. Мы, напротив, работаем на защиту. А уж суд потом раздаст всем сестрам по серьгам.

Начальник охраны осмелился побеспокоить Обухова в самый разгар совещания, что само по себе было случаем беспрецедентным.

– Даже и не знаю, как сказать, – произнес он крайне озабоченным тоном. – Наша новенькая только что отличилась.

– В каком смысле?

– Перебросила через забор какой-то предмет. Околачивавшийся на улице пацан подхватил его и сразу задал стрекача. Похоже на сговор.

– А твои люди чем занимались? Ушами хлопали?

– Нет, сработали как полагается. Новенькую сразу задержали и за пацаном устроили погоню. Но тот словно в воду канул.

– Подожди, я сейчас приду.

Извинившись перед адвокатом, который битый час пытался утрясти вопрос о своём гонораре, Обухов направился в караулку, расположенную рядом с парадным входом. По пути он, естественно, заправился «Мартелем», который с некоторых пор заменял ему как успокоительные, так и возбуждающие средства.

Людочка сидела на деревянной скамье, предназначенной для проштрафившихся особ, и перебирала пальчиками рельефные узоры своего креста. На столе кучкой лежали вещи, обнаруженные в её карманах.

– Плохо начинаешь, Людмила Савельевна, – с лицемерным сочувствием произнёс Обухов. – Тебя предупреждали, что контакты с посторонними лицами запрещены?

– Предупреждали, – спокойно ответила Людочка.

– Что ты бросила через забор?

– Шоколадку.

– Кому?

– Бездомному мальчишке. Не переношу вида голодных детей.

– С чего ты взяла, что он бездомный?

– Если бы вы сами его видели, то не спрашивали бы.

Обухов вопросительно глянул на охранников, с понурым видом ожидавших взбучки, и те подтвердили:

– Шкет был зачуханный, тут базара нет… Только не шоколадку она ему бросила, а что-то другое. Размером примерно с коробку спичек.

– А ну вышли все! – приказал Обухов и, когда его приказание было поспешно выполнено, уже совсем другим тоном произнёс: – Тебе, Людмила Савельевна, лучше сразу во всём признаться. Зачем такую красоту зря портить. Отвечай, кто прислал тебя? И с кем ты здесь сотрудничаешь?

– Сюда меня прислало хорошо вам известное агентство «Статус». – Людочка по-прежнему не выказывала и тени страха. – А сотрудничала я исключительно с вашим дворником Егором Денисовичем.

– Нет, милая, меня на мякине не проведёшь. – Подойдя к Людочке вплотную, Обухов дыхнул на неё забойной смесью коньячного перегара и верблюжьего снадобья. – И крестом своим не прикрывайся. Мне эти поповские цацки до одного места. Я, между прочим, действую не по своей воле, а под влиянием злого духа. Поэтому мне даже уголовный кодекс побоку. Сейчас изнасилую тебя, и никто об этом не узнает. А если и узнает, то пусть попробует доказать умысел.

– Сомневаюсь, что злой дух поимеет удовольствие, изнасиловав меня, – возразила Людочка.

– Зато я поимею! Злой дух – это только отмашка. Его присутствием я пугаю всех птичек, попавших в мои сети… Покорись, несчастная! – громоподобным голосом взревел Обухов.

Девушка отодвинулась в сторону, но он рванул её за юбку – да так сильно, что ткань разлетелась по шву. Людочка осталась в нижнем белье, имевшем отнюдь не монашеский вид. Это ещё больше распалило Обухова.

– Вот так инокиня! – с глумливым хохотом воскликнул он. – А колготки носишь французские, за сто баксов. Да и наплевать! Праведница ты или блудница, но сейчас испытаешь все муки ада.

Обухов, уверенный в своём физическом превосходстве, навалился на Людочку, однако в ответ получил удар крестом по лбу, породивший такой столб искр, словно бы джинн по прозвищу «Пламя геенны» покинул наконец свое телесное обиталище.

Что касается самого Обухова, то он мешком осел на пол, временно утратив интерес и к девушкам, и к дорогим коньякам, и к чужим деньгам.

Людочка, разглядывая крест, курившийся лёгким дымком, с огорчением молвила:

– Накрылся аккумулятор! Теперь никуда больше не позвонишь. Ещё хорошо, что успела послать сигнал тревоги.

Цимбаларь, удручённый перспективой потерять впустую целый месяц, от нечего делать перебирал чёт– ки, которых было ровным счётом девяносто девять – по числу имён аллаха. Внезапно один из камушков сверкнул. Это означало, что Людочке Лопаткиной срочно требуется помощь.

Тщательно подготовленную операцию можно было считать проваленной, но какое это имело значение в сравнении с жизнью и здоровьем напарницы!

Штурмовать оконные решётки или двери смысла не имело – в их прочности Цимбаларь уже успел убедиться. Поэтому он ограничился тем, что звонком вызвал охранника, дежурившего поблизости.

– Чего изволите? – тоном трактирной шестёрки осведомился тот.

– Молиться пора.

– Как же пора, если до положенного времени ещё целый час, – возразил охранник. – Вы ведь всегда в полдень молитесь.

– Не смей меня учить, неверный! – прикрикнул на него Цимбаларь. – Это в прошлом месяце полагалось молиться в полдень. А в наступившем месяце молятся за час до полудня.

– Так ведь месяц и вчера и сегодня – один. Сентябрь.

– У вас, гяуров, один. А у правоверных мусульман сегодня наступил новый – мухаррем. Выводи меня на молитву!

Охранник глянул на часы и решил, что препираться из-за каких-то пятидесяти минут не имеет смысла. Ведь дуракам и чучмекам, как известно, закон не писан.

Вызвав на помощь сослуживца, охранник открыл дверь комнаты, в которой на правах почётного пленника содержался Цимбаларь. Конечно, с его стороны это было большой, можно даже сказать, трагической ошибкой.

По наблюдениям Цимбаларя, охранник имел хорошую выучку, отменную реакцию и мог предугадать нападение даже по взгляду. Поэтому махаться с ним в стиле Ван-Дамма или Чака Норриса он не собирался, зато заранее вооружился фаянсовой крышкой от смывного бачка, завернутой в молитвенный коврик.

Подгадав момент, когда охранник повернётся к нему спиной, Цимбаларь пустил в ход свою импровизированную дубину, целя чуть повыше уха. Краткого беспамятства хватило на то, чтобы связать охранника его же собственным брючным ремнем. Вместо кляпа сгодился носок.

А тут как снег на голову свалился другой охранник, чьё появление ожидалось только через две-три минуты. Пришлось действовать по наитию, полагаясь главным образом на фактор внезапности.

Против нового врага Цимбаларь применил весьма популярный в приблатнённой среде приём, на всем постсоветском пространстве от Одессы до Магадана носивший название «бычок». Проще говоря, своим лбом он проверил прочность лицевых костей охранника. Кости выдержали, но серое вещество, скрывавшееся за ними, дало минутный сбой. Вся эта минута ушла на возню с чужим ремнём и чужими носками.

Став обладателем сразу двух пистолетов, Цимбаларь почувствовал себя гораздо уверенней. Однако перед ним естественным образом возникла новая проблема: как в огромном доме с запутанной планировкой отыскать Людочку.

Пришлось обращаться за информацией к поверженному врагу. Выдернув носок, Цимбаларь спросил:

– Что за шухер в доме?

Охранник попытался матюкнуться, но все нехорошие слова вместе с парочкой зубов Цимбаларь загнал ему обратно в глотку стволом пистолета. Лишь после этого последовал шепелявый, но вразумительный ответ:

– Новая служанка на какой-то афере попалась. Сейчас хозяин её натягивает.

– Где?

– В караулке.

Обернув вокруг бёдер остатки юбки, Людочка обыскала оглушённого Обухова. Ни пистолета, ни мобильника у него не оказалось, и это весьма усложняло дело.

Конечно, какое-то время охранники не сунутся сюда, но рано или поздно законное подозрение пересилит страх перед начальственным гневом. Цимбаларь находится за семью замками. Опергруппа особого отдела доберётся сюда самое меньшее за час – и это ещё при условии, что сигнал тревоги дошёл до Кондакова. Следовательно, полагаться приходится только на себя.

Печальные раздумья Людочки прервал пронзительный трезвон, раздавшийся по всему дому.

Прежде чем отправиться на выручку напарницы, Цимбаларь привёл в действие ручной извещатель пожарной тревоги. Поднялся тарарам, способный разбудить даже глухого. Охранники, топтавшиеся возле караулки, побежали выяснять причину происшествия.

На своём посту остался только их начальник, радевший о безопасности шефа даже в минуты его интимных забав.

Никакой угрозы он не ожидал (пожарная сигнализация срабатывала в доме не так уж и редко) и поэтому появление мусульманского суфия, которому сейчас полагалось находиться совсем в другом месте, воспринял скорее удивлённо, чем настороженно.

Впрочем, растерянность длилась лишь доли секунды. Тренированная рука сама ухватилась за рукоятку пистолета, но воронёный срез чужого ствола уже смотрел на него своим единственным немигающим глазом.

Кто-то другой в подобной ситуации предпочёл бы безропотно сдаться, однако начальник охраны, родившийся в рязанской глубинке, имел отчаянный нрав покорителей Дикого Запада. Стрельба на опережение была его стихией.

Пистолет птицей вылетел из наплечной кобуры, щёлкнул предохранителем, словно клювом… но, не задерживаясь, полетел всё дальше, дальше и дальше, поскольку рука, сжимавшая его, бессильно повисла.

Кто-то бьёт в глаз белку, кто-то другой срезает на лету вальдшнепа, а Цимбаларь славился тем, что отстреливал врагам пальцы. Такая уж у него была коронка. Впрочем, иного выбора сейчас просто не было.

Дунув на дымящийся ствол, Цимбаларь осведомился:

– Где здесь дверь в караулку?

– Направо, – корчась от боли в раздробленной кисти, ответил начальник охраны. – Только сперва постучите.

– Спасибо, – кивнул Цимбаларь. – Тук-тук-тук!

– Жива? – мгновенно оценив обстановку, спросил Цимбаларь.

– Как видишь, – сдержав вопль восторга, ответила Людочка.

– Про остальное спрашивать не буду. – Лицо Цимбаларя омрачилось. – Достаточно взглянуть на твою одежду.

– Дальше одежды, слава богу, дело не пошло. Я его крестом по черепу огрела, – объяснила Людочка. – А в этом кресте таилось чёрт знает сколько вольт.

– Я-то себе и думаю, почему здесь жареным мясом пахнет. – Цимбаларь присмотрелся к Обухову повнимательней. – Он напал на тебя под личиной джинна?

– Нет, он напал на меня под своей личиной – насильника и злодея. Джинн – его собственная выдумка. Правда, обставленная весьма убедительно. Многие на это купились. Изнывая от похоти, он похвалялся передо мной своей сообразительностью и удачливостью.

– Вот паскуда, а я ему почти поверил! Ну ничего, за моральный ущерб он мне ответит. Ведь самая страшная катастрофа – это крушение иллюзий… Просыпайся! – Он дернул Обухова за шиворот.

Пожарная сигнализация умолкла, но по дому уже распространялась совсем другая тревога.

На лбу Обухова вздувались два багровых волдыря, отмечавших места входа и выхода электрического разряда. По лицу стекала вода, которой Людочка окатила его из гуманных побуждений.

Конечно же, Обухов перенёс изрядную встряску, но ещё больший удар ожидал его при виде Сафара Абу-Зейда ибн-Раиса, почему-то лишившегося своей чалмы, но взамен заимевшего пистолет.

– Привет, – уже без всякого акцента произнёс Цимбаларь. – Хватит ваньку валять. Про своего джинна ты будешь зэкам в Бутырке романы толкать. Они это дело уважают. Глядишь, зона тебя за своего примет.

– Хрен вы что докажете, – пробормотал Обухов. – А за вторжение на частную территорию ответите.

По иронии судьбы эти слова прозвучали на фоне боевого клича омоновцев, со всех сторон ворвавшихся в дом.

– Доказывать мы ничего не собираемся, – сказал Цимбаларь, пытаясь при помощи едва живого радиотелефона связаться с Кондаковым. – Только на суде твой номер с джинном уже не пройдёт. Пока не поздно, катай чистосердечное признание. Авось годика два и скостят. Если, конечно, вернёшь украденные деньги.

– Я буду разговаривать с вами только в присутствии моего адвоката, – осторожно трогая лоб, заявил Обухов.

– Кому тут нужен адвокат? – входя в караулку, осведомился Кондаков. – Вам, гражданин Обухов? Сейчас его приведут. Только сначала допросят.

Обращаясь к коллегам, он добавил:

– Вещество, предоставленное на анализ, действительно оказалось пеплом стодолларовых купюр. Но не настоящих, а фальшивых. Дескать, джинн их украл при полном неведении хозяина, а потом сжёг. Приёмчик с виду хитрый, но по сути наивный. А настоящие доллары, из-за которых и разгорелся весь этот сыр-бор, сейчас извлекут на свет божий. Гражданин с простреленной рукой, видя всю безысходность сложившейся ситуации, любезно согласился указать нам тайник.

– Это бывший начальник охраны, – пояснил Цимбаларь. – Я сразу понял, что он не из тех, кто ради хозяйских денежек готов пожертвовать собственной шкурой. На нём рано ставить крест.

– Стукач поганый, – скривился Обухов. – Пригрел на груди змею!

– Звучит как-то неубедительно, – сказал Цимбаларь. – Ты бы лучше джинном прикинулся, порадовал нас на прощание.

– Шли бы вы все в жопу, йодом мазанную! – нечеловеческим голосом зарычал Обухов.

Некоторое время спустя, когда омоновцы построили обезоруженных охранников во дворе, Кондаков сообщил:

– Пока вы здесь внедрялись во вражеское логово, мы время даром тоже не теряли. Нашли очевидца, служившего в ГРУ вместе с Обуховым. Оказывается, их учили приводить себя в состояние так называемого изменённого состояния, когда самый обычный человек способен творить чудеса – противостоять воздействию психотропных веществ, обманывать детектор лжи, выдерживать огромные физические нагрузки, терпеть боль, голод и жажду, вещать чужим голосом. Твоя «сыворотка правды» была для Обухова как утренний кофеёк… Одно время все эти люди находились на строгом учёте, но потом их разнесло в разные стороны. Кто-то оказался в божьей длани, а кто-то в дьявольских когтях.

– Признайтесь, Пётр Фомич, вы ведь когда-то тоже принадлежали к этим суперменам, – лукаво улыбнулась Людочка, не успевавшая подхватывать юбку, всё время спадавшую с её бёдер.

– Ну что ты! – отмахнулся Кондаков. – В наше время такой методики ещё не существовало. На голом энтузиазме действовали. Хотя вражеские спецслужбы перед нами трепетали… А ко всяческим суперменам у меня отношение сугубо отрицательное. Если кто-то над человеческой массой возвысился, добра от него не жди… Это как овчарка в овечьем стаде. Она с волками дотоле сражается, пока её пастух подкармливает. А не станет пастуха, затрещат овечьи шкуры.

– На всё воля аллаха. – Перебирая чётки, Цимбаларь обратил взор к небу.

Глава 2 Кодеш, ковчег, кивот, бетил…

Накануне в кулуарах особого отдела прошёл слушок о том, что Людочка Лопаткина стала сожительницей одного известного олигарха, очень любившего джин, но Цимбаларь из ревности кастрировал его, а Кондаков, желая скрыть преступление друга, поджёг загородный дом, где все эти страсти-мордасти и случились.

Скорее всего, тут не обошлось без Ванькиного язычка. Вчера он праздновал юбилей своего деда, оставившего в профессии шпика такой же неизгладимый след, как Дуров – в дрессировке, а Нестеров – в авиации. В отсутствие своих сотоварищей, до поздней ночи занимавшихся делом Обухова, шебутной лилипут, естественно, напился до безобразия. И всё бы ничего (такое с ним случалось частенько), но в собутыльники себе Ваня выбрал сотрудников хозяйственной службы, известных болтунов и наушников.

Впрочем, своей вины он и не отрицал, хотя попутно ссылался на самые разные причины: дескать, и водки выпили чересчур много, и качество её оказалось ниже среднего, и на закуску поскупились, и магнитные бури свое подлое дело сделали.

Кондаков, по традиции появившийся на рабочем месте раньше всех, строго выговаривал Ване, который, несмотря на категорический запрет, скоротал ночь прямо в кабинете:

– Все твои беды в неумеренном потреблении алкоголя. Запомни, поллитровая бутылка – это научно обоснованная норма для взрослого человека примерно пяти пудов весом. Великий химик Менделеев на эту тему диссертацию защитил. Пять лет над самим собой опыты ставил, пока не нашёл оптимальное соотношение крепости, объёма и качества очистки… В тебе же вместе с ботинками и двух пудов не будет! Следовательно, твоя доза – сто пятьдесят грамм водки. В сутки! А ты хлещешь её, как газировку. Этот путь ведёт к душевному и физическому маразму.

– По себе не суди, – вяло огрызнулся Ваня. – У маленьких людей организм работает куда эффективней, чем у гигантов. Чемпион мира по тяжёлой атлетике в наилегчайшей весовой категории способен поднять три своих веса. А супертяжеловес и двух не осилит. Про взаимоотношения Давида с Голиафом и Одиссея с Полифемом я даже не говорю. То же самое касается и спиртного. Надо будет, я любой рекорд побью. В том числе и мировой. Вчера, например, я выпил даже не пол-литра, а целый литр. Правда, последняя рюмка в желудке уже не поместилась. Дожидалась своей очереди в пищеводе… И вообще, не смей упрекать меня в пьянстве! Особенно с утра. Лучше бы рассольчиком угостил. Или пивком.

– Будет тебе сейчас от Горемыкина и рассольчик, и пивко, и берёзовая каша, – посулил Кондаков. – Не забывай, что через полчаса все мы должны быть у него на совещании.

– А нельзя сказать, что я заболел? – Ваня заметно струхнул.

– Нельзя. Дежурный знает, что ты где-то здесь шляешься.

– Что же делать?

– Рот зря не открывай и дыши в сторону. Может, и обойдётся.

– А если он меня о чём-нибудь спросит?

– Вряд ли. С вопросами Горемыкин обычно обращается ко мне. В крайнем случае, к Цимбаларю. Тише, кто-то сюда идёт!

В кабинет ввалился возмущенный Цимбаларь. Людочка, настроенная куда более миролюбиво, старалась его успокоить.

Оказалось, что дежурный уже поведал им пикантную новость, так заинтриговавшую весь отдел, добавив от себя, что, по самым последним сведениям, Людочка со своим хахалем уехала в Америку, где тому вместо утерянного члена обещали пришить обезьяний, а Цимбаларь, пылая праведным гневом, принял ислам и присоединился к сторонникам Усамы бен-Ладена.

– Кто это фуфло задвинул? – зловещим голосом осведомился Цимбаларь. – Признавайтесь! Ты, Ванька?

Ваня, отлично понимавший, что психопату Цимбаларю под горячую руку лучше не попадаться, сразу пошёл на попятную.

– Почерк мой, но работа не моя! – заявил он. – Небось сам где-нибудь проболтался.

– Как я мог проболтаться, если домой вернулся в первом часу ночи и сразу завалился спать? Ты, мазурик, не выкручивайся!

На Ванино счастье, в кабинет заглянула Шурка Капитонова, специалистка по аномальному поведению животных и тайная недоброжелательница Людочки.

– Здрасьте! А чего вы шумите? – осведомилась она.

– Премию делим, – ответил Цимбаларь. – Нам за вчерашнюю операцию сто тысяч отвалили.

– Ничего себе! – ахнула падкая на сенсации Капитонова и, не замечая Людочку, укрывшуюся за спиной Кондакова, осведомилась: – Говорят, вы на место Лопаткиной человека ищете?

– Человека, но не змею подколодную. – Цимбаларь попытался вытеснить её в коридор. – Пойми, Шурка, у нас своих уродов хватает. С тобой уже перебор будет.

– Ты не очень-то разоряйся! – Капитонова, как и большинство находившихся на её попечении животных, была существом агрессивным. – Упустил зазнобу, вот и бесишься!

– Кого это он упустил? – В самый разгар конфликта на сцене появилась Людочка.

– Так ты, Лопаткина, оказывается, никуда не уезжала! – У Капитоновой от удивления даже личико перекосило. – Тогда прошу прощения. Делите свою паршивую премию и дальше…

Кондаков, наблюдавший за этим зрелищем со стороны, задумчиво произнёс:

– Интересно, полковник Горемыкин уже в курсе?

– Конечно, в курсе, – ответила Людочка, очень довольная тем, что Капитонова попала впросак. – А иначе зачем существует информационная служба? Там сплошь одни сексоты. Причём профессиональные.

– Значит, нам не остаётся ничего другого, как сохранять хорошую мину при плохой игре, – констатировал Кондаков. – Пусть все думают, что сами мы до сих пор пребываем в полнейшем неведении.

Покопавшись в карманах, Цимбаларь протянул Ване пригоршню крошечных разноцветных пилюлек.

– Прими «антиполицай», – сказал он. – Универсальное средство, устраняющее запах алкоголя, дрожание пальцев и несвязность речи. Хотя в твоём нынешнем состоянии это вряд ли поможет.

В кабинете Горемыкина, по площади занимавшем чуть ли не пятую часть этажа, поверх уже примелькавшейся карты Российской Федерации теперь висела другая – Ближнего Востока, что было косвенным намеком на предстоящую зарубежную командировку.

Кондаков, припомнив свои былые подвиги, случившиеся в этом регионе, приосанился. Людочка горько посетовала на то, что в последнее время редко посещала солярий. Цимбаларю на ум пришли полузабытые уроки иврита. Лишь бедный Ваня никак не отреагировал на новость, пусть ещё и не высказанную, но уже незримо витавшую в воздухе, – его сейчас занимали совсем другие проблемы.

По своему обыкновению глядя в полированную крышку стола, Горемыкин без всякой интонации произнёс:

– По поводу прошедшей операции сказать пока ничего не могу. Её оценку должна дать прокуратура… Хотя ждать обнадёживающих результатов от дела, рассчитанного на неделю, а оконченного в два дня, не приходится.

– Так уж вышло, – вздохнул Кондаков.

– Вот именно, что вышло… Только, как всегда, боком. – Горемыкин исподлобья глянул на Людочку. – Лопаткина, конечно, работник полезный, тут двух мнений быть не может. Однако создаётся впечатление, что своим внешним видом она провоцирует подозреваемых… Не заменить ли её Капитоновой из отдела аномального поведения животных? Та уже и рапорт о переводе в вашу группу написала.

– Только через мой труп, – отчеканил Цимбаларь.

– Можете отправлять меня на пенсию, но вместе с Капитоновой я работать не буду, – столь же категорически заявил Кондаков.

– От неё кошками воняет, – вскинув голову, ляпнул Ваня.

Сама Людочка, естественно, промолчала, но её уши покраснели, а кончик носа, наоборот, побелел.

– То, что вы стеной стоите за своего коллегу, это в общем-то хорошо, – выдержав паузу, сказал Горемыкин. – Лишь бы взаимовыручка не превратилась в круговую поруку. А теперь перестанем озираться на прошлое и поговорим о будущем, то есть о предстоящем деле… Майор Цимбаларь, вы по национальности кто будете?

Застигнутый этим вопросом, Цимбаларь немного растерялся.

– В анкетах числюсь русским, – сообщил он. – Хотя крови во мне всякой намешано. И цыганской, и ассирийской, и даже польской.

– Стало быть, к семитским народностям вы никакого отношения не имеете? – уточнил Горемыкин.

– Абсолютно никакого.

– А жаль. – Горемыкин еле заметно нахмурился. – Нам позарез нужен надёжный человек семитской национальности, желательно ведущий свою родословную от колена Левита. Брать варяга со стороны как-то не хочется.

– А Миша Левинсон из сектора планирования и анализа, – напомнил Кондаков.

– Нет, его кандидатура неприемлема. Левинсон хоть и семит на одну четверть, но своё происхождение ведёт от колена Гада. А это ещё хуже, чем цыган… Придётся, наверное, воспользоваться теми кадрами, которые имеются под рукой.

Горемыкин взял со стола какой-то предмет, похожий не то на авторучку, не то на игрушечный фонарик, и в следующее мгновение оранжевая точка лазерной указки заплясала на карте между Ливийской и Сирийской пустынями.

– Кто-нибудь из вас бывал в этом регионе? – поинтересовался начальник отдела.

– Бывал, и неоднократно, – доложил Кондаков. – Но исключительно в статусе нелегала.

– А я однажды отдыхала на Красном море, – сообщила Людочка.

Цимбаларь и Ваня, которым хвалиться было нечем, безмолвствовали.

– И как вам тамошние края показались?

– Отвратительно, – поморщилась Людочка. – Грязь и антисанитария. Я там дизентерией заболела.

– Мне, наоборот, очень понравилось, – просиял улыбкой Кондаков. – Цены доступные, народ простодушный. Правда, однажды бедуины приговорили меня к расстрелу и потом неоднократно имитировали его.

– Не вижу принципиальной разницы между дизентерией и расстрелом. – Цимбаларь хоть и дал себе зарок держать язык за зубами, но тут выдержать не смог. – В обоих случаях приходится менять штаны.

Оставив без внимания эту дерзость, Горемыкин задумчиво произнёс:

– Да, регион весьма противоречивый. Как говорили раньше: страна контрастов. Но, что весьма примечательно, человек современного типа появился именно здесь. Причём без всяких эволюционных потуг и межвидового скрещивания. В один прекрасный день взял да и появился, словно бы с неба свалившись, а спустя шестьдесят-семьдесят тысяч лет уже властвовал над всей нашей планетой. Здесь же возникли первые цивилизации, давшие людям земледелие, металлургию, астрономию, математику, все известные ныне системы письма и три мировые религии.

– А также деньги и виноделие, – добавил Кондаков.

– Так оно и есть, – кивнул Горемыкин, настроенный сегодня как никогда снисходительно. – Сам собой напрашивается вопрос: в чём причина всех этих поистине революционных свершений?

– Тепло, – неуверенно произнёс Кондаков. – Земля плодородная.

(«И мухи не кусают», – шепнул Цимбаларь на ухо Людочке.)

– В Африке и Центральной Америке тоже тепло, а земля там несравненно плодородней, но местное население пребывало в первобытном состоянии до самого последнего времени… Нет, здесь что-то совсем другое. На Ближнем Востоке существовал некий побочный, возможно даже сверхъестественный, фактор, ускорявший человеческий прогресс. Он затрагивал и крайний северо-восток Африканского континента. – Оранжевая точка переместилась к дельте Нила. – В этом смысле весьма показательна история еврейского народа. Нищее кочевое племя, веками находившееся в зависимости от куда более могущественных и цивилизованных соседей, внезапно обретает самосознание, путем нелегкой борьбы добивается свободы и, прихватив немалую добычу, отправляется на поиски места, где можно будет основать своё собственное царство. Согласно библейской легенде, евреев вёл пророк, осенённый божьей благодатью. Кстати, как его звали? – Горемыкин вопросительно глянул на подчинённых.

– Моше Робейну, – буркнул Цимбаларь, страсть как не любивший кичиться своими знаниями. – То бишь пророк Моисей.

– Знаете иврит? – поинтересовался Горемыкин.

– Весьма поверхностно.

– Впрочем, это и неважно… Для предстоящего расследования иврит не понадобится. Вернемся на Ближний Восток. Если верить той же легенде, Моисей заключил договор с богом и, в знак подтверждения особого статуса евреев, получил каменные скрижали откровения, где были записаны знаменитые десять заповедей, которые все мы так старательно нарушаем. Как на иврите называются скрижали?

– Лухот а-брит, – глядя в сторону, ответил Цимбаларь.

– Совершенно верно. По велению бога скрижали были помещены в так называемый ковчег завета, иначе «арон а-кодеш», который представлял собой довольно вместительный сундучок, сделанный из древесины акации и покрытый золотыми листами. Крышку сундучка, выкованную из чистого золота, украшали изваяния крылатых херувимов. Кроме скрижалей в ковчеге одно время хранились магические реликвии Исхода – сосуд с манной небесной, которой евреи питались в безводной пустыне, и жезл первосвященника Аарона. Впрочем, по другим сведениям, эти культовые предметы находились не внутри ковчега, а рядом с ним… Вижу, вы недоумённо переглядываетесь, – не поднимая глаз, произнёс Горемыкин. – Дескать, зачем нам все эти ветхозаветные тонкости? Проявите терпение. Очень скоро вы поймёте, для чего понадобилась столь пространная преамбула.

– Мы вас хоть до морковкина заговенья согласны слушать. – Вопреки советам Кондакова, Ваня подал-таки голос. – Уж лучше здесь париться, чем под бандитскими пулями бегать.

– Спасибо на добром слове!

Не вставая с кресла, Горемыкин сдвинул дубовую стенную панель, и за ней обнаружился холодильник, в котором было мало съестного, но много напитков. Откупорив бутылочку слабоалкогольного пива, он, на манер опытного бармена, пустил её по столу в сторону Вани, изнывавшего от похмельной жажды. Поступок начальника, никогда не отличавшегося сердобольностью, был настолько неординарен, что все поняли: впереди предстоит весьма рискованное предприятие.

А Горемыкин как ни в чём не бывало продолжал:

– Ковчег завета у нас часто путают с Ноевым ковчегом, поэтому я предпочёл бы использовать его старославянский синоним – кивот… Согласно библейским источникам и преданиям устной Торы, кивот имел поистине чудесные свойства. Люди, приближавшиеся к нему, ощущали небывалый душевный подъем. Божья благодать осеняла кивот, как облако. В странствиях он указывал евреям правильный путь. Днём – песчаным смерчем, ночью – светящимся столбом. Если кивот находился в боевых порядках войска, евреи, как правило, одерживали победу.

– «Как правило» означает «не всегда»? – осведомился Кондаков, всячески демонстрировавший интерес к начальственным речам.

– Именно так. Когда евреи нарушали заповеди, начертанные на скрижалях, бог, земным престолом которого считался кивот, отворачивался от них. Однажды кивот даже стал трофеем филистимлян, извечных врагов еврейского народа. Однако вследствие этого на победителей обрушились такие бедствия, что они погрузили кивот на телегу, запряжённую коровами, и отправили его обратно в еврейский стан.

– А почему на коровах? – поинтересовался заметно повеселевший Ваня.

– Кони могли понести, ведь кучера этот экипаж не имел. Кивот, как непременный атрибут бога, являлся источником силы, зачастую опасной и непредсказуемой. Он карал ослушников и насылал на неугодных ему людей немыслимые бедствия. Кивот обладал огромным весом, несопоставимым с размерами, что, впрочем, не мешало ему время от времени парить в воздухе. Между изваяниями херувимов постоянно сияло неземное пламя, освещавшее даже самое темное помещение. Впоследствии, когда на горе Сион был построен храм, именуемый Первым, кивот находился в его святая святых – комнате с глухими стенами, куда первосвященник, по традиции принадлежащий к роду Левита, заходил только в День искупления. И всякий раз этот акт был равносилен игре в русскую рулетку. С некоторых пор к ноге каждого первосвященника стали привязывать верёвку, при помощи которой их останки потом вытаскивали из храма.

– Стало быть, кивот убивал первосвященников… Каким же образом? – спросил Кондаков.

– По-разному. Одни превращались в уголь, другие как бы взрывались, у третьих просто останавливалось сердце. Однако это случалось не так уж и часто… Вместе с еврейским народом кивот одержал немало побед и претерпел множество злоключений. Но он оказался бессильным, когда в Иудейское царство вторгся Навуходоносор, известный не только своими завоеваниями, но и строительством Вавилонской башни. Иерусалим был взят штурмом и сожжён, а его население обращено в рабство.

– То есть против лома нет приёма? – Поражение древних евреев почему-то обрадовало Кондакова. – Сила солому ломит!

– Не в этом дело. Кивот не пожелал защищать потомков Моисея, к тому времени впавших в идолопоклонничество, кровосмесительство и стяжательство. Бог отвернулся от своего непутёвого народа. Дальнейшая судьба кивота неизвестна. По крайней мере, среди добычи, вывезенной вавилонянами из Иерусалима, он не значился. Устная Тора утверждает, что во время пожара, объявшего храм, он погрузился в глубь горы Сион, где пребывает и сейчас в ожидании возведения Третьего храма.

– А чем ему Второй не подошёл? – спросил Ваня.

– Второй храм, размерами значительно уступавший Первому, был возведён старейшиной Зоровавелем после возвращения из вавилонского плена. Он имел статус временного сооружения, поскольку все прежние святыни в нём отсутствовали. Простояв вплоть до семидесятого года нашей эры, Второй храм был разрушен римским военачальником Титом, сыном императора Веспасиана.

– Неужели евреи две тысячи лет живут без собственного храма! – удивился Ваня. – А как же синагоги?

– Синагоги, иначе «бейт кнессет», всего лишь место собраний, где можно изучать и толковать Писание. Особого культового значения, в отличие, скажем, от христианских церквей, они не имеют. У евреев может быть только один храм, и в настоящее время он находится в заоблачном Иерусалиме… Таковы примерно сведения, которые мы можем почерпнуть в священных текстах. Множество учёных, теологов и любителей истории задаются вопросом: а где же сейчас находится кивот? На этот счёт существует пять основных версий. Утратив своё значение, он исчез бесследно. Он временно скрыт от людей в храмовой горе, но будет обретён вновь. Он пребывает в небесном Иерусалиме. Он превратился в огненную колесницу. Он находится в современном Израиле, что является строжайшей государственной тайной. Существует и множество других менее известных версий. Кивот ищут в Эфиопии, Египте, Мёртвом море и даже в Японии.

– Ну это уже явный вздор! – возмутился Кондаков. – Где Израиль, а где Япония. Туда на коровах и за сто лет не доедешь.

– Я бы не стал делать столь категорических заявлений. – Горемыкин мельком глянул на Кондакова, и у того сразу пропал дар речи. – Японский след, если можно так выразиться, имеет под собой вполне реальную подоплёку, и скоро вы в этом убедитесь.

Цимбаларь, чуявший, что одной только древней мистикой дело сегодня не ограничится, спросил:

– А что говорит по поводу кивота наука?

– Серьёзная наука подобные проблемы упорно игнорирует, – ответил Горемыкин. – Кивот стоит для них в одном ряду с вечным двигателем, летающими тарелками и парапсихологией. Однако предположений частного порядка хоть пруд пруди. Свою лепту в заочное изучение этого феномена внесли и физики, и химики, и даже математики… Из текста Библии следует, что кивот обладал пусть и необыкновенными, но вполне конкретными свойствами, например биогенными. Имеется в виду его способность как исцелять, так и убивать. Добавим сюда мощное светоизлучение и антигравитацию. Хотя самое замечательное свойство кивота – это незримое, но явственное покровительство, которое он оказывал своим владельцам. Только благодаря кивоту евреи за сравнительно короткий промежуток времени превратились в один из самых могущественных и просвещённых народов, о чём лучше всего свидетельствуют их священные книги, ставшие настольным чтением для миллионов людей.

– Напрашивается чисто профессиональный вопрос: а как кивот попал к евреям? Ведь такие вещи на дороге не валяются.

– Тут вновь придётся вернуться к личности Моисея. Он был весьма влиятельным человеком, причём не только среди своих соплеменников. Египтяне называли его Херхор Миу-эсе, то есть «Великий жрец, спа-сённый из воды». До того как стать пророком бога Яхве и борцом за права евреев, он, по-видимому, состоял в жреческой коллегии и имел доступ к сокровенным тайнам египтян. Научившись обращаться с кивотом, имевшим тогда совсем другой облик, Моисей попросту похитил его у прежних хозяев… Список благодеяний, совершённых кивотом, велик, но нам известна лишь их малая часть, зафиксированная в Ветхом завете. Кто знает, не будь его – и человекообразные обезьяны, так и не ставшие людьми, до сих пор раскачивались бы на ветвях африканских баобабов… Подытожив всё вышеизложенное, можно прийти к выводу, что кивот является артефактом неизвестного происхождения, оказавшим громадное, а может, и решающее влияние на судьбы человеческой цивилизации. Сейчас невозможно сказать, что это было на самом деле – живой организм, попавший на нашу планету из другого измерения, робот, забытый инопланетянами, метеорит, прилетевший из далёкой галактики, сгусток мыслящей энергии или что-то совсем другое. Но в прежнем своём виде кивот не появлялся на Земле уже двадцать пять веков.

– Надеюсь, нас не собираются послать на машине времени в древнюю Палестину? – Ваня очнулся от дремоты, в которой благополучно пребывал последние четверть часа.

– Ну зачем же! Вы ведь потребуете командировочные за две с половиной тысячи лет. – Горемыкин соизволил пошутить. – Всё гораздо проще. Есть мнение, что кивот не пропал, а, видоизменившись, благополучно пережил и Иудейское царство, и Вавилон, и Персию, и множество других великих государств. Вполне возможно, что сейчас он находится всего в квартале отсюда. Но это, как говорится, уже совсем другая история…

– А не сделать ли нам перерыв на обед? – Ваня плотоядно облизнулся.

– Думаю, не стоит. – Горемыкин вновь открыл холодильник, и на столе появилось блюдо с бутербродами. – Желающие могут подкрепиться… Потерпите немного, и я отпущу вас на все четыре стороны… С библейскими преданиями, слава богу, покончено, хотя в моём дальнейшем рассказе факты и домыслы будут перемешаны примерно в той же пропорции… Только не надо спрашивать, откуда я получил эти сведения! – Тирада Горемыкина стала как бы реакцией на недоумённые взгляды слушателей. – Итак, вернёмся на минутку в покорённый вавилонянами Иерусалим. Следует заметить, что храм служил для евреев не только культовым сооружением, где совершались жертвоприношения, но и главной сокровищницей, которая подвергалась разграблению в первую очередь. Однако стоило завоевателям сунуться во внутренние покои, как неведомая сила буквально скосила их. Затем храм вспыхнул костром. Когда спустя недели немногие уцелевшие евреи вернулись в Иерусалим, их взорам предстали сплошные руины. Кто-то из Левитов собрал пепел, оставшийся на том месте, где прежде стоял кивот. Он был необычайно тяжёлым, словно золотой песок. Впоследствии его разделили на несколько долей, и у каждой появился свой хозяин. Пригоршня священного пепла называлась «бетил», что на хананейском языке означает «прах бога». Вы спросите, а при чём здесь хананейский язык? Дело в том, что в те годы он являлся языком межнационального общения, каким в более позднее время стал арамейский. Кто-то поместил свой бетил в шкатулку, кто-то в кожаный мешочек, кто-то завязал в пояс. С этого момента началась новая жизнь кивота, волею судьбы распавшегося на отдельные части. Конечно, многие чудесные свойства были безвозвратно утрачены, но кивот, даже превратившийся в пепел, по-прежнему оберегал людей, которые держали его при себе… Один бетил попал на восток Африки, где правили потомки Соломона и царицы Савской. Благодаря этому Эфиопия успешно противостояла натиску всех внешних врагов, к началу двадцатого века оставшись по сути единственной независимой страной Черного континента. Чего, например, стоит знаменитая битва при Адуа, когда войско Негуса Манелика, вооруженное луками да копьями, разгромило регулярную итальянскую армию. Но после свержения монархии, к чему, вполне возможно, приложил руку и наш многоуважаемый Пётр Фомич Кондаков, наследники императора Хайле Селассие бежали в Америку, прихватив с собой все национальные реликвии… Проследить путь каждого отдельного бетила просто невозможно, но тот, который интересует нас, стал достоянием Александра Македонского, прекрасно понимавшего, с чем он имеет дело. Отсюда его легендарная удачливость и невероятные военные успехи.

– Вот только прожил он недолго, – с тоской глядя в окно, заметил Ваня.

– Обладание бетилом или даже кивотом не гарантирует долгую жизнь. Оно гарантирует успешную жизнь. – Чуть повысив голос, Горемыкин подчеркнул последнюю фразу. – Александр действительно умер рано, но нет, наверное, такого человека, который не мечтал бы оказаться на его месте.

– Кроме Диогена Синопского, – услужливо напомнил Кондаков, пытавшийся реабилитировать себя за оплошность с Японией.

Однако Горемыкину такая медвежья услуга пришлась не по вкусу, а может, он просто не знал легенду о древнегреческом цинике, однажды беспардонно отбрившем великого полководца. Досадливо поморщившись, Горемыкин продолжал:

– После скоропостижной смерти Александра бетил на какое-то время исчезает, а впоследствии появляется в самых разных местах Азии, то у индийского царя Ашоки, то у китайского императора Лю Бана, основавшего династию Хань.

– Так сказать, движется всё дальше и дальше на восток. – Кондаков не прекращал мелкого подхалимажа.

– Именно, – снисходительно кивнул Горемыкин. – В конце концов бетил попадает в Страну восходящего солнца, которая и становится его пристанищем на многие сотни лет. Скорее всего, его доставил туда Тодзима-мори, полулегендарный персонаж «Кодзики» – древнейшей хроники, повествующей о становлении японской государственности. Вначале бетил хранился в пещере на священной горе Цуругидзан и являлся предметом поклонения синтоистов, а после свержения сёгуната был перенесён в императорское святилище Исэ Дзингу, где находился вплоть до начала Второй мировой войны. В случае с Японией результаты благотворного влияния бетила, как говорится, налицо. Сравнительно небольшая и малонаселённая страна дважды отразила вторжение монгольских войск, до этого покоривших Китай, в весьма непростых условиях иностранной экспансии сумела сохранить свою независимость, разгромила царскую Россию, завоевала пол-Азии и на редкость успешно начала войну против Америки.

– Почему же счастье изменило японцам? – не выдержала Людочка, уже позабывшая свою недавнюю обиду.

– Его у них украли. Причём в буквальном смысле. За бетилом давно охотилась фашистская разведка, чему в немалой степени способствовала страсть Гитлера к разным оккультным штучкам. Не исключено, что гонения на евреев были связаны именно с поисками бетила, значительная часть которого по-прежнему оставалась в Европе. Впрочем, это беспрецедентное мероприятие, впоследствии названное холокостом, успехом не увенчалось, и немцы решили выкрасть священный пепел у своих азиатских союзников. Однако их опередил советский разведчик Рихард Зорге, давно заручившийся доверием немецкого посла, без ведома которого подобная акция не могла состояться. В конце сорок первого года, когда немцы уже стояли под Москвой, Зорге передал в центр два очень ценных подарка – сообщение о том, что японцы не намерены начинать военные действия на Дальнем Востоке и победоносную реликвию древних евреев, вернее, частицу того, что от неё осталось. Вследствие этого атака на Пёрл-Харбор стала последним успехом японцев, а битва за Москву – первым триумфом Советской армии.

– Неужто материалист Сталин поверил в волшебные свойства бетила? – удивился Кондаков.

– Деваться-то всё равно было некуда. До этого он пытался остановить немцев и чудотворными иконами, и мощами Тимура… Правда, позднее Сталин охладел к подарку Зорге, приписав все победы зимней кампании исключительно своему военному гению. Лишь осенью сорок второго года, когда судьбы страны решались под Сталинградом, он вновь прибегнул к помощи бетила и с тех пор уже не расставался с ним… Здесь необходимо сделать одну маленькую ремарку. Как правило, среднего человека интересует только его собственное процветание. Что же заставляло товарища Сталина радеть за всю страну? Отнюдь не альтруизм. Просто его личный успех мог реализоваться лишь в рамках успеха всей державы. Лозунг «Государство – это я» в тот период был актуален, как никогда. О нуждах и настроениях народа речь, конечно же, не шла. В случае необходимости война продолжалась бы до последнего человека, способного носить оружие.

– Ещё один профессиональный вопрос. – Цимбаларь, дабы привлечь к себе внимание, кашлянул в кулак. – В какой упаковке хранился бетил, доставленный из Японии?

– В старинном яшмовом флаконе примерно вот такого вида. – Горемыкин продемонстрировал цветную иллюстрацию из какого-то альбома. – Впоследствии его обнаружили в запасниках Алмазного фонда. Однако флакон был пуст.

– То есть бетил пересыпали в другую тару… А интересно, зачем?

– Скорее всего, в целях конспирации. Бетил не должен был привлекать к себе постороннее внимание, даже находясь, скажем, на письменном столе Сталина. Но это частности, а мы пока обсуждаем проблему в целом… При жизни вождя об истинном значении бетила знал весьма ограниченный круг особо преданных лиц, в частности, начальник личной охраны Власик и личный секретарь Поскрёбышев. Но в момент его смерти оба они уже находились не у дел. После одиннадцатого марта пятьдесят третьего года, даты похорон Сталина, бетил пропадает из виду, и его сила больше не служит стране. Однако покинуть пределы Союза он не мог, на сей счёт существуют весьма недвусмысленные сведения. Вне всякого сомнения, его присвоил кто-то из ближайшего окружения Сталина. Причём присвоил не с какой-либо далеко идущей целью, а походя, как забавный сувенир… Наверное, вы уже догадались, что вашей задачей будут поиски пропавшего бетила?

За всех ответил Ваня:

– Догадались, как не догадаться… Но искать вещь, пропавшую пятьдесят лет тому назад, лично мне ещё не приходилось.

– Не вижу здесь никакой проблемы. Это ведь не серебряный подстаканник или малахитовая пепельница. Бетил оставляет неизгладимый след в биографии каждого человека, которому он принадлежал. Фигурально говоря, вы охотитесь не за лисой, способной спрятаться в любой подходящей норе, а за идущим напролом слоном… Хотя, конечно, этого слона ещё надо уметь распознать… Почему, например, в краже бетила не подозревают Берию, являвшегося ближайшим соратником Сталина? Да потому, что его дальнейшей судьбе не позавидуешь. То же самое касается и Хрущева, формально унаследовавшего высшую власть. Всё его правление было полосой сплошных неудач как во внешней, так и во внутренней политике. А дальше страна вообще покатилась под откос, хотя тем временем кто-то и процветал в личном плане. Процветал, даже и не догадываясь о причинах своего счастья… А теперь кратенько восстановим события, происходившие на правительственной даче в Кунцеве после первого марта пятьдесят третьего года. В ночь с субботы на воскресенье Сталин допоздна ужинал с членами Политбюро. Пили исключительно лёгкие виноградные вина. Уходя спать, Сталин велел не беспокоить его. Это приказание никто не посмел нарушить, хотя сон вождя затянулся почти на сутки. Только воскресным вечером второго марта охранники отважились заглянуть в спальню. Сталин лежал на полу в бессознательном состоянии. Началась лихорадочная суета. Прибыли врачи, соратники, члены семьи. Вскоре был поставлен диагноз: кровоизлияние в мозг с потерей речи и частичным параличом конечностей. Тем не менее надежда на выздоровление оставалась и никто не посмел бы покуситься на что-либо из личных вещей Сталина. Третьего марта врачи, лечившие высокопоставленного пациента компрессами, клизмами и пиявками, констатировали смерть. Сутки спустя тело увезли в Москву. Началась знаменитая эпопея с похоронами. У Берии, Хрущева, Молотова и других претендентов на власть забот было по горло. Дача на несколько дней осталась в полном распоряжении персонала – охранников, порученцев, прислуги. По большому счёту это около тридцати человек. Одни приходили и уходили, другие, дожидаясь решения своей судьбы, находились на даче постоянно. Следует заметить, что весь персонал, включая дворников, состоял в штатах Министерства госбезопасности. То есть представление о дисциплине эти люди имели не понаслышке. Однако на осиротевшей даче вскоре началась повальная пьянка, в ходе которой исчезло немало ценных вещей, в том числе и бетил. Так продолжалось вплоть до двенадцатого марта, когда специальная комиссия провела инвентаризацию уцелевшего имущества и опечатала дачу. Со слов коменданта, отлучавшегося на похороны, недостача в основном касалась посуды и книг. Впрочем, никакого расследования не проводилось – как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.

– А где доказательство того, что среди пропавших вещей был именно бетил? – засомневался Ваня. – Ведь никто из присутствующих на даче даже не знал, что это такое… Сунули вместе с другим барахлом в какой-нибудь запасник и благополучно забыли.

– Замечание справедливое, – согласился Горемыкин. – По этому поводу могу сообщить, что все личные вещи Сталина, до сих пор хранящиеся в бывшем Музее Революции, впоследствии были подвергнуты тщательнейшей проверке с использованием новейших технических средств. К сожалению, результат оказался отрицательным… Проанализировав список лиц, предположительно причастных к пропаже бетила, эксперты выделили семь человек, чья дальнейшая судьба сложилась, мягко говоря, неординарно… Например, весьма недалёкий, хотя и исполнительный младший офицер в течение сравнительно короткого срока делает стремительную карьеру и достигает генеральского звания. Или простая подавальщица, не отличавшаяся ни внешними, ни вокальными данными, становится вдруг солисткой оперетты. Любопытно, не правда ли?

– Да я таких людей знаю предостаточно! – воскликнула Людочка. – И графоманов, превратившихся в популярных писателей, и недоучек, выбившихся в депутаты.

– Вполне возможно, что один из них и владеет сейчас бетилом, – пожал плечами Горемыкин. – Но это станет окончательно известно лишь после того, как вы пройдёте по всей цепочке родных и друзей, начиная от дедушек, стоявших на часах возле дачи Сталина, и бабушек, стеливших ему постель… И учтите, бетилом интересуемся не только мы одни. Собственно говоря, наше руководство зашевелилось лишь после того, как из агентурных источников стало известно, что к этому раритету проявляют интерес некие весьма подозрительные элементы.

– И кто это они, если не секрет? – сразу насторожился Цимбаларь. – Криминальные авторитеты?

– Пока неясно. Но в принципе это могут быть и японцы, возжелавшие вернуть императорскую святыню, и израильтяне, мечтающие соединить все бетилы в единое целое, и леворадикальные экстремисты, вынашивающие планы воссоздания сталинской империи. В любом случае надо быть настороже. Впрочем, не мне вас учить…

– А что известно насчёт остальных бетилов? – осведомился Кондаков.

– Официально их существование отрицается. Но, по слухам, примерно половина бетилов сосредоточена в Израиле. А иначе как бы горстка евреев смогла выстоять против непрекращающегося напора арабов? Вспомните войну Судного дня, которую сейчас изучают в каждой военной академии. Поначалу казалось, что с Израилем покончено. Все сопредельные государства, до зубов вооружённые новейшей военной техникой, нанесли внезапный удар. Пограничные укрепления были прорваны, водные преграды форсированы. Советские зенитные ракеты сбивали «Фантомы» пачками. В Синайской пустыне развернулось танковое сражение, по масштабам не уступающее Прохоровке. Конец уже приближался… А потом приходит известие, что израильская армия находится уже за Суэцким каналом, а египтяне и сирийцы, бросая военную технику, в панике бегут с поля боя. Разве это не чудо? – Со стороны могло показаться, что Горемыкин обращается к своему собственному туманному отражению. – Что касается других бетилов, то пара штук попала в Америку и ещё примерно столько же находится в Европе. Их конкретные обладатели нам неизвестны.

– Конечно! – с горечью произнёс Кондаков. – Все истинные ценности присвоил себе пресловутый золотой миллиард.

– А вы предлагаете раздать бетилы арабским шейхам и африканским вождям? – холодно поинтересовался Горемыкин.

– Ничего я не предлагаю, – сконфузился Кондаков. – Просто обидно… Кому-то всё, а кому-то ничего…

– Изменить ситуацию не в наших силах, – менторским тоном произнёс Горемыкин. – По крайней мере на данном историческом этапе. Элементарная логика подсказывает, что предпочтительнее водить компанию с теми, кто поймал удачу за хвост, а не с теми, от кого она отвернулась. Мы и так чересчур долго делали ставку на обиженных. Поэтому и сами оказались у параши…

– В нашу разработку поступят все семеро подозреваемых? – осведомился Цимбаларь.

– Нет. Такой объем работы вам не потянуть. Для поисков бетила создано ещё несколько оперативных групп, причём не только в нашем ведомстве… Но вам предоставляется одно маленькое преимущество. Назвав наугад любой номер от единицы до семи, вы сами выберете линию расследования.

– Действуй. – Кондаков легонько толкнул Людочку в бок. – Ты у нас самая удачливая.

– Тогда пять, – немедленно заявила Людочка.

– А почему? – Такой выбор почему-то удивил всех присутствующих.

– Я сегодня сломала пятый каблук за год, – с самым серьёзным видом пояснила Людочка.

– Блестящий образчик женской логики. Надеюсь, он принесёт вам успех. – Горемыкин положил на край стола запечатанный конверт с оперативной информацией. – Но если станет ясно, что вы потянули пустой номер, приходите снова. И запомните, это не тот случай, когда нераскрытое дело можно списать в архив. Как бы ни складывались обстоятельства, но бетил должен быть найден.

– Кто же станет его непосредственным владельцем? – спросила Людочка. – Президент?

– Разве вы имеете что-то против?

– Ещё не знаю… Хотя кое-какие сомнения возникают. Вдруг он станет радеть не только за родную страну, но и за самого себя, за своих детишек? С кивотом было проще – на него молился весь израильский народ. Совсем как в песне: если радость на всех одна, на всех и беда одна… А у того же Сталина личных желаний вообще не было. Он и так всё имел, включая неограниченную власть. Поэтому и заботился исключительно о государственных интересах – как бы побольше чужой землицы захватить да всех недоброжелателей в бараний рог скрутить… Нынче совсем другая ситуация. Власть – себе, народ – себе. В этом-то и загвоздка.

– Подобные вопросы не входят в мою компетенцию. – Второй раз за сегодняшний день Горемыкин смерил Людочку пронизывающим взглядом. – Да и не стоит заранее делить шкуру неубитого медведя. Вот добудете бетил, тогда и видно будет.

– В своё время политики тоже говорили учёным: вот создадите атомную бомбу, тогда и подумаем, как с ней быть. Потом многие физики-ядерщики долго кляли своё легковерие.

– Вы втягиваете меня в дискуссию?

– Ни в коем случае… Извините. – Людочка потупилась.

– Вопрос, только что поднятый Лопаткиной, далеко не праздный. – Горемыкин встал, что, наверное, должно было подчеркнуть значимость его слов. – Но я подойду к нему с несколько другой стороны… Предмет, который вам предстоит найти, обладает поистине чудесными свойствами. Это, конечно, не лампа Аладдина, но что-то в том же роде. Не хотелось бы, чтобы кто-то из вас положил на него глаз. Не забывайте, что речь идёт об общенациональных интересах. Заранее надеюсь на вашу порядочность… Если все вопросы исчерпаны, я вас больше не задерживаю. Остаток дня посвятите улаживанию служебных дел, а прямо с утра приступайте к расследованию. Желательно на свежую голову. – Начальник покосился на Ваню, вновь клевавшего носом.

Поскольку обед уже кончился, а до ужина было ещё далеко, каждый член опергруппы прихватил с собой по бутерброду. Кондаков взял сразу два, причём разных, сложив их ветчиной и сыром вместе. Недаром говорят, что человек, утративший на старости лет красоту, здоровье и силу, взамен приобретает другие качества, в его положении не менее ценные, – подозрительность, сварливость и скаредность.

Перед тем как уйти, они задержались в дежурке, где Цимбаларь наспех просмотрел оперативную сводку за истёкшие сутки.

Видя, что он удручённо качает головой, Людочка поинтересовалась:

– Плохие новости?

– Да опять этот киллер, которого Окулистом прозвали, нарисовался. В служебном лифте уложил депутата Молодцова. Контрольный выстрел, как всегда, в правый глаз. А потом преспокойно ушёл через подсобные помещения. И что там, спрашивается, охрана делает?

Глава 3 Весёлая вдова

В этот день никто никаких служебных дел, конечно же, не улаживал. Покинув кабинет начальника, опергруппа разделилась по интересам. Людочка отправилась в массажный салон, Цимбаларь с Ваней в ближайшую пивную, а Кондаков на садовый участок.

Ночь все они тоже провели по-разному. Намахавшийся лопатой Кондаков спал сном праведника. Ваня, чей визит на шоу лилипутов закончился скандалом, попал в медвытрезвитель, где его, слава богу, прекрасно знали. Цимбаларь до самого закрытия казино испытывал свою удачу за карточным столом. Людочка, время от времени принимая прохладный душ, штудировала документы, предоставленные Горемыкиным.

Благодаря своему усердию назавтра она оказалась единственным человеком, который хоть как-то владел ситуацией.

Совещание, как обычно, проходило на квартире Кондакова, заваленной дарами щедрой подмосковной осени – картошкой, морковью, луком, кабачками. Однако все попытки Вани отыскать в этом овощном изобилии солёный огурец успехом не увенчались. Пришлось довольствоваться обезжиренным кефиром, применявшимся хозяином квартиры для борьбы с атеро-склерозом, который тем не менее уже давно составлял с его организмом нерасторжимое целое.

Разложив перед собой бумаги, по большей части являвшиеся копиями копий, Людочка сообщила:

– Волею моей интуиции нам достался лейтенант МГБ Григорий Флегонтович Сопеев, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, после известных событий, называемых «заговором Берии», переведённый с понижением по званию в строевую часть, но впоследствии сделавший головокружительную военную карьеру. Говоря о феноменах, вышедших из стен Кунцевской дачи, Горемыкин, по-видимому, подразумевал именно его… К сожалению, Сопеев скончался пять лет тому назад, но до этого успел дать интервью самым разным изданиям, вплоть до зарубежных. Их тексты прилагаются… Впрочем, как мне кажется, там больше измышлений, чем реальных фактов. Человеческая память – это скорее велеречивый сказочник, чем беспристрастный летописец. Подтверждением тому – наш Пётр Фомич.

– Другой бы на твои слова обиделся, а я, заметь, хоть бы что, – сказал Кондаков, шинкуя морковку для салата. – Детей, дураков и хорошеньких женщин следует прощать.

– Во всех аттестациях Сопеева отмечается его малообразованность, скудоумие и косность, – продолжала Людочка. – Но это отнюдь не мешало служебному росту. Доходило даже до анекдотических ситуаций. Однажды во время маневров он утопил в болоте десять единиц бронетехники, за что отделался всего лишь устным замечанием.

– Да у нас каждый второй генерал с головой не дружит! – фыркнул Цимбаларь, бодрый вид которого свидетельствовал скорее о железном здоровье, чем о благопристойном поведении. – Лучше скажи, родни у этого Сопеева много?

– Достаточно… Сравнительно молодая жена. – Людочка почему-то покосилась на Кондакова. – Дети, внуки… Короче, полный комплект.

– Генеральский комплект считается полным только при наличии любовницы, – наставительным тоном произнёс Цимбаларь. – Именно поэтому Пётр Фомич до сих пор ходит в подполковниках… А как там у родни насчёт удачи? Влияние бетила ощущается?

– Исходя из имеющихся у меня сведений – вряд ли. Жена, неравнодушная к спиртным напиткам, потихоньку распродаёт остатки былой роскоши. Обоих сыновей можно отнести к среднему классу, и то с натяжкой.

– А внуки? Такую вещь, как бетил, Сопеев скорее завещал бы внуку, чем сыну.

– Информация о внуках отсутствует.

– Очень плохо! – Цимбаларь глянул на Людочку так, словно бы уличил её в злостном вредительстве.

– Внуки от нас никуда не денутся. – Приготовление салата близилось к завершению, и Кондаков обливался так называемыми «луковыми слезами». – Впрочем, как и дети… Давайте лучше погутарим про хва-лёный бетил. Как он мог выглядеть и где его Сталин держал? Поскрёбышев и Власик на сей счёт ничего не сболтнули?

– Нет, – ответила Людочка. – До конца своих дней они не размыкали уст. Сказывалась чекистская закалка… Но я рекомендую обратить внимание на показания офицера охраны Тукова, остававшегося на даче вплоть до кончины вождя. «…Сталин, которого врачи пытались кормить с ложечки, что-то неразборчиво мычал и указывал здоровой рукой на противоположную стену, где висела картина, изображавшая девочку, поившую из рожка ягнёнка. Этим он как бы хотел продемонстрировать свою полную беспомощность…» Очень уж сентиментальная сцена. На Сталина, даже умирающего, не похоже… Вот схема внутренних помещений Кунцевской дачи. Здесь хорошо видно, что на прямой линии между изголовьем дивана и картиной, кстати сказать, вырезанной самим Сталиным из журнала «Огонёк», находится рабочий стол, заваленный книгами и письменными принадлежностями. Мне кажется, что умирающего диктатора волновала вовсе не девочка с ягнёнком, а какой-то предмет, находившийся на столе. По всей видимости, бетил – самое ценное, что у него ещё оставалось.

– Надо найти все фотографии, на которых виден письменный стол Сталина, – сказал Цимбаларь.

– Полагаю, это ничего не даст, – возразила Людочка. – Парадные снимки делались в кремлёвском кабинете, который не использовался по назначению со времён смерти Надежды Аллилуевой. На Кунцевскую дачу фотографы вообще не допускались. Есть лишь несколько жанровых снимков, сделанных самим Власиком… Я сейчас думаю о другом. Для достижения желанной цели одного лишь обладания святыней, будь то кивот или бетил, ещё мало. Вдобавок нужно находиться в непосредственной близости от неё. Выходя на схватку с Голиафом, Давид попросил поместить кивот в первых рядах войска, у себя за спиной. Во время Цусимского сражения японский император непрерывно молился в главном синтоистском храме. Таким образом, имея бетил всегда под рукой, Сталин был практически непобедим. Но ведь ему случалось отлучаться из Москвы, причём по весьма важным причинам. Взять хотя бы Ялтинскую конференцию, на которой решались судьбы послевоенного мира. В Ливадийском дворце происходила ожесточённая схватка, пусть и подковёрная. Без помощи бетила Сталин вряд ли переиграл бы Черчилля и Рузвельта. Следовательно, футляр с волшебным порошком должен был постоянно находиться при нём, вместе с тем не вызывая любопытства окружающих. Яшмовый флакон тут действительно не подошёл бы.

– Понятно, – кивнул Цимбаларь. – Значит, это была какая-то обыденная вещь, свободно помещавшаяся, скажем, в кармане. Например, портсигар…

– В тот период Сталин не пользовался портсигаром, – опять возразила Людочка. – Он доставал папиросы «Герцеговина Флор» прямо из коробки и крошил табак в трубку.

– А если бетил находился именно в трубке! – воскликнул Кондаков. – Многие очевидцы говорили, что частенько он посасывал её, не зажигая.

– Нет, на фотографиях из Ливадийского дворца, где Черчилль дымит сигарой, Сталин тоже курит… Да и не влезет пригоршня бетила в трубку.

– А зачем целая пригоршня? Чтобы обдурить империалистических акул, хватит и щепотки. Это ведь, в конце концов, переговоры союзных держав, а не Курская битва.

– Пусть будет так, – нехотя согласилась Людочка. – Хотя всё это только наши предположения. Вполне возможно, что какого-либо постоянного хранилища бетил вообще не имел и по мере необходимости его пересыпали в разные футляры.

– Но каждый футляр с виду напоминал обычную бытовую вещь, – добавил Цимбаларь. – Портсигар, трубку, бумажник, даже томик Маркса.

– Надо бы проанализировать всю биографию Сталина с сорок второго по пятьдесят третий год, – сказала Людочка. – Выяснить, допускал ли он в этот период серьёзные политические и стратегические про-счёты. А если да, то что этому способствовало? Возможно, он болел… Или перепоручал свои дела кому-то другому…

– Ошибся он только однажды, – буркнул Кондаков. – Когда вопреки здравому смыслу благословил создание Государства Израиль. Сам, наверное, потом локти кусал.

– Не забывайте, что у евреев был свой бетил, да ещё посильнее нашего, – заметила Людочка.

– Ладно, что тут попусту болтать, – хмуро сказал Цимбаларь. – Отведаем хозяйского салата и пойдём… Есть хорошая пословица: дальше в лес – больше дров. А мы ещё и до опушки этого леса не добрались. И даже не знаем, какой он – сосновый, осиновый или бамбуковый… Любое дело туго начинается. Ни тебе зацепок, ни улик, ни версий. А потом пошло-поехало и даже покатилось. От улик и свидетелей отбоя не будет.

– Ох, не всегда так бывает! – поливая салат подсолнечным маслом, вздохнул Кондаков.

– Не всегда, но часто! – отрезал Цимбаларь. – Ты, Лопаткина, попытайся обобщить все факты, которые мы сегодня обсуждали. Как-никак, две головы имеешь. Одну свою, другую от фирмы IBM… А мы тем временем вплотную займёмся семейством генерала Сопеева.

– К его вдове рекомендую послать Петра Фомича, – сказала Людочка. – Мужчины такого типа нравятся пожилым дамам.

– Какого такого? – Кондаков в сердцах бухнул в салат лишку соли. – С лысиной, язвой, ревматизмом и простатитом?

– Неважно. Главное, что у вас есть свой неповторимый шарм. Как в старом вине.

– Но ведь она алкоголичка! О чём с ней разговаривать?

– Ради пользы дела и тебе за компанию пригубить не грех, – вмешался Цимбаларь. – И учти, я на эту вдову сам зуб точил. Ради тебя, можно сказать, от сердца отрываю.

Это замечание заставило Людочку иронически усмехнуться.

– Даже не зная Сопееву, могу смело утверждать, что ты не принадлежишь к категории мужчин её мечты. – Она окинула Цимбаларя критическим взглядом. – Уж больно много в тебе дурной энергии, или, иначе говоря, тёмной силы. Людей, не склонных к авантюризму, это отпугивает.

Кондаков, уже разложивший салат по тарелкам, вдруг спохватился:

– А где же Ваня? Не уснул ли, часом?

– Здесь я, – из туалета донёсся недовольный голос.

– Что случилось? Понос обуял?

– Со мной как раз всё в порядке, – ответил лилипут. – Это у вас самих понос. Только словесный… Болтаете и болтаете, болтаете и болтаете. Оперативную работу я представлял себе как сплошную беготню со стрельбой и потасовками. А тут целыми днями одни разговоры. Тошно становится!

– Не отчаивайся. – В голосе Кондакова появились отеческие интонации. – Беготня и стрельба – это для кино. И то для самого лажового. Суть нашей работы – умение разговаривать с людьми. Чтобы любой мазурик даже против собственной воли всю свою подноготную тебе выложил. Остальное, в том числе и стрельба, – второстепенное. Желательно, чтобы её вообще не было… Иди отведай моего фирменного салатика. Пальчики оближешь.

– Добавь туда чеснока, перца и уксуса, – шурша бумажкой, распорядился Ваня.

– Да ты сначала попробуй! Зачем добро зря портить…

– Делай, что тебе говорят, валенок сибирский… – К счастью, рёв спускаемой воды заглушил остальные эпитеты, которыми Ваня щедро одаривал Кондакова.

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Цимбаларь. – Пьянство – это добровольное сумасшествие.

– Чья бы корова мычала… – негромко проронила Людочка.

К вдове Кондаков заявился в форменном кителе без погон, но с десятью рядами орденских планок на груди (все эти регалии он приобрёл в переходе станции метро «Арбатская»).

За пять лет, прошедших после смерти мужа, Сопеева сменила генеральские хоромы на скромную двухкомнатную квартирку в Зябликове. Оставалось неясным, куда она девала разницу в цене, по самым приблизительным подсчётам весьма значительную. Впрочем, этот вопрос прояснился сразу после того, как Кондаков вошёл в прихожую, сплошь заставленную пустыми бутылками, причём не только винными.

Вдова, приземистая и массивная, словно бронетранспортёр, да ещё с лохмами, крашенными в пегие маскировочные цвета, очень соответствовала казарменному духу, незримо витавшему в тесных комнатёнках, обставленных с солдатской скудностью. Если тут и могла идти речь о счастье, то лишь о таком, которое доступно любому совершеннолетнему гражданину, имеющему в кармане лишнюю сотню.

Нельзя сказать, чтобы вдова изнывала от тоски. На кухне грыз воблу мужчина цветущего вида, годившийся хозяйке даже не в сыновья, а скорее во внуки. Его покатые обнажённые плечи украшали церковные купола, утопающие в сизом тумане, различные образцы холодного оружия и женские головки, печально взирающие в пространство.

– Я из совета ветеранов, – предъявив удостоверение, подлинное почти на девяносто процентов, представился Кондаков. – По согласованию с военкоматом собираю материалы о наших славных полководцах, проживающих в Южном административном округе.

– Дай-ка сюда! – Отерев руки о подол, Сопеева взяла удостоверение и, близоруко щурясь, прочитала: – «Подполковник милиции в отставке Кондаков Пётр Фомич…» А при чём тут милиция? Мой благоверный в бронетанковых войсках лямку тянул.

– Не только, – вежливо возразил Кондаков. – По сведениям военкомата, свою службу он начинал в кадрах МГБ, это, по-нынешнему говоря, ФСБ. И не где-нибудь в колымских лагерях, а на весьма важном правительственном объекте.

– Глупости! – отрезала вдова. – Он с сорок первого года на передовой и никогда с госбезопасностью не связывался, пусть им чирей на заднице вскочит.

– Ты, батя, что-то спутал. – Татуированный друг дома вытащил из-под стола початую бутылку водки. – Зачем бросать тень на фронтовика, грудью защищавшего страну?

– Ну что же, настаивать не буду, – демонстративно игнорируя вдовушкиного бойфренда, сказал Кондаков. – У каждого человека могут быть свои маленькие тайны… да и большие тоже. Вы с какого года в браке состоите?

– С шестидесятого. Ему тогда уже за сорок перевалило, а мне едва восемнадцать стукнуло. От женихов отбоя не было! – Сопеева мечтательно закатила глазки, истинный цвет которых мог распознать разве что врач-окулист. – Молодо-зелено… Вот и вскружил мне голову душка-военный. Эй, Кузя, наливай, выпьем за былое!

– И за грядущее, – многозначительно произнёс безотказный Кузя, на пальцах которого было выколото совсем другое имя – «Федя».

Хозяйка и её приятель со смаком выпили. Кондаков, решивший терпеть это позорище до конца, отвернулся якобы для того, чтобы щелчком сбросить в раковину таракана, с осуждением наблюдавшего за всем происходившим на кухне. Дождавшись, когда парочка плотно закусит, он поинтересовался:

– А где служил ваш муж?

– Да везде, – выколачивая из мозговой косточки содержимое, ответила Сопеева. – Ты лучше спроси, где он не служил… Были времена, когда я его от силы десять дней в году видела. Уж и не знаю, когда он детей успел настрогать. Одного чёрненького, а другого беленького…

Вдова заржала, и Кузя-Федя немедленно поддержал её. На радостях выпили за тех, кто всегда любит и ждёт. Кондаков, бесстрастный, как удав, продолжал свои расспросы:

– Когда генерал Сопеев вышел на пенсию?

– Да как Андропов помер, сразу и вышел… Не хочу, говорит, мыкаться. Теперь не служба будет, а одно позорище. Как в воду глядел, бедолага. – Вдова на минутку пригорюнилась, а затем с остервенением навалилась на неподатливую кость.

– Наверное, проводили с почётом?

– Если бы! Как паршивую собаку выгнали. Ни подарков, ни банкета. Хорошо ещё, что пенсию оставили…

– А почему?

– По кочану! Такие уж наши порядки. Если в стране бардак, то в армии и подавно… Кто тянет, на том и везут. А надорвался – ступай на живодёрню. Разве тебе за правду не пришлось страдать?

– Как-то, знаете, обошлось…

– Пресмыкался, значит. Или просто повезло.

– Кстати, о везении… – Кондаков не преминул воспользоваться зацепкой, которую ему совершенно случайно предоставила Сопеева. – Как с этим делом было у вашего мужа?

– С везением? – Она опять расхохоталась, но на сей раз саркастически. – Примерно как у Деда Мороза с эрекцией. Проще говоря, никак. Полжизни покупал облигации госзайма, а не выиграл ни копейки… Пять шагов сделает, обязательно споткнётся. Даже трезвый. Честно сказать, ему только со мной повезло. Такую деваху задарма отхватил! Красивую, здоровую, толковую, покладистую. – Для большей убедительности Сопеева передёрнула плечами, для которых даже воловье ярмо было бы не в тягость.

– Это точно! – охотно подтвердил Кузя-Федя. – Таких женщин ещё поискать надо…

Однако Кондакова эти интимные тонкости не занимали. Его интересовал исключительно покойный генерал.

– Но ведь ваш муж достиг весьма высоких чинов, – ненатурально удивился он. – Как же тут обо-шлось без везения?

– Пахал, словно ломовая лошадь, вот и достиг. Так сказать, потом и кровью… А если бы везло, маршалом стал, как дружок его, Степан Востроухов. Вот уж кому действительно везло! Причём на всех фронтах сразу. – Она почему-то взвесила на ладони свои дынеобразные груди. – И на служебном, и на женском, и на игорном… Очень бильярд уважал. Ночи напролёт мог шары гонять и большие деньги на этом имел. Даже баб на бильярдном столе скоблил. Говорил, что его зелёное сукно возбуждает.

– А разве маршал Востроухов жив? – удивился Кондаков, нередко слышавший эту фамилию в самых различных сферах.

– Уже нет. Тоже дуба врезал. Только с официальными почестями и с некрологами во всех газетах. В каком-то городишке даже улицу его именем назвали.

– Жаль… В смысле жаль, что умер. Хотя на учёте в нашем военкомате он не состоял… Вернёмся к генералу Сопееву. Вы не знаете, хранил ли он у себя какие-нибудь боевые реликвии? Например, фляжку. Или портсигар. Фронтовики чаще всего люди сентиментальные.

– Что-то не припомню. Когда мы жить стали, всё его офицерское имущество в вещмешке умещалось. За исключением, правда, шинели и хромовых сапог… Мамка как этот вещмешок увидала, сразу заплакала. Дескать, за кого ты, дочушка, идёшь! Эх, не послушалась я её тогда…

Но отделаться от Кондакова было не так-то просто. Изобразив на лице некоторое подобие сочувствия, он спросил:

– После смерти военнослужащего, тем более высокопоставленного, должны остаться ордена, медали, знаки отличия, почётное оружие. Можно ли на них взглянуть? Уникальные экземпляры я готов приобрести для нашего музея. Естественно, по рыночной цене.

– Опоздал, батя, – осклабился Кузя-Федя. – Мы всё это богатство в Оружейную палату Кремля сдали. Даром. Даже расписочку не потребовали. Пусть внуки и правнуки любуются наградами, которые их деды завоевали собственной кровью.

– Но ведь так не бывает, чтобы через пять лет после смерти человека от него не осталось ни единой вещи! – стоял на своем Кондаков. – Где его мундир, парадный кортик, фотографии, документы?

– Мундир я, кажется, в чистку снесла, – не моргнув глазом соврала Сопеева. – Документы в пенсионный отдел министерства сдала. Кортик где-то внуки заиграли. А фотографии есть… Принести?

– Если вас не затруднит.

Сопеева удалилась в гостиную, и Кондаков остался наедине с приблатнённым Кузей-Федей. Дождавшись, когда за стеной застучали выдвигаемые ящики шкафов, тот наклонился к Кондакову и зловещим шёпотом произнёс:

– Ты, старый пень, на мою бабу не пялься. Понял? Спросил чего хотел и сматывайся! Развелось тут этих долбаных ветеранов, приличному человеку плюнуть негде.

– Между прочим, я пришёл не к вам, – холодно ответил Кондаков.

– Не знаю, к кому ты пришёл, но базарить будешь со мной. Я эту хату давно забил. И не путайся у меня под ногами! – Он хлопнул стакан водки, не то заводя себя, не то, наоборот, успокаивая.

– Советую не нарываться на неприятности, – всё тем же ровным голосом сказал Кондаков. – Я взгляну на фотографии и сразу уйду.

– Нет, ты уйдёшь прямо сейчас. – Лапа Кузи-Феди легла на плечо Кондакова. – Или санитары морга вынесут тебя ногами вперёд.

– Видит бог, я этого не хотел. – Старый опер возвёл глаза к потолку.

Спустя мгновение Кондаков уже тыкал наглого молодчика головой в кухонную раковину, заросшую изнутри жиром почти на полпальца. Повторив эту процедуру несколько раз подряд, он, не поднимая лишнего шума, выволок противника на лестничную площадку.

Волосы Кузи-Феди слиплись в колтун, лицо лоснилось, словно от косметической маски, а к носу прилип раздавленный таракан. Руками, вывернутыми за спину, он даже шевельнуть не мог, зато интенсивно облизывался, словно вернувшийся с прогулки кот.

– Подыши пока свежим воздухом. – Такими словами Кондаков напутствовал зарвавшегося сердце-еда. – И постарайся полчасика не появляться. Иначе в следующий раз я тебя заставлю говно из унитаза жрать.

Пока Кузя-Федя катился вниз по лестнице, он вернулся в квартиру, всего на минуту опередив Сопееву, отыскавшую-таки увесистый семейный фотоальбом.

– А где же Кузя? – всполошилась вдова, не замечая, что раковина вычищена почти до блеска.

– За водкой пошёл, – как ни в чём не бывало ответил Кондаков. – Мало ему показалось…

– Что же он меня не предупредил? Я бы селёдочки заказала.

– Сказал, что принесёт. И селёдочки, и колбаски, и марципанов.

– Ну тогда ладно, – сразу успокоилась Сопеева. – А мы тем временем фотки посмотрим.

Снимков покойного генерала в альбоме оказалось сравнительно немного, причём детские и юношеские отсутствовали напрочь, словно бы эту пору жизни он провёл где-нибудь на необитаемом острове. Самая ранняя из сохранившихся фотографий изображала Сопеева уже в капитанском звании.

Зато карточек хозяйки хватало с избытком. Часть из них даже на страницах альбома не уместилась. И что интересно, в молодости она действительно была красавицей – тоненькой, гибкой, с огромными глазищами. И куда только всё это потом девалось? Во всяком случае тщедушный и насупленный Сопеев выглядел рядом со своей суженой словно гном подле Белоснежки.

В генеральской форме бывший сталинский охранник снялся всего три раза – на фоне дивизионного знамени, на броне танка и в обнимку с представительным усатым маршалом, скорее всего, Семеном Востроуховым.

Тут Кондакову как по заказу попался групповой фотоснимок семейства Сопеевых – муж, жена и двое сыновей-подростков. Супруг, словно сказочный Кащей, со дня свадьбы ни на йоту не изменился, зато у супруги наметился второй подбородок и исчезли ключицы, поглощённые буйной плотью. Один из мальчиков, по-видимому, старший, был точной копией Востроухова в масштабе два к одному. Только что усов и маршальских звёзд не хватало.

– А это, стало быть, детки ваши? – поинтересовался Кондаков.

– Да, – не без гордости подтвердила Сопеева. – Толя и Коля. – Она пальцем показала, кто есть кто.

Мельком взглянув на обратную сторону снимка, где были проставлены даты рождения детей и взрослых, Кондаков убедился, что первенец Толя появился на свет в тот же год, когда состоялась свадьба. Или Сопеев не любил откладывать важные дела в долгий ящик, или взял невесту уже с приплодом.

– Так говорите, с везеньем в этой жизни туго? – Ещё раз оглянувшись по сторонам, будто бы надеясь увидеть в каком-нибудь захламлённом углу волшебное сияние бетила, Кондаков стал собираться восвояси.

– А нам его и не нужно! – махнула рукой Сопеева. – Выдумки это. Кошелёк нашёл – значит, повезло. Тогда и кирпич на голову тоже надо считать везением. Уж лучше жить спокойно, без всяких крайностей. Было бы здоровье да выпивка с закуской, а всё остальное – чепуха на постном масле.

Выходя из подъезда, Кондаков нос к носу столкнулся с Кузей-Федей. Вчистую проиграв первый раунд, тот жаждал немедленного реванша, ради чего даже вооружился неизвестно где взятой бейсбольной битой.

Кондаков, ожидавший нечто подобное, успел юркнуть обратно в подъезд. Удар пришёлся по дверному окошку, и осколки стекла, подобно шрапнели, брызнули внутрь. На физиономии Кондакова, и без того исцарапанной при утреннем бритье, появилось несколько новых, обильно кровоточащих порезов.

– Это уже чересчур, – вытирая рукавом кровь, сказал Кондаков. – Ты, парень, переборщил.

Воспользовавшись тем, что разъяренный Кузя-Федя забыл об элементарной осторожности, Кондаков подпустил его поближе, а затем резко распахнул дверь. Отброшенный назад, хулиган еле устоял на ногах, что позволило Кондакову, проворно покинувшему своё укрытие, ухватиться за другой конец биты.

Вместо того чтобы во избежание грядущих неприятностей пуститься наутёк, Кузя-Федя, словно последний идиот, пытался вырвать своё оружие из чужих рук. За это он был наказан зубодробительным ударом прямо в розовые уста (следует заметить, что в свои лучшие годы Кондакову случалось и фанерные щиты кулаком пробивать).

Пока Кузя-Федя копошился на земле, раз за разом пытаясь подняться, Кондаков рассматривал биту, ставшую, так сказать, его боевой добычей.

– Проклятая глобализация! – в сердцах промолвил он. – Мало нам героина, сникерсов и памперсов, так ещё и дубинки из-за рубежа стали импортировать… Ну и жизнь настала! Ведь мы в свои юные лета с городошными палками не бегали, хотя ими тоже можно было головы разбивать.

В то время как Кондаков ломал биту, для удобства засунув её в решетку ливневой канализации, Кузя-Федя наконец-то утвердился на ослабевших ногах. Дабы не мозолить глаза оборзевшему ветерану, ему бы следовало сейчас поспешно ретироваться, но он, шатаясь, устремился в подъезд, под защиту любимой.

Это окончательно определило планы Кондакова, ещё только начавшие кристаллизоваться в его голове.

«Чтобы завершить разработку весёлой вдовы и уже больше сюда не возвращаться, надо провести операцию в духе Сашки Цимбаларя, – сказал он сам себе. – Заодно накажем Сопееву за супружескую неверность, а её хахаля – за попытку покушения на должностное лицо».

* * *

Прямо через улицу находилось здание, где под одной крышей располагались аптека и фотоателье. Туда Кондаков и направился.

В аптеке он с помощью провизора заклеил пластырем порезы на лице, сразу став похожим на престарелого гопника, а в фотоателье попросил моток ненужной пленки.

– Только обязательно горючей, – добавил Кондаков. – И порежьте, пожалуйста, кусочками по двадцать сантиметров.

– У нас тут не гастроном, – ответила девушка-фотограф, но просьбу окровавленного орденоносца всё-таки выполнила.

Не сходя с места, Кондаков завернул пленку в несколько слоёв плотной бумаги, оставив снаружи кусочек фитиля. Получилось что-то, отдалённо напоминавшее длинный и узкий пакет.

– «Дымовуху» делаете? – догадалась девушка, когда-то и сама развлекавшаяся в школе подобным образом.

– Ага, – подтвердил Кондаков. – Сейчас по Кутузовскому проспекту госсекретарь США поедет. Хочу ему за Саддама Хусейна отомстить.

– Что вы говорите! – воскликнула девушка. – А в утренних новостях об этом ничего не сообщалось.

– Он к нам с неофициальным визитом. По пути из Тегерана в Минск.

Кондаков, настроенный самым решительным образом, устремился к дому, где проживала вдова, а девушка-фотограф, достав из тайника нацболовское знамя и пачку китайских петард, бросилась искать частника, который согласился бы в пожарном порядке доставить её на Кутузовский проспект.

На цыпочках подкравшись к нужным дверям, Кондаков приложил ухо к замочной скважине. Голосов и звона посуды слышно не было, зато ритмично скрипела кровать. Сопеева врачевала своего подбитого дружка самым доступным для женщины способом. И, похоже, положительные результаты уже появились. Стоны, издаваемые Кузей-Федей, имели сейчас совсем другую интонацию, чем полчаса назад.

Вскоре скрип пружин прекратился, в глубине квартиры стукнула дверь и в водопроводных трубах загудела вода. Кто-то из любовников принимал душ.

Пробормотав: «Пора!» – Кондаков поджёг пакет и, дождавшись, когда пламя доберётся до плёнки, сунул его под дверь вдовушкиного жилища, для пущей на– дёжности законопатив щель ковриком для ног.

Не прошло и минуты, как из замочной скважины вытекла струйка сизого, вонючего дыма, а в квартире раздались приглушённые вопли: «Горим! Горим! На помощь!»

Кондаков, дабы сохранить инкогнито, поднялся этажом выше и приготовился наблюдать предстоящую душераздирающую сцену, так сказать, из галёрки. Впрочем, в случае непредвиденных осложнений он всегда был готов прийти на помощь.

Дверь затряслась от толчков и ударов изнутри. Как это всегда бывает в минуты паники, ключ не поворачивался, а запоры заедали. Однако Кондаков особо не волновался – он верил в самообладание генеральши и в физическую силу её избранника.

В конце концов так оно и случилось. Дверь распахнулась, и оба любовника, окутанные клубами ядовитого дыма, вывалились на лестничную площадку. Нежданная беда, надо полагать, застала Кузю-Федю в постели, поскольку он прикрывал свои обнажённые чресла простыней. Сопеева, на тот момент находившаяся в ванной, успела сунуть голову в ночную рубашку, но лёгкий ситец сразу прилип к мокрому телу и ниже уровня пупка опускаться никак не хотел. Таким образом, задница вдовы, несмотря на свои уникальные размеры, сохранявшая определённую привлекательность, была выставлена на всеобщее обозрение.

Однако крайняя фривольность собственных нарядов занимала «погорельцев» меньше всего. Радость от чудесного спасения не могла затмить животрепещущие материальные проблемы. Толкая своего дружка обратно в эпицентр бедствия, Сопеева вопила:

– Всё сейчас пропадёт! Нищими по миру пойдём! Милостыню будем клянчить! Спасай сумочку, которую я на трельяже оставила! Там и деньги, и документы, и всё на свете.

Прикрыв лицо локтем, преданный Кузя-Федя бросился в задымленную квартиру, а вдова принялась звонить во все соседские квартиры, правда, без всякого успеха. В один из моментов она повернулась к Кондакову передом, оголённым от живота до кончиков ногтей, и тот невольно отпрянул – настолько вызывающе порочна была красота зрелого женского лона.

Тем временем дым понемногу редел, и вскоре на лестничную площадку вернулся Кузя-Федя, прижимавший к сердцу заветную сумочку. Уже который раз на дню он сменил свой облик, превратившись не то в негра, не то в трубочиста.

– Ну слава богу! – Чмокнув мужественного огнеборца в губы, Сопеева принялась проверять содержимое сумочки.

Кондаков, ради одного этого мгновения и затеявший весь нынешний тарарам, буквально впился глазами в её руки. Однако ничего примечательного, кроме тоненькой пачки документов и ещё более тоненькой пачки денег, в сумочке не оказалось.

Но ведь если бы вдова владела оставшимся от мужа бетилом, она в первую очередь стала бы спасать его. Следовательно, гражданку Сопееву, шестидесяти пяти лет от роду, можно было смело сбрасывать со счетов.

Тем временем Кузя-Федя уже заглядывал в очистившуюся от дыма квартиру.

– Вроде бы ничего не сгорело, но воняет страшно, – сообщил он. – И копоть кругом.

– Ничего, зато тараканы передохнут, – сказала из-за его спины рассудительная Сопеева, продолжавшая сверкать голым задом. – На отраве сэкономим.

Дверь за ними захлопнулась, и спустя короткое время пружины кровати вновь заскрипели.

Глава 4 Братья Сопеевы

Отправляясь на рандеву с младшим сопеевским отпрыском, Цимбаларь располагал следующей информацией: его зовут Николаем Григорьевичем и он работает редактором в одном малоизвестном издательстве, которое пытается привить отечественной читающей публике вкус к творчеству западных постмодернистов, давно утративших популярность даже у себя на родине.

Тем не менее издательство процветало, о чём можно было судить по качеству плащей и пальто, вывешенных в небольшом уютном гардеробе, где заправлял добрый молодец, которому скорее пристало бы таскать тюки в Речном порту, чем следить за сохранностью чужих шмоток.

Впрочем, гардеробщик выполнял ещё и функции привратника, благо лестница, ведущая в кабинеты редакции, находилась рядом с его закутком.

– Вы к кому? – с вымученной вежливостью осведомился он.

– К Сопееву, – сквозь зубы процедил Цимбаларь, глубоко презиравший всё это недавно народившееся холуйское сословие.

– Вам назначили?

– Что-о-о? – Цимбаларь недобро прищурился.

– Сопеев вас приглашал?

– Ещё чего! Я сам кого хошь приглашу. – Цимбаларь, не любивший щеголять своей должностью, с большой неохотой предъявил удостоверение.

Нельзя сказать, чтобы гардеробщик очень обрадовался такому визитеру, однако дорогу ему заступить не посмел, а лишь деликатно поинтересовался:

– Вы без верхней одежды?

– Без, – проронил Цимбаларь, даже поздней осенью ходивший как бомж, заложивший своё единственное пальто в ломбард.

Редакция занимала от силы пять кабинетов, и Сопеев-младший отыскался в самом крайнем из них, выходившем окнами сразу и на людный проспект, и на тихий дворик. Сидя на подоконнике, он что-то диктовал сухопарой стервозной машинистке, словно бы сошедшей с картины Гогена «Любительница абсента».

Сам Николай Григорьевич росточком вышел в отца, а склонность к полноте унаследовал от матери. В свои сорок он выглядел на все пятьдесят. Украшали его лишь волосы, хотя и сильно поредевшие от лба к затылку, но ещё задорно кудрявившиеся над ушами.

Сдержанно кивнув гостю, о котором его уже успел предупредить по телефону бдительный гардеробщик, Сопеев продолжал диктовать ровным, хорошо поставленным голосом:

– «Кризис, главным свидетелем которого является исчерпание смыслового пространства, поразил всю культуру постмодернизма, что самым непосредственным образом связано с завершением индустриальной фазы развития цивилизации. В условиях прогрессирующего обессмысливания мира писатели утрачивают позицию пророков и приобретают сервильный статус. Ситуация усугубляется моральным релятивизмом и ложной политкорректностью, свойственной современному мейнстриму. В возникших условиях необходимо тщательно изучить основные тренды и определить локусы развития…» Напечатала?

– Угу, – недружелюбно косясь на Цимбаларя, кивнула машинистка.

– Тогда сделаем перерывчик. Ты пока попей кофейку, а я побеседую с нашим гостем.

– Только без эксцессов, пожалуйста. – Машинистка ушла, раскачиваясь, словно грот-мачта в десятибалльный шторм.

– Как это понимать? – Цимбаларь недоумённо глянул на Сопеева.

– Да ерунда, – отмахнулся тот. – Это жена моя, Натка… Вечно у неё какая-то дичь на уме. Баба, ничего не поделаешь.

– А-а-а… Скажите, что такое локусы?

– Качественные инновации, – не вставая с подоконника, ответил Сопеев.

– Тогда всё ясно. – Цимбаларь, в своё время проштудировавший «Словарь иностранных слов» от корки до корки, так ничего и не понял, но признаться в этом не пожелал.

– Рад за вас… Ну а если без дураков, термин «локус» можно перевести простым русским словом «предвестие». Например, знаменитая «Пражская весна» была локусом грядущего краха социалистической системы.

– Значит, если у меня чешется нос, это локус того, что я сегодня напьюсь? – уточнил Цимбаларь.

– В самую точку! – Этот пример пришёлся Сопееву явно по вкусу.

– Тогда уж и про тренды расскажите.

– Да ну их в баню! Все говорят: «тренды» – и я так говорю. Ну в общем-то синоним тренда – тенденция. Везде свой сленг, даже у сантехников.

– Но сантехники своим сленгом общество не напрягают, – возразил Цимбаларь. – А про локусы и тренды уже болтают по телевизору.

– Политологам без специальных терминов никак не обойтись. Попробуй только честно признаться: дескать, про эти дела мы ни хрена не знаем! Сразу с должности слетишь. А пассаж типа: «Для выяснения всех аспектов этой проблемы проводится комплексный анализ, подразумевающий правильно организованную мыслекоммуникацию и метод сценирования» – звучит солидно и обнадёживающе. Напускать словесный туман умеют не только церковники, но и учёные мужи. Положение, так сказать, обязывает.

– Ладно, оставим эти терминологические дебри, – сказал Цимбаларь. – Лучше перейдём к делу.

– Вот-вот! – Сопеев такому предложению даже как бы обрадовался. – Что я там опять натворил?

– Вам виднее. Меня всякая бытовуха и мелкий криминал не касаются… Мне с вами просто потолковать надо.

– О чём?

– Ну, скажем, о вашей семье. О вас самих, о брате, о матери, об отце.

– Мой отец умер.

– Я знаю, – кивнул Цимбаларь. – Хотя, честно сказать, он интересует нас больше всего.

– Странно… Раньше я полагал, что смерть списывает все грехи. – Сопеев мял в руках сигарету, видимо не решаясь закурить.

– А у него было много грехов?

– Да какое там! Не больше, чем у других. Можно подумать, что Жуков или Василевский ничем себя не запятнали. Как же! По крови будто бы по паркету ходили. Оккупированную Германию обирали, словно свою собственную вотчину. Только с них грехи война списала, а нынешним генералам, наоборот, перестройка всякое лыко в строку поставила… Но преступлений за отцом нет, это я гарантирую. Он, между нами говоря, дурачком был. А дурачки на большое зло не способны.

– Как же тогда дурачок оказался в генералах?

– Очень просто. Его один приятель всю жизнь за собой тянул. Маршал Востроухов. Вы, наверное, о нём слышали. Колоритнейшая личность! Если бы не он, отец бы до самой пенсии в капитанах ходил.

– Зачем это нужно было маршалу? Неужели только из чувства бескорыстной дружбы?

– Какая там дружба! Востроухов, ещё будучи командиром полка, сделал одной девчонке ребенка. И чтобы избежать скандала, в срочном порядке женил на ней своего самого безответного офицера.

– Как я понимаю, речь идёт о ваших родителях?

– И о старшем братце тоже. Ради него Востроухов и тянул моего отца за уши. Своих-то детей ему бог не дал… Ну и нашу мамашу, грех сказать, до самого последнего времени не забывал. Что уж теперь скрывать…

– Н-да-а, ситуация… И ваш отец всё это терпел?

– А куда денешься? Востроухова он до смерти боялся. Потому и на мать руку поднять не смел. Хотя сам несколько раз вешался… Правда, неудачно. К нему даже специальный человек был приставлен, из петли доставать.

– Кто сейчас является наследником Востроухова?

– Сразу и не скажешь… Жена его скончалась ещё в семидесятых. Своих детей не было… Тут нужно с юристами консультироваться. Но я знаю, что некоторое время после смерти маршала брат жил в его квартире… А потом случилась какая-то неприятная история. То ли он кого-то избил, то ли его самого исколотили до полусмерти.

– Если бы пришлось выбирать из двух терминов «везунчик» и «неудачник», как бы вы охарактеризовали своего отца? – спросил Цимбаларь.

– Ясное дело, неудачник. Причём редкостный. И я в него уродился. Всю жизнь за жалкие гроши горбачусь, из долгов не вылезаю, а другие на мне наживаются… И эта тоже… Заездила… – Сопеев в сердцах чуть на пол не плюнул.

Словно бы догадавшись, что речь зашла о ней, в кабинет без стука зашла сухопарая Натка, вырвала из рук Сопеева сигарету и сунула ему прямо под нос машинописный листок.

– Не понимаю, что здесь за ерундистика?

– Где? – Сопеев взял листок и принялся читать. – «…В свою очередь локусы, выросшие до стадии атрибутированных признаков и тем самым приобретшие потенциал самодвижения, порождают цивилизационные тренды. Причём, являясь будущим в настоящем, тренды принципиально несовместимы с базисными основами…» Ну что здесь непонятного? Всё ясно как божий день.

Натка забрала листок обратно и молча удалилась, теперь уже сотрясаемая бесшумным двенадцатибалльным ураганом. Казалось, ещё миг, и она переломится – то ли в плечах, то ли в бёдрах. По своему опыту Цимбаларь знал, что такие женщины неподражаемы в постели, но невыносимы в жизни.

– Проверяет… – ухмыльнулся Сопеев. – Арестанта из меня сделала. Шагу ступить не даёт.

Цимбаларь, видя перемену в его поведении, поспешил вернуть разговор в прежнее русло.

– Скажите, а как ваш отец относился к Сталину?

– Сначала боготворил, как и многие фронтовики. Но потом вроде бы разочаровался.

– Сам он о Сталине ничего не рассказывал?

– Э-э-э… Что вы имеете в виду? – Наверное, Сопееву показалось, что визитёр из органов оговорился.

– Его службу в личной охране Сталина.

– Ничего себе! – Похоже, эта новость действительно повергла Сопеева в изумление. – Неужели это правда?

– Абсолютная. Если не верите, могу предъявить соответствующие документы… Скажу больше, ваш отец был очевидцем смерти Сталина.

– Ну и папаша! – покачал головой Сопеев. – Никогда и не заикнулся об этом.

– Наверное, не считал нужным. Или опасался чего-то… После смерти Сталина часть его личных вещей, в основном малозначительных, разобрали на сувениры. Вы ничего похожего у отца не замечали?

– Нет… Он вообще был противником всякого накопительства. Получит, бывало, подарок на юбилей и сразу отдаст кому-нибудь. Мать ему за это глаза была готова выцарапать.

Цимбаларь, в принципе готовый к такому ответу, счёл за лучшее сменить тему.

– Как вы полагаете, маршал Востроухов был удачливым человеком?

– Вне всякого сомнения. Как-никак, до маршала дослужился, причём в мирное время. Да и люди говорили, что его все неприятности стороной обходят, словно заговорённого.

– Кто это говорил? – сразу навострил уши Цимбаларь.

– Разве сейчас вспомнишь…

– А если мне пообщаться с вашим братом? Он-то, наверное, Востроухова знал больше…

– Пообщайтесь… Мы с ним в последнее время практически не соприкасались. Впрочем, настоящей близости между нами никогда и не было. Для нас с отцом он так и остался чужим… Послушайте, у меня к вам просьба. – Сопеев понизил голос до шепота, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. – Заберите меня отсюда!

– На каком основании? – Теперь уже пришла очередь удивляться Цимбаларю.

– Просто заберите, и всё! Ведь это в ваших силах. Скажите, что увозите меня на допрос или на очную ставку. Вы же лучше меня знаете, как это делается… Очень вас прошу!

– А потом?

– А потом я вернусь, не волнуйтесь. Может, только кружку пивка выпью.

– Ладно… – Цимбаларь был слегка обескуражен этой просьбой. – Но сначала дайте мне телефончик вашего брата.

– Боюсь, что ничем не могу вам помочь. Там, где он сейчас находится, телефонов нет.

– Разве он арестован? – насторожился Цимбаларь.

– Ну вы и скажете! Анатолий Григорьевич сейчас поправляет своё здоровье… – После некоторой заминки Сопеев добавил: – Душевное.

– Проще говоря, он находится в сумасшедшем доме? – догадался Цимбаларь.

– Вроде того… Хотя вывеска там другая. Сейчас развелось много частных клиник, где пациентам за их же собственные денежки выправляют мозги. Если хотите, могу дать адресок. Это за городом, в сторону Нахабина.

– Давайте… – Цимбаларь мельком глянул на часы. – Ещё успею.

– Тогда записывайте…

Стоило только им выйти из кабинета, как всем сторонним наблюдателям сразу стало ясно, что Сопеев себе самому уже не хозяин. Да и рука переодетого мента, лежавшая на его плече, говорила о многом. Сотрудники издательства, покуривавшие возле раскрытого окна, притихли в напряжённом ожидании.

– Куда вы нашего Колю уводите? – сорвалось у кого-то с языка.

– Николай Григорьевич пройдёт со мной. – Взгляд Цимбаларя заставил некоторых наиболее чувствительных зрителей поёжиться. – Его присутствие необходимо при проведении следственных мероприятий.

Из соседнего кабинета выскочила Натка, похожая на рассерженного богомола, не желающего расставаться со своей добычей. Она, конечно же, слыхала слова Цимбаларя, потому что сразу выпалила:

– По какому праву вы его забираете? Предъявите ордер или что там у вас ещё есть!

– Мы его не забираем, а привлекаем к сотрудничеству, – ответил Цимбаларь, которому, в общем-то, пары слов было не жалко даже для такой лахудры. – Но если вы требуете санкцию прокурора, то я вам её обеспечу. Только потом не обижайтесь.

– Наташенька, не переживай, – скорбным голосом произнёс Сопеев. – Может, всё и обойдётся. Меня же не в Бутырку увозят.

– Тебе с собой что-нибудь нужно? – Призрак на-двигающейся беды мигом превратил записную стерву в душевнейшую из женщин.

– Не знаю… Дай немного денежек, я потом где-нибудь пообедаю.

Сопровождаемые сочувственными взглядами сотрудников и всхлипами сотрудниц, они направились к выходу, и нельзя было понять, кто кого уводит – Цимбаларь Сопеева или наоборот.

– Беспредел, – посетовал кто-то. – Живём как в тридцать седьмом году.

Со всех сторон посыпались возражения:

– Уж лучше тридцать седьмой, чем девяносто первый! По крайней мере, стабильность была. Цены снижали и расстреливали в тюрьмах, а не на улицах, как сейчас.

Вздохнув полной грудью, Цимбаларь сказал:

– Мне кажется, что ваш тренд находится неподалёку отсюда, за углом, и называется «Шашлычная». Ну а локус вы получите от жены, когда вернётесь домой.

– Наплевать! – махнул рукой заметно повеселевший Сопеев. – Диссонансы и разночтения, существующие между нами, в трактовке целей и форм совместного существования, могут быть устранены только самыми радикальными средствами. А потому оставим напрасные упования и отдадимся на волю случая… Адью, гражданин начальник! Спасибо, что проявили сочувствие.

Они разошлись в разные стороны, и Цимбаларь продолжал бормотать в такт шагам:

– Локус-тренд, локус-тренд, локус-тренд… Тьфу, привязалась зараза, чтоб ей пусто было!

Вместо того чтобы терять время и гробить нервы в уличных пробках, гораздо проще было доехать на метро до станции «Тушинская» и там пересесть на пригородный автобус.

Цимбаларь так и поступил, не забыв сообщить Людочке о своем новом маршруте. Заодно он пригрозил остаться в дурдоме навсегда, мотивируя это отсутствием тренда в финансовых делах и плохим локусом в личной жизни.

– Надо бы тебя обматерить хорошенько, но слов подходящих на ум не приходит, – ответила Людочка.

Уже в пути Цимбаларь получил от Кондакова весточку, не добавившую к уже известным фактам ни капли нового.

Прибыв к месту назначения, он, вопреки ожиданиям, не обнаружил ничего такого, что хотя бы отдалённо напоминало лечебницу. Пришлось изрядно побегать, прежде чем добрые люди указали ему малозаметную дорогу, уходящую в лес.

Остаток пути Цимбаларь преодолел пешком, вдыхая запахи смолы, прелой хвои, грибницы и любуясь элегическими видами осеннего леса, уже начинавшего готовиться к долгому зимнему сну. Было довольно тепло, но небо, ещё месяц назад ослепительно голубое, изрядно поблекло, и птицы теперь кричали как-то совсем иначе. Однажды дорогу ему перебежал заяц, чувствовавший себя возле человеческого жилья вполне вольготно.

Заведение, интересовавшее Цимбаларя, называлось по старинке: санаторий «Сосновый бор». Однако внушительный забор, скрывавший от посторонних глаз всё на свете, кроме маковки водонапорной башни, сразу выдавал истинное предназначение этого «санатория».

Удостоверение Цимбаларя, прежде открывавшее почти любые двери, не возымело на охрану никакого действия. Ему даже популярно разъяснили:

– Ты же в проходной следственного изолятора этой ксивой козырять не будешь, верно? Ты предъявишь пропуск, выписанный по соответствующей форме уполномоченными на то лицами. Так что не надо права качать, гражданин майор. У тебя своя работа, у нас – своя.

Цимбаларь уже согласился было выписать этот тре-клятый пропуск, но оказалось, что за ним нужно возвращаться в Москву.

Пылая праведным гневом, он вернулся под своды леса и на глазок прикинул высоту забора. Увы, шансов преодолеть его не было даже у обезьян, по слухам обитавшим здесь в незапамятные времена. Тот, кто возводил эту китайскую стену, понимал толк в тюремной фортификации – сначала метр бутового камня, потом два с половиной метра подогнанных в паз досок, а наверху ещё и проволока, хотя без колючек, но на изоляторах.

Вариант с подкупом охранников тоже не проходил – в карманах набралось бы от силы пятьсот рублей, по нынешним временам сущий мизер.

Внезапно чуткое ухо Цимбаларя уловило шум приближающейся машины, и он едва ли не бегом бросился ей навстречу. Вскоре впереди показался беленький фургончик «Скорой помощи», явно направлявшийся в лечебницу.

Говоря высоким стилем, провидение посылало ему счастливый шанс, и Цимбаларь смело шагнул на середину дороги, в этом месте такой узкой, что объехать человека было просто невозможно.

Терпеливо переждав первый залп мата, в котором преобладала медицинская терминология типа: «Бубон ты сифилитический!» – Цимбаларь вновь пустил в ход своё удостоверение.

На сей раз демонстрация служебной атрибутики сопровождалась задушевными словами:

– Мужики, мне в этот «Сосновый бор» ну просто кровь из носа нужно. Выручайте! Жертвую на пропой последние шелестухи.

– Убери деньги, командир, – промолвил богатырского вида санитар, облачённый в белый халат и кепку-восьмиклинку. – И не надо истерик. Тут всё предельно ясно. Мы тебя, конечно, выручим, но и ты помоги мне в ментовскую контору устроиться. Год пороги обиваю, и всё впустую. Без блата не влезешь.

– Ты что-то не то говоришь, – усомнился Цимбаларь. – Насколько мне известно, во всех городских подразделениях большой некомплект рядового и сержантского состава. Если у тебя всё в порядке с анкетой, поступай себе на здоровье.

– С анкетой всё в порядке. Только у меня татуировка на груди «Дави ментов и сук», – признался санитар. – По малолетству сделал, а теперь никакими средствами не могу вывести. Даже к пластическому хирургу обращался.

– Думаю, это дело поправимое, – сказал Цимбаларь. – Если ты мне сейчас поможешь, я в долгу не останусь. Замолвлю словечко на комиссии. Нашему брату нужна не шкура, а голова и сердце.

– По рукам! – обрадовался санитар. – Прошу в салон. Но сначала тебе придётся малость приодеться, а то с нашей охраной каши не сваришь. Дадим тебе классный клифт, какой даже Юдашкин не сошьёт.

Подъехав к проходной, «Скорая помощь» особым образом просигналила – три гудка коротких и столько же длинных, что согласно международному коду морских сигналов означало: «Имею на борту скоропортящийся груз».

Автоматические ворота дрогнули, но приоткрылись только чуть-чуть, выпустив наружу охранника, с которым, судя по свирепой роже, не то что кашу, даже компот нельзя было сварить.

– Как съездили? – осведомился он, с врождённой подозрительностью приглядываясь к санитару и водителю.

– Нормально, – при молчаливом попустительстве водителя соврал санитар.

– Порожняком идёте?

– Да есть тут один клиент…

– Открывай. – Охранник постучал по кабине резиновой дубинкой.

– Только осторожней, он буйный, – предупредил санитар.

– Да и я не подарок. – Держа наготове дубинку, охранник заглянул внутрь салона, где на носилках лежал человек, тщательно спелёнутый смирительной рубашкой.

– Ишь как его прихватило, – посочувствовал охранник. – Не иначе белая горячка… А где бумаги?

– Какие такие бумаги! – с полуоборота завёлся санитар. – Мы его еле заломали. Умаялись, как суслики. Сейчас сдадим в приёмный покой и сразу обратно.

– Без бумаг не положено, – отрезал охранник.

– Что же нам с ним делать?

– Да хоть домой везите.

– Там его жена и тёща в истерике бьются. Представляешь, какой для них подарочек будет? Нет, мы его лучше на вашей проходной оставим. Согласен?

– Ладно, заезжайте, – кривясь, как от изжоги, уступил охранник. – Но чтобы в последний раз! Иначе докладную главному напишу…

Завернув за угол ближайшего лечебного корпуса, «Скорая помощь» остановилась, и санитар в два приё– ма освободил Цимбаларя от смирительной рубашки.

– Капитальная вещь, – разминая затёкшие члены, сказал тот. – Куда там нашим наручникам! Как говорится, ни вздохнуть, ни пёрнуть… Зачем ты узлы так туго затянул?

– А если бы охранник проверил! Нет, я все дела привык без халтуры делать.

– Молодец! В органах такие люди нужны. Вот мой телефон. – Цимбаларь что-то черканул на сигаретной пачке. – Брякни на неделе. Постараемся твои проблемы решить.

– Спасибо… Назад выйти сможешь? – поинтересовался санитар. – Здесь это посложнее, чем войти.

– Как-нибудь справлюсь. Не первый год замужем… А тебе я могу дать один совет. Если собираешься у нас служить, то с панибратством завязывай. Впредь обращайся ко мне по званию – «товарищ майор».

– Слушаюсь! – Санитар сразу подобрался, словно в строю, и даже кепку свою поправил.

– Так-то лучше… Посоветуй, как мне получить свидание с вашим пациентом?

– Это смотря какой пациент – буйный или тихий.

– Скорее всего тихий.

– Тогда вам, товарищ майор, нужно вон в тот двухэтажный корпус. – Толстым, корявым пальцем он указал нужное направление.

Морги, тюрьмы, пересылки, спецприёмники и психбольницы были для Цимбаларя привычным полем деятельности, и с их персоналом он умел общаться накоротке. К сожалению, дефицит времени не позволял запастись каким-нибудь грозным предписанием из самого Минздрава, и приходилось обходиться минимальными средствами.

Впрочем, пожилая медсестра, исполнявшая обязанности администратора, отнеслась к нему весьма предупредительно и ни про какие документы даже не заикнулась. По-видимому, здесь полагали, что любой человек, оказавшийся на территории лечебницы, уже прошёл процедуру проверки.

Выслушав просьбу Цимбаларя, где вранья было на рубль, а правды на копейку, она сказала:

– Сейчас Сопеев спустится. Извините, но по медицинским показаниям покидать лечебный корпус ему не рекомендовано. Для свиданий с родственниками и друзьями у нас имеется специальное помещение… Двух часов вам будет достаточно?

– Вполне, – ответил Цимбаларь, обрадованный столь удачным развитием событий.

– Только учтите, какие-либо передачи категорически запрещены, – предупредила медсестра. – Это касается как вещей, так и продуктов питания.

– Я в курсе. – Цимбаларь с готовностью продемонстрировал пустые руки.

– С лечащим врачом хотите побеседовать?

– Попозже… Скажите, а Анатолий Григорьевич адекватен?

– Более или менее. Но на всякий случай приготовьтесь к тому, что он вас не узнает или примет за кого-то другого.

– И как мне в этом случае вести себя?

– Сдержанно… И не пытайтесь возражать, даже если он назовёт вас Наполеоном.

Просторная двухсветная комната скорее напоминала игровой зал детского сада, ненадолго покинутый воспитанниками, чем место свиданий с психами.

Вдоль стен был расставлены диваны, заваленные книгами, альбомами для рисования и раскрасками, а на ковролиновом полу валялись разноцветные пластмассовые кубики и мягкие игрушки.

В дальнем углу беседовали две странно одетые старушки, и невозможно было понять, кто из них пациентка, а кто посетительница. Возле выключенного телевизора сидел наголо обритый горбун и раскачивался в такт какой-то мелодии, доступной только его собственному слуху.

Дожидаясь Анатолия Сопеева, заглазно уже получившего оперативную кличку «байстрюк», Цимбаларь дал волю своей любознательности и вскоре убедился, что диваны крепко-накрепко прикручены к полу, в окнах вставлены пуленепробиваемые стекла, под потолком установлены две телекамеры слежения, а лысый горбун зачарованно всматривается в своё собственное отражение на экране телевизора, ну почти как полковник Горемыкин.

Ожидание между тем затягивалось. Цимбаларь уже начал опасаться, что его мошеннический трюк раскрыт и администрация лечебницы готовит какие-то ответные меры, но тут санитар ввёл в комнату человека, одетого сугубо по-домашнему: спортивные брюки, фланелевая рубашка навыпуск и тапочки.

Цимбаларь, судивший о внешности Востроухова только по устным свидетельствам Кондакова, невольно подивился сходству отца и сына. Правда, Анатолию Григорьевичу, кроме молодецких усов, не хватало ещё маршальского лоска и военной выправки. Он сильно сутулился, при ходьбе шаркал ногами и своим отрешённым видом напоминал популярнейшего героя фантастических комиксов – Безумного профессора.

Сделав своё дело, санитар ушел, и Сопеев покорно остался стоять посреди комнаты. Цимбаларь поспешил к нему и, взяв за локоток, усадил на ближайший диван, а сам устроился рядом.

Он ещё и рта не успел раскрыть, чтобы представиться, как душевнобольной деревянным голосом произнёс загадочную фразу:

– Вы опять хотите послать меня к северным оленям?

– Упаси боже! – воскликнул слегка ошарашенный Цимбаларь. – Какие могут быть олени! Меня интересует один человек, безусловно, хорошо знакомый вам. Имеется в виду маршал Востроухов.

– Здоровье у него хорошее, – апатичным тоном сообщил Сопеев.

– А когда вы его видели? – Цимбаларь решил подыграть психу.

– Вчера.

– Здесь?

– Ну да… – Этот вопрос почему-то привёл Сопеева в замешательство.

– Вы говорили с ним?

– Нет. Он со мной не разговаривает.

– Почему?

– Обижается.

– Очевидно, на то есть какой-то веский повод?

– Есть. – Сопеев, словно начиная просыпаться, глубоко вздохнул.

– Какой?

– Я виноват, что ему нет покоя даже в гробу.

– Как это следует понимать? – Цимбаларь затаил дыхание.

– Будто бы вы сами не знаете. – Сопеев печально усмехнулся. – Пепел… Причиной всему – пепел. Не нужно было брать его с собой в могилу. А теперь никому из нас нет покоя… Я не хочу пасти оленей! – Голос Сопеева сорвался на визг. – Я не хочу искать пятый угол! Я не…

Санитары не заставили себя долго ждать. Сопеева бесцеремонно сграбастали и в мгновение ока выдворили из комнаты свиданий.

Старушки как ни в чём не бывало ворковали в своём углу, а горбун продолжал раскачиваться, словно заведённый. Похоже, такие сцены были здесь вполне обычным делом.

Завидев возвращающегося ни с чем Цимбаларя, медсестра промолвила:

– Что-то вы недолго у нас гостили.

– Сорвалось свидание, – сообщил тот. – Анатолий Григорьевич закатил истерику… Приплёл мне каких-то северных оленей…

– Бывает. Нервы у наших пациентов сами знаете какие… Вы, пожалуйста, зайдите к лечащему врачу. Он хочет с вами поговорить.

Отнекиваться смысла не имело, и Цимбаларь направился в ординаторскую, на двери которой среди полудюжины других фамилий значилась и нужная ему: доцент Халдеев И.И.

После обмена приветствиями, в ходе которого выяснилось, что Халдеев вовсе не Иван Иванович, как безосновательно предполагал Цимбаларь, а, напротив, Изяслав Изяславович, перешли к сути дела.

– Кем вы Сопееву приходитесь? – поинтересовался доцент, имевший довольно редкую для среднерусской полосы внешность родовитого испанского гранда.

– Братом, – соврал Цимбаларь. – Двоюродным.

– Понятно… Это я к тому, что прежде родня не очень-то баловала его своим вниманием.

– Так уж вышло. Отец давно умер. У матери своя жизнь. С братом отношения не сложились. В семье разлад… – Последняя фраза была домыслом чистой воды. – А он нуждается в общении с близкими?

– На данном этапе болезни в общем-то нет. Более того, люди, от которых Сопеев успел отвыкнуть, могут влиять на него негативно, в чём вы сами только что убедились.

– А чем он болен, если не секрет? – осведомился Цимбаларь.

– У него так называемый амнестический синдром, для которого характерны нарушения памяти, особенно на текущие события. Он не помнит, что делал вчера, а провалы в памяти заменяет событиями, происходившими в другое, подчас весьма отдалённое время. Проще говоря, прошлое и будущее перемешались для него самым причудливым образом. Известны случаи, когда амнестический синдром приводит к глубокому распаду личности.

– Каковы же причины этой болезни?

– Причины могут быть самые разные. Алкоголизм, опухоль мозга, сильное нервное потрясение. В истории болезни отмечено, что несколько лет назад Сопеев был подобран в бессознательном состоянии. На его теле имелись многочисленные следы побоев и даже пыток. Причём обнаружили его сторожа Воскресенского кладбища. Как я понимаю, милицейское расследование не проводилось. Вы не в курсе случившегося?

– К сожалению, нет… Скажите, каковы перспективы на выздоровление?

– Об этом судить рановато. Сопеев должен пройти полный курс стационарного лечения. Но будем надеяться на лучшее. Медицина не стоит на месте. За последнее время появились чрезвычайно эффективные препараты нового поколения. Хотя, сами понимаете, это потребует дополнительных расходов. Именно поэтому я к вам и обратился. Передайте, пожалуйста, мои слова всем родственникам Сопеева. Если они желают видеть его здоровым и дееспособным, придётся, как говорится, раскошелиться.

– Хм. – Цимбаларь напустил на себя удручённый вид. – Кругом одни расходы… А ведь раньше душевные болезни лечили холодными ваннами, голодом, розгами и молитвами. Между прочим, весьма помогало. Мой прадед после такого лечения ударился в общественно полезную деятельность и дослужился аж до комиссара Губчека.

– В те времена различные психопатические личности шли просто нарасхват. Трудно провести грань между паранойей и революционным энтузиазмом. Никто так не умеет зажечь народные массы, как маньяк-шизофреник. История смутных времён – это в чём-то и история психиатрии. Сейчас ситуация изменилась. Не забывайте, что мы живём в двадцать первом веке. Всё решают деньги, а не припадочные кликуши.

– Хорошо, я постараюсь выполнить вашу просьбу, – пообещал Цимбаларь. – Заодно хотелось бы узнать, когда с Анатолием Григорьевичем можно будет поговорить спокойно, без эксцессов.

– Не раньше чем через две-три недели. Сейчас он находится в кататоническом состоянии, доходящем до неистовства, а дальше возможен ступор. Знаете, наверное, что это такое… Только вы сами больше не приходите, – доцент глянул на Цимбаларя в упор. – Ваше присутствие вызывает у Сопеева крайне отрицательные эмоции.

– Почему? – Цимбаларь сделал удивлённое лицо. – Мы ведь до этого виделись с ним от силы пару раз, причём довольно давно.

– Я уже говорил, что для больных амнестическим синдромом не существует разницы между «давно» и «недавно». Они живут в своём собственном иллюзорном мире, концентрируя память и внимание на вещах, для других людей кажущихся малозначительными. Зачастую у них вырабатывается весьма тонкая, я бы даже сказал, изощрённая интуиция. Позвольте привести пример. В своё время у нас на излечении находился пациент, ставший жертвой систематических издевательств жены. Да-да, бывает и такое. И вот, представьте себе, он невзлюбил одну медсестру, очень милую и спокойную женщину. Завидев её или даже заслышав шаги, бедняга был готов голову себе расшибить. В результате разбирательства выяснилось, что медсестра прежде работала в театре. То ли гримёршей, то ли костюмершей. А жена нашего пациента была по профессии актрисой, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И он сразу заподозрил между ними какое-то сходство. Что это могло быть: неистребимый запах кулис, манера говорить, какие-то специфические жесты или нечто совсем иное – мы никогда не узнаем. Но факт остаётся фактом. Примерно то же самое и с Сопеевым. Он интуитивно видит в вас некий символ зла.

– Учту на будущее и постараюсь здесь больше не появляться, – сказал Цимбаларь. – А теперь, если вам больше нечего сказать, разрешите откланяться.

Уходя, он насвистывал мелодию из мюзикла «Кабаре»: «Деньги, деньги, деньги, деньги…»

К проходной Цимбаларь постарался подойти так, чтобы охранники заметили его в самый последний момент. Этот замысел почти удался, но коварная автоматика зарезала без ножа – когда до наружных дверей оставалось всего ничего, челюсти турникета с лязгом захлопнулись. Одновременно заверещал зуммер тревоги.

Двое охранников, сидевших по сторонам, вскочили, а третий, самый вредный, уже и так истрепавший Цимбаларю нервы, загородил выход.

– Какая встреча! – поигрывая дубинкой, воскликнул он. – Мы тебя, стервеца, в двери гнали, а ты, значит, в окно залез. Вопреки внутреннему распорядку и нашим предупреждениям.

– Ой, вопреки, – признался Цимбаларь. – И, кстати, нисколечко об этом не жалею.

– Ничего, скоро пожалеешь. – Голос охранника приобрел зловещие интонации. – Ну-ка, выкладывай всё, что есть в карманах!

– Щас! – Выхватив пистолет, Цимбаларь молниеносно перемахнул через турникет.

Охранник, поражённый такой прытью, сразу обмяк и даже дубинку выронил. Для его сослуживцев хватило и одного бешеного взгляда.

– Ты «Похождения бравого солдата Швейка» читал? – чуть ли не ковыряя пистолетным стволом в носу охранника, спросил Цимбаларь.

– Д-да-а, – еле выговорил тот.

– Тогда специально для тебя повторяю вопрос, который Швейку задали в гарнизонной тюрьме. Чем это пахнет? Я, ясное дело, имею в виду пистолет, а не кулак.

– Порохом, – выпучив глаза, ответил охранник.

– Не угадал.

– Могилой, – подсказал со стороны другой охранник, помоложе.

– Тоже мимо. Я ведь не тюремный смотритель… Последний раз спрашиваю!

– Оружейным маслом! – выпалил перепуганный охранник.

– Ладно, объясняю для особо тупых… Мой пистолет пахнет законом, поскольку служит ему вместе со мной. Для безукоризненного исполнения этого самого закона нас обязаны пропускать везде, за исключением особо важных государственных объектов, к числу которых ваш грёбаный дурдом уж никак не относится. Это понятно? И учтите, закон может не только защищать, но и наказывать. – Отодвинув охранника в сторону, Цимбаларь как бы невзначай заехал ему локтем под ложечку.

Глава 5 Могила маршала

Выслушав сообщения Кондакова и Цимбаларя, Людочка, на сей раз выполнявшая обязанности координатора операции, сказала:

– Всё указывает на то, что бетила у генерала Сопеева не было, по крайней мере в последнее время. Это касается и членов его семьи. Каждый из них по-своему счастлив, но данные случаи не относятся к компетенции особого отдела.

– Просто клиника какая-то, – вполголоса добавил Кондаков. – Не семья, а сборище шизиков.

– Если исходить из полученных сведений, подозрение падает на друга Сопеева, маршала Востроухова, ныне тоже покойного, – продолжала Людочка. – Вполне возможно, он унёс бетил с собой в могилу, что следует из сбивчивых речей его внебрачного сына, ныне страдающего амнестическим синдромом, то есть мозаичным выпаданием памяти.

– Нашли кому верить! Беспамятному придурку! – Ваня, как бы оставшийся не у дел, занимал сегодня сугубо критическую позицию.

В защиту повредившегося умом Анатолия Григорьевича Сопеева выступил Цимбаларь, успевший свести с ним личное знакомство, пусть и непродолжительное:

– Может, он и придурок, но сказал вполне отчёт– ливо: «Причина всему – пепел. Не нужно было брать его с собой в могилу…» Голову даю на отсечение, что под пеплом этот байстрюк подразумевал бетил. А свихнулся он от побоев, которые получил ночью на Воскресенском кладбище в двух шагах от могилы отца.

– Интересно, что он там делал ночью? – Кондаков обвел коллег вопросительным взглядом.

– А ты поставь себя на его место, – сказал Цимбаларь. – Как поступит заурядный человечишка, узнавший вдруг, что в одном укромном месте спрятано средство, дарующее счастливую и безбедную жизнь?

– Хочешь сказать, что он попытался раскопать могилу? – уточнил Кондаков. – А удача, покровительствовавшая маршалу даже после смерти, помешала этому, напустив на незадачливого наследника нечистую силу?

– Бетил никак не связан с нечистой силой, – возразил Цимбаларь. – Но наслать на сыночка злых сторожей и обкурившихся скинхедов, которые там частенько тусуются, он, наверное, мог. Вот только откуда взялись следы пыток?

– А ты сам эти следы видел? – с пренебрежительной ухмылочкой поинтересовался Ваня. – Напоролся с перепоя на могильную оградку, вот тебе и следы самых ужасных пыток! Инквизиция отдыхает.

– Сначала надо бы узнать, как бетил от Сопеева перешёл в Востроухову, – сказала Людочка. – Если, конечно, то, о чём мы сейчас говорим, действительно является бетилом…

– Взял да подарил приятелю, – отозвался Цимбаларь. – Ведь Сопеев даже не догадывался, что это такое на самом деле.

– Не так всё просто, – покачала головой Людочка. – Я тут кое-что проверила по архивам. Дислокацию воинских частей, маршруты их движения, время и место переформирований, списки личного состава и так далее… Старший лейтенант Сопеев впервые встретился с Востроуховым в пятьдесят восьмом году, когда тот уже был командиром полка. Что-то за эти пять лет бетил не сильно помог Сопееву. Скитался по захолустным гарнизонам, один как перст. Даже на гауптвахте сидел… Кроме того, я не представляю себе ситуацию, когда старлей вот так запросто делает подарки полковнику.

– Это частности, – поморщился Цимбаларь. – Архивы – не книга судеб. Там всего не найдёшь. С пятьдесят третьего по пятьдесят восьмой в армии творилась такая кутерьма, что два офицера, пусть и в разных званиях, могли встретиться где угодно и когда угодно. Не забывай про командировки, совещания, партийные конференции, смотры художественной самодеятельности и просто частные поездки. В отпуск, например. А офицеры никогда не чураются весёлых компаний. Уж поверь мне на слово! За пиршественным столом разницы между старлеем и полковником нет. Как и в бане. Сопеев мог подарить бетил по пьянке или проиграть в карты… Зачем лезть в дебри истории, когда буквально под боком есть живой свидетель, пусть и слегка чокнутый. Вот с кем надо работать! Естественно, при условии соответствующего подхода.

– В дурдом проникнуть сложнее, чем в тюрьму, – сказал Кондаков. – Стукачей там наших нет, на помощь администрации рассчитывать не приходится… А что ты, Сашка, говорил насчёт того, что Сопеев признал в тебе мента?

– Уж очень его мой визит всполошил. – Неприятные воспоминания заставили Цимбаларя поморщиться. – Дрожит как банный лист, всякую чепуху про северных оленей и пятый угол молотит… До истерики дошёл… Полагаю, что пятый угол ему кто угодно мог показать, даже санитары. Но к северным оленям посылает только наше ведомство.

– Знать бы, чем ему милиция так не угодила… – задумчиво произнесла Людочка.

– Милиция не уличная шлюха, чтобы всем угождать. – Кондаков перебил Цимбаларя, уже собравшегося было что-то ответить. – Проблема не в этом. Проблема в том, что посылать в клинику абсолютно некого. Если Сопеев в Сашке мента распознал, то меня он и подавно вычислит.

– Только без паники, – сказала Людочка. – Есть у нас сотрудник, способный внедриться в любую среду и при этом ничем не выдать свою принадлежность к правоохранительным органам.

– Да ты, похоже, на меня нацелилась? – возмутился Ваня. – Будто бы других издевательств мало! Дудки! Сама ступай в дурдом!

Так он кипел минут пять, а когда запал пошёл на убыль, Цимбаларь, хорошо изучивший характер своего маленького приятеля, примирительным тоном сказал:

– Сегодня же приступишь к изучению симптомов какого-нибудь психического заболевания. Лично я порекомендовал бы тебе парафреновый синдром, иначе называемый бредом величия. Главное в этом деле – подобрать для себя подходящий образ. Хоть человека, хоть животного, хоть неодушевленного предмета. На худой конец сойдет даже абстрактная идея. Знавал я одного февралика, который выдавал себя за библейскую заповедь «Не прелюбодействуй…». Впрочем, в конкретный образ вживаться проще. Я бы на твоём месте выбрал что-нибудь грандиозное. Например, Годзиллу. Или Моби Дика. В обоих случаях можно смело гадить под себя, ссылаясь на то, что рептилии и китообразные горшками не пользуются.

Ваня, уже уяснивший, что от судьбы никуда не денешься, решил встретить её очередной выпад с достоинством.

– Нет, мания величия мне не подходит, – хмуро промолвил он. – Врождённая скромность, знаешь ли, не позволяет… Предпочитаю апатический синдром, которым страдал принц Шакья-Муни, впоследствии провозглашённый Буддой. И самому так проще, и посторонние цепляться не станут. Буду сидеть целыми днями, уставившись в одну точку, и никто в целом мире не заставит меня даже шевельнуться.

– Шевельнёшься! – злорадно посулила Людочка. – Как только в твоём присутствии начнут разливать водку, сразу шевельнёшься. Да так, что потом тебя даже полковник Горемыкин не сможет успокоить.

– Ничего! Как говорится, поживём – увидим. – В голосе Вани послышались пророческие интонации. – Плохо вы ещё меня знаете, господа хорошие.

– Ну вот и чудненько! А это тебе чтение на сон грядущий. – Как бы подытоживая разговор, Цимбаларь положил перед Ваней брошюрку «Психопатология», которую накануне стибрил со стола доцента Халдеева. – Будем считать, что высокие договаривающиеся стороны пришли к обоюдному соглашению. Стало быть, санаторий «Сосновый бор» уже у нас в кармане. Пётр Фомич обеспечит внедрение, а Лопаткина прикрытие. Я же со своей стороны обязуюсь добиться от финчасти, чтобы командировка в дурдом оплачивалась по двойному тарифу.

– По тройному! – поправил Ваня. – Не забывайте, чем я рискую. Согласно новейшим научным данным, психические болезни, кроме всего прочего, передаются также воздушно-капельным и половым путём.

– Пока суд да дело, хочу ознакомить вас с некоторыми результатами моих последних архивных розысканий, – сказала Людочка. – Нравится вам это или нет, но сейчас вновь придётся вернуться на полвека назад… Как известно, похороны Сталина носили чисто демонстрационный характер, а затем гроб вернули в кремлёвскую больницу, где собралась комиссия по бальзамированию. Со дня смерти прошёл изрядный срок, и, несмотря на все усилия врачей, на теле уже стали проступать трупные пятна. С ними предстояло разобраться в первую очередь. Слава богу, соответствующий опыт имелся… Перед тем как приступить к процедуре бальзамирования, каждый участок кожного покрова был зафиксирован в цвете. Причём для этой цели использовался не фотоаппарат, а кисти и краски. Считалось, что цветоощущение профессиональных художников превосходит любую технику, имевшуюся на тот момент… Изрядно попотев над компьютером, я в конце концов получила доступ к этой уникальной картинной галерее. Только учтите, какие-либо анатомические детали здесь отсутствуют. Упор делался исключительно на оттенках кожи и её дефектах, появившихся вследствие некроза тканей. Можете полюбоваться сами…

Она отодвинулась от ноутбука, и все увидели, что его экран заливает равномерный восковой колер.

– Это грудь, – пояснила Людочка. – Её кожные покровы сохранились лучше всего. А сейчас предлагаю взглянуть на поясницу.

Экран мгновенно изменил цвет на зеленовато-жёл– тый. По этому малопривлекательному фону были разбросаны бурые пятна разной формы.

– Как видите, тело находится не в лучшем состоянии, – продолжала Людочка. – Увы, смерть не красит даже вождей народов… Но меня заинтересовало нечто совсем иное. Попрошу обратить внимание на следующую картинку, изображающую правое бедро покойника, вернее, его естественные цвета.

Вновь на экране появилась восковая желтизна мёрт– вого старческого тела, но на сей раз её покрывали красные пятна идеально круглой формы, похожие на следы ожогов. Одни пятна были яркие, почти малиновые, другие совсем тусклые, и все они накладывались друг на друга, образуя хоть и компактный, но довольно прихотливый узор.

– Смахивает на медицинские банки, – неуверенно произнёс Кондаков.

– Кто же ставит банки на бедро, причём практически в одно и то же место, – возразила Людочка. – В своих отчётах комиссия по бальзамированию никак не упоминает данный феномен, что странно уже само по себе, поскольку перечень дефектов кожи включает не только родимые пятна, но и бородавки… Некоторое время эти круги, отпечатавшиеся на теле Сталина ещё при его жизни, оставались для меня загадкой. Но недолго… А теперь пусть каждый из вас положит руку на правое бедро… Да не на моё, болван! – Она шлепнула Ваню по затылку. – Положили? Тогда скажите, что в этом месте обычно находится у мужчины?

– Карман, – дружно ответили все (обсуждаемая тема как-то не способствовала скабрезным шуточкам, благодатный повод для которых давал Людочкин двусмысленный вопрос).

– Что носят в кармане?

Последовали самые разнообразные ответы, но первым несложную шараду разгадал Цимбаларь.

– Ты полагаешь, что это следы карманных часов?

– Именно! – подтвердила Людочка. – Размер совпадает до долей миллиметра, я проверяла… Сталин почти всегда носил при себе карманные часы, на это указывают самые различные источники, в том числе и мемуары Черчилля. Но на фотографии тридцатых годов он держит в руках серебряный хронометр марки «Ланжин», подаренный ему делегатами восемнадцатого съезда, а на снимке сорок седьмого года это уже часы неизвестной конструкции, скорее всего, в стальном корпусе. Я консультировалась у специалистов.

Экран ноутбука разделился на две части, и в каждой из них появилось изображение карманных часов, увеличенное до размеров блюдечка. Качество снимков оставляло желать лучшего, и только очень опытный часовщик мог найти разницу между двумя этими тусклыми, расплывчатыми дисками, к тому же запечатлёнными в разных ракурсах.

– Таким образом, почти со стопроцентной вероятностью можно утверждать, что следы на бедре Сталина оставил бетил, помещённый в корпус карманных часов, – с плохо скрываемым торжеством закончила Людочка.

– Молодец, слов нет. – Кондаков с уважением покосился на Людочку. – Теперь мы хотя бы знаем, в каком футляре находился бетил, похищенный со стола Сталина.

– Кроме того, выяснилось, что это иудейское чудо способно оставлять следы на человеческом теле, – добавил Ваня.

– Действительно, кое-какие зацепки появились, – согласился скупой на похвалы Цимбаларь. – Сейчас надо искать прозекторов, потрошивших труп маршала, и санитаров, обряжавших его.

– А заодно женщин, при жизни деливших с ним ложе. – Людочка почему-то подмигнула Кондакову. – И похоже, что одну такую мы уже знаем.

– Ни-ни! – Ветеран даже руки вскинул, словно бы отмахиваясь от комара. – Туда я больше не ходок. Посылайте кого-нибудь другого.

– Значит, решено, – сказал Цимбаларь. – Все силы бросаем по следу почившего в бозе Востроухова. Ваня проникнет в дурдом и попытается завести приятельские отношения с маршальским байстрюком. Лопаткина продолжает заниматься исследованием документов, как в архивах, так и в Интернете. Мы с Петром Фомичом проверяем версию, по которой бетил якобы зарыт в могиле на Воскресенском кладбище. Заодно наводим справки обо всех часах, имевшихся в собственности у маршала начиная с пятидесятых годов.

– Но и на генерале Сопееве крест ставить рано, – добавила Людочка. – Чую, нам ещё придётся о нём вспомнить, и не раз… Ты, Ваня, что по этому поводу думаешь?

– Я Годзилла, – замогильным голосом ответил лилипут. – Я гигантская огнедышащая рептилия. А рептилии, даже огнедышащие, думать не умеют. Они только жрут, жрут, жрут и размножаются, размножаются, размножаются.

Людочка, получившая чувствительный шлепок по мягкому месту, вскрикнула, но на сей раз сдачи давать не стала – пусть себе входит в роль.

Давно известно, что на избранную жертву следует нападать в самое неудобное для неё время. На мусульманина – в священный месяц Рамадан. На еврея – в Судный день. На русского – воскресным утречком. На медведя – в период зимней спячки. На лососей – при нересте. На мух – в момент спаривания. На девственницу – всегда и всюду.

Руководствуясь этим иезуитским принципом, Кондаков и Цимбаларь выбрали для визита на Воскресенское кладбище тот ранний час, когда трудящаяся публика, мучимая последствиями вчерашних излишеств, ещё только собирается поправить здоровье, а потому представляет собой столь же легкую добычу, как токующий глухарь или линяющая гадюка.

Пока Цимбаларь держал под неусыпным надзором всю кладбищенскую братию, ожидавшую наряда на работу. Кондаков беседовал в конторе с директором. Когда они вышли наружу, Кондаков был подозрительно весел, а директор, наоборот, хмур.

Оглядев своё разномастное воинство, даже и не подумавшее при этом встать, он тоном, не обещавшим ничего хорошего, осведомился:

– Кто бригадирствовал в девяносто восьмом году?

– Да вроде бы я, – с кучи досок неохотно поднялся работяга, шею которого украшала толстенная золотая цепь.

– Стало быть, Шлямин… – заранее кривясь, молвил директор. – Тогда всё ясно… Это ты ставил памятник маршалу Востроухову?

– Дайте припомнить… Вы имеете в виду стелу из итальянского габбро с бронзовым барельефом?

– Именно.

– Ну я. – Шлямин кивнул и почему-то снял шапку.

– С кем?

– С Никишиным, как всегда.

– А где он?

– Да тут, недалече. – Шлямин оглянулся куда-то себе за спину.

– Опять опаздывает?

– Никак нет. Мы его год назад в бесхозную могилу подхоронили. С разрешения вашего предшественника господина Айрапетянца.

– Действительно… Как я мог забыть… – Если директор и смутился, то лишь на самую малость. – Слушай сюда, Шлямин. Отведёшь вот этих… кхм… товарищей к могиле маршала. А там они зададут тебе несколько вопросов.

Шлямин по своему обыкновению хотел вступить в полемику, но, встретившись взглядом с Цимбаларем, сразу передумал и сделал рукой приглашающий жест – прошу, дескать, следовать за мной.

Сотоварищи проводили его гробовым молчанием, и лишь один-единственный сиплый голос сочувственно произнёс:

– Допрыгался, Шлёма. Хорошо ещё, если без конфискации дадут.

– Молчать! – заорал директор. – Разойдись по рабочим местам! И чтоб сегодня ни-ни! Кого пьяным поймаю, лично закопаю в землю…

Шлямин имел вид человека, который по воле не зависящих от него обстоятельств зарабатывает гораздо больше, чем можно пропить. Отсюда была и его золотая цепь, и часы «Ориент», и дорогие сигареты, которые он курил почти непрерывно, зажигая одну от другой.

А в остальном это был типичный русский вахлак – всклокоченный, небритый, гнилозубый, обутый в кирзовые сапоги и подпоясанный солдатским ремнем, из-под которого торчала брезентовая спецовка.

На вопросы оперов Шлямин отвечал уклончиво и всё – как хорошее, так и плохое – валил на своего напарника Никишина, ныне пребывающего на том свете.

Кладбище по площади не уступало какому-нибудь провинциальному городку, и топать пришлось довольно долго, держась пустырей и стороной обходя густозаселенные участки. В конце концов они остановились возле надгробья, выделявшегося среди других аналогичных сооружений как размерами, так и аляповатой роскошью. Трёхметровый гранитный обелиск венчала маршальская звезда, а плита, прикрывшая могилу, размерами превосходила стол для пинг-понга.

Внутри вычурной алюминиевой ограды всё было засажено заморскими декоративными растениями, посыпано мраморной крошкой и тщательно прибрано.

– Видать, не забывают родственнички, – сказал Кондаков, с завистью приглядываясь к этому грандиозному некрополю.

– Да какое там! – Шлямин пренебрежительно сплюнул. – Это из соседней части солдатиков присылают. Маршал всё же, а не рвань подзаборная…

– Сооружение впечатляющее, – похвалил Цимбаларь. – Хоть и не Тадж-Махал, но что-то в том же духе… И всё это вы вдвоём соорудили?

– А что тут такого? – пожал плечами Шлямин. – День работы. Правда, погрузчик помогал.

– Неплохо, наверное, заработали?

– Уже и не помню… Да и какие деньги в девяносто восьмом году! Слёзы кошачьи…

– Когда вы памятник ставили? – осведомился Кондаков. – Сразу после похорон?

– Сразу нельзя. Годик надо подождать, чтоб земля осела.

– Короче говоря, в течение года могилу мог вскрыть любой, кому это только заблагорассудится?

– Эту не мог, – нажимая на первое слово, ответил Шлямин.

– Почему?

– В день похорон на могилу положили гранитную плиту, – кивнув в сторону надгробья, сказал Шлямин. – Краном подавали… Такое, говорят, распоряжение маршал перед смертью сделал.

– Плита, конечно, знатная. – Цимбаларь обошёл вокруг могилы. – Тонны на две потянет… А со стороны к гробу подобраться можно? Так сказать, наклонным шурфом…

– Тогда пришлось бы и этих жмуриков потревожить. – Шлямин указал на соседние могилы, расположенные к маршальскому захоронению почти вплотную. – Да и мы бы такую самодеятельность сразу заметили. Как-никак, каждый холмик здесь знаем.

– Когда вы водружали обелиск, оградка уже стояла? – спросил Цимбаларь.

– Да. Ограду почти сразу поставили.

– Вы её потом не трогали?

– Зачем? Нам она не мешала.

Видя, что Шлямин слегка расслабился, Кондаков огорошил его совершенно неожиданным вопросом:

– Скажите, а вы не помните случай, когда возле этой могилы нашли зверски избитого человека?

– Чего не помню, того не помню. – Шлямин явно тяготился этим разговором. – Здесь каждый божий день что-то находят. То женские трусы, то пустые бутылки, то кучу дерьма… Не кладбище, а проходной двор! Всякий сброд сюда словно магнитом тянет.

– Теперь я должен задать вам официальный вопрос. – Кондаков грозно сдвинул брови. – На данной могиле имеются какие-либо следы вскрытия? И учтите, за лжесвидетельство вы будете нести ответственность, установленную законом.

– Лично я ничего не вижу, – буркнул Шлямин.

– Вы за свои слова отвечаете?

– Ясное дело…

– Так и запишем… Вернее, запомним. Но предупреждаю – ваше свидетельство будет проверяться и перепроверяться.

– Дело ваше…

– Тогда мы вас больше не задерживаем. Как говорится, до новых встреч…

Когда из поля зрения скрылся не только сам Шлямин, но и столб сигаретного дыма, сопровождавший его повсюду, Цимбаларь сказал:

– Врёт, шельма.

– Врёт, – согласился Кондаков. – Причём неумело. Глаза прячет. Не знает, куда руки девать…. Маршал Востроухов умер в сентябре, а его сосед справа аж в октябре… На этом участке первоначально планировали создать аллею Славы, потому и хоронили с оглядкой. Каждую кандидатуру с городскими властями утрясали. А в итоге кроме маршала Востроухова сюда попал только один бывший член ЦК, парочка криминальных авторитетов да предыдущий директор кладбища Айрапетянц, уже упоминавшийся сегодня… То есть в течение целого месяца можно было преспокойно подкопаться под плиту.

Цимбаларь, во время речи Кондакова бродивший среди могил, вернулся с метровым металлическим штырем, некогда составлявшим часть ограды. Этим импровизированным щупом он истыкал землю вокруг маршальского захоронения, однако ничего подозрительного не обнаружил. Лопатой здесь был затронут только самый верхний слой почвы.

Отшвырнув штырь в сторону, Цимбаларь спросил:

– Какого числа нашли избитого Сопеева?

– Шестого ноября, – ответил Кондаков. – Как раз перед праздниками.

– Морозов ещё не было?

– Да ты что! Дождь лил. Разве не помнишь?

– Я все праздники загодя начинаю отмечать. Соответственно, ни хрена не помню.

Цимбаларь достал перочинный ножик и стал выворачивать винты-саморезы, посредством которых алюминиевые конструкции ограды скреплялись между собой. Тщательно осмотрев каждый винт, он ставил его на прежнее место. После завершения этой работы последовало краткое резюме:

– Три четверти саморезов чистенькие, словно бы только вчера с завода. А те, которыми крепится фасадная часть ограды, – сплошь ржавые. Понял, в чём тут дело?

– Конечно, – кивнул Кондаков. – Разбирали оградку. Причём лишь с одной стороны и в ненастную погоду… Вопрос, с какой целью это делалось?

– Скорее всего, для установки подъёмного оборудования, при помощи которого снимали могильную плиту. – Цимбаларь несколькими энергичными жестами изобразил эту операцию.

– Полагаешь, что бетил всё же похитили из гроба?

– Пока только предполагаю. Вот если бы прокуратура дала санкцию на эксгумацию…

– Даже и не думай! Такое возможно лишь при возбуждении уголовного дела. Если, к примеру, вскроются обстоятельства, указывающие на насильственную смерть Востроухова. Но подобный вариант сомнителен… Запомни раз и навсегда: надеяться на содействие прокуратуры нам не приходится. Мы хоть и сражаемся за торжество закона, но вынуждены действовать, так сказать, вне его поля.

– Тогда все надежды только на маршальского байстрюка. – Цимбаларь скривился, словно раскусив хинную таблетку. – А с психа какой спрос? Он сегодня ляпнет одно, а завтра другое.

– Не вешай нос! – Кондаков похлопал коллегу по плечу. – Ведь если могилу действительно вскрывали, тут поработала целая бригада. Крановщик, стропальщик, землекопы… Куда они от нас денутся? И не таких ловчил на чистую воду выводили.

В кладбищенской конторе допроса ожидал сторож, некогда обнаруживший тело Сопеева. Ради встречи с оперативниками ему даже пришлось пожертвовать своим законным выходным.

Впрочем, он не проявлял и тени беспокойства, столь естественного в данной ситуации. С первого взгляда было ясно, что это не какой-нибудь шаромыга, падкий до легкой работы, а истинный фанатик своего дела, всегда готовый бдить, мотать на ус и стучать куда следует. Всё указывало на то, что до пенсии он служил в каком-то силовом ведомстве, где умеют промывать мозги сотрудникам. Короче, это был не свидетель, а прямо-таки подарок.

Деликатно выставив директора за дверь, Кондаков за руку поздоровался со сторожем и раскрыл свой видавший виды блокнот. Цимбаларь скромно примостился в сторонке.

– Кузьма Аверьянович Подкидышев, – представился сторож, несмотря на свой преклонный возраст крепкий и кряжистый, словно дубовый пень. – Старшина внутренних войск. Фактически бывший, но таковым себя не считаю, поскольку в нашей системе бывших не бывает.

– Это вы верно подметили, – кивнул Кондаков. – Волкодав и без зубов останется волкодавом… Кузьма Аверьянович, в ночь с шестого на седьмого ноября тысяча девятьсот девяносто восьмого года на территории вверенного вашей охране кладбища было обнаружено тело человека, находившегося в бессознательном состоянии. Помните этот случай?

– Как свою собственную свадьбу! – ответил сторож Подкидышев. – Только нашёл я этого бедолагу не ночью, а утречком, когда возвращался после дежурства домой.

– Важное уточнение. – Кондаков что-то черканул в блокноте. – Коротенько расскажите, как всё это происходило.

– Да рассказывать особо и нечего. – Подкидышев расстегнул ворот рубашки и устроился в директорском кресле поудобнее. – Заступил я на службу как положено в двадцать ноль-ноль. Погода выдалась скверная. Дождь пополам со снегом. А к ночи ещё и ветер поднялся. Условия, сами понимаете, хуже некуда. Территория у нас громадная, за всю ночь не обойдёшь. Освещения никакого, как в каменном веке. Я об этом директору так прямо и сказал, когда он ко мне заглянул.

– Подождите, – прервал его Кондаков. – Какому директору? Этому? – Он кивнул на шляпу, украшавшую вешалку.

– Нет. Старому. Айрапетянцу. Которого потом в собственном подъезде застрелили.

– Теперь понял… Следовательно, во время дежурства к вам в сторожку зашёл бывший директор кладбища Айрапетянц? – уточнил Кондаков.

– Я так и сказал… – В голосе сторожа проскользнуло некоторое недоумение.

– Во сколько это было?

– Где-то в районе двадцати двух часов. Я как раз чай начал греть.

– Директор частенько навещал вас в столь позднее время?

– Я бы не сказал… Но тот случай особый. Праздники на носу. Как бы чего не случилось. Беспокоился человек.

– Долго пробыл у вас Айрапетянц?

– А при чём здесь он? – Сторож заёрзал в кресле. – Я про того бедолагу хочу рассказать.

– Успеете про бедолагу, – отрезал Кондаков. – Лучше ответьте на мой вопрос.

– Врать не буду. – Сторож потупился. – Часов до пяти он у меня просидел, а то и дольше.

– Чем вы занимались?

– В нарды играли. Он до них большой был охотник.

– Только играли? – Кондаков по-приятельски подмигнул сторожу. – И ничего больше?

– Выпили, конечно… Не без этого, – тяжко вздохнул сторож.

– Кто принёс спиртное?

– Айрапетянц. Говорил, из родного дома коньяк прислали. Предложил отведать… Я коньяк не больно уважаю, но начальнику разве откажешь.

– Вы помните, как он ушёл?

– Вот этот момент у меня из памяти как раз и выпал… Утром просыпаюсь, меня сменщик за плечо тря– сёт. Вижу, что на автобус опаздываю. Потому и попёр через территорию, чтобы угол срезать… По пути на этого ханурика и наткнулся.

– Было уже светло?

– Почти… Я пульс пощупал, вроде живой. Лицо в кровь разбито, глаз не видно. Документов при нём никаких. Но на бомжа не похож. Одет прилично. Я сразу назад и давай звонить во все инстанции. В «Cкорую помощь», в милицию…

– Так милиция всё же была у вас?

– Никак нет. Наотрез отказались. Говорят, только у нас и забот что пьяниц поднимать… А «Cкорая» приехала. Минут этак через сорок.

– Вы хоть имеете представление, что это был за человек?

– Да как-то не интересовался.

– Могилу маршала Востроухова знаете?

– Кто же её не знает! Она одна здесь такая.

– Неизвестный человек лежал далеко от неё?

– Не очень. Шагах в ста.

– Ничего такого, что заслуживало бы внимание следствия, вы на месте происшествия не заметили?

– Честно скажу, не приглядывался.

– Вы подходили к могиле маршала?

– А зачем? Я место происшествия охранял, согласно уставу.

– С этим всё более или менее ясно. Вернёмся чуть назад… Как я понимаю, территорию кладбища вы той ночью не осматривали?

– Каюсь, виноват… Хотел было сходить, пока трезвый был, да директор отговорил. Дескать, нечего там в такую погоду делать. Ещё кости переломаешь.

– Сколько ворот на кладбище?

– Действующие одни. Вы как раз через них сюда и вошли. Есть ещё и запасные, с другой стороны. Но те с весны заколочены.

– Разве при желании их долго открыть?

– Недолго, – согласился сторож. – Но в ту пору всё вокруг перерыто было. На танке не проедешь.

– У кого находились ключи от ворот?

– У меня.

– Айрапетянц их брал?

– Нет.

– Какая-нибудь машина на территорию кладбища заезжала?

– Только «Cкорая помощь» утром.

– А если подумать хорошенько? Автокран заезжал?

– Зачем ему заезжать? Автокран у нас целую неделю стоял.

– Откуда он взялся?

– Поднимал что-то. И вроде бы сломался. Вот его и оставили. А сразу после праздников забрали.

– Номер автокрана вы, конечно, не помните?

– Ещё бы, столько времени прошло! Но это можно выяснить. На проходной ведётся журнал учёта въезда и выезда транспорта. В конце каждого года его сдают сюда, в архив.

Кондаков переглянулся с Цимбаларем, и тот небрежной походочкой вышел из кабинета. Допрос между тем продолжался:

– Свет на территории кладбища появлялся?

– На территории – нет.

Сторож запнулся всего на мгновение, но это не ускользнуло от внимания Кондакова.

– А где появлялся? – Он пристально уставился на сторожа.

– На хоздворе. В вагончике.

– Вас это не насторожило?

– Никак нет. Бывает, что по ночам ребята спешную халтуру делают. Или просто пьют в своей компании… Мы за хоздвор не отвечали. Там раньше свой сторож был, но потом сократили.

Вернулся Цимбаларь, неся в руках затрёпанный канцелярский журнал. За ним семенил растерянный директор.

– Взгляни-ка сюда. – Цимбаларь развернул журнал в том месте, где торчала закладка. – Пять листов улыбнулось! И как раз те, которые нам нужны. Причём вырвали так, что экспертизе делать нечего. Текст уже не восстановишь.

– С умом работали… Кто имеет доступ к архиву? – Кондаков окинул директора суровым взором.

– Все сотрудники конторы, – ответил тот, вытирая с лица обильную испарину. – Мы там гардероб временно оборудовали… Из-за недостатка площади…

– В том числе и вы? – уточнил Кондаков.

– Ну да… Только я туда не захожу! Спросите у кого угодно.

– Когда погиб ваш предшественник?

– Айрапетянц? Нынешней зимой… Или осенью… Нет, всё же зимой. Когда с ним прощались, в клубе новогодняя ёлка стояла.

– Убийцу нашли?

– Ещё нет… Но в прокуратуре сказали, что преступление, скорее всего, не связано с его профессиональной деятельностью.

– Ну-ну… – Саркастически усмехнувшись, Кондаков вернул журнал директору. – За сохранностью документов нужно следить в оба… А вам, Кузьма Аверьянович, советую впредь на посту не бражничать. Даже за компанию с начальником. Добром это не кончится, попомните моё слово.

Заглянув для порядка в пустую сторожку, где под колченогим столом дремала вислоухая дворняга, Цимбаларь сказал:

– Похоже, что всё это дельце обтяпал господин Айрапетянц, царство ему небесное. Автокран загодя пригнал, сторожа на себя отвлёк, а потом ещё и компрометирующие документы уничтожил… Надо бы его по спецучёту проверить.

– Он, наверное, и не такие операции проворачивал, – заметил Кондаков. – Недаром ведь его на Новый год семью граммами свинца одарили…

– Надо бы с гражданином Шляминым ещё разок побеседовать, – задумчиво произнёс Цимбаларь. – В свете, так сказать, открывшихся обстоятельств.

– Давай, пока мы ещё здесь, – согласился Кондаков. – И у меня к этому могильных дел мастеру вопросы появились…

Шлямина они обнаружили практически в чистом поле, где тот лопатой подравнивал могильные ямы, загодя отрытые экскаватором. Занятый любимым делом, он проглядел приближающихся оперативников.

От абсолютно невинных слов: «Бог в помощь!» – Шлямин резко вздрогнул и перехватил лопату на манер бердыша.

– К чему такие жесты? – усмехнулся Цимбаларь. – Опасаешься кого-то?

Шлямин молчал, хмуро глядя на незваных гостей, но лопату всё же опустил.

– Землица-то здесь дрянная, – тоном знатока из– рёк Кондаков. – Сплошная глина. Первым же дождём покойника зальёт… А каково маршалу Востроухову в его могиле? Может, там посуше будет?

Шлямин продолжал молчать, однако его глаза были полны тоской и ненавистью.

Цимбаларь, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс:

– Странное дело… Когда я вижу в могиле человека, пусть даже живого, мне так и хочется закопать его. – Пинком ноги он своротил вниз целую глыбу тяжёлой глинистой земли.

– А я, наоборот, всегда хочу помочь ему выбраться наверх, – возразил Кондаков. – Так что не надо, гражданин хороший, смотреть на нас зверем.

Шлямин, которому и адресовалась последняя фраза, глухо сказал:

– Шли бы вы себе… Не мешали работать…

Цимбаларь, до этого в основном ухмылявшийся, немедленно напустился на него:

– Тебе, баклан, задали вполне конкретный вопрос: есть ли сырость в гробу маршала Востроухова? Вот и отвечай… Ты ведь туда заглядывал однажды. Если будешь отпираться, могу и точную дату назвать. Ночь с шестого на седьмое ноября девяносто восьмого года.

Поскольку Шлямин на эти слова никак не отреагировал, к обвинениям присоединился и Кондаков:

– Не надо отпираться! Нам доподлинно известно, что вскрытие могилы организовал бывший директор кладбища Айрапетянц. Он заранее пригнал автокран, а сам, пока вы занимались черной работой, отвлекал сторожа. Разве не так?

– Может, и так! – огрызнулся Шлямин. – Только в чём здесь моя вина? Я простой работяга! Мне директор приказал во вторую смену выйти, вот я и вышел. Считай, задарма всю ночь хребтину гнули. Получили по бутылке водки и по сотне баксов.

– Вас пока никто и не обвиняет. Расскажите всё, как было, – и дело с концом.

– Ничего я не буду рассказывать, хоть котлеты из меня делайте! – отрезал Шлямин. – Напарник мой, Никишин, сболтнул по пьянке лишнее, так его на следующий день машина сбила. При всём честном народе! Сначала сбила, а потом задним ходом вернулась и голову переехала, чтобы наверняка… Нет, я его ошибки повторять не собираюсь. Никто моих детей кормить не будет!

– В ту ночь, значит, вас всего двое было? – как бы между делом уточнил Кондаков.

– С директором трое! – воскликнул Шлямин. – Теперь я один остался.

– А те, другие… На которых вы работали… Сколько их было?

– У них самих и спрашивайте, если встретиться угораздит… Они свой интерес имели. Я же человек подневольный.

– Несанкционированное вскрытие могилы – это ещё цветочки, – продолжал Кондаков. – Хотя соответствующая статья в кодексе имеется. Но попутно ваша компания до полусмерти избила человека, который приходился маршалу побочным сыном. За это тоже отвечать придётся.

– Клянусь детьми, я его даже пальцем не тронул! – Задетый за живое Шлямин одним ударом загнал лопату в землю. – Это всё те, другие!

– Ты дурака-то не валяй, – с холодной улыбочкой молвил Цимбаларь. – Нам твои клятвы до одного места. При желании можно легко доказать, что травмы, полученные сынком маршала, нанесены именно твоей лопатой. Так и на шконку загреметь недолго. Уж тогда твои детки точно сиротами останутся. Годиков этак на пять-шесть.

– Бог вас накажет! Я месиловкой отродясь не занимался. Тот фраер сам прокололся. – От волнения Шлямин перешёл на блатной жаргончик. – Сначала всё баланду разводил, центряк обещал, а когда гроб открыли, там одна фигня оказалась. Пепел какой-то… Вот они ему за порожняк и вломили по первое число.

– А пепел? – не сдержался Цимбаларь.

– Да не видел я ничего толком! Мы в тот момент плиту на место ставили. А всё освещение – две синие лампочки. Для светомаскировки, значит… Только слышал, как они били и матерились, а он стонал. Потом ещё и грозить стали, чтоб он язык за зубами держал.

– А иначе, говорили, пошлём тебя к северным оленям, – со значением добавил Цимбаларь.

Лицо Шлямина передёрнулось от ужаса.

– Так это вы и есть! А теперь, значит, за мной пришли? Нет, сволочи, я просто так не дамся! – Он снова выставил лопату наперевес.

– Оставь его в покое. – Кондаков потянул Цимбаларя за рукав. – Видишь, у мужика истерика… Пошли, мы и так узнали почти всё, что хотели.

Глава 6 Везде дурдом

– Не может быть, чтобы бетил вот так запросто пропал, – говорил Кондаков, ползая вокруг могилы маршала чуть ли не карачках. – Это ведь не печная зола и не сигаретный пепел, а сверхъестественная субстанция… Какой-то след обязательно должен остаться. Или свечение, или таинственные знаки на земле…

– Но если ни того ни другого нет, позволительно предположить, что само это место приобрело волшебные свойства, – с самым серьёзным видом заметил Цимбаларь. – Побудь здесь денёк-другой для проверки. Авось с неба упадёт бриллиант, унесённый шальным ураганом из дворца индийского раджи, или тебя осенит счастливая идея, которая поможет нам раскрутить это дело.

– Хм, а это мысль. – Кондаков с карачек перешел на корточки. – Сотка московской земли вдруг становится удачливой, а вследствие этого расцвёл и обогатился весь город. Превратился в некое подобие Багдада времён халифа Гаруна аль-Рашида. Ну где это видано, чтобы простенькая квартирка в центре стоила пятьсот тонн баксов, а шлюхи просили за свои услуги целый стольник? Да и мэр наш – ни дать ни взять сказочный волшебник. Что только ни задумает, всё сбывается. Даже пчёл своей воле подчинил.

– Ладно, сделаем анализ. – Цимбаларь, орудуя перочинным ножом, принялся собирать кладбищенскую землю в пластиковый пакет. – А ну как что-то из ряда вон выходящее и обнаружится!

– Будем надеяться, – кивнул Кондаков. – Ну а сейчас, когда с загробной жизнью маршала всё более или менее ясно, надо вплотную заняться его жизнью. Заодно и обстоятельствами смерти. Могу побиться об заклад, что разгадка где-то рядом.

– А на что споришь? – поинтересовался Цимбаларь.

– На всю зарплату.

– Идёт! Пари принимается. В пику тебе моё мнение таково: с этим делом нам ещё мудохаться и мудохаться.

– По рукам!

* * *

Экономя батарейки мобильников, опера позвонили Людочке из кладбищенской конторы, вновь вытурив оттуда директора. Попросив навести справки о гражданине Айрапетянце, они заодно поинтересовались её успехами.

– Занимаюсь с Ваней, – ответила Людочка. – Готовлю его к роли психа. Если всё пойдёт строго по плану, к вечеру он уже окажется в «Сосновом бору».

– Ты вот на что обрати внимание, – наставительным тоном сказал Кондаков. – Когда будешь ставить ему симптомы, избегай казённых формулировок, которые психиатры и так знают назубок. Ваня должен описывать признаки болезни своим собственным языком, пусть и не совсем цензурным. Если будет назначено повторное обследование, а такое в принципе возможно, ему ни в коем случае нельзя повторяться. Ни одной заученной фразы, ни единого избитого оборота. Побольше импровизации. Всё должно выглядеть предельно естественно, даже в ущерб логике. Следуя такой тактике, он продержится в лечебнице как минимум дней пять, а больше нам и не нужно.

– Обязательно воспользуюсь вашими советами, – ответила Людочка. – Чувствуется, что тема психопатии вам очень близка. Не то вы сами в дурдоме сиживали, не то других туда сажали.

– Ты особо не язви. От дурдома, как и от тюрьмы, зарекаться не след. Лучше скажи, что слышно нового по маршалу Востроухову?

– К сожалению, большая часть его жизненного пути пришлась на годы, когда про Интернет и слыхом не слыхивали. Что касается там всяких служебных заслуг, то иной точки зрения, кроме официозной, на сей счёт не существует. Не человек, а прямо икона, на которую должно молиться подрастающее поколение… Хотя в прессе постперестроечного периода есть смутные упоминания о каких-то трениях, имевшихся у Востроухова с коллегами по оружию. То ли он собрал чемодан компромата на тогдашнюю верхушку военного ведомства, то ли его самого уличили в должностных злоупотреблениях. Тем не менее церемония отставки была обставлена вполне благопристойно, со всеми полагающимися для такого случая почестями. После девяносто пятого о нём уже практически не пишут. Ни в контексте хвалебном, ни в контексте хулительном. Забвение – это как разминка перед вечным успокоением… Мне удалось раздобыть несколько фотоснимков, где маршал позирует, так сказать, голышом – на пляже, на гимнастической площадке. Никаких подозрительных отметок на его коже обнаружить не удалось, что, по-моему, вполне объяснимо. Ведь Востроухов, в отличие от Сталина, не знал об истинных свойствах бетила и не уделял футляру, в котором тот находился, столь исключительного внимания.

– Ну и зря! – изрёк Кондаков. – Вот поэтому и афганскую войну продули.

– Войну продули без участия Востроухова. Когда он по заданию Генштаба отвечал за это направление, дела у советских войск как раз-таки шли неплохо… А вы откуда звоните?

– С кладбища.

– Всё там закончили?

– Как тебе сказать… – начал было Кондаков, но трубку у него забрал Цимбаларь, ревнитель голой правды.

– Вполне возможно, что все наши старания пошли коту под хвост, – без всяких околичностей заявил он. – Есть версия, что бетил, находившийся в могиле Востроухова, достался неизвестным лицам, которые обошлись с ним, мягко говоря, не совсем почтительно.

– В каком смысле?

– Пустили по ветру.

– Значит, они искали там что-то совсем другое?

– Это мы скоро узнаем от Вани. Анатолий Сопеев, ныне поправляющий свою подпорченную крышу в «Сосновом бору», присутствовал при криминальной эксгумации от начала до конца. А избит он был именно за находку бетила или чего-то очень похожего на него.

– Звучит весьма сомнительно. Повторяю, я не верю, что Востроухов был посвящен в тайну бетила. Пользуясь его содействием, он даже не догадывался, откуда валит эта благодать. Зачем ему брать в могилу какую-то побрякушку, пусть даже и принадлежавшую некогда самому Сталину. Ведь особыми симпатиями к генералиссимусу он никогда не отличался.

– А вдруг Востроухов собирался преподнести их князю тьмы вместо памятного сувенира, – пошутил Цимбаларь. – Ведь такие образчики человеческого рода, как Иосиф Виссарионович, у сатаны на особом счету.

– Да, забыла сказать, – спохватилась Людочка. – Просматривая все сообщения, хоть как-то касавшиеся покойного маршала, я наткнулась на милицейскую сводку, согласно которой его квартира была ограблена спустя несколько недель после похорон. Подробности, к сожалению, неизвестны.

– Занятно, – произнёс Цимбаларь уже совсем другим тоном. – А кто сейчас проживает в этой квартире?

– О, это целая история. После смерти маршала никакого завещания так и не нашлось. Таким образом Анатолий Сопеев остался с носом, поскольку юридически он был Востроухову абсолютно чужим человеком. Всё движимое и недвижимое имущество досталось наследникам третьей очереди – внучатым племянникам, троюродным братьям, своякам и так далее. Всего набралось около тридцати претендентов, главным образом со стороны жены. Большую часть имущества они растащили, а квартиру продали и деньги со скандалом разделили. Так что часы Сталина сейчас могут оказаться где угодно, хоть у чёрта на куличках.

– Тридцать человек! – ахнул Кондаков, внимательно прислушивавшийся к разговору. – Их всех и за год не проверишь.

– А что я тебе говорил? «Раз-гад-ка где-то ря-дом»! – прикрыв телефонную трубку, передразнил Кондакова Цимбаларь. – Не видать тебе в этом месяце зарплаты, как папуасу северного сияния… На, дальше сам разговаривай.

– Куда вы там пропали? – забеспокоилась Людочка. – Я вообще-то девушка мнительная и к известиям, поступающим с кладбища, отношусь с некоторым опасением.

– Всё нормально, – буркнул слегка раздосадованный Кондаков. – Тут что-то телефон барахлит.

– Вам сейчас лучше разделиться, – посоветовала Людочка. – Вы, Пётр Фомич, возобновите прежние знакомства с ветеранами военной разведки, желательно с теми, которые в начале девяностых годов ещё находились на действительной службе. Пусть вспомнят всё, что знают о Востроухове. Предпочтение отдавайте компрометирующим сведениям… Затем прошвырнитесь по людям, которые могли видеть маршала голым. Имеются в виду массажисты, банщики, любимые женщины и денщики. Маршалу положен денщик?

– Официально нет, но на самом деле – да. Жаль, я до генерала не дослужился! – мечтательно вздохнул Кондаков. – Тогда взял бы тебя в адъютанты, а Цимбаларя в денщики.

– А Ваню? – напомнила Людочка.

– А Ваню вместо говорящего попугая. У многих высших чинов армии и флота такие имелись, начиная с адмирала Нельсона.

– Ваня, между прочим, всё слышит и обещает разделаться с вами, как Годзилла с Нью-Йорком.

– Передавай ему привет. Хороших глюков на новом месте!

– Сашка пусть займётся этой историей с квартирой, – продолжала Людочка. – Линия весьма многообещающая. Туда могли наведаться те, кто потом вскрыл могилу. В настоящий момент дело прекращено в связи с отсутствием следственной перспективы.

– Ничего, скоро эта перспектива засияет, как крем– лёвская звезда, – косясь на Цимбаларя, пообещал Кондаков.

– Тогда за дело.

– Уже идём, только перекусим, – рявкнул в трубку Цимбаларь, с вожделением прислушивавшийся к весьма специфическим звукам, свидетельствовавшим о том, что в соседнем кабинете накрывают пиршественный стол.

Предварительно выяснив, какой территориальный орган занимался расследованием ограбления маршальской квартиры и где сейчас находится списанное дело, Цимбаларь незамедлительно направился по указанному адресу.

Настроение у него было самое радужное, как у любого человека, сорвавшего изрядный куш на бегах или в казино. Правда, выигрыш ещё предстояло выбить из Кондакова, но это, как говорится, было уже делом техники, тем более что до ближайшей зарплаты оставалась целая неделя.

Архив располагался на задворках межрайонной прокуратуры в мрачноватом здании бывшего каретного сарая. Цимбаларь бывал здесь неоднократно, каждый раз удивляясь тому, что за весьма короткий промежуток времени штат архива вновь обновился. Такой текучки кадров не знал даже известный банк «Золотой глобус», где в текущем году убили семерых управляющих подряд.

Вот и сейчас ему пришлось объясняться с совсем юной девушкой, наверное, только что закончившей среднюю школу. Взяв требование, от руки написанное Цимбаларем на бланке особого отдела, она ушла в соседнее помещение и как в воду канула.

Девушка вернулась только минут через сорок, когда Цимбаларь от нетерпения уже был готов крушить ногами паркет (эх, жаль, что природа не дала ему копыт!). Её сопровождала другая служащая архива, преклонный возраст которой невольно внушал уважение.

Возвращая требование, ветеранка архивной службы сказала:

– К сожалению, интересующее вас уголовное дело на данный момент отсутствует.

– Вот те на! – картинно удивился Цимбаларь. – Как это отсутствует? Архив – не библиотека, где любую единицу хранения можно взять на неопределён– ный срок. Но уж если так случилось, хотя бы скажите, где это дело может находиться?

– Мы не справочное бюро, – нервно ломая пальцы, отрезала ветеранка.

– Хотите, чтобы аналогичный вопрос вам задал начальник секретариата Главного следственного управления? – вкрадчивым тоном осведомился Цимбаларь. – Видите, на моём требовании написано: «Особый отдел». Я не в фигли-мигли играю, а расследую дело государственной важности.

Девушка судорожно всхлипнула, а ветеранка недрогнувшим голосом сказала:

– Дело пропало. Какие-либо записи в формуляре отсутствуют, а папки на месте нет. Мы уже все соседние полки обыскали. Можете на нас жаловаться.

– И часто у вас такое случается?

– Не часто, но случается. – Обе сотрудницы архива глаз на Цимбаларя не поднимали. – Кто-то за нашей спиной проворачивает всякие грязные делишки, а отвечать приходится нам.

– Ладно, я никому не скажу о пропаже. – Покопавшись в карманах, Цимбаларь выложил на стол две шоколадные конфеты, оставшиеся после вчерашнего банкета в кладбищенской конторе. – Только вы узнайте по формуляру фамилию должностного лица, возбуждавшего дело.

Старшего следователя Плугового он нашёл сравнительно легко, но целый час дожидался, пока тот освободится. В отделе милиции проходило опознание насильника, сопровождавшееся непрерывной беготней оперативных сотрудников, воплями родственников жертвы, требовавших немедленной сатисфакции, и зловещим шумом, доносившимся из помещения уголовного розыска, где всё это мероприятие и происходило. Лишь иногда через двойную дверь в коридор доносились малоразборчивые реплики: «Ты ему пальцы не трогай… пальцы ещё пригодятся… Ты ему лучше яйца прищеми…»

Когда им наконец удалось встретиться, Плуговой дышал, словно стайер, только что закончивший дистанцию, и всё время утирался бланками протоколов, серая бумага которых годилась для любых гигиенических нужд.

Известие о том, что по его душу явился сотрудник какого-то загадочного особого отдела, не произвело на Плугового никакого впечатления. В системе МВД следователи были особой кастой, подчинявшейся лишь собственному главку, потому и нравы в их среде царили самые независимые.

После завершения формального знакомства Цимбаларь спросил:

– Вы помните дело девяносто восьмого года, касавшееся ограбления квартиры маршала Востроухова?

– Девяносто восьмого? – Плуговой смотрел на него, словно старый цепной пёс на игривого щенка. – Да я даже своих прошлогодних дел не помню. Их у меня побольше, чем любовниц у Дон-Жуана.

– Тем не менее Дон-Жуан не поленился составить список своих увлечений, ставший достоянием благодарных потомков, а в первую очередь Мольера, Байрона, Гофмана и Пушкина. – Цимбаларь не преминул блеснуть эрудицией.

– Будь по-вашему, – устало вздохнул Плуговой. – Сейчас гляну…

Кабинет следователя напоминал собой нечто вроде храма Официальной Бумажки, папки с которыми не только распирали канцелярские шкафы, но и громоздились повсюду, включая подоконники, стулья и антресоли. В этом святилище письменной информации, где елей заменяли чернила, а молитвы – суконный, чиновничий язык, компьютер, притулившийся на уголке стола, выглядел совершенно чужеродным предметом.

Последовательно перелистав три или четыре пухлые амбарные книги, следователь сказал:

– Верно. Был такой случай. Сразу после ноябрьских праздников. Выезжала опергруппа в составе следователя, то есть меня, эксперта-криминалиста, инспектора-кинолога и сотрудника уголовного розыска… Подождите, подождите… – Он присмотрелся к каким-то непонятным значкам, выставленным на полях книги, и со словами: «Всё!» – захлопнул её.

– Что значит «всё»? – не понял Цимбаларь.

– То и значит. Информация закрытая.

– Это что-то новенькое! – возмутился Цимбаларь. – Учтите, я имею самые серьёзные полномочия. Ваш долг – оказать мне максимальное содействие.

– Мой долг, оставаясь в рамках закона, выполнять директивы вышестоящих органов, среди которых разные там особые отделы не значатся, – усмехнулся следователь. – Сразу предупреждаю, на тему кражи из квартиры маршала Востроухова я беседовать с вами не собираюсь. Погонами дорожу. – Правой рукой он похлопал себя по левому плечу. – И мой вам совет: постарайтесь с этим делом не связываться. Так обожжё– тесь, что из жопы кипяток польётся.

Цимбаларь хотел было что-то возразить, но следователь распахнул дверь и зычно крикнул в коридор:

– У кого повестки в пятьдесят первый кабинет? Заходи по одному.

Из отдела Цимбаларь вышел буквально ошарашенный, чего с ним уже давненько не бывало.

И раньше случалось, что некоторые «особо значимые дела» изымались из ведения милиции, дабы впоследствии благополучно сгинуть в дебрях начальственных кабинетов. Но эта порочная практика никогда не касалась квартирных краж, одного из наиболее распространённых видов преступлений. Следовательно, некие могущественные силы, без зазрения совести игнорирующие закон, имели к покойному маршалу свой интерес.

Тем не менее возвращаться назад с пустыми руками Цимбаларь не собирался. Кроме работников милиции, на помощь которых рассчитывать, конечно же, не приходилось (каждому охота благополучно дослужиться до пенсии), имелись и другие очевидцы кражи, зачастую не менее зоркие и памятливые, чем профессионалы. Этими очевидцами являлись понятые, без участия которых не проходит ни один осмотр места происшествия.

По традиции понятыми приглашаются ближайшие соседи по лестничной площадке. На поиски этих людей, в отличие от сотрудников милиции, не связанных никакими келейными интересами, и отправился Цимбаларь.

Дом, где маршал Востроухов провёл свои последние годы, относился к категории элитного жилья, строившегося в семидесятых-восьмидесятых годах якобы по передовым итальянским проектам (однако из скверных отечественных материалов, предназначенных скорее для казарм и капониров, чем для гражданских сооружений).

В подъездах, на лестницах, да и в самих квартирах кое-какой шик-модерн уже успели навести, но асимметричная шестнадцатиэтажная башня по-прежнему напоминала собой обломок огромного слоновьего бивня, по странному стечению обстоятельств оказавшийся на чуждой ему земле Волго-Окского междуречья.

С консьержкой, естественно, никаких проблем не возникло, правоохранительные органы здесь уважали, и уже спустя пять минут Цимбаларь стоял на лестничной площадке, куда выходили три добротных двери, чья холодная сталь были искусно декорирована ценными породами дерева.

В квартире, некогда принадлежащей маршалу, делать было нечего – если его там знали, то лишь понаслышке. Квартира слева на звонки не отзывалась. В квартире справа словам Цимбаларя категорически не поверили и пообещали спустить собаку, специально натренированную для таких случаев.

– Уж как не повезёт, так не повезёт, – с досадой буркнул Цимбаларь, но решил проверить свою удаль ещё раз – этажом ниже.

Он ещё и позвонить не успел, как дверь квартиры, расположенной под бывшим жильём маршала, распахнулась. Пожилой человек, бородой и прической напоминавший интеллигента девятнадцатого века, приложив палец к губам, негромко произнёс:

– Я слышал всё, что вы говорили наверху. Заходите, у меня есть информация, которую вы ищете.

– В первую очередь я ищу понятых, в ноябре девяносто восьмого года присутствовавших при осмотре квартиры маршала Востроухова, – пояснил Цимбаларь, поначалу принявший своего собеседника за обычного шизика.

– Я и есть один из них, – заговорщицким тоном пояснил бородатый. – А вторым была моя жена, к счастью, отсутствующая.

– Почему к счастью? – переступив порог квартиры, осведомился Цимбаларь.

– Мы придерживаемся полярных мировоззренческих позиций, а потому её присутствие сделало бы этот разговор невозможным.

– Если я правильно понял, вас принудили дать зарок молчания, – догадался Цимбаларь.

– Это вы правильно сказали! – затряс головой бородатый. – Именно зарок. И даже заставили подписать какие-то бумаги… Проходите, не стойте у порога. Не исключено, что спецслужбы установили на лестничной площадке подслушивающие устройства… Кстати, а что вы там говорили о своей принадлежности к милиции?

Цимбаларь, неплохо разбиравшийся в людях, с лукавым видом подмигнул хозяину.

– Сами понимаете, что это была лишь уловка. А вообще-то я журналист, расследующий обстоятельства смерти маршала Востроухова. Могу предъявить соответствующие документы. – Он сделал вид, что лезет в карман.

– Нет, нет! – запротестовал хозяин. – Милиционера я вижу за версту. У вас совсем другое лицо. Годы инакомыслия научили меня разбираться в людях.

Не спрашивая согласия Цимбаларя, он выставил на кухонный стол чёрствый хлеб, солёные огурцы, селёд– ку, варёную колбасу и початую бутылку портвейна.

Сопоставив этот любопытный натюрморт со старенькой гитарой, висевшей в прихожей, и с групповым портретом советских бардов, украшавшим простенок, Цимбаларь сказал:

– Я догадываюсь, что на этой кухне частенько звучали запрещённые песенки и витал дух истинной свободы.

– В этом вся моя жизнь, отданная служению народу, к несчастью, из одной кабалы угодившему в другую, – посетовал хозяин. – Забыл представиться: Вадим Ермолаевич Советников, член парахельсинкской группы.

– А разве есть такая? – удивился Цимбаларь.

– Конечно! Она была создана в противовес так называемым хельсинкским группам, в ряды которых затесались провокаторы и двурушники.

– А ваша, значит, была от них свободна?

– Абсолютно! В другом члене нашей группы, Акиме Матвеевиче Варфоломееве, ныне уже покойном, я был уверен, как в самом себе… Примем за его память по стаканчику. – Советников разлил портвейн по чайным чашкам. – Сейчас, конечно, появились и другие напитки, достойные свободного человека, но традиция есть традиция.

Чашка портвейна была для Цимбаларя то же самое, что глоток пепси для школьника, и он кочевряжиться не стал – ради налаживания отношений приходилось пить и не такое.

– Так что вы там хотели рассказать о маршале? – утёршись кухонным полотенцем, поинтересовался Цимбаларь.

– Ах да. – Закусив селедкой, Советников уставился в потолок, сквозь который, бывало, сюда доносились отзвуки маршальских застолий. – Близкие отношения, сами понимаете, мы никогда не поддерживали, ведь его руки были обагрены кровью чехословацких патриотов и афганских повстанцев. Но при встрече раскланивались, не без этого… Когда маршал умер, я даже возложил на его гроб букет гвоздик. После похорон в квартире осталась собака, огромный доберман, которого кормил и выгуливал один сравнительно молодой человек, по-видимому, принадлежавший к ближайшему окружению покойного.

– Вы не помните его имя? – спросил Цимбаларь.

– Нет. Но внешне он очень походил на маршала. Поговаривали даже, что это его побочный сын… И вот однажды утром эта собака подняла душераздирающий вой. Телефон в квартире не отвечал, дверь была заперта, молодой человек не появлялся. Так продолжалось почти сутки, и нам стало казаться, что собака взбесилась. Да и мы сами были на грани умопомешательства. Явственней всего вой почему-то слышался в ванной. В конце концов приехала служба спасения, а за ней и милиция. Мы с женой уже ожидали их на лестничной площадке. Нас, естественно, тут же пригласили в понятые.

– Вы говорили, что дверь маршальской квартиры была заперта? – уточнил Цимбаларь.

– Совершенно верно. С ней пришлось изрядно повозиться. Замки не поддавались никаким отмычкам, и спасатели были вынуждены перепилить дверные петли.

– Вы, стало быть, вошли в квартиру одним из первых?

– Да, сразу после спасателей и милиции.

– Ну и что вы там увидели?

– Квартира носила следы страшного разгрома. Взломанным оказался даже паркет. Собака, запертая в ванной, вела себя так, что её пришлось усыпить. Милицейский эксперт и следователь переходили из комнаты в комнату, тщательно фиксируя каждую деталь, и мы вынуждены были сопровождать их.

– Работники милиции как-либо комментировали случившееся?

– Конечно! Такой погром был в диковинку и для них. Судя по репликам, которыми обменивались следователь и эксперт, преступники искали что-то сугубо конкретное, причём этот предмет размерами превышал книгу. В предположительном смысле упоминался портфель или шкатулка.

– Отпечатки пальцев на месте преступления изымались?

– Изымались. Но их было так много, что эксперт, похоже, растерялся. Оно и понятно, после смерти маршала в его квартире кто только не побывал.

– Сейф там имелся?

– По крайней мере, я его не видел. Ценные предметы находились, можно сказать, на виду.

– О каких именно предметах идёт речь?

– Да о разных. – Советников задумался. – Золотой портсигар, старинные ордена, серебряные подсвечники, итальянский фарфор. А драгоценности, оставшиеся от покойной жены, кучей лежали на туалетном столике.

– Вам не попадались на глаза карманные часы?

– Там было много разных часов. И швейцарские, и японские, и наши «командирские». Но карманных я что-то не припомню.

– Значит, ценностей грабители не тронули?

– В общем-то, да. Даже последняя пенсия маршала осталась лежать в письменном столе. Следователь пересчитал её в моём присутствии. Не хватало что-то рублей семьсот… Но не это самое странное. – Советников сделал многозначительную паузу. – Осмотр места происшествия был в полном разгаре, когда в квартиру бесцеремонно ввалились какие-то люди в штатском.

– Кто такие? – сразу насторожился Цимбаларь. – Слуги закона или криминальные элементы?

– Разве сейчас поймёшь? Но вели они себя в высшей степени нагло. Вызвали следователя в дальнюю комнату и о чём-то долго с ним спорили. Мне даже показалось, что имел место некий конфликт, хотя в дальнейшем они осматривали квартиру уже совместно. Кто-то из вновь прибывших потребовал убрать из квартиры посторонних, очевидно, имея в виду нас с женой, но следователь возразил, что не пойдёт на нарушение процессуальных норм… Вообще-то у меня создалось впечатление, что эти нахалы не столько осматривали место происшествия, сколько пытались побыстрее выжить из квартиры милицию.

– И долго всё это продолжалось?

– До глубокой ночи. Когда мы с женой подписывали протокол осмотра, настенные часы как раз пробили два часа… Но квартиру опечатывали уже те, другие. Они же выставили пост на лестничной площадке.

– Пост? – удивился Цимбаларь. – Какой ещё пост?

– Солдата срочной службы. Правда, без оружия.

– Какие у того были погоны и эмблемы на петлицах?

– Погоны обыкновенные, защитного цвета. Эмблем, каюсь, не разглядел. Но на груди солдата красовалась весьма внушительная бляха. Ну совсем как у дореволюционного городового.

– Ясно, военная комендатура, – задумчиво произнёс Цимбаларь. – А они-то здесь при чём? Просто чудеса в решете… Ещё раз попытайтесь вспомнить, были в квартире маршала карманные часы или нет?

– Если и были, то мне на глаза они не попались, – пожал плечами Советников. – А какое отношение могут иметь часы к смерти маршала?

– К смерти как раз-таки и никакого. Но к прожитой им жизни самое прямое.

Оставив Советникова допивать портвейн и размышлять над этой загадочной фразой, Цимбаларь поспешно удалился.

Перелистав все свои блокноты, накопившиеся за последние десять лет (забираться в прошлое глубже смысла, пожалуй, не имело), Кондаков составил список знакомых, имевших отношение не только к контрразведке, но и вообще к военному ведомству.

В итоге получился весьма внушительный реестр, однако уже через пару часов выяснилось, что добрая треть фигурировавших в нём персон опочила вечным сном, а остальные либо сменили место жительства, либо, как говорится, дышали на ладан. Впрочем, нашлись и такие, кто напрочь отказывался признать Кондакова.

Встретиться с ним согласились лишь несколько малозначительных особ, подвизавшихся главным образом на интендантском поприще, а искреннюю радость проявил только отставной майор Запяткин, некогда служивший особистом в Московском военном округе и задержавший Кондакова как шпиона, когда тот, собирая грибы, оказался вблизи некоего сверхсекретного объекта, на самом деле являвшегося спецбольницей Министерства обороны, где лечили от алкоголизма высший комсостав.

Урождённый сибиряк, Запяткин питался преимущественно кедровыми орехами, как натуральными, так и в виде водочной настойки, а потому до самых преклонных лет сохранил отменное здоровье и завидную ясность ума.

Покалякав на обычные для такого случая темы и вскользь упомянув Востроухова, соседом которого он якобы являлся, Кондаков убедился, что Запяткин неплохо знает покойного маршала. Более того, при упоминании этого имени бывший особист саркастически хмыкнул.

Верные старым конспиративным привычкам, они договорились встретиться в скверике возле Большого театра, где легко было затеряться в толпе геев, балетоманов и зевак-провинциалов, находивших удовольствие в созерцании знаменитой бронзовой квадриги, которой правил красавец Аполлон, даже издали похожий на увенчанного лавровым венком популярного певца Николая Баскова.

К моменту их последней встречи Запяткин изменился мало. Убыль волос на макушке он компенсировал за счёт нижней части лица, скрыв пышными усами отсутствие передних зубов и замаскировав лопатообразной бородой засаленный воротник сорочки.

Они обнялись, как давние друзья, и, потеснив двух томных юношей, у которых серёжек в ушах было больше, чем звеньев в цепи Прометея, уселись на лавочку.

– Соскучился, знаешь ли, по старым приятелям, – признался Запяткин. – Сунулся однажды в свою родную часть, а там и словом перекинуться не с кем. Одни салаги желторотые. Майора от лейтенанта только по погонам и отличишь.

– Старые приятели, говоришь… – усмехнулся Кондаков. – А забыл, как ты меня в карцере на хлебе и воде трое суток держал?

– Дело прошлое, – отмахнулся Запяткин. – Сам виноват. Были бы при тебе документы – я бы сразу под козырек взял.

– Ты когда за грибами ходишь, документы с собой берёшь?

– Я грибы только на сковородке люблю… А за тот случай меня военная прокуратура оправдала. – Запяткин был явно не настроен вспоминать былое. – Ты давай не темни, а рассказывай, какого рожна я тебе вдруг понадобился.

– А разве нельзя просто так с человеком увидеться? Поведал бы для начала о своём житье-бытье. Пенсии на пропитание хватает?

– Я её в сберкассе оставляю на черный день, – не без гордости сообщил Запяткин. – Если не мне, так внукам моим пригодится. На работе я числюсь мастером-строителем, а на самом деле надзираю за азиатами, которые торговый центр в Свиблове строят. Заставляю мыться хотя бы раз в месяц, не даю курить травку, слежу, чтобы они сдуру в город не сунулись. Работенка, конечно, мерзопакостная, но платят неплохо.

– Сегодня, значит, у тебя выходной?

– Сегодня у меня простой. Прежних строителей менты заарканили и выслали в родную Киргизию. Сейчас ожидается новая партия из Узбекистана.

– Опять нелегалы?

– Ну так и что? Эти нелегалы вкалывают как проклятые, спят вповалку на нарах, питаются одними макаронами, получают гроши, да ещё благодарят за это.

– Тогда зарегистрируйте их чин-чинарём.

– На хрена лишние расходы? У нас на каждое рабочее место по пять претендентов. Только свистни.

– Короче, в зловонной яме капитализма ты нашёл себе достойное место, – съязвил Кондаков. – Надсмотрщик! Тебе бы ещё бич в руки да «кольт» на пояс.

– Не знаю, как другим, а мне в нынешней зловонной яме лучше, чем на прежних сияющих высотах. Вот зубы вставлю, принаряжусь – и пойду по девкам.

– А здоровья хватит?

– Хватит. Я бутылку кедровой настойки в день выпиваю. Получше всякого там женьшеня. Очень рекомендую.

– По девкам мне уже поздновато ходить, но я над твоим предложением подумаю. – Решив, что подобающая случаю преамбула закончена, Кондаков перешёл к делу. – Ты лучше расскажи мне что-нибудь о маршале Востроухове. Что это была за птица, кого она клевала и кто её пёрышки выщипывал?

– Птица это была высокого полёта, тут двух мнений быть не может. Не орел, конечно, но и не дятел. Вот только на старости лет изменился: можно сказать, превратился в стервятника.

– Ты с этими иносказаниями кончай, – перебил его Кондаков. – Толком рассказывай.

– Сам первым начал… Я в общем-то под началом Востроухова не служил, и если что-то говорю, так исключительно с чужих слов.

– Ну и что о нём знающие люди говорили?

– Да разное. Звёзд с неба он, конечно, не хватал, но по служебной линии продвигался уверенно. Военными округами командовал, в Генштабе заседал. Мужиком был справедливым, это уж не отнимешь. Если карал, то исключительно за дело. Да и зла долго не держал. Правда, падок был до женского пола, но эта слабость для кадрового офицера вполне простительная… Полагая Востроухова человеком неконфликтным, его однажды сунули в какую-то комиссию по расходованию бюджетных средств, отпущенных на армию. Это уже во времена перестройки было… Вот тут он и показал свой звериный оскал. Армия-то уже разваливалась, и все средства вылетали в трубу. Ему бы закрыть на это глаза да самому погреть руки – ан нет! Давай публично возмущаться и писать докладные во все инстанции. Многим хорошим людям кровь попортил. Ну прямо собака на сене! Ни себе, ни другим. Думаешь, это было кому-то нужно? Вот и стали его потихоньку осаживать. То в Главное управление инженерных войск сунут, то в Военную академию, тактику преподавать. А потом вообще послали на медкомиссию и по состоянию здоровья уволили в отставку. Востроухов, понятное дело, заартачился, и эта тяжба, помнится, тянулась больше года. Но, как говорится, плетью обуха не перешибёшь. На пенсию его проводили с помпой и фанфарами, да ещё чемодан подарили, чтобы было где компромат хранить. Шутка такая.

– Как ты думаешь, он этим компроматом реально располагал или только блефовал?

– Один человек, даже будучи маршалом, много не раскопает. А соратников у Востроухова не имелось. Кому охота с дураком связываться? Диссиденты водятся только на гражданке. В армии им вправляют мозги ещё на стадии среднего командного звена. Хотя, конечно, бывают исключения. Один генерал Григоренко чего стоил! Ох, намучились мы с ним в своё время… Вот так-то… – Запяткин умолк.

– И это всё, что ты мне можешь рассказать? – Кондаков не скрывал своего скепсиса.

– Почему же! Анекдоты о Востроухове до сих пор в армии ходят. Например, как, ещё будучи генерал-майором, он трахал на танковой броне медсестру.

– Разве другого места не нашлось?

– Так в этом и соль! Дело было на маневрах в Забайкальском военном округе. Танковая дивизия, совершив обходный маневр, атакует условного противника. Снег вокруг по пояс, мороз под тридцать градусов. А Востроухову вдруг приспичило, словно племенному быку. Медсестру это он специально для таких случаев возле себя держал. Безотказная была бабёнка. Правда, живого веса имела за пять пудов и рост гренадёрский. Да и Востроухова недомерком не назовёшь. В башне вдвоём никак не поместиться. А броня на танковой корме, где дизель стоит, тёплая, как печка. Вот они там и спарились.

– Экипаж им не помешал?

– Знали они своего генерала, а потому сидели тихо, как мышата.

– Случай, спору нет, пикантный, – сказал Кондаков. – Но для меня, к сожалению, малоинтересный.

– Тогда об интересных случаях сам спрашивай, – ответил слегка уязвлённый Запяткин. – Надеюсь, обойдёмся без протокола?

– Окстись! У нас с тобой обычная стариковская беседа.

– Пой, пташечка, пой! Можно подумать, что я вашу контору не знаю.

– Да я уже давно честный мент, а не гэбэшник.

– Вот даже как! – Запяткин почему-то обрадовался. – Понизили, значит?

– Наоборот. И должность солидную дали, и звёзд на погонах прибавилось.

– Какой же интерес ваша ментовка может иметь к маршалу Востроухову?

– Давай эту тему опустим… Припомни, а не ходило ли анекдотов про удачливость маршала? В том смысле, что он мог выкрутиться из самого безнадёжного положения, причем не раз и не два.

– Нет, ничего такого не слышал. – Запяткин по-скрёб у себя под бородой. – Хотя были сплетни, что один весьма влиятельный министерский чин забыл в туалете папку с документами, которые ясно указывали на его шкурные связи с режимом Дудаева. А Востроухов, случайно заскочивший в ту же самую кабинку, документики прикарманил. И даже не стал этого скрывать. Ни грозьбы, ни просьбы на него не действовали. Однако и шума на сей раз он не поднимал. Выжидал, наверное. Постепенно всё вроде бы улеглось, но потом этот чинуша вздумал баллотироваться в Государственную думу. Понимая, какой дамоклов меч висит на его головой, он сулил Востроухову золотые горы. А тот ни в какую! Уперся как баран. Говорил, что эти документы будут гарантией его безопасности. Дескать, случись со мной какая-то беда, всё немедленно всплывёт наружу.

– Ну и как, попал тот субчик в Думу?

– Да нет. Рисковать не стал. Решил, наверное, дождаться, когда маршал коньки откинет… Только учти, достоверность информации я не гарантирую. Как говорится, за что купил, за то и продал. Пустозвонов в армии ещё больше, чем на базаре… А хочешь, расскажу тебе, как Востроухов жену своего зама дрючил? Во потеха! Тот был жутким ревнивцем и постоянно названивал домой, что называется, для контроля. И вот пока Востроухов над этой дамочкой трудился, она в целях конспирации всё время ворковала по телефону с мужем. И вдруг муж так подозрительно спрашивает: «А кто это возле тебя сопит?» Жена, не будь дурой, отвечает: «Это мне собачку подарили, и я ей сейчас за ушком почёсываю». Короче, пришлось Востроухову спешно натягивать галифе и мчаться на поиски подходящей шавки. Еле-еле успел. Да только собачка, как на беду, оказалась бешеной и назавтра перекусала новых хозяев. А пока супруги проходили курс профилактического лечения, Востроухов к своей пассии охладел.

– Да, славную он прожил житуху, – промолвил Кондаков. – Перед смертью, наверное, было что вспомнить… Кстати, а насчёт его кончины никаких слухов не ходило? Может, помогли ему какие-нибудь доброхоты?

– Исключено, – заверил его Запяткин. – В последнее время здоровье у маршала было никудышное. И сердце отказывало, и почки. В общем, конец был вполне прогнозируемым.

– Говорят, он часы любил? Целую коллекцию дома имел.

– Впервые слышу. А вы его никак в карманных кражах подозреваете? – ухмыльнулся Запяткин.

– Да нет, это я просто так. – Кондаков демонстративно зевнул. – Молва ходила, что Востроухов имел карманные часы, некогда принадлежавшие лично Сталину.

– Ну это уж форменные враки, – возмутился Запяткин. – Он во время войны лейтенантишкой на Волховском фронте служил и, насколько мне известно, ничем особым не отличился. За что ему такая честь?

– Вот и я себе думаю, что это враки, – дабы не вызывать у Запяткина лишних подозрений, согласился Кондаков. – Если у Востроухова была такая уникальная вещь, он бы не удержался от хвастовства.

– Не факт, – возразил Запяткин. – Это он только на публике корчил из себя рубаху-парня. А по большому счёту был очень скрытным человеком. Не знаю, что вы там вынюхиваете, но к сказанному мне добавить больше нечего. Уж прости старого пердуна.

– Всё нормально, – заверил его Кондаков. – Я ведь по этому делу не один работаю. Кто-то добудет один фактик, кто-то другой, вот и сложится реальная картина.

– Боюсь, как бы у вас вместо реальной картины злобный шарж не сложился, – буркнул Запяткин.

– Это уж как повезёт. Иной шарж характеризует человека куда вернее, чем самая достоверная фотография. Главное – не подгонять факты под заранее готовое мнение.

– Да ты в своей ментовке просто философом стал! Видно, свободного времени много… Может, в гости зайдёшь? Кедровой настойкой угощу. Завтра другим человеком себя почувствуешь.

– Спасибо за приглашение, но принять его не могу. Через час начальник ждёт меня с рапортом, – вынужден был соврать Кондаков. – А он запашок за версту чует.

– Ну, как хочешь, – разобиделся Запяткин. – Значит, зря я перед тобой распинался. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить…

Когда санитары из клиники «Сосновый бор» забирали Ваню, старательно изображавшего приступ паранойи, Людочка, назвавшаяся его дальней родственницей, подписала договор, обязывающий её в трехдневный срок оплатить все расходы по содержанию и лечению новоявленного психа.

Именно на такой срок и планировалась операция «Байстрюк», однако уже спустя сутки, когда Кондаков и Цимбаларь рыскали неизвестно где, раздался звонок из клиники.

– Забери меня отсюда, – тоном, не терпящим возражений, заявил Ваня. – На фиг такие деньги на ветер пускать! Но за вызов и предварительное обследование придётся заплатить. Возьми с собой тысяч пять.

– У тебя всё в порядке? – осведомилась Людочка, обеспокоенная столь неожиданным звонком.

– Более или менее, – уклончиво ответил Ваня. – Дома поговорим.

Людочка ещё не успела собраться, как о себе дал знать Цимбаларь, что оказалось весьма кстати. Вызвав служебную машину («Мицубиси-Лансер» Цимбаларя уже неделю стоял в полуразобранном состоянии), они покатили в «Сосновый бор».

Дабы не посвящать водителя в служебные тайны, его высадили у ближайшей станции метро.

Цимбаларь, которого в клинике уже знали, причём далеко не с лучшей стороны, остался в машине, а Людочка зашла на проходную, где для неё был заранее приготовлен пропуск.

Ваня в компании рослого санитара сидел на скамеечке неподалеку, болтал ногами и курил сигарету, что позволялось только вольным птицам, покидающим клинику. Завидев Людочку, он послал ей воздушный поцелуй.

В бухгалтерии липовую родственницу ожидал весьма внушительный счёт, на оплату которого едва хватило всех наличных денег. (Цимбаларь, правда, предлагал отделаться фальшивым чеком, завалявшимся у него неизвестно с каких времён, но щепетильная Людочка о подобных аферах и слышать не хотела.)

Внимательно проверив квитанцию и другие бумаги, касавшиеся Ваниной выписки, санитар сказал:

– Получите своё сокровище. Но в следующий раз сюда даже не суйтесь. Пусть его на улице Потешной бесплатно лечат.

– Интересно, а что бы вы делали, если бы я не внесла за него плату? – поинтересовалась Людочка, за руку сдёрнув Ваню со скамейки.

– В лучшем случае заставили бы пару месяцев подметать территорию, а в худшем разобрали бы на донорские органы, – осклабился санитар, плотоядно поглядывая на вырез Людочкиной кофточки. – Но я, конечно, шучу. Вытребовали бы деньги через суд. Мы же заключили с вами договор о взаимных обязательствах.

Уже за воротами клиники Людочка спросила у Вани:

– Что этот бугай имел в виду, говоря об улице Потешной?

– Он имел в виду психиатрическую больницу имени Ганнушкина, – скривившись, как от зубной боли, ответил Ваня. – Если туда попал – пиши пропало.

Едва тронувшись с места, нетерпеливый Цимбаларь потребовал:

– Давай рассказывай, не тяни резину. Виделся ты с Сопеевым или нет?

– Ясное дело, виделся, – откликнулся Ваня. – В этой клинике у психов свободного времени навалом. Процедуры и обследования только до обеда, а потом, если ты, конечно, не буйный, гуляй себе на здоровье. Играй в домино, смотри телевизор, лови птичек в парке, изобретай вечный двигатель, ковыряйся в носу. Уродов там всяких хватает, поэтому никто на меня особо не пялился. Вычислил я, значит, среди пациентов Сопеева и стал к нему приглядываться. Он других психов сторонился, и если разговаривал, то в основном сам с собой. Попробовал завязать с ним разговор – бесполезно. Или смотрит сквозь тебя, или принимает за кого-то другого. В брошюре, которую ты дал мне почитать, сказано, что эмоциональная встряска иногда способствует временному возвращению памяти. Вот я и придумал один оригинальный ход. Спёр у зазевавшегося санитара зажигалку, прихватил какую-то книженцию, будто бы почитать, и отправился со всем этим хозяйством в туалет. Долго Сопеева дожидался, похоже, что у него проблемы со стулом. Ну вот он наконец по-явился и уселся на унитаз. Кстати сказать, двери во всех кабинках прозрачные, чтобы пациенты ничем недозволенным там не занимались. И пока Сопеев тужился, опорожняя кишечник, я разложил в раковине костёр из книжных листов.

– А зачем? – удивился Цимбаларь.

– Я же помнил твой рассказ о том, что какой-то загадочный пепел стал для Сопеева навязчивой идеей, едва ли не кошмаром. Когда полстены закоптилось, он обратил на меня внимание. Поинтересовался, чем это таким я занимаюсь. А речь вялая-вялая, словно у столетнего старца. Я ответил, что угольки, пепел и сажа меня буквально завораживают и ради такого удовольствия не жалко спалить весь этот мир. Он покивал, тяжко вздохнул и говорит: «Что одному на радость, другому на горе. Я сюда тоже из-за пепла попал».

– Ловко ты к нему подходец нашёл! – похвалил Ваню Цимбаларь. – Я бы до такого не додумался. А что было потом?

– Сопеев ещё сетовал на свою злосчастную судьбу, когда прибежали санитары, погасили огонь, вытолкали нас из туалета взашей и развели по разным палатам. Но чую, какая-то близость между нами завязалась. После ужина я опять к Сопееву подсел и показываю ему заранее приготовленную горсть пепла. Вроде бы ради потехи. Его всего аж передернуло! Вот так мы и разговорились. Хотя, конечно, это был не разговор, а мука мученическая. Он ни единой фразы толком не вымолвил. Начнёт с одного, закончит другим. Стол мог стулом назвать, окно – дверью… Шарики в его голове как-то вразнобой крутились. Но если, фигурально говоря, отделить пригоршню жемчуга от кучи навоза, получается следующая картина. Некий человек, имени которого не называлось, почувствовав приближение конца, передал Сопееву тщательно запечатанный пакет и велел после смерти незаметно сунуть его в гроб. И при этом сказал примерно следующее: «Теперь пусть побегают, сволочи! Только ты ни гугу…» Сопеев просьбу умирающего уважил и, пока шла гражданская панихида, спрятал пакет в изголовье гроба, под подушечкой…

– Хочешь, я сам доскажу эту историю? – внезапно предложил Цимбаларь. – Однажды в квартиру усопшего ворвались злые дяди и всё там буквально перевернули. Не найдя того, что было целью поиска, они взялись за Сопеева, который туда регулярно наведывался, дабы накормить и выгулять осиротевшего пса. Сначала его просто уговаривали, а потом перешли к физическому воздействию. Как выяснилось, незваных гостей интересовали какие-то документы, которые маршал берёг пуще зеницы ока. Не выдержав издевательств, Сопеев рассказал о пакете, погребённом вместе с покойником. Его выволокли из дома, несколько суток где-то держали, а затем глубокой ночью привезли на кладбище и заставили присутствовать при вскрытии могилы. Пакет в конце концов нашёлся, но вместо искомых документов в нём оказался только пепел. Покойник одурачил всех. Свою злобу гробокопатели выместили на Сопееве, хотя в случившемся не было и грамма его вины. На прощание ему велели держать язык за зубами, в противном случае пригрозив принудительной командировкой к северным оленям, иначе говоря, в дальняк. Провалявшись остаток ночи на кладбище, Сопеев едва не отдал богу душу. После этого у него и начались проблемы с психикой.

– Смысл в принципе соответственный, но сказано это было совсем иначе, – подтвердил несколько обескураженный Ваня. – Откуда у тебя такие сведения?

– Из компетентных источников. Мы ведь с дедом Кондаковым тоже сложа руки не сидели. Кое-что разнюхали.

– Ты видел Петра Фомича? – Эта новость весьма обрадовала Людочку.

– Видеть не видел, но за час до встречи с тобой имел удовольствие общаться с ним по телефону. Так сказать, в плане обмена информацией. Мне уже тогда стало ясно, что мы взяли ложный след.

– Значит, я зря в дурдоме прохлаждался? – возмутился Ваня.

– А мы, по-твоему, орхидеи в Ботаническом саду нюхали? – огрызнулся Цимбаларь. – И нам нерво– трёпки хватило. Везде дурдом – и в армии, и в ментовке, и в обществе!

– Едем в отдел, – сказала Людочка, набирая на мобильнике какой-то номер, – Петра Фомича я тоже туда вызываю.

Глава 7 Грехи наши тяжкие

Настроение у всех было хуже некуда. За несколько последних дней было затрачено столько энергии, столько предприимчивости, столько денег – и всё коту под хвост. Даже дежурный по отделу, едва глянув на них, сочувственно заметил: «Да вы, ребята, будто бы с похорон явились».

Самым плохим признаком было то, что Ваня не пытался склонить коллег к выпивке, Цимбаларь не отпускал своих циничных острот, а Людочка не поправляла слегка смазанный макияж. Все прежние интересы и пристрастия как бы утратили свою актуальность.

Один только Кондаков держался молодцом и всячески старался вывести друзей из тягостного оцепенения.

– И всё же любопытно, по чьей команде разрыли маршальскую могилу, – произнёс он с наигранным интересом. – Неужели это происки того самого министерского чинуши, который опасался востроуховского компромата?

– Вряд ли, – вяло промолвил Цимбаларь. – Узнав, что бумаги погребены вместе с маршалом, он бы, наверное, успокоился. И по крайней мере не впал бы в бешенство, обнаружив вместо документов пепел. Скорее всего, тут поработали его недоброжелатели, знавшие о существовании компромата. В дебрях любого министерства кипят шекспировские страсти, и не мне это тебе рассказывать.

Резюме подвёл Кондаков, сам же этот разговор и затеявший:

– Это внутренние разборки оборонного ведомства, и соваться в них нам не с руки, да и недосуг. На военную контрразведку, без которой здесь явно не обо-шлось, у нас управы нет.

– Я во всём виновата, – сказала Людочка трагическим голосом. – Подвела коллектив. Вместо туза вытащила шестёрку. Не Сопеевым надо было заниматься, а кем-то совсем другим.

– Давайте попросим у Горемыкина ещё один шанс, – предложил Ваня. – Он ведь сам намекал на такую возможность.

– Думаю, что все кандидаты на обладание бетилом уже находятся в разработке. – Кондаков скорчил кислую гримасу. – Да и стыдно расписываться в собственной беспомощности… Столько сложнейших дел раскрутили, а на какой-то мелочовке прокололись.

– Видать, чутьё потеряли, – буркнул Цимбаларь. – Надо другую работу искать. Звали меня в одно местечко начальником паспортного стола, а я, дурак, отказался.

– Никто нас пока плетью не гонит, – сказала Людочка. – Давайте поработаем над Сопеевым ещё пару деньков, авось что-нибудь и нащупаем. Ясно, что после пятьдесят пятого или пятьдесят шестого года бетила у него уже не было. Но мы почти ничего не знаем о предыдущем периоде, когда Сопеев ещё состоял в штате госбезопасности. Может, его обокрали, может, он потерял чемодан с личными вещами, может, продал часы на базаре.

– Продать такие часы вряд ли возможно, – возразил Цимбаларь. – Зная приблизительный объём бетила, можно предположить, что для механизма в корпусе просто не осталось места.

– Надо бы выяснить, по какой причине Сопеева из госбезопасности перевели в армию, – предложил Ваня. – По доброй воле шило на мыло не меняют.

– Подождите, где-то у меня имелась информация о том, что Сопеев одно время сидел на гауптвахте… – Пальцы Людочки забегали по клавиатуре компьютера. – Верно, он находился под арестом с июля по декабрь пятьдесят третьего года.

– На гауптвахте так долго не сидят, – заметил Кондаков. – Это мера сугубо дисциплинарная. А тут пахнет уголовным делом. Похоже, что эти шесть месяцев он пребывал под следствием.

– Тем не менее в декабре того же года Сопеев благополучно вышел на свободу и был переведён в кадры Министерства обороны, хотя и с понижением в звании.

– Весьма интересно! – Цимбаларь немного оживился. – Нужно узнать об этой отсидке как можно больше. Где он чалился, за что, почему не понёс никакого серьёзного наказания. Необходим хотя бы один живой свидетель. Сосед по камере, надзиратель, работник военной прокуратуры.

– Поскольку гауптвахта, скорее всего, находилась в ведении комендатуры, надо ехать в Центральный архив Министерства обороны. До Подольска рукой подать. При желании можно за день обернуться.

– Одну минуточку, я посоветуюсь с компьютером. – Людочка опять склонилась над своим верным ноутбуком.

Пока она была занята делом, мужчины, включая ратующего за здоровый образ жизни Кондакова, вышли покурить.

– Если человек полгода хавает пайку на губе, это везение или неудача? – ни к кому не обращаясь, промолвил Цимбаларь.

– А что угодно, – ответил Кондаков. – Вот тебе реальный пример. Одного батальонного командира, отличавшегося разнузданным поведением, суд офицерской чести приговорил к общественному порицанию и десятидневному аресту. Назавтра все командиры подразделений от ротного и выше поехали в гарнизон на какое-то важное совещание. Водитель штабного автобуса, солдат-первогодок, сдуру сунулся на закрытый железнодорожный переезд. А тут откуда ни возьмись – грузовой поезд! То, что осталось от автобуса и его пассажиров, потом собирали на протяжении целого километра. Поскольку полк оказался практически обезглавленным, дебошира спешно вернули в часть и назначили врио командира.

– И он продолжил беспутства уже совсем на другом уровне, – добавил Цимбаларь.

Кондаков раскрыл было рот, чтобы внести в свой рассказ какое-то дополнение, но тут Людочка позвала всех в кабинет.

– Ни в какой Подольск ехать не надо, – сообщила она. – Сопеев сидел на гауптвахте Московского гарнизона. Поэтому все интересующие нас материалы хранятся в архиве штаба Московского военного округа на улице Садовнической. Это почти в самом центре.

– Пока Горемыкин ещё здесь, надо вытребовать у него такую бумагу, чтобы все архивные крысы ходили перед нами на цирлах, – сказал Кондаков.

– Все необходимые документы нам сделают и в секретариате, – возразила Людочка. – А Горемыкину на глаза сейчас лучше не попадаться. Чужое фиаско он чует столь же явственно, как акула – кровь потенциальной жертвы.

– Вопрос другой, кому идти в архив, – глядя в потолок, задумчиво произнёс Цимбаларь. – Я завтра собираюсь заняться машиной. Сама знаешь, как туго без собственных колёс.

Свой довод нашёлся и у Вани.

– Лилипутов туда вряд ли пускают, – заявил он.

– Пётр Фомич, а какая причина сачкануть имеется у вас? – обратилась к Кондакову Людочка. – Срочная операция на грыже, борьба с колорадским жуком, прорыв канализации в квартире?

– Да нет, я просто хотел отдохнуть чуток, – замялся Кондаков. – Притомился за последнее время.

– Ясно! Все свободны до завтрашнего обеда. А в четырнадцать ноль-ноль я вас или очень обрадую, или чертовски огорчу.

– В любом случае с меня шампанское, – пообещал Цимбаларь.

– А с меня букет астр из собственного сада, – добавил Кондаков.

– Я со своей стороны гарантирую страстный поцелуй, – ударив себя в грудь, поклялся Ваня.

В третьем часу дня, как и было условлено, мужчины собрались в кабинете Кондакова. Вскоре позвонила Людочка. Она предупредила, что задерживается по объективным причинам, и попросила не расходиться.

– Похоже, эта барышня шпыняет нас, как надоедливых нахлебников, – заметил Ваня.

– Такое я ещё могу стерпеть, а вот копаться в архивной макулатуре для меня хуже каторги, – признался Цимбаларь. – Давай-ка не будем терять зря времени и сгоняем помдежа за пивом. По бутылочке светлого нам не повредит.

– А мне портера, и покрепче, – ввернул Ваня.

Кондаков хотел что-то возразить, но, встретившись взглядом с Цимбаларем, полез в кошелёк, где лежала вчерашняя зарплата, по сути дела ему уже не принадлежавшая.

Людочка появилась в самом конце рабочего дня, когда захмелевший от портера Ваня заснул на диване, а Цимбаларь дал Кондакову двадцать пять дураков подряд.

Вид у девушки был непроницаемый, но глаза сияли так, словно легендарный бетил уже находился в её сумочке. Ошеломленные предчувствием удачи, Кондаков и Цимбаларь даже не стали упрекать Людочку за опоздание.

Усевшись на самый лучший из имеющихся в кабинете стульев, Людочка нарочито бесстрастным голосом сказала:

– Позвольте доложить о результатах проделанной работы.

– Сделай одолжение, – смиренно произнес Кондаков.

Жестом фокусника Людочка развернула пачку ксерокопированных документов, большинство из которых было украшено советскими гербами, солидными печатями и размашистыми резолюциями.

– Читать всё подряд или рассказать своими словами? – осведомилась она.

– Сначала расскажи, а потом, если понадобится, мы познакомимся с бумагами поближе, – ответил Кондаков.

– Тогда слушайте. В июне пятьдесят третьего года, сразу после ареста Берии, началась очередная чистка органов. По всей стране пачками хватали сотрудников упразднённого МГБ. За решёткой оказались не только кровавые палачи, вроде Кобулова, Гоглидзе и Деканозова, но и множество чисто технических работников: водителей, охранников, канцеляристов. Был задержан и лейтенант Сопеев, на тот момент уже служивший в отдельном полку по охране особо важных государственных объектов. Ему, за компанию с другими офицерами МГБ, во время прощания со Сталиным охранявшими Колонный зал, было предъявлено абсурдное обвинение в подготовке террористического акта, направленного на устранение неугодных Берии членов Политбюро. Покушение якобы должно было совершиться посредством взрывного устройства, вделанного в одну из пепельниц, стоявших в курительной комнате. Имеется в виду не обычная пепельница, вроде той, которую вы превратили чёрт знает во что, а солидное сооружение на высоких металлических ножках… Вот постановление прокуратуры о возбуждении уголовного дела. Вот протокол допроса Сопеева, где он признаётся во всех вменяемых ему преступлениях, а также называет себя активным пособником мирового империализма. Вот некоторые следственные материалы. Вот обвинительное заключение… Процесс был закрытым, и все подсудимые понесли суровое наказание. Некоторые впоследствии даже были расстреляны. Сухим из воды вышел только Сопеев. Вот постановление о прекращении его уголовного преследования. Хотя это весьма странное решение не сопровождается какими-либо связными мотивировками.

– Заложил подельников, вот и пощадили, – проронил Цимбаларь.

– Да там все, как ты выражаешься, друг друга закладывали, – возразила Людочка. – Когда читаешь протоколы допросов, просто волосы дыбом встают. Сплошные поклёпы, самооговоры, доносительство. Ещё ладно, если бы так вели себя пожилые, болезненные люди. Но от молодых, здоровых мужиков я такого слабодушия не ожидала.

– Так ведь их допрашивали, можно сказать, свои, – пояснил Кондаков. – Те же самые бериевские костоломы, только вовремя успевшие переметнуться на другую сторону. У генерала Серова руки были по локоть в крови, а Хрущев, из соображений кумовства, назначил его председателем только что созданного КГБ… Поэтому подследственные признавали даже самые бредовые обвинения… А что касается Сопеева, то в его случае просматривается явное везение. Причём фантастическое. Это то же самое, что вернуться живым из чрева кита. Были у него в пятьдесят третьем году сталинские часики, были!

– Были, но не далее чем до декабря месяца, – уточнила Людочка. – Впоследствии карьера Сопеева буксовала вплоть до встречи с Востроуховым, который, покрывая свои кобелиные шалости, вынужден был взять никудышного офицерика под свою опеку.

– Мне ваши доводы кажутся неубедительными, – с сомнением произнёс Цимбаларь. – Но прежде чем капитулировать, эту версию всё же надо проверить… Рассказывай, что ты там ещё нарыла?

– Мне почему-то кажется, что со своим талисманом Сопеев расстался именно во время следствия. Посему я запаслась кое-какими небезынтересными документами. – Она перетасовала лежащие перед ней бумаги по новой. – Перечень лиц, проходивших с ним по одному делу. Список членов военного суда. Фамилии следователей. Личный состав гарнизонной гауптвахты… Сейчас всем этим людям в лучшем случае за восемьдесят. Но будем надеяться, что кто-то из них благополучно дожил до наших дней и сохранил о тех временах достаточно ясные воспоминания.

– Слушай, а в нашем отделе нет следователя-геронтолога? – поинтересовался Цимбаларь. – Не получается у меня душевный контакт со старикашками.

– Потерпи, – сказала Людочка. – Так уж случилось, что расследование пришлось начинать чуть ли не со времён царя Гороха. Полагаю, что след бетила скоро приведёт нас в современность. Вот тогда с молодёжью и оттянешься.

– Скорей бы, – вздохнул Цимбаларь. – Мне самого крутого нынешнего урку расколоть легче, чем, скажем, дряхлого ветерана Смерша. Это как с марсианином разговаривать. Совсем другой стиль мышления.

– Сотрудник особого отдела в принципе должен найти общий язык даже с марсианином, – веско изрёк Кондаков, и было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.

– Можете отдыхать, коллеги. Только эту пьяную шваль заберите с собой. – Людочка кивнула на сладко посапывающего Ваню. – А я поработаю над именными списками. Слава богу, адресные бюро сейчас работают круглосуточно. Кроме того, все результаты последней переписи внесены в компьютерную базу данных.

– Так ты сегодня и спать не собираешься? – удивился Кондаков.

– Сначала нужно довести до конца начатое дело. – Людочка уже вычёркивала из списка тех подследственных, которые получили на суде высшую меру. – Утречком я сообщу вам результаты, а уж потом завалюсь спать.

– Не бережёшь ты себя, Людмила Савельевна, не бережёшь, – посетовал Кондаков.

– Для здоровья бутылка пива гораздо вреднее, чем с толком проведённая бессонная ночь, – промолвила Людочка, уже ушедшая в привычную работу, что называется, с головой.

Ожидая поутру какого-нибудь сюрприза, Цимбаларь от вечернего возлияния воздержался – и правильно сделал.

В половине шестого, когда просыпаются только подневольные люди, вроде водителей городского транспорта, да прирождённые «жаворонки», Цимбаларя разбудил телефонный звонок. Это, конечно же, была Людочка, всю ночь сушившая у компьютера свои мозги.

– Привет, – сказала она. – Вчера ты, кажется, собирался ремонтировать свою машину?

– Ага, – пробормотал Цимбаларь, ещё не очухавшийся от сна.

– Ну и каковы успехи?

– Более или менее. Осталось ещё кое-что подрегулировать.

– Тогда вставай и регулируй. Сегодня тебе предстоит дальняя поездка.

– Куда? – Сон у Цимбаларя сразу пропал.

– В Звенигород. Если точнее, в Саввино-Сторожевский ставропигиальный мужской монастырь.

– Нашла расстояние! – фыркнул Цимбаларь. – А как это понимать: ставропигиальный?

– Подчиняющийся непосредственно патриархату. Вроде как у нас Главное управление собственной безопасности или Контрольно-ревизионное управление.

– Круто. – Цимбаларь, придерживая трубку плечом, стал натягивать штаны. – Опять какого-то старца придётся допрашивать?

– А ты надеялся на другой вариант?

– Пошли вместо меня Кондакова.

– Ему хватит дел и в городе. К тому же ты на ко– лёсах… Если не врёшь, конечно.

– Слушай, ты кто по званию? – повысил голос Цимбаларь. – Лейтенант! Какое право ты имеешь командовать майорами и подполковниками?

– Садись на моё место и командуй, – невозмутимо ответила Людочка. – А я с удовольствием прошвырнусь в Звенигород. Заодно полюбуюсь местными достопримечательностями.

– Ладно, – сдался Цимбаларь. – Давай установочные данные.

– Записывай. Станислав Несторович Вертипорох, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, украинец, уроженец города Здолбунова Ровенской области. С пятидесятого по пятьдесят четвертый год служил в должности заместителя начальника Московской гарнизонной гауптвахты. В семьдесят девятом году в звании капитана вышел на пенсию. В девяностом принял постриг.

– Только монахов мне ещё не хватало! – застонал Цимбаларь.

– Возможно, оно и к лучшему, – сказала Людочка. – Слуги божьи не должны врать по определению. Только ты там особо не выпендривайся. Говори уважительно, спокойно. Сначала поинтересуйся здоровьем, вскользь пророни, что тоже склоняешься к вере, ну и всё такое прочее.

– А женского монастыря там нет?

– Увы!

– Жаль, я бы пошёл туда завхозом…

Говоря о том, что дел хватит на всех, Людочка немного кривила душой. Станислав Вертипорох оказался практически единственным здравствующим очевидцем тех давних трагических событий. Существовал, правда, ещё один потенциальный свидетель, бывший секретарь военного суда, но тот доживал свой век где-то в Хабаровском крае.

Но и Цимбаларь, в свою очередь, погрешил против истины. Говорить о полной готовности автомобиля было ещё преждевременно. Всякой мелкой работёнки хватало с лихвой: проверить проводку, заменить тормозные колодки, отрегулировать клапаны, заварить выхлопную трубу. Однако при помощи двух проживающих по соседству механиков-любителей, которым были обещаны фиктивные повестки, позволяющие на законном основании сачкануть от службы, со всеми этими проблемами было покончено за пару часов.

Проездка в Звенигород сама по себе была делом пустяковым, но прежде, чем вырваться на простор загородного шоссе, предстояло ещё помучиться во всегдашней уличной колготе. Короче, к месту назначения он прибыл уже далеко за полдень, так что времени на любование красотами древнего города, некогда бывшего центром одноимённого удельного княжества, уже не оставалось.

Впрочем, Цимбаларь был абсолютно равнодушен ко всему, что называлось «местной экзотикой» и заставляло балдеть досужих туристов. В малознакомых населённых пунктах, будь то хоть Париж, хоть Токио, его главным образом интересовало качество и доступность спиртных напитков.

Сам монастырь, основанный ещё пять веков назад и расположенный как бы особняком от суетного города, впечатлял мрачной и тяжеловесной величественностью. Глядя на толстенные стены, узенькие окна-бойницы и приземистые башни, сразу становилось ясно, что сооружался он не только для защиты от мирских соблазнов, но и с расчётом на долговременную осаду.

В ансамбле монастыря главенствовали белые и золотистые тона. Чёрными были только рясы монахов да стаи воронья, кружившие над вычурными византийскими куполами.

Цимбаларь, прежде искренне сочувствовавший церкви, как во все времена на Руси было принято сочувствовать оболганным и гонимым, теперь относился к ней с прохладцей. Ему в равной степени претили и разбитные попы, готовые за соответствующую мзду освятить всё, что угодно, включая стриптиз-клубы, и новоявленные прихожане, не умевшие даже толком креститься, но уже зарезервировавшие для себя самые почётные места вблизи алтаря.

В понимании Цимбаларя дела мирские и дела церковные не должны были нигде соприкасаться, а православным иерархам не следовало вдаваться в проблемы, находящиеся в компетенции светской власти. Тот, кто изначально заключил договор с богом, не нуждается в каких-либо иных прерогативах.

Кроме того, он давно убедился, что даже самая фанатичная вера ещё не гарантирует человеческую порядочность, а приличные люди встречаются и среди атеистов. В плане историческом бунтарь Кропоткин был гораздо ближе ему, чем святоша Победоносцев. Впрочем, протопопа Аввакума Цимбаларь весьма уважал и даже ставил его стойкость в пример сослуживцам.

Часть монастырской территории была по-прежнему открыта для посещения, но стоило только Цимбаларю сунуться к воротам, прорезанным в глухой кирпичной стене, за которой, собственно говоря, и проходила жизнь иноков, как дорогу ему преградили двое черноризцев, больше похожих на ряженых театральных статистов, чем на слуг божьих.

– Мирянам сюда входить не полагается, – с поклоном произнёс один из них, курносый, словно мопс.

– Какой же я мирянин! – предъявив удостоверение, ухмыльнулся Цимбаларь. – Я посланец самой преисподней.

– Бензином и табаком от вас действительно попахивает, а вот зловония серы почему-то не ощущается, – осклабился другой черноризец, чьи проколотые уши выдавали бывшего пижона.

Курносый, суровым взглядом осадив своего чересчур дурашливого напарника, сказал:

– Власть мирская, даже осенённая державным орлом, не простирается дальше этого предела. – Он указал на стену. – Сюда вы можете войти только с позволения патриаршей канцелярии.

– Да не лезу я на вашу территорию, – сделав шаг назад, примирительным тоном произнёс Цимбаларь. – Но вызвать сюда нужного мне человека вы можете?

– Если только он сам согласится на это, – ответил курносый.

– Согласится, согласится, – заверил его Цимбаларь. – Скажите, что я прибыл за благословением.

– Тогда сообщите, который из братьев вам нужен?

– Вертипорох Станислав Несторович.

– Свои фамилии братья оставили в миру. И никаких Станиславов здесь отродясь не было. Это языческое имя.

– Одну минутку! – Еле сдерживаясь, чтобы не чертыхнуться, он набрал на мобильнике Людочкин номер.

Черноризцы, добровольно отказавшиеся от многих благ цивилизации, с интересом наблюдали за ним. Ожидание затягивалось, и, когда девушка наконец ответила, он еле узнал её голос.

– Ты спала? – поинтересовался Цимбаларь.

– А как ты думаешь? Имею я право отдохнуть после бессонной ночи?

– Тогда прости, что разбудил. Но ты мне утром устроила точно такой же фокус. Так что мы в расчёте… Я, между прочим, звоню из монастыря. Говорят, что никакого Станислава Вертипороха здесь нет.

– Ох, я совсем забыла тебе сказать, что сейчас его зовут братом Симеоном, – спохватилась Людочка.

– Симеонов у нас сколько душе угодно, – сказал курносый, слышавший весь этот разговор. – Какой именно вам нужен?

– Пожилой, лет восьмидесяти. Украинец.

– Тогда всё ясно. Ступай за Симеоном, который состоит экономом при трапезной. – Курносый кивком отослал напарника.

Когда тот удалился, Цимбаларь самым задушевным тоном предложил закурить.

– Я дал зарок воздерживаться от мирских соблазнов. – Курносый перекрестился.

– Тяжелая у монахов доля, – посочувствовал Цимбаларь.

– Я не монах, а послушник, – пояснил курносый. – Ещё только готовлюсь к постригу.

– Если не секрет, как тебя сюда занесло? – Цимбаларь перешёл на шёпот.

– Выхода другого не было, – глядя в пространство, ответил курносый. – Или в петлю, или в монастырь.

– Кто меня спрашивает? – Увлечённый разговором с курносым послушником, Цимбаларь не заметил, как к ним приблизился высокий сухощавый старик, одетый в добротную шерстяную рясу.

– Прошу прощения за беспокойство. – Цимбаларь, помятуя наставления Людочки, старался вести себя максимально корректным образом. – Но интересы государственной службы заставляют меня обратиться к вам по одному весьма конфиденциальному делу.

– Пожалуйста, – кивнул Станислав Вертипорох, он же брат Симеон. – Как сказано в Писании: богу богово, а кесарю кесарево. При всём своём желании мы не можем целиком обособиться от мира. Кроме того, служение Господу не освобождает монахов от гражданского долга.

– Замечательно сказано… – Цимбаларь замялся, не зная, как назвать Вертипороха: мирским или церковным именем.

В едва только начавшейся беседе наступила неловкая пауза, но старый монах сам пришёл на помощь гостю.

– Если предмет нашего общения не должен касаться чужих ушей, будет лучше, если мы прогуляемся вот по этой дорожке. – Он указал на липовую аллею, уходившую в сторону от монастырских стен.

Когда они вступили под сень деревьев, уже тронутых желтизной осени, Цимбаларь отпустил неуклюжий комплимент:

– Для своих лет вы выглядите просто замечательно.

– Монастырский быт идёт мне на пользу. Посты, молитвы, посильный труд… – ответил Вертипорох, в правильной русской речи которого временами проскальзывал мягкий украинский акцент. – Это как в тюрьме: если выдержал первые год-два, жизнь постепенно наладится… Хотя и совсем другая жизнь.

– Чем же вас не устраивало прежнее существование? – осторожно поинтересовался Цимбаларь.

– Когда доживёте до моих лет, может быть, и пой– мёте… Любого человека, подводящего итоги земного бытия, поневоле начинает беспокоить совесть. Тем более если на это есть веские причины. Монастырь – единственное место, где больную совесть можно хоть как-то утишить. Здесь каждый носит свой грех, словно тяжкое ярмо.

– Разве можно прожить жизнь, ни разу не согрешив?

– Грех греху рознь… На мою долю, к несчастью, выпали самые чёрные. Впрочем, винить за это можно только самого себя. – Повернувшись лицом к церковным куполам, вздымавшимся над монастырскими стенами, Вертипорох отвесил несколько земных поклонов. – Сразу после войны мне довелось служить в комендатуре Московского военного округа, где я и притерпелся к чужому горю… Старость обременена недугами и запоздалой мудростью, а молодость – беспечностью, легковерием и душевной слепотой… Потом меня переманили в кадры госбезопасности. На Львовщине, Тернопольщине, в Закарпатье и Волыни активно действовали националистически настроенные повстанцы, так называемые оуновцы. Гэбэшникам позарез нужны были надёжные люди, в совершенстве владевшие украинским языком, желательно, его западным диалектом. А я вырос на Ровенщине и мог запросто калякать не только по-украински, но и по-польски… Из людей одного со мной покроя был сформирован специальный отряд, экипированный и вооруженный на манер повстанцев. Мне даже соответствующую татуировку сделали. – Поддёрнув рукав рясы, он продемонстрировал выколотый на предплечье трезубец, окру– жённый какими-то неразборчивыми буквами. – Под видом оуновцев мы терроризировали местное население, заставляя его искать защиту у советской власти, а частенько шли на прямые провокации. Приходили, допустим, в какую-нибудь глухую деревеньку и агитировали молодежь вступать в повстанческую армию. Того, кто соглашался, мы потом сдавали гэбистам, а то и просто расстреливали за околицей.

– Но вы ведь действовали не по собственной инициативе, а, можно сказать, по принуждению, – пытаясь хоть как-то утешить старика, вставил Цимбаларь. – Над вами довлела присяга, измена которой тоже считается грехом.

– Этими доводами можно оправдаться перед людьми, но не перед богом, – возразил Вертипорох. – История моего главного прегрешения ещё впереди. Желаете послушать?

– Если вы изволите рассказать – конечно.

– Начальство, у которого я был на хорошем счету, доверило мне чрезвычайно важное и весьма деликатное задание – устранить популярного в народе католического священника, считавшегося шпионом Ватикана. Сами понимаете, что операция прямого действия в сложившейся ситуации была бы нежелательна. Приходилось искать обходные пути. На это ушло почти полгода. Начав с простого прислужника, я стал ближайшим помощником ксёндза, имевшим доступ и к его финансам, и к его столу. После этого я отравил своего благодетеля особым ядом, действие которого напоминало симптомы острой пневмонии… В то время я не понимал, сколь тяжкий грех ложится на меня. Погубить доверившегося тебе – деяние достойное Иуды. Осознание собственного злодейства пришло много позже, когда я прочитал немало мудрых книг и познакомился с сострадательными людьми, которые помогли мне прийти к богу. Вот уже скоро пятнадцать лет, как я замаливаю здесь грехи, и боюсь лишь одного – на покаяние мне осталось слишком мало времени… Догадываюсь, что вы явились сюда именно по поводу моих прежних преступлений? – Остановившись, Вертипорох пристально посмотрел на Цимбаларя.

– Отнюдь! – поспешно ответил тот. – Кроме господа бога претензии к вам могут иметь только земляки, возрождающие в Западной Украине память Степана Бандеры и других деятелей ОУН. В общественном сознании россиян те трагические события выглядят несколько иначе… Лично меня интересует совсем другой период вашей жизни, а именно – пребывание в должности заместителя начальника Московской гарнизонной гауптвахты.

– Было такое дело, – кивнул Вертипорох.

– Помните лето пятьдесят третьего года, когда у вас под стражей находились бывшие сотрудники МГБ, обвинявшиеся в пособничестве преступным замыслам Берии?

– Такое забыть невозможно. – Мрачное лицо Вертипороха немного посветлело. – Обстановка в стране была накалённой до предела. Предполагалось, что верные Берии силы могут в любой момент поднять мятеж. Под подозрением была даже милиция, и всех арестованных размещали на территории воинских частей – в казармах, в бункерах, на гауптвахтах. У нас в каждой камере, рассчитанной на пять-семь человек, сидело по двадцать. И это в летнюю духоту! Правда, поближе к концу года гауптвахту разгрузили. Кого-то отправили в Сибирь, кого-то – в расход.

– Тем не менее один из подследственных сумел избежать наказания. – Лишь сейчас Цимбаларь заговорил о деле, ради которого, в сущности, и явился сюда. – Имеется в виду некий Григорий Флегонтович Сопеев, которого выпустили на свободу ещё до суда.

– Как же, как же! – Вертипорох почему-то заулыбался. – Весьма забавная история. Кстати, мне довелось быть её очевидцем… Надо сказать, что арестованных держали в чёрном теле и допрашивали с пристрастием. Никакого снисхождения не давали. И вдруг нежданно-негаданно поступает распоряжение освободить этого самого, как его…

– Сопеева, – напомнил Цимбаларь.

– Ну да… За что, думаем, такая поблажка? Но с прокуратурой спорить не будешь, да и не наше это дело. Сказано отпустить – отпустили. Начальник гауптвахты капитан Уздечкин был большим оригиналом. Вот он и решил, смеха ради, устроить небольшой розыгрыш. Ночью этого Сопеева свели в подвал, и Уздечкин, держа в руках чистый лист бумаги, зачитал ему смертный приговор. Причём всё было обставлено с предельной достоверностью. Присутствовал и врач в белом халате, и исполнители в чёрных масках, естественно, подставные. Лучше всех свою роль безусловно сыграл Уздечкин – взгляд суровый, брови насуплены, голос звенит, особенно когда дошла очередь до заключительной фразы «…приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелу!». Бедняга Сопеев побелел весь, бац на колени и молит: «Пощадите! Я ни в чём не виноват! Мне следователь обещал снисхождение! Возьмите всё! Возьмите золотые часы, принадлежащие самому товарищу Сталину!»

– Он не упоминал, как эти часы ему достались? – Цимбаларь, забывшись от радости, бесцеремонно прервал Вертипороха.

– Может, и упоминал, только я запамятовал. – Монах нисколечко не обиделся. – Стыдно признаться, выпивши был. Как, впрочем, и все остальные участники этой сцены. Но Уздечкин предложением Сопеева заинтересовался. Золотые часы, да ещё сталинские, на дороге не валяются… Принесли из каптёрки личные вещи Сопеева, изъятые при аресте. Действительно, среди всякого другого барахла имеются неказистые карманные часики с цепочкой. Весьма увесистые, хоть корпус по виду сделан из обыкновенного никелированного железа. Уздечкин по крышке шилом царапнул – и в самом деле что-то желтое блеснуло. Мне это, помню, сразу странным показалось. Ведь обычно наоборот делается – золотом всякие малоценные металлы покрывают. К тому же часики оказались неисправными. Сколько мы завод ни накручивали, а механизм не тикает. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Оставил Уздечкин часы себе, а Сопеева утром выпустил, сказав, что это якобы его персональная заслуга. Тот дурачок и поверил.

– Впоследствии вы эти часы видели?

– Не приходилось, – развел руками Вертипорох.

– А с Сопеевым встречались?

– Нет. Но слышал, что он дослужился до генерала.

– Как сложилась дальнейшая судьба Уздечкина?

– Представьте себе, стал известным поэтом. – В словах Вертипороха Цимбаларь уловил иронические нотки. – Он и до этого стишками баловался, только нигде их пристроить не мог, даже в гарнизонной многотиражке. А тут, будто нарочно, по всем частям нашего округа стали отбирать экспонаты на конкурс народного творчества. Рисунки, вышивание, резьба по дереву, плетение из соломки. Уздечкин тетрадочку своих стихов тоже всунул. И, к всеобщему удивлению, спустя полгода их напечатали отдельной книжкой. Говорят, какому-то литературному деятелю, заседавшему в жюри, эти вирши очень понравились.

– Так это тот самый Уздечкин? – удивился Цимбаларь. – Автор поэмы «Навстречу ветру»?

– Вот-вот, – подтвердил Вертипорох. – Классик, можно сказать. Его когда-то даже в средней школе изучали. Книги чуть ли не каждый год выходили. Плодовитым оказался, словно таракан.

– Не знаете, он ещё жив?

– Чего не знаю, того не знаю. Наши дорожки вскоре разошлись. Правда, в журналах мне его творения частенько попадались. «Когда народы дружбою сильны, бессильны поджигатели войны…» – с пафосом процитировал Вертипорох. – Хотя на мой вкус это не стихи, а какая-то профанация.

– Полностью разделяю ваше мнение, – охотно согласился Цимбаларь. – До Пастернака вашему Уздечкину как до Луны, а до Пушкина и того дальше. Это совершенно понятно даже дилетантам, вроде меня.

– Однако очевидная бездарность не мешала Уздечкину лопатой огребать гонорары и премии, – усмехнулся Вертипорох, хотя бы на краткий срок отвлёк– шийся от своих тягостных дум.

– Спасибо за содержательную и откровенную беседу, – поблагодарил его Цимбаларь. – Если вас не затруднит, помолитесь за раба божьего Александра, то бишь меня.

– Обязательно помолюсь. – Вертипорох перекрестил Цимбаларя. – И на прощание дам совет умуд-рённого жизнью человека: избегайте поступков, которые впоследствии заставят вас каяться. А чтобы иметь перед собой конкретные нравственные ориентиры, обратитесь к Евангелию от Матфея. Вдумчиво прочитайте Нагорную проповедь. Ещё никто и никогда не сказал более доходчивых и проникновенных слов, объясняющих людям смысл их бытия и суть поступков… А теперь ступайте с миром.

Несмотря на наставление брата Симеона, благодать божья так и не снизошла на Цимбаларя. Более того, по мере приближения к автомобильной стоянке, расположенной на приличном расстоянии от монастыря, он ощущал, как в душе нарастает некий непонятный дискомфорт.

Возле его «Мицубиси-Лансер» уже околачивался контролёр автостоянки, настроенный явно не по-христиански. Завидев Цимбаларя, он с места в карьер набросился на него:

– Ты как машину припарковал, рыло свинячье! Ты же, мудак, всем выезд перекрыл! Да я тебя сейчас…

В ответ Цимбаларь взорвался забористым лагерным матом. Вороны, только что усевшиеся на золочёные церковные кресты, вновь взмыли в небо. Оказавшиеся поблизости туристы или затыкали уши, или, наоборот, превращались в слух. Контролёр на некоторое время утратил дар речи.

Разрядившись потоком грубой брани, Цимбаларь сразу почувствовал облегчение, словно после очистительной клизмы. Вывод напрашивался сам собой: напускная вежливость, которой пришлось придерживаться чуть ли не целый час, действовала на его организм крайне отрицательным образом.

Глава 8 Никудышный поэт незавидной эпохи Мчимся в космос, расщепляем атом, Плавим сталь, обуздываем реки. Незнакомца называем братом И любимую целуем в веки.

– А что, мне нравится! – Ваня держал перед собой книгу, на обложке которой было золотом вытиснено: «Алексей Уздечкин. Избранное». – Без всяких декадентских выкрутасов и прямо в цель. Вот мы, дескать, какие! На всё горазды. Хоть на ракете в космос, хоть к бабе в постель.

– Ты любимую в веки пробовал целовать? – поинтересовался Цимбаларь. – В веки, вообще-то, покойников целуют. А если любимая всё время глаза закрывает, значит, ей твоя поганая рожа во как осточертела! – Для убедительности он чиркнул себя ребром ладони по горлу.

– Ничего ты в поэзии не понимаешь! – парировал Ваня. – Вот зацени:

Мы всё выше, и выше, и выше Коммунизма возводим леса, И советские граждане слышат Большевистских орлят голоса.

– Ну и что? – пожал плечами Цимбаларь. – Бред сивой кобылы.

– Не скажи, – стоял на своём Ваня. – Здесь явственно звучит тема преемственности поколений, актуальная и в наши дни.

– Да перестань ты дурака валять! – Цимбаларь отобрал у него книгу. – Недостроенные леса коммунизма давно рухнули и загораживают нам дорогу в нормальную жизнь. А вот относительно советских граждан, которые наяву слышали чьи-то мистические голоса, – это, конечно, сильно сказано. Шекспир отдыхает.

– Даю справку, – не поднимая головы от ноутбука, сказала Людочка. – «Уздечкин Алексей Алексеевич, русский советский поэт. Родился в бедняцкой семье в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Участник Великой Отечественной войны, общественный деятель, орденоносец, лауреат многих литературных премий. Член КПСС с сорок пятого года. Стихи, поэмы, басни, тексты песен, сценарии, очерки, критические статьи, воспоминания. Скончался в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году».

– Наверное, не вынес тягот перестройки, – сказал Цимбаларь. – Как только ввели талоны на сахар и крупы, сразу и окочурился.

– Не думаю, чтобы он в чем-то нуждался, – возразил Кондаков. – При Союзе писателей всегда имелся очень хороший спецраспределитель. Даже в самые голодные времена заказы там отоваривались сервелатом, паюсной икрой и коньяком.

– Тогда можно предположить обратное. Знаменитый поэт Уздечкин, не выдержав тяжкого бремени славы, до смерти упился халявным коньяком.

– И с вами то же самое будет, если не одумаетесь, – посулила Людочка.

– Ты бы не каркала зря! – Суеверный Ваня постучал кулачком по деревянному подлокотнику кресла. – Твоя главная и пока единственная задача: выдать нам всю подноготную Уздечкина. Где жил, с кем яшкался, кто унаследовал его имущество, как у него обстояли дела с удачей?

– Сведения, касающиеся личной жизни Уздечкина, в Интернете отсутствуют, кроме адреса квартиры, конечно, – незамедлительно сообщила Людочка. – Могу лишь сказать, что его отдельные стихи, не самые, впрочем, удачные, посвящены некой Сонечке. Но печатался он буквально до самых последних дней жизни. Значит, везло.

С этим суждением не согласился Цимбаларь.

– Не вижу никакой связи! – заявил он. – Достоевскому, например, по жизни фатально не везло. Смертный приговор, каторга, солдатчина, эпилепсия, мнительность, постоянные долги, пагубная страсть к азартным играм. Тем не менее его печатали, печатают и, надеюсь, будут печатать в дальнейшем.

– Да хватит вам чепуху молоть! – с чувством произнёс Кондаков. – Главное, что мы наконец-то напали на верный след. И благодарить за это нужно исключительно Людмилу Савельевну, ведь правильный выбор в своё время сделала именно она.

– А разве мы её не благодарим? – делано удивился Ваня. – Только этим и занимаемся. Между прочим, я ей сегодня даже розу хотел подарить. И подарил бы, найдись в моём кармане чуть больше денег! Но, оказавшись перед дилеммой – или роза, или кружка пива, – я, естественно, выбрал второе.

– Кто бы в этом сомневался, – вздохнула Людочка.

– Не пора ли нам заняться делом, – глянув на часы, напомнил Кондаков. – Теперь, когда истинный владелец бетила известен, расследование должно пойти как по маслу. Хотя побегать ещё придётся. Ваня, как всегда, возьмёт на себя окрестную шпану. Я займусь ближайшими родственниками. Сашка посетит Союз писателей. Людмила Савельевна останется в стратегическом резерве.

– Надоело мне уже в кабинете чахнуть! – запротестовала девушка. – Давайте я подключусь к опросу коллег Уздечкина. Авось познакомлюсь с каким-нибудь обеспеченным и холостым писателем.

– Тебе же ясно сказано: быть в резерве, – отрезал Цимбаларь. – Займись пока изучением творчества Уздечкина. Недаром Маяковский говорил, что вся биография поэта заключается в его стихах.

Очень скоро выяснилось, что Союз советских писателей распался вместе с великой страной, которую он так усердно воспевал в поэзии, прозе и драматургии. Теперь только на территории России существовало не меньше дюжины писательских объединений (нередко враждебных друг другу), начиная с авторитетного ПЕН-центра и кончая сомнительным «Вавилонским братством молодых сочинителей».

Ознакомившись с их программами, представленными в Интернете, Цимбаларь пришёл к выводу, что литераторы, близкие Уздечкину по духу, скорее всего примкнули к Собору российской словесности, стоявшему на позициях почвенности и патриотизма. Это предположение подтверждалось и тем фактом, что средний возраст членов собора приближался к семидесяти годам.

Прекрасно понимая, что настоящие писатели, с головой погружённые в творческий процесс, чураются всяких пустопорожних сборищ, а в стадо сбиваются главным образом бездарные горлопаны, привыкшие брать не умением, но числом, Цимбаларь тем не менее позвонил в секретариат собора. К вящей его радости, об Уздечкине там отзывались с большим пиететом.

Вежливо пояснив, что одно западное издательство заказало цикл статей под условным названием «Портреты поэтов без елея и дегтя», Цимбаларь попросил свести его с кем-нибудь из литераторов, хорошо знавших покойного Алексея Алексеевича.

Оказалось, что мэтр советской поэзии друзей не заводил принципиально, подозревая их в корысти и лицемерии, однако ближе всех к нему был литературовед Шишмарёв, благополучно здравствующий и поныне. Он не только имел доступ в квартиру Уздечкина, но и оказывал ему много неоценимых услуг – сопровождал на охоту, помогал отвечать на письма благодарных читателей, поддерживал порядок в архиве.

Сделав ещё серию звонков, Цимбаларь выяснил адрес Шишмарёва, а затем договорился с ним о небольшом интервью.

Встреча состоялась в кафе «Малина», которое посещали в основном криминальные деляги средней руки и где цены можно было считать приемлемыми (Цимбаларь небезосновательно полагал, что все расходы лягут на него).

Шишмарёв, весьма представительный пожилой человек, чем-то похожий на знаменитого физиолога Павлова, первым делом ознакомился с запаянным в пластик удостоверением, где на двух языках – русском и английском – сообщалось, что податель сего является литературным обозревателем журнала «Куул».

– Никогда о таком не слыхал, – сказал Шишма– рёв. – Наверное, бульварное чтиво?

– Нет, весьма респектабельное издание, – пояснил Цимбаларь, этот самый «Куул» и в глаза не видевший. – Выходит в двадцати странах мира. Русской версии скоро исполнится год.

– И хорошо там платят?

– По-разному, – туманно ответил Цимбаларь.

– Я могу рассчитывать на вознаграждение? – выказывая похвальные деловые качества, поинтересовался Шишмарёв.

– После выхода статьи вы получите процент от гонорара, – с лёгким сердцем соврал Цимбаларь. – Но скажу откровенно, моих работодателей интересует не столько творчество, сколько личная жизнь поэтов. А если точнее – малоизвестные сенсационные истории, которыми так богата биография любой неординарной личности.

– Короче, вам нужны жареные факты? – уточнил Шишмарёв, не по годам понятливый и цепкий.

– Нет-нет! Вы неправильно меня поняли. Поясняю на примере того же Уздечкина. В своё время он считался бесспорным корифеем советской поэзии. Но маятник критических оценок, некогда исключительно комплиментарных, теперь качнулся в обратную сторону. Ему всякое лыко ставят в строку – и огромные тиражи, и якобы незаслуженные премии, и функционерство в Союзе писателей, и преданность идеям так называемого социалистического реализма… Однако я сомневаюсь, что Уздечкин был таким уж твердолобым ретроградом. Неужели сквозь маску обласканного властью стихотворца никогда не прорывались истинные человеческие чувства? Ведь что-то в советской действительности его, наверное, возмущало! Ведь он помогал кому-то из опальных коллег!

– Стало быть, вас интересуют положительные примеры?

– Я бы сказал иначе: всякие. Рисовать представителей минувшей эпохи в одних только чёрных красках сейчас как-то не принято.

– Понимаю, – кивнул Шишмарёв. – Плюрализм вас заел вкупе с политкорректностью… Но уж если речь зашла об Уздечкине, мы имеем тот редкий случай, когда иная краска, кроме чёрной, для его портрета не годится. Это был законченный подлец, стоявший как бы вне морали… Даже Сурков, много сделавший для травли Ахматовой и Пастернака, в глубине души сочувствовал им, чему есть свои доказательства… А Уздечкин, подспудно понимая свою полнейшую бездарность, ненавидел всех поэтов подряд, включая давно умерших. Это говорю вам я, человек, знавший его на протяжении более двадцати лет.

– Следовательно, вы познакомились с ним где-то в начале шестидесятых? – осведомился Цимбаларь.

– Познакомились – сильно сказано. – Ироническая усмешка тронула губы Шишмарёва. – Я был начинающим литературоведом, а он маститым поэтом и главным редактором журнала, куда меня направили по распределению. Дистанция, как говорится, огромного размера… С той поры он использовал меня исключительно на побегушках, превратив в безответного, а главное, бесплатного лакея. Сейчас в этом стыдно признаться, но пора назвать вещи своими именами.

– И всё же непонятно, как могли пользоваться успехом столь незрелые стихи?

– В те времена они таковыми не казались. Были поэты и похуже Уздечкина… Конечно, в плане литературном он ноль без палочки. Но всё его графоманское творчество словно броня какая-то защищала. Любая пошлость, любая банальность проходили на ура. Многие тонкие знатоки поэзии, в порядочности которых сомневаться не приходится, ценили Уздечкина. Вот в чём загадка!

– Я просто заинтригован. – Цимбаларь отодвинул в сторону чашечку с остывшим кофе. – Скажите, а эта броня, о которой вы говорили… Она защищала только творчество Уздечкина? Или его самого тоже?

– Нет, в повседневной жизни он как раз-таки был неудачником. Прямо горе луковое! В семье постоянный разлад. Дети непутёвые. Жена стерва. К пятидесяти годам, когда мы встретились, Уздечкин успел нажить себе целый букет болезней. С охоты почти всегда возвращался пустой, даже если дичь сама шла на мушку… Но стихи компенсировали всю его личную несостоятельность, давая и деньги, и славу, и покровительство сильных мира сего.

– А как насчёт внуков? – поинтересовался Цимбаларь. – Иногда они бывают настоящей отрадой для стариков.

– Какие там внуки! Уздечкин женился довольно поздно, уже в преклонном возрасте. Ему и с детьми горя хватило. – На лице Шишмарёва появилось скорбное выражение. – Слава богу, что вы их не видели…

– Время как-то влияло на его плодовитость? Ведь даже Пушкин в конце жизни столкнулся с творческим кризисом… Уздечкин с годами не исписался, не утратил интереса к сочинительству?

– Насколько мне известно, он писал до последних дней, и всё, что выходило из-под его пера, шло нарасхват.

– Как он умер?

– Глупо. Выпил лишнего, что с ним порой случалось, и захлебнулся рвотными массами.

– Простите за деликатный вопрос: вам приходилось бывать с Уздечкиным в бане?

– Конечно. Он любил париться, ну а я, естественно, выполнял при нём роль банщика. Вы, наверное, хотите спросить, был ли Уздечкин обрезан?

– Боже упаси! – запротестовал Цимбаларь. – Подобные пошлости не в стиле нашего журнала. Меня интересует другое: имелись ли на его теле какие-либо странные родимые пятна, шрамы, татуировки? О личности человека они могут поведать очень многое.

– Ничего похожего я, признаться, не заметил. Вообще-то Уздечкин был волосатым, как питекантроп. На его теле даже пуп нельзя было рассмотреть.

– Что это за Сонечка, которой посвящены некоторые из его стихов?

– Жену Уздечкина звали Софьей Валериановной.

– Вы же недавно говорили, что они жили как кошка с собакой! – удивился Цимбаларь.

– А куда денешься? Если не хочешь получить скалкой по голове, даже поэму жене посвятишь.

– Вы не видели у него карманных часов? На вид совершенно обыкновенных, с никелированным корпусом. У них ещё механизм не работал.

– Не видел. Обычно Уздечкин носил ручные часы «Слава».

– Кто унаследовал его имущество?

– Семья. Софья Валериановна и дети.

– Сколько у него было детей?

– Двое. Сын Павлик и дочка Нюра. Сын ещё со школьных лет пристрастился к наркотикам, а дочка клептоманка. Тащит из дома всё подряд и продаёт за копейки. Потом кается.

– Как у них обстоят дела сейчас? Процветают или бедствуют?

– Не в курсе. После похорон главы семейства я в этом доме больше не появлялся. Но, скорее всего, бедствуют. Сбережения съела инфляция. Книги Уздечкина не переиздаются. А тягой к какой-либо созидательной деятельности никто из его присных не отличался. Дармоеды и тунеядцы.

– Весьма удовлетворён нашей встречей. – Цимбаларь, удивляясь самому себе, церемонно раскланялся. – Благодаря вам статья о поэте Уздечкине уже сложилась в моей голове. Но скажите честно: ужель ни одна из созданных им строчек не войдёт в золотой фонд российской словесности?

– Ну если только эти… – Отбивая такт кофейной ложечкой, Шишмарёв продекламировал:

Я всю ночь ожидал Появления музы. Думал, с нею придёт Вдохновений пора. А ко мне вдруг Летучая мышь залетела, Спутав бабочки шелест Со скрипом пера…

Направляясь к дому, в котором обитала семья полузабытого ныне стихоплёта Уздечкина, Кондаков внезапно ощутил недомогание. Телом овладела предательская слабость, а на лбу, несмотря на прохладную погоду, выступила испарина.

Поскольку накануне никаких злоупотреблений, способных пошатнуть здоровье, не случилось, Кондаков приписал своё состояние банальному переутомлению. Он даже дал себе зарок: сразу после завершения расследования взять путёвку в ведомственный санаторий и хорошенько там отдохнуть, возможно, даже в обществе миловидной и добросердечной дамы средних лет.

Под аркой, ведущей во двор, Кондаков встретил маленького оборванца, мусолившего в зубах окурок сигареты. Только внимательно присмотревшись, в нём можно было узнать Ваню Коршуна.

– Всё семейство в сборе, – вполголоса сообщил он. – У сына ломка. Дочурка только что загнала бронзовый бюстик Чехова, но вместо дозы, обещанной брату, купила себе импортные колготки. О мамаше упоминать не буду. Она и так день-деньской стоит на рогах. Боюсь, что ты появишься в самый разгар грандиозного скандала.

– Ты с дочкой общался? – сглотнув горькую, тягучую слюну, спросил Кондаков.

– Перекинулись парой слов. Намекнул, что знаком с барыгой, который платит за старые карманные часы большие деньги. Обещала дома поискать… А что ты такой бледный? Не угорел, случайно?

– Где я мог угореть? – болезненно скривился Кондаков.

– На даче, где же ещё! Ты ведь печь дровами топишь?

– Не был я вчера на даче… Просто какая-то слабость напала. Наверное, возраст сказывается.

– Лучше не ходи туда, – посоветовал Ваня. – Я с ними как-нибудь и сам разберусь.

– Нет, схожу, – заупрямился Кондаков. – Надо ознакомиться с ситуацией на месте.

– Кстати, этот дом предназначен на капитальный ремонт, и жильцы со дня на день ожидают расселения, – доложил Ваня. – Скажи, что ты представитель Департамента жилищного фонда.

– Кто мне поверит? – поморщился Кондаков. – Документов соответствующих нет.

– Покажи любой. Только мельком. Лишь бы на нём герб Москвы имелся. Эти придурки в детали вникать не будут. У них своих проблем выше крыши.

Дверь Кондакову открыла неухоженная женщина, отвыкшая улыбаться, наверное, ещё сто лет назад. Перекошенный рот свидетельствовал о том, что совсем недавно она крыла кого-то и в хвост и в гриву. Вне всякого сомнения, это была вдова поэта Уздечкина – Софья Валериановна. Покойный Алексей Алексеевич, называя своей музой летучую мышь, безусловно угодил в самую точку.

– Чего надо? – придерживая дверь на цепочке, грубо осведомилась она.

– Я из Департамента жилищного фонда. – Кондаков помахал удостоверением трамвайного контролера. – Изучаю просьбы и пожелания переселяющихся граждан.

– На окраину мы не поедем! – немедленно заявила вдова поэта (но цепочку всё же сняла). – Или давайте равноценную квартиру в центре, или будем судиться!

– Вам предоставят жильё в пределах административного округа, причём по вашему выбору. – Больше всего Кондакову хотелось сейчас прилечь, но он с деловитым видом прошёл внутрь.

В просторной четырёхкомнатной квартире пахло скорее помойкой, чем человеческим жильём, а из гостиной доносилась отчаянная перебранка, разнополые участники которой крыли друг друга почём зря. Мужчина попрекал женщину эгоизмом и бессердечием, а та в истерической форме заявляла, что ходить как голо-шмыга не собирается.

Развязка наступила значительно раньше, чем это можно было предположить, исходя из характера конфликта. Раздалась звонкая оплеуха, и дочка Уздечкина – уже далеко не юная огненно-рыжая лахудра – вылетела из гостиной в прихожую. Нижняя часть её туалета ограничивалась колготками, из-за которых, собственно говоря, и разгорелся весь этот сыр-бор.

Обливаясь злыми слезами, дочка ухватила первое, что попалось под руки (а точнее, свой собственный сапог), и бросилась обратно в гостиную, где мебель сразу заходила ходуном. Похоже, она была не дура подраться.

– А ну уймитесь, выблядки! – рявкнула Софья Валериановна. – К нам, между прочим, представитель властей пожаловал. Уж он-то на вас управу найдёт!

Упоминание о властях подействовало, хоть и не сразу. Дочка, истошно рыдая, убежала в спальню, а сынок притих, только тяжело дышал, словно астматик.

Не давая Кондакову опомниться, Софья Валериановна за рукав втащила его в гостиную и, указывая на сына, заявила:

– Категорически требую оградить меня от этого наркомана! Я уже пять заявлений в милицию написала, а результатов никаких. Если его клиника не устраивает, пусть за колючей проволокой лечится!

Сын, чьи нечёсаные патлы свисали ниже плеч, глядел на них затравленным зверем, и Кондакову было абсолютно ясно, что никакие разумные доводы до него сейчас не доходят. Наркотическая ломка, иначе называемая кумаром, – это вам не насморк и даже не похмелье. Её просто так не одолеешь.

– Могу порекомендовать вам срочную наркологическую помощь, – сказал Кондаков, и сам сегодня нуждавшийся в услугах медиков. – Хотя и дороговато, но эффективно.

– Пустой номер! – махнула рукой Софья Валериановна. – К нам они уже наездились.

Сынок, до этого сидевший к ним лицом, отвернулся к стене, и Кондаков заметил на его щеке багровое расплывчатое пятно, даже не круглое, а скорее овальное.

– Что это? – забыв о конспирации, воскликнул Кондаков. – Родинка?

– Да нет, – ответила Софья Валериановна. – Это ему папаша в младенческом возрасте удружил. Однажды, напившись, сунул в детскую кроватку карманные часы и давай молоть всякую чепуху о том, что отныне нашему малышу гарантировано счастье. Думаю, ладно, пусть дитя поиграется. Вреда в этом нет. Пока на кухне хлопотала, оба уснули – и муж и ребёнок. Часы у него под щекой оказались. Хотела убрать, а они горячие! Не раскалённые, конечно, но жар ощущался. Вот с тех пор эта метка и осталась. Никакими средствами не смогли вывести.

– А часы те куда девались? – В устах представителя Департамента жилищного фонда подобный вопрос звучал более чем странно, но Софья Валериановна оказалась особой бесхитростной и словоохотливой.

– Бог его знает! Помню только, как я ими муженька огрела. Он, конечно, сдачи дал. Ну и понеслось… С тех пор я этих часов больше не видела. И всякую дрянь в дом таскать запретила.

– Мы чтим вашего мужа как известного советского поэта, до сих пор пользующегося в народе большой популярностью, – с максимально возможной торжественностью произнёс Кондаков. – Готовится постановление, согласно которому на этом доме впоследствии будет установлена мемориальная доска в его честь.

– Где же вы двадцать лет были? – Почуяв слабину, Софья Валериановна немедленно перешла в наступление. – Видите, в каких условиях живёт семья известного поэта? Хотя бы материальную помощь оказали.

– Я передам вашу просьбу в Департамент социальной защиты населения, – пообещал Кондаков. – Кроме того, в нашем административном округе планируется создание литературного музея, целиком посвящённого советской эпохе. Стенд, представляющий творчество вашего мужа, займёт там достойное место. Если у вас сохранились его личные вещи, музей с радостью оформит их приобретение.

– Поищу, – сказала Софья Валериановна. – А куда их потом отнести?

– На днях к вам зайдёт представитель Департамента культуры, – ответил Кондаков, имея в виду, конечно же, Людочку.

Осмотрев все комнаты, кроме спальни, где уединилась зарёванная дочка, Кондаков не обнаружил ничего, представляющего для следствия хоть какой-то интерес. Судя по всему, ценные вещи давно покинули эту квартиру.

Сейчас Кондаков ощущал слабость не только в конечностях, но и в кишечнике. Вежливо попросившись в туалет, он справил там свои естественные надобности, но остался весьма недоволен их содержанием. Его скромных медицинских познаний вполне хватило на то, чтобы понять – обильные дегтеобразные испражнения означают желудочное кровотечение.

Наспех попрощавшись с хозяйкой, Кондаков на подгибающихся ногах спустился во двор. Ваня, как назло, куда-то запропастился. Он попытался вызвать «Скорую помощь» по мобильнику, но пальцы уже почти не слушались.

– Помогите! – слабым голосом позвал он. – Мне плохо…

Несколько человек, околачивавшихся поблизости, поспешно удалились, зато бродячие собаки, наоборот, подошли поближе. Кондакова вырвало чем-то похожим на кофейную гущу. Ненадолго полегчало.

Сердобольная старушка склонилась над ним.

– Ты, милок, выпивший или заболевший? – прошамкала она.

– Вызовите… «Cкорую», – теряя сознание, пробормотал Кондаков. – У меня открылась язва…

Поздно вечером, когда о посещении больных не могло быть и речи, Цимбаларь и Людочка нахрапом прорвались в палату, где под капельницей лежал уже слегка порозовевший Кондаков.

– Ну как ты себя чувствуешь? – спросил Цимбаларь, пока Людочка взбивала сиротскую больничную подушку.

– Сейчас лучше, – бодрым тоном ответил Кондаков. – А когда сюда привезли, был почти что трупом. Давление – шестьдесят на сорок. Не меньше двух литров крови потерял. Вот теперь возмещаю. – Он пере– вёл взгляд на капельницу. – Пятую бутылку вливают.

– Тебе есть уже можно? – Цимбаларь стал разгружать битком набитые продуктовые пакеты.

– Ни-ни! – запротестовал Кондаков. – Мне этого ничего нельзя. Сегодня всё под запретом: и еда, и питьё. Завтра позволят съесть мороженое.

– Почему именно мороженое? – удивился Цимбаларь, вытаскивая палку копчёной колбасы.

– Потому что оно холодное, – объяснил Кондаков. – От тепла могут швы в желудке разойтись. Мне же язву с помощью зонда зашивали, без операционного вмешательства.

– И каково?

– Приятного, конечно, мало, но всё же лучше, чем резать… Загнали в глотку метра полтора вот такого шланга, – он для наглядности продемонстрировал свой указательный палец, – и давай в желудке шуровать. Ощущение такое, словно там мышка-норушка завелась… А потом, воспользовавшись моим беспомощным положением, переодели в больничное и забрали все личные вещи, включая мобильник. Хорошо ещё, что я пистолет с собой не взял.

– Фальшивые удостоверения медиков не озадачили?

– Я их успел в мусорную урну сбросить… Как вы хоть нашли меня?

– Через бюро регистрации несчастных случаев, – ответил Цимбаларь. – Может, тебе лучше в наш госпиталь перебраться?

– Не стоит. Больница вполне приличная. Аппаратура современная, врачи опытные, лекарств пока хватает… Тем более что задерживаться тут я не собираюсь.

– Это уже врачам решать, а не тебе самому.

– Пётр Фомич, вы Ваню сегодня видели? – спросила Людочка.

– Видел, – кивнул Кондаков. – Он меня возле дома, где Уздечкины живут, поджидал. Разъяснил обстановку, мы и разошлись… А что такое?

– Не отзывается на звонки. Такое впечатление, что мобильник отключен.

– Да ничего с ним не станется! – вмешался Цимбаларь. – Раньше он целыми неделями где-то пропадал.

– То раньше! – горячо возразила Людочка. – У него задания такие были. А сейчас совсем другое. Мы договорились встретиться и обсудить ситуацию по Уздечкиным. Все сроки давно прошли.

– Ваня с дочкой ихней успел снюхаться, – сообщил Кондаков. – Та ещё проходимка! Подмётки на ходу режет. Обещала карманные часы продать. Если найдутся, конечно… Посмотрел я эту квартирку. Внутри словно Мамай воевал. Мнится мне, что бетила там давно нет. Хотя на физиономии сыночка метка от сталинских часов осталась. Их пьяный батя когда-то в детскую кроватку сунул. Хотел, чтобы сынок счастливым вырос. А он вырос наркоманом и тунеядцем.

– Наркомания – тоже счастье, – промолвил Цимбаларь. – Правда, мимолётное. Ширнулся – и ты уже почти в раю.

– Получается, что старший Уздечкин знал о чудесных свойствах часиков. – Сообщение Кондакова весьма заинтересовало Людочку.

– Скорее всего, знал, – согласился Цимбаларь. – Он хоть умом и не блистал, но догадывался, что без вмешательства свыше такой вахлак поэтом никогда не станет… К тому же часики сами по себе странные. Время не показывают, тяжелые, словно из сплошного золота, и всё время теплые.

– И всё же я за Ваню волнуюсь. – Людочка нервно ломала пальцы. – Душа не на месте… Мы перед тем, как сюда приехать, все тамошние окрестности обшарили. Никто ничего не видел, никто ничего не знает… Куда он на ночь глядя мог податься, а главное – зачем?

– Врач, зашивавший мою язву, между прочим сказал, что не усматривает никаких объективных причин её возникновения, – со значением произнёс Кондаков. – Дескать, весьма странный случай. Другое дело, если бы я перед этим перенёс сильный стресс. Но ведь ничего похожего не было! И откуда вдруг такая напасть?

– Ты к чему клонишь? – насторожился Цимбаларь.

– Да всё к тому же… Мы вышли на след бетила. И наша цель, откровенно говоря, отнять его у нынешнего хозяина. Бетил сопротивляется. Такая уж у него природа. Сначала я в неприятности вляпался, теперь с Ваней что-то случилось… Вы бы, ребятушки, тоже себя поберегли.

– Мысль в общем-то страшненькая, – усмехнулся Цимбаларь. – Чем ближе цель, тем ожесточенней будет противодействие? Так по-твоему?

– Пока это лишь моё предположение, – сказал Кондаков. – Но надо быть готовым к любым неприятностям.

– Подождите. – Людочка жестом попросила внимания. – Если развивать ваше предположение и дальше, то получается, что человек, владеющий бетилом, вообще неуязвим!

– Не совсем так, – возразил Цимбаларь, у которого идеи в голове рождались быстрее, чем холерные вибрионы в питательной среде. – По-видимому, бетил отзывается исключительно на самые сокровенные человеческие желания. Иудей Давид, вступая в неравную схватку с филистимлянином Голиафом, жаждал победы всеми фибрами своей души. И кивот, находившийся неподалёку, помог осуществлению этой страстной мечты. Японский император молился перед яшмовым флаконом, в котором находился бетил, за могущество и процветание своего государства, со всех сторон окружённого алчными врагами. И от тех тысячу лет подряд только клочья летели, вплоть до сражения в Коралловом море, когда Рихард Зорге уже сделал своё роковое дело. Примерно те же цели преследовал и Сталин, ставший новым хозяином похищенной святыни. Победа в войне была его идеей-фикс, ради которой он не щадил ни сограждан, ни ресурсов, ни даже собственных детей. Уздечкин больше всего на свете хотел стать поэтом и стал им, даже вопреки законам естества. Хотя в повседневной жизни оставался растяпой и неудачником… Трудно представить, как использует бетил его нынешний владелец. Может, он гениально играет на кларнете, очаровывает женщин или проворачивает финансовые сделки. Но вряд ли он применяет его в целях самозащиты.

– Это и не нужно, если бетил сам умеет постоять за себя, – вставила Людочка.

– Пока фактов, подтверждающих версию Петра Фомича, нет, – продолжал Цимбаларь. – Кроме его язвы, конечно. А с Ваней, думаю, всё в порядке. Такую пуганую ворону ни в один силок не заманишь… Уверен я лишь в одном. Бетил находился у Уздечкина практически до самых последних дней жизни, хотя он и скрывал это от своих домочадцев. Надо бы серьёзно поговорить с детишками, Павликом и Нюрой. Оба на руку нечисты. Нашли, скажем, после смерти отца какую-то забавную вещицу и загнали за бесценок. Или сменяли на дозу дури. С них станется!

– Как же ты, интересно, собираешься с ними поговорить? – с сомнением осведомилась Людочка. – На правах пожарного инспектора? Или сетевого маркетолога? Да они тебе просто кукиш покажут. Большой-пребольшой!

– Тогда надо найти верный способ вызвать их на откровенность. – Говоря так, Цимбаларь усиленно поправлял воротник своей рубашки, что сразу породило у Людочки вполне определённые подозрения.

– Опять у тебя на уме какая-то провокация? – догадалась она.

– А что делать, когда другого выхода нет? – Цимбаларь говорил с убеждённостью, скорее всего, напускной, однако избегал встречаться с Людочкой взглядом. – Сыночек-то всё равно известный наркоман. Этим обстоятельством грех не воспользоваться. Подбросим в квартиру Уздечкиных хорошую партию торчка. Грамм этак на сто-двести. И вызовем компетентные органы. Как бы в порядке обмена оперативной информацией. Двойную выгоду поимеем: и хату хорошенько тряхнем, и хозяевам языки развяжем. Если они про часики что-нибудь знают, то с перепуга всё выложат.

– Нет, – твердо сказала Людочка. – Оставим это на самый крайний случай. Мы хоть и не совсем обычная служба, но от гестаповских методов надо воздерживаться.

– Чистоплюям вроде тебя надо до самой пенсии сидеть в экспертно-криминалистическом центре и не лезть в оперативные сотрудники! – не сдержался Цимбаларь. – А ты, Фомич, что по этому поводу думаешь?

– Нам, больным, не должно сметь своё суждение иметь. – Кондаков ловко ушёл от прямого ответа.

Конец дискуссии положила медсестра, заявившаяся в палату со шприцем в руке. Она быстренько выставила всех неурочных посетителей в коридор.

Уходя, Цимбаларь цитировал одно из последних стихотворений Уздечкина, написанное уже в годы перестройки.

Никудышный поэт Незавидной эпохи, Я лавровых венков Отродясь не носил. Меня прошлого тени Беспокоят, как блохи. А начать всё сначала Не имеется сил.

Глава 9 Над опергруппой сгущаются тучи

Чуткое женское сердце не обмануло Людочку – Ваня действительно вляпался в неприятную историю. Впрочем, во всем случившемся он винил исключительно самого себя, а отнюдь не коварные происки бетила. Как известно, проруха бывает не только на старуху, но и на доброго молодца.

Расставшись с Кондаковым, Ваня, не теряя времени даром, продолжил обход прилегающей к дому территории. Обещаниям рыжей Нюрки он не очень-то верил и хотел навести кое-какие справки в среде местных наркоманов, к которой, вне всякого сомнения, принадлежал и Павлик Уздечкин.

Постепенно увеличивая радиус поисков, Ваня в конце концов набрёл на типчика, явно предрасположенного к этой пагубной страсти, в чьи сети некогда угодили даже такие достойные люди, как Оскар Уайльд, Михаил Булгаков и Филипп Дик.

Надо сказать, что благодаря своему богатому опыту шпика Ваня вычислял наркоманов столь же безошибочно, как, например, гомиков или педофилов. Всех этих стебанутых граждан выдавали неуловимые нюансы поведения, понятные только посвящённым.

Человек, заинтересовавший Ваню, совсем недавно «разогнал тоску» и сейчас пребывал в самом благодушном настроении. Не без основания полагая, что память у наркоманов дырявая, Ваня поздоровался с ним как со старым знакомым и поинтересовался местонахождением Павлика Уздечкина, которому он якобы отдал в залог отцовские карманные часы и теперь никак не может сыскать их обратно.

– Нашёл кому давать! – Наркот презрительно сплюнул.

– Надо было срочно оторваться, – пояснил Ваня. – А за душой, как назло, ни шиша. Тут Уздечкин подвернулся. Толкнул мне чек кокнара. Часы в залог взял.

– Паскуда твой Уздечкин, – изрёк наркот. – Никому не говори, что с ним корешишься, а то леща схлопочешь. Здесь его не уважают.

– Как же мне теперь быть? – Ваня скорчил жалостливую гримасу.

– Сходи на барахолку да купи другие, – посоветовал наркот. – Проще будет.

– Не-е. – Ваня отрицательно мотнул головой. – Батя подмену заметит. Те часы были редкие, старинной работы. И стоили немало. Один коллекционер за них иномарку предлагал.

– Значит, не бедный у тебя батя.

– Генерал, – не подумав, брякнул Ваня.

– Что-то не похож ты на генеральского сынка. – Наркот окинул Ваню критическим взором.

– Да я уже вторую неделю по подвалам скитаюсь. Боюсь домой возвращаться. Батя, наверное, уже хватился часов.

– Если ты их Уздечкину отдал, можешь махнуть рукой. Он, гад, всей Москве должен. – По мере того как кайф улетучивался, высказывания наркота становились всё более и более резкими.

– Чувствую, батя с меня шкуру спустит, – вздохнул Ваня.

– Ничего, новая нарастет, – буркнул наркот, но тут же спохватился: – Впрочем, твоей беде можно помочь. Я того маклака, которому Уздечкин всякое барахло сбывает, знаю. Зарубку даю, что твои часики сейчас у него. Но за просто так ты их обратно не получишь.

– С башлями проблем не будет, – заверил его Ваня. – Только сначала хотелось бы глянуть на товар. Кота в мешке я покупать не собираюсь.

– Тогда пошли. – Наркот положил свою лапу Ване на плечо. – Тут недалече…

Позже Ваня говорил, что на него в тот момент словно помрачение нашло. Даже школьница не купилась бы на такую сомнительную приманку, а он, матёрый сыскарь, безоговорочно поверил весьма подозрительному гумознику.

Миновав несколько проходных дворов, они спустились в подвал предназначенного под снос дома. Здесь наркот, рука которого всё ещё лежала на Ванином плече, сказал:

– Подожди немного. Я приведу этого маклака сюда. К себе домой он нас вряд ли пустит.

На какое-то время Ваня остался один. Представилась прекрасная возможность уведомить друзей о своих ближайших планах, но он для этого и пальцем не шевельнул. Короче говоря, Ваня вёл себя как телёнок, которого гонят на бойню.

Ждать пришлось довольно долго, и от нечего делать он занялся осмотром подвала, имевшего чрезвычайно непривлекательный вид. Среди всякой дряни, покрывавшей пол, шире всего были представлены человеческие экскременты и использованные шприцы. Стены украшали образчики современного молодёжного фольклора, от чтения которых воротило даже такого циника, как Ваню.

Наконец на лестнице, ведущей в подвал, раздался топот ног и чертыханья. Наркот вернулся в сопровождении здоровенного детины, совсем не похожего на скупщика краденого. Но и на сей раз Ваня не почуял опасности.

– Это ты, что ли, от Уздечкина пришёл? – глядя на Ваню как на докучливое насекомое, осведомился громила.

– Я его, наоборот, ищу, – пояснил Ваня. – Он мою вещицу заначил. Карманные часы. Вполне возможно, что они оказались у вас.

– Ничего не знаю! – заявил громила. – Пока Уздечкин не отдаст мне десять кусков, базара не будет.

– Да брось ты, Илюха. – В разговор вступил наркот. – Ведь пацан ни в чём не виноват. Он сам пострадавший. Пусть выкупает свои часики.

– Откуда мне знать, какие они! – огрызнулся громила. – У меня за последний год целый ящик такого добра собрался.

– Ну так покажи. Он свои сразу опознает.

– Я не старуха-процентщица, чтобы всяких мазуриков в хату пускать, – демонстрируя знакомство с классической литературой, отрезал громила.

– Парень-то безобидный. – Наркот погладил Ваню по вихрам. – Что он тебе сделает?

– Ладно, хрен с вами, – сдался громила. – Покажу товар. Кажись, какие-то часики мне Уздечкин приносил. Но есть одно условие. Ко мне этот шкет войдёт только с завязанными глазами.

Не заподозрив никакого подвоха, Ваня согласно кивнул, и ему бесцеремонно задрали на голову его же собственную куртку.

Ваню, как слепого, вывели из подвала и заставили лечь ничком на заднее сиденье автомашины. Рядом поместился наркот, не позволявший ему открыть лицо. Громила рулил, чертыхаясь при каждом переключении скоростей.

Поездка заняла минут сорок. Когда в Ванином кармане заверещал мобильник (это Людочка уже начала поиски пропавшего товарища), наркот немедленно отобрал его и выключил. На тот момент это даже обрадовало Ваню. Сеанс связи с коллегами по работе, а тем более полученное от них текстовое сообщение могли выдать его с головой.

Путешествие на автомобиле сменилось довольно длительной пешей прогулкой. Затем Ваню втолкнули в тесное помещение, где сильно воняло псиной, а поблизости раздавалось злобное рычание.

– Порядок, – сказал наркот. – Птичка в клетке.

– Но если эта птичка не снесёт золотое яичко, я тебя самого туда посажу, – пригрозил громила. – А ты, пацан, можешь осмотреться.

Ваня стянул с головы куртку и не поверил своим глазам. Он находился в собачьем вольере, размерами не превышавшем камеру-одиночку. Обитатель вольера, здоровенный чёрный мастиф, к счастью, находился по другую сторону проволочной сетки. Злобно косясь на Ваню, он жрал что-то из вместительной жестяной миски.

Наркот, опасаясь собаки, топтался в сторонке. Прямо напротив вольера возвышалась глухая кирпичная стена, мешающая рассмотреть окружающий пейзаж. Но, судя по тому, что сюда доносилось свиное хрюканье и петушиные крики, они находились где-то за городом.

Только сейчас Ваня начал понимать всю безысходность своего положения. Похоже, его заманили в ловушку и никаких часиков (кроме своих собственных, конечно) у громилы отродясь не было.

– Кумекаешь, что к чему? – осведомился громила.

– Не-а, – честно признался Ваня.

– Теперь ты наш заложник, – пояснил громила. – Будешь сидеть здесь, пока твоя родня не выложит, скажем… – Он на мгновение задумался. – Сто кусков. Естественно, зеленью.

– Где же они столько возьмут? – От удивления Ваня всплеснул руками.

– Это не наши проблемы. Сам же говорил, что у тебя отец генерал, – ухмыльнулся громила. – Пусть толкнет налево пару вагонов с оружием.

– Он в штабе служит. – Одно опрометчиво сказанное слово теперь заставляло Ваню измышлять всё новую и новую ложь. – А там, кроме военных планов, ничем не разживёшься.

– Ну не знаю. – Громила ухватил за ошейник мастифа, выказывавшего к Ване весьма нездоровый интерес. – Тогда пусть квартиру загонит или кредит в банке возьмет… На все хлопоты ему отводится четверо суток… Нет, лучше трое. В противном случае я скормлю твою печенку вот этому милому пёсику, а всё остальное сожрут свиньи, которых у меня аж десять штук. Слышишь, как хрюкают? И станешь ты, пацан, навозом.

Ваня, уже овладевший собой, понял, что дискуссии здесь неуместны. Придав лицу испуганное выражение, он дрожащим голосом произнёс:

– Хорошо, я передам ваши требования отцу.

– Постой! – Громила остановил наркота, уже собравшегося было вернуть мобильник Ване. – Так дело не пойдёт. Сейчас выпускаются специальные мобилы, которые можно сразу запеленговать. Нажмёт пацан кнопочку, и через полчаса тут будет его папаша с ротой спецназа… Вернёшься в город и сам позвонишь из автомата.

– Диктуй номер своего родителя. – Наркот приготовил огрызок карандаша и смятую сигаретную пачку.

Ваня без промедления сообщил номер квартирного телефона Кондакова, чья осторожность была достойна Штирлица, а проницательность – Мюллера. Откуда он мог знать, что старый чекист недавно перенёс операцию на желудке и сейчас находится в беспомощном состоянии.

На прощание наркот поинтересовался:

– Как его звать-величать?

– Петром Фомичом, – ответил Ваня. – Только ты повежливей. Он мужик горячий. Без керосина заводится.

– Ничего, остудим…

После этого Ваню оставили наедине с мастифом, у которого в отсутствие хозяина сразу поубавилось агрессивности. Поскалив для вида свои крокодильи клыки, он занялся выкусыванием блох, которые интересовали его гораздо больше, чем мелкое и невзрачное человеческое создание, томившееся в вольере.

Ваня, выждав некоторое время и убедившись, что за ним никто не наблюдает, занялся исследованием своего узилища. Задняя стена вольера, являвшаяся частью какой-то другой хозяйственной постройки, была сложена из силикатного кирпича, а три другие представляли собой металлическую сетку-рабицу, укреп– лённую на прочных столбах. Без специального инструмента одолеть такую конструкцию было невозможно.

Добротный дощатый пол исключал возможность подкопа. Столь же несокрушимо выглядел и потолок, до которого ещё надо было добраться. На потолке имелась лампочка, защищённая плафоном, однако выключатель находился за пределами вольера.

Всё оружие Вани состояло из брючного ремня с залитой свинцом пряжкой да запрятанного в подмётке тонкого лезвия, которое годилось для самозащиты, но сломалось бы при первом же серьёзном усилии. Дверь вольера запиралась на простенький засов, однако перед уходом громила вставил в его проушины навесной замок.

Впрочем, все эти технические ухищрения не шли ни в какое сравнение с чёрношёрстым чудовищем, сторожившим снаружи. Ждать от него пощады не приходилось. У Вани были сложные отношения не только с котами, но и с собаками. Эти неблагодарные твари, кормившиеся человеческими подачками, почему-то очень не уважали слабаков и коротышек.

Оставались лишь два более или менее реальных варианта спасения. Либо тянуть время, надеясь, что тёртый калач Кондаков найдёт способ вызволить его из плена, либо, выбрав удобный момент, самому напасть на громилу, носившего звучное имя Илюха.

Внезапный удар свинцового кистеня мог оглушить даже его былинного тёзку-богатыря. Проблемы сторожевого пса это ещё не решало, но на всякий случай Ваня уже наметил для себя оптимальный маршрут побега – сначала на крышу вольера, а оттуда на соседнее здание, которого касались ветки растущей неподалёку яблони. Всё остальное зависело исключительно от удачи, в последнее время почему-то отвернувшейся от него.

К сожалению, этим смелым планам не суждено было сбыться. Явившийся в сумерках Илюха дверь вольера открывать не стал, а, включив на пять минут освещение, просунул сквозь ячеи сетки разломанный бутерброд и напоил Ваню из носика жестяного чайника.

Просьбу маленького пленника вывести его в туалет Илюха оставил без внимания.

– Можешь гадить в уголке, – небрежно обронил он. – Потом сам и уберешь.

Скоро на землю пала осенняя ночь, не только чёр-ная, словно душа Иуды, но и весьма прохладная. Однако Ваня, привыкший к спартанскому образу жизни, всё же заснул, свернувшись калачиком на собачьей подстилке.

Утро во всех отношениях выдалось хмурое. Тучи серой пеленой застилали небосвод. Накрапывал дождь. На завтрак Ване не досталось ничего, кроме сырой воды, в то время как мастиф, жадно чавкая, слопал целую кастрюлю овсяной каши.

Илюха, босой и нечесаный, возился со своей многочисленной живностью. На заложника он поглядывал зверем, и мастиф, чутко улавливающий настроение хозяина, бешено лаял и бросался на сетку.

– Не берёт твой отец трубку, – сказал наконец Илюха. – И вчера не брал, и сегодня не берёт. Может, ты нас за нос водишь? Не тот номер дал?

– Да что я – самоубийца! – возразил Ваня. – Мне самому интересно, чтобы эта бодяга поскорее закончилась. С такой кормёжкой на холоде долго не протянешь. А что касается папаши, то его могли в командировку послать. На маневры или с инспекционным визитом.

– Разве он один живёт?

– Мать в Испании на отдыхе. До неё не дозвонишься.

– Тогда позвони ещё кому-нибудь. Иначе подохнешь.

– Даже не знаю… – Сообщение, принесённое Илюхой, весьма озадачило Ваню, который знал, что Кондаков не имеет привычки ночевать вне дома. – Если только двоюродной сестре.

– Номер её помнишь?

– Надо в памяти мобильника поискать.

– Одурачить меня, гадёныш, хочешь? – набычился Илюха, и мастиф немедленно поддержал его злобным рычанием.

– Как же я вас одурачу! Вы ведь сами видели мой мобильник. Самая простенькая модель за сотню баксов. Без всяких наворотов. Я только соединю вас с сестрой, а разговаривать будете сами.

Несколько минут Илюха сосредоточенно размышлял, со всех сторон рассматривая Ванин мобильник. Чувствовалось, что в электронных приборах он разбирается гораздо хуже, чем в свиньях и собаках.

– И зачем я только в это дело ввязался, – бормотал он. – Ох, наживу на задницу приключений! И всё из-за этого проклятого балдёжника. Втравил меня, сука, в аферу… Ладно, бери. – Оттянув на себя верхнюю часть дверцы, Илюха сунул мобильник в образовавшуюся щель. – Но если замечу хоть что-то подозрительное, сразу козью морду заделаю. Как, кстати, твою сестру зовут?

– Людмила Савельевна.

– А про кого у неё спрашивать? – Впервые похититель поинтересовался именем своей жертвы.

– Про Ваню Коршуна.

– Ишь ты! – присвистнул Илюха. – Вот, оказывается, кто в наши сети попал. Коршун! А я-то думал, что мокрая курица.

Ваню, конечно, одолевал соблазн заманить Илюху в вольер, но уж слишком несравнимыми выглядели силы противников – и мастиф, и его хозяин были, что называется, начеку.

Он набрал номер Людочкиного мобильника (не служебного, а личного) и немедленно вернул аппарат Илюхе, успев, правда, переключить его на громкую связь.

Спустя всего пять секунд в вонючем закутке раздался мелодичный голос Людочки:

– Слушаю.

– Это кто? – вздрогнув от неожиданности, осведомился Илюха.

– А кто вам нужен? – Ваня и не сомневался, что она ответил именно так.

– Людмила Савельевна. – Илюха пытался убавить звук, но на это у него не хватало сноровки.

– Вы попали по адресу.

– Ванька Коршун кем тебе приходится?

Это был очень опасный момент. Ошарашенная Людочка могла сморозить что-то такое, что немедленно вызвало бы у Илюхи подозрение, однако она, как опытный переговорщик, ловко уклонилась от прямого ответа.

– А вы, собственно говоря, по какому вопросу звоните?

– А по такому! – вышел из себя Илюха. – Если ты, шалава, до субботы не выкупишь своего Ваньку, то потом даже косточек его не соберешь.

– Давайте поговорим спокойно. – Людочка старалась ничем не выдавать своих истинных чувств. – Вы хотите сказать, что Ваня находится в ваших руках?

– Не только в руках, а, считай, на кукане висит! – Илюха заржал, довольный своей собственной шуткой. – Хочу – изжарю, хочу – утоплю, хочу – без соли съем.

– Он вас чем-нибудь обидел?

– Что ты плетёшь! Он у меня в заложниках.

– Следовательно, вы рассчитываете получить за него выкуп?

– А то нет! Наконец-то догадалась…

– О какой сумме идёт речь?

– Сто тысяч баксов!

– Вы в своём уме? Где я раздобуду такие деньги?

– Пусть папаша-генерал подсуетится.

Чуткое ухо Вани уловило секундную заминку, но Людочка тут же нашла достойный ответ:

– К сожалению, он тяжело заболел и попал в больницу.

– Ничего себе семейка! – возмутился Илюха. – Мужик болеет, сынок наркотой балуется, а мамаша по заграничным курортам шастает.

Людочка никак не отреагировала на эту малопонятную для неё фразу, а сказала следующее:

– Перед тем как приступить к обсуждению финансовых вопросов, я хочу убедиться, что с Ваней всё в порядке.

– Ни хрена с ним пока не случилось. Цветёт и пахнет. На, послушай сама. – Илюха приложил мобильник к сетке.

– Привет! Я в норме, – торопливо произнёс Ваня. – Хотя жить приходится среди свиней и собак.

– Будь осторожен, бетил противодействует нам! – сказала Людочка.

– А ну-ка без фокусов! – рявкнул Илюха. – Какой ещё бетил-метил? Чтоб через три дня деньги были готовы!

– Сто тысяч – нереальная сумма, – мягко возразила Людочка. – Тем более что в столь короткий срок её не собрать. Умерьте, пожалуйста, свой аппетит. Давайте сойдёмся на десяти, и завтра вы получите деньги в любом удобном для вас месте.

В ответ Илюха зловещим голосом произнёс:

– Слышишь, как мой кобель тявкает? Между прочим, я в своё время тыщу баксов за него отдал. А ты родного человека в десять кусков оценила. Уж лучше я его своей скотине скормлю. Хотя бы экономия в хозяйстве будет.

– Тем не менее о ста тысячах не может быть и речи. Пятнадцать-шестнадцать – это максимум того, что я могу добыть к субботе.

Ясное дело, что платить выкуп Людочка вообще не собиралась, а лишь прощупывала Илюху, пытаясь вытянуть из него как можно больше сведений, позволяющих установить местонахождение заложника. Но она не учла одного важного обстоятельства – вспыльчивый нрав своего собеседника.

– Добудь, – сказал Илюха, как бы соглашаясь. – И купи себе на них новые прокладки! Следующий раз я позвоню через три дня. Если ста тысяч не будет, считай, что ты подписала этому заморышу смертный приговор! Предупреждаю, даром кормить его я не собираюсь.

В сердцах Илюха отшвырнул мобильник, тем самым допустив непоправимую ошибку. Мастиф, привыкший бегать за поноской, метнулся вслед улетающему предмету и в мгновение ока доставил его назад. Но то, что плюхнулось к ногам хозяина, было уже не аппаратом беспроводной связи, а комком искорёженной пластмассы. Как видно, бог не зря дал собаке клыки.

Наступило тягостное молчание, которое прервал жалобный голосок Вани:

– Вот те на! Как же теперь связаться с сестрой? Я её номер на память не знаю.

– Крокодил ты двужопый! – Пнув искательно повизгивающего мастифа ногой, Илюха ушёл в дом.

В полном неведении прошли сутки. Сначала Ваня ощутил голод. Потом жажду. Ещё чуть позже ему нестерпимо захотелось курнуть.

И если последнее желание было заведомо невыполнимым, то два предыдущих он с горем пополам удовлетворил. С восточной стороны вплотную к вольеру подступали заросли малины, что позволяло собирать сочные, по-осеннему сладкие ягоды. Как отметил для себя Ваня, малина здесь была сортовая, не чета той, которая произрастала на даче Кондакова.

Аппетит, как говорится, приходит с едой, а сноровка – с опытом. Вскоре Ваня убедился: вместо того чтобы собирать ягоды поштучно, проще будет срезать стебель под корень и втащить его в вольер. Дело пошло значительно быстрее.

Набив брюхо этой малокалорийной, хотя и богатой витаминами пищей, Ваня сделал ещё одно маленькое открытие. Оказалось, что очищенным от ягод и листьев стеблем малины можно было действовать как палкой – и пса дразнить, и подтаскивать к себе разные мелкие предметы, и даже дотянуться до выключателя.

После получаса безуспешных попыток он сумел-таки зажечь свет в вольере. Чтобы его выключить, понадобилось ещё меньше времени.

Когда лампочка погасла, в голове Вани вспыхнула идея – рискованная, как и всё то, что он делал в своей жизни.

На пару дней без пропитания остался не только Ваня, но и свиньи с собакой. Очевидно, печальное происшествие с мобильником выбило Илюху из колеи, и без того достаточно расхлябанной. Он запил.

Со стороны дома допоздна слышались разудалые песни, сопровождаемые пиликаньем гармошки. Предпочтение почему-то отдавалось революционно-патриотическому репертуару, причем текст безбожно коверкался. Например, «Варшавянка» в исполнении Илюхи выглядела так:

Нам ненавистны коньяк и текила, Бимбер, портвейн и сивуху мы чтим. Если в пивной нам предложат чинзано, Мы этим пойлом ментов оросим. За бормотухой, Сучком и краснухой Марш, марш вперёд, Рабочий народ!

Впрочем, иногда на него нападало лирическое настроение, и тогда в глухой ночи раздавалась популярнейшая мелодия Бориса Мокроусова:

Снова замерло всё до рассвета — Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь. Только снится бабусе Авдотье, Что опять её трахает конь.

Мастиф где-то пропадал, наверное мышкуя с голодухи. Свиньи, перед тем как угомониться, чуть не разнесли свой хлев.

Бодрствовал и Ваня, которому не давали покоя слова Людочки о том, что бетил начал противодействовать опергруппе. Следовательно, надеяться на шальную удачу не приходилось, а, наоборот, в любой момент следовало ожидать от судьбы коварной подножки.

Потеря мобильника чрезвычайно осложнила положение маленького заложника. Он действительно не помнил телефона Людочки, а звонить кому-либо другому, похоже, не имело смысла.

Конечно, Илюха мог послать в Москву своего приятеля-наркота, дабы тот попытался разыскать нужный номер, но в компаниях мобильной связи подобная информация всегда считалась закрытой.

Таким образом из курицы, обещавшей снести золотое яичко, Ваня превращался в опасного свидетеля. Разумнее всего (с точки зрения похитителей, конечно) было зашибить его поленом или затравить собакой. Именно эта версия – самая мрачная из всех возможных – и подтвердилась наутро, когда непротрезвевший Илюха, одетый только в офицерские галифе, по-явился возле вольера.

Вывалив перед вольером кучу объедков, он налитыми кровью глазами уставился на Ваню и прохрипел:

– Не получилось у нас взаимопонимание. Пачкать о тебя руки не хочу, а отпустить не имею права. Своя шкура дороже. Так что подыхай здесь сам…

Илюха ушёл к свиньям, заранее приветствовавшим его радостным хрюканьем, а Ваня без промедления приступил к выполнению задуманного плана. Взобравшись по сетке к потолку вольера и повиснув на электрическом шнуре, он оторвал его от плафона. Затем концы проводов были зачищены и загнуты крючком.

Минут пять ушло на возню с выключателем. Теперь шнур находился под током и представлял собой смертоубийственное оружие. За себя Ваня не беспокоился – пол в вольере был сухой, а его ноги защищали кроссовки на полиуретановом ходу.

Паче чаяния, привлечь внимание мастифа оказалось не так-то и просто. Целиком поглощённый жратвой, он не реагировал ни на бранные слова, ни на тычки малиновым стеблем. Пришлось прибегнуть к крайним мерам и окатить проголодавшегося пса струей своей собственной мочи.

Такого оскорбления не стерпел бы ни один уважающий себя кобель. Злобно зарычав, он кинулся на сетку. Ваня, только и ожидавший этого момента, сунул оголённые электрические провода в оскалённую пасть.

Мастифа долбануло током так, что он сначала подпрыгнул выше вольера, а потом, опрокинувшись на спину и дрыгая всеми лапами сразу, истошно завизжал, словно бы его собирались охолостить.

Эти душераздирающие звуки, конечно же, привлекли внимание Илюхи, на что изначально и рассчитывал Ваня. Хозяин усадьбы явился как ангел возмездия – босой, опухший, с пустыми вёдрами в обеих руках.

Узрев муки своего верного пса, Илюха отшвырнул вёдра и с воплем: «Что ты ему, гад, сделал?» – бросился к вольеру. Засов вместе с замком он сорвал голыми руками, явив не только редкую физическую силу, но и неукротимую ярость. Дверь узилища распахнулась.

Ещё миг – и от Вани, наверное, даже клочьев не осталось бы, но проворный лилипут уже зацепил крючья проводов за пояс Илюхиных галифе.

С громилой случилось то, что средневековые врачи называли «пляской святого Витта». Электрические силы корёжили его тело, словно театральную марионетку, то выгибая самым невероятным образом, то швыряя на землю, то вновь заставляя вскочить.

Ваня, почуявший долгожданную свободу, выскользнул из постылого вольера и помчался вдоль кирпичного забора, пытаясь отыскать путь во внешний мир…

До украшенной коваными узорами калитки оставалось от силы десять шагов, как она вдруг сама распахнулась и перед Ваней предстал хорошо ему знакомый наркот, по-видимому, только что прибывший из столицы. Это была та самая подножка судьбы, о которой косвенно предупреждала Людочка.

Шансов на успех в рукопашном бою Ваня практически не имел, тем более что наркот, проявивший неожиданную расторопность, уже успел вооружиться булыжником, валявшимся возле калитки.

Двухметровый забор представлял для лилипута непреодолимое препятствие, поэтому ему не оставалось ничего другого, как устремиться в глубь двора. От долгого сидения в вольере ноги затекли и едва слушались. Пустившийся вдогонку наркот дышал ему в спину, а сбоку появился уже очухавшийся мастиф, вследствие электрического удара потерявший способность лаять, но не утративший природной злобности.

По счастливому наитию Ваня повернул к дому, влетел в приоткрытую дверь, и успел накинуть за собой крючок. Спустя мгновение в дверь громыхнул брошенный наркотом булыжник.

Дом был обширным и добротным, но не приспособленным к долгой осаде. И если входная дверь оказалась достаточно прочной, о чём свидетельствовали безуспешные попытки наркота выбить её, то на окнах не имелось ни решёток, ни внутренних ставен.

В считаные минуты обежав все комнаты, Ваня убедился что телефон здесь отсутствует. Зато на стене спальни висело охотничье ружьё, а рядом с ним патронташ.

Двухстволка была чересчур тяжела для Вани, но он всё же сумел зарядить её, взвёл курки и, повесив патронташ через плечо, вышел на кухню, из окна которой открывалась широкая панорама Илюхиной усадьбы.

Наркот в растерянности топтался возле крыльца, не решаясь в отсутствие хозяина предпринимать какие-либо радикальные действия. Свиньи, покинувшие незапертый хлев, всем стадом рылись на огородных грядках. Илюхи видно не было – то ли он находился в бессознательном состоянии, то ли вообще отдал богу душу, о чём Ваня, кстати говоря, ничуть не жалел.

Мастиф, потерявший своего обидчика из поля зрения, выбрал новую жертву и теперь, готовясь перейти в решительное наступление, рычал на наркота.

Ваня, получивший некоторую передышку, сожрал кусок колбасы, оставшийся на столе после вчерашнего застолья, и прикончил недопитую бутылку пива. Настроение сразу улучшилось.

Имея в руках оружие, да ещё на сытый желудок, Ваня мог диктовать похитителям свои собственные условия. Лишь бы только судьба, дезориентированная кознями бетила, не нанесла ему новый удар.

* * *

Со стороны хозяйственных построек вихляющейся походкой приближался Илюха. Чтобы укокошить такого здоровяка, бытового напряжения оказалось явно недостаточно. Тут требовалась как минимум тысяча вольт.

Тем не менее выглядел Илюха неважно. Одной рукой он держался за правую сторону живота, другой за пах. Очевидно, именно там находились его наиболее пострадавшие органы. Физиономия громилы судорожно дергалась, словно бы в лицевых мышцах продолжал пульсировать переменный ток. Внешний вид галифе наводил на мысль, что туда опорожнился не только мочевой пузырь, но и кишечник.

Наркота, к этому времени оказавшегося как бы между двух огней, появление приятеля очень обрадовало. Примерно те же чувства испытывал и мастиф, сразу завилявший хвостом.

– Где он? – дрожащей рукой поглаживая пса, осведомился Илюха.

Косясь на окно, в котором маячил Ваня, наркот ответил:

– В доме закрылся. Твоё ружьё у него.

– Ерунда, – заплетающимся языком промолвил Илюха. – В патронах утиная дробь. Насмерть не убьёт.

– Если издали, может, и не убьёт, а в упор – верняк, – возразил осторожный наркот. – В упор такая дробь страшнее картечи.

– Думаешь, выстрелит?

– Даже не сомневаюсь! Парнишка, похоже, отчаянный.

– Ничего, эта отчаянность ему боком вылезет, – пообещал Илюха. – Представляешь, электрическую линию ко мне подключил! Прямо к пузу. Чудом коньки не отбросил… И усрался, и уссался, и даже спустил. Нет, такое прощать нельзя.

– Ты бы сначала обмылся, – посоветовал наркот. – В обосранных штанах особо не повоюешь.

– За это не переживай. Я уже в полном порядке. Мне хряк Боря жопу вылизал. С удовольствием, между прочим… – В словах Илюхи звучал упрёк, словно бы жопу ему должен был вылизывать не кабан, а ближайший приятель.

В это время осмелевший от пива Ваня показал своим похитителям кукиш. Илюха в запале рванулся вперёд, и бывший заложник, заранее приоткрывший оконные створки, пальнул из правого ствола ему под ноги.

Отдача отбросила малыша чуть ли не к противоположной стене, но, когда он, превозмогая боль в зашибленном плече, поспешно вернулся на исходную позицию, вся троица – и Илюха, и наркот, и мастиф – дружно улепетывала под защиту сложенной возле бани поленницы.

Таким образом, первая атака была успешно отбита, хотя враги находились так близко, что Ваня даже мог слышать их разговоры.

– Нахрапом его не возьмешь, – констатировал наркот. – Ты здесь покарауль, а я за подмогой смотаюсь. Крутые ребята с парочкой стволов его быстро угомонят.

– Не надо, – отозвался Илюха. – Лучше я дом подожгу. Пусть изжарится, шпанюк!

– Неужто собственного добра не жалко! – ахнул наркот.

– Добра я ещё наживу. Но если этот змеёныш на волю вырвется, мне до конца своих дней тюремные щи хлебать. Сам знаешь, сколько судимостей имею… Впаяют на полную катушку. Да и тебе кичмана не миновать.

– А если с ним договориться? – предложил наркот. – Откупного дать?

– Сколько? – недобро усмехнулся Илюха. – Те же самые сто тысяч?

– Ну не сто, конечно, а поменьше… Тысяч двадцать, например. Кто же от шальных денег откажется?

– Нет, ни хрена он не получит! – тоном, не терпящим возражений, заявил Илюха. – Я из него кровь выпью, а потом чучело сделаю! Так и быть, езжай за подмогой. Вези ребят со стволами…

Однако ребята со стволами явились сами, о чём возвестил скрип калитки, испуганный вскрик наркота и злобное рычание мастифа. На Ванину радость, среди ребят, одетых в милицейскую форму, была и девушка, выделявшаяся не только светлыми русалочьими волосам, но и завидной статью.

– Кто стрелял? – направив пистолет в сторону поленницы, выкрикнул коренастый мужиковатый капитан, наверное, местный участковый. – Твои художества, Ершов?

Хозяин усадьбы ещё не успел ничего ответить, как с тыла, распугав свиней, появился Цимбаларь, в руках которого огнестрельное оружие выглядело столь же органично, как шипы на розе или шпоры у петуха.

Илюха и наркот, понурив голову, вылезли из-за поленницы. Руки они подняли, даже не дожидаясь особого распоряжения. Мастиф продолжал огрызаться, но, инстинктивно понимая безнадёжность ситуации, жался к ногам хозяина.

– Значит, это та самая собачка, которая тысячу долларов стоит? – с сомнением произнесла Людочка. – Лично я бы за неё и ломаного гроша не дала. Особенно сейчас.

– Это почему же? – глядя исподлобья, осведомился Илюха. – Загадками говоришь, дамочка.

– Сиротой собачка останется. Её ведь вместе с вами в следственный изолятор не посадишь…

Ваня, вдруг почувствовавший необоримую слабость во всех членах, выронил ружьё и сполз под стол.

Едва они покинули негостеприимную усадьбу Илюхи Ершова, где уже полным ходом шёл обыск, Ваня честно признался:

– Не верил, что вы меня отсюда вытащите.

– Это ты ей спасибо скажи. – Сидевший за рулем Цимбаларь кивнул на Людочку.

– Не преувеличивай! – возразила она. – Моя заслуга лишь в том, что я успела записать на диктофон почти весь разговор с похитителем. Потом в нашей акустической лаборатории запись проанализировали и убедились, что на ней, кроме лая собаки, присутствует много других звуков, свойственных только сельской местности. То есть мы с самого начала знали, что ты находишься за городом, по соседству с курятником и большим выводком свиней. Специалисты-кинологи пришли к выводу, что лай принадлежит крупной собаке догообразной породы, примерно трёхлетнего возраста: сенбернару, мастифу, немецкому догу, тибетской овчарке. Всё остальное сделал Сашка.

– Да ладно тебе! – явно упиваясь своей сдержанностью, обронил Цимбаларь.

– Если ты скромничаешь, я сама могу рассказать, – продолжала Людочка. – Лингвопсихологи, прослушавшие запись нашего разговора, указали на то, что похититель в силу свойств своей натуры не предрасположен к мелочной лжи. Скорее всего, собака действительно обошлась ему в указанную сумму. К тому же это кобель. Но большие деньги платят только за щенков, имеющих безупречную родословную. Все они состоят на компьютерном учете в клубах и обществах любителей собаководства. Заправляют там дельцы весьма высокого пошиба, но Сашка как-то сумел найти с ними общий язык.

– Мне за эту услугу ещё долго придётся рассчитываться, – вздохнул Цимбаларь.

– Я всё понимаю, кроме одного, – сказал Ваня. – Ведь таких собак в Москве, наверное, десятки тысяч.

– Да, но за начальную точку отсчёта был взят дом Уздечкиных, – пояснила Людочка. – Ты ведь пропал где-то в этом районе. Похитили тебя чисто случайно, и, скорее всего, без местных отморозков тут не обо-шлось… Сначала проверялись владельцы породистых трёхлетних кобелей в радиусе километра, потом двух и так далее. Работы, конечно, провернули – вспомнить страшно. Правда, территориалы помогли, ничего против них не скажу. Вкалывая буквально по двадцать четыре часа в сутки, Сашка вышел на одного подозрительного типа. Неоднократно судимый, злоупотребляет наркотиками, а главное, знаком с младшим Уздечкиным. Он частенько отлучался за город, хотя ни дачи, ни дома там не имел. Этот человек два с половиной года назад действительно приобрёл в питомнике чистопородного кобелька-мастифа, причём заплатил не торгуясь. Но с тех пор вместе с собакой его никто не видел. За ним установили слежку, которая спустя недолгое время привела нас в этот посёлок. Ещё хорошо, что мы догадались пригласить с собой местных милиционеров. А иначе без стрельбы не обошлось бы. Сомневаюсь, что твои похитители сдались бы нам добровольно.

– С удовольствием пристрелил бы гадов, – буркнул Цимбаларь.

– Фантастика, да и только! – Другого слова Ваня подобрать не смог. – Иначе говоря, шальной случай. Один шанс из тысячи… А ты ещё говорила, что бетил противодействует нам.

– Противодействует, – кивнула Людочка. – Но только в том случае, если наша деятельность направлена непосредственно на его поиски. Попав в лапы похитителей, ты, если можно так выразиться, исчез из сферы интересов бетила… Думаю, что настоящие неприятности начнутся сразу после того, как мы снова выйдем на его след.

– А если это всего лишь бредовые домыслы?

– Сашка тоже так считал, пока его самого жареный петух не клюнул. – Людочка покосилась на упорно помалкивающего Цимбаларя. – На днях в особый отдел пришла телега из прокуратуры. Якобы майор Цимбаларь уличён в противоправных действиях и подлежит немедленному отстранению от службы… Слава богу, полковник Горемыкин, смекнувший, откуда ветер дует, сам занялся этим делом. Вскоре выяснилось, что прокуратуру интересует совсем другой Цимбаларь, хотя и со сходными инициалами. Более того, он даже не майор, а старлей и служит не у нас, а в хозяйственном отделе главка. В прокуратуре до сих пор не могут разобраться, кто виноват в таком ляпсусе. А виноваты здесь вовсе не люди, а пригоршня древнего пепла, которую мы ищем… Ты ещё не в курсе того, что случилось с Кондаковым?

– Нет, конечно. Мы расстались где-то за час до моего похищения.

– Примерно в это же время у Петра Фомича открылось желудочное кровотечение, причём весьма опасное. По сей день в больнице лежит, хотя и рвётся на службу.

– Огорошила ты меня. – Ваня пристально посмотрел на Людочку. – Столько неприятностей на наши бедные головы. Одну тебя все беды миновали… Или тоже есть проблемы?

– Это мое личное дело. – Людочка почему-то потупилась.

– Ага! – со злорадством произнёс Цимбаларь. – Сознаваться не хочет. Представь себе, Ваня, лейтенант Лопаткина влюбилась. Догадайся в кого.

– Неужели в президента? – Ваня сделал большие глаза. – Или в генерального прокурора?

– Если бы! В дежурного по отделу Свища. То бишь в майора Свешникова.

– Так ведь он старый урод! – ахнул Ваня.

– К тому же ещё дурак и подлец, – с горечью добавил Цимбаларь. – Он своей лысой макушкой ей до плеча не достаёт, а эта дура глаз с него не сводит. При каждом удобном случае в дежурку бежит. Импортный дезодорант ему подарила, чтобы козлом не вонял… Да чёрт с ним, пусть бы любила на здоровье, но у неё всё из рук валится. Спит с открытыми глазами. О своем ненаглядном грезит. Потому мне и пришлось высунув язык по городу бегать. Помощи не дождёшься!

– Неправда. – Людочка всхлипнула. – Я тебе помогала… Как могла… Сама понимаю, что Свищ мизинца моего не стоит, да разве сердцу прикажешь… Это всё бетил проклятый! Чувствую, погубит он нас.

– Значит, мы того заслуживаем! – вспылил Цимбаларь. – Лопухами оказались. Не учли, что с мистическим врагом надо бороться мистическим оружием… Есть у меня один знакомый раввин, которому я вернул всякие культовые причиндалы, похищенные из синагоги скинхедами. Сегодня же пойдём к нему на поклон. Пусть даст нам какой-нибудь оберег против бетила или научит соответствующему заклинанию… Нельзя же так бездарно подставляться.

– Но сначала я звякну куда следует, и Свища немедленно уберут из отдела, – пообещал Ваня. – Пусть в вытрезвителе у пьяниц карманы чистит.

– Посмей только… – сквозь слёзы промолвила Людочка.

Глава 10 Амулет чужого бога

В синагоге было гораздо прохладнее, чем на улице, и Цимбаларю даже подумалось, что древние евреи, веками изнывавшие от зноя пустыни, поневоле научились строить здания, внутри которых сама собой поддерживалась более низкая температура. Вот только на суровый российский климат они тогда не рассчитывали, потому что дальше Эллады на север не забирались.

Ряды колонн делили просторный зал на несколько нефов, а изящная решетка – на две половины. Там, где у христиан обычно устраивается алтарь, находился шкаф со свитками Священного Писания. Рядом располагалась невысокая кафедра, осенённая шестиконечной звездой.

– А зачем здесь решётка? – шёпотом спросила Людочка, прежде в подобных заведениях никогда не бывавшая.

– Для того же, для чего в банях существует перегородка между мужским и женским отделением, – небрежно, но тоже вполголоса ответил Цимбаларь, на счету которого имелось два дела о кражах из синагоги, одно раскрытое, а второе – нет. – Чтобы противоположные полы не смешивались и не грешили.

– Как же тут согрешишь? – удивился Ваня. – Это ведь не баня. Все посетители одетые.

– Нюансами иудейского культа можешь поинтересоваться у здешнего раввина, – сказал Цимбаларь. – Кстати, вот и он.

Откуда-то из боковой двери появился мужчина средних лет, одетый точно так же, как и большинство интеллигентных москвичей среднего достатка, – серый костюм, белая рубашка, тёмный галстук, светлый плащ. Он был чисто выбрит, коротко острижен, и его семитское происхождение выдавали разве что глаза – чуть навыкате, мудрые и тоскливые.

Цимбаларь на правах старого знакомого представил раввина друзьям:

– Борис Львович Лазаревич, божий слуга… А это мои коллеги. Людмила Савельевна и Иван Самсонович.

Людочка ограничилась милой улыбочкой, а Ваня обменялся с раввином крепким мужским рукопожатием.

– Даже не предполагал, что в правоохранительных органах служат столь милые создания, – сказал раввин, имея в виду не только Людочку, но и Ваню, который перед визитом в синагогу успел не только вымыться, но и переодеться.

Девушка, принявшая этот комплимент исключительно на свой счёт, кокетливо ответила:

– Да и вы не очень-то похожи на священнослужителя.

– Вы подразумеваете отсутствие кипы и пейсов? – уточнил раввин. – Дело в том, что я уже собирался домой, а в этом городе, который иногда сравнивают с Вавилоном, выставлять напоказ отличительные признаки иудея весьма небезопасно. В знак принадлежности к своей вере я ношу под одеждой ритуальное облачение – талес… И ещё одно маленькое дополнение. У нас нет священнослужителей. Раввин всего лишь учитель За– кона божьего.

Чтобы снять возникшую неловкость, Людочка, оглядываясь по сторонам, сказала:

– Здесь у вас красиво. Только что-то пустовато.

– Приходите в пятницу под вечер или в субботу утром, – ответил раввин. – В эту пору тут не протолкнуться.

– Всех пускаете? – поинтересовался Ваня.

– Конечно, мы же не сектанты. Но не все праздные посетители задерживаются надолго. Наши службы обставлены весьма скромно и не идут ни в какое сравнение с пышными представлениями, происходящими в христианских храмах.

– Насколько мне известно, синагоги не являются для иудеев святым местом, – сказал Цимбаларь.

– В общем-то да, – кивнул раввин. – Как вам, очевидно, известно, наш истинный храм может находиться только в одной-единственной географической точке, отстоящей отсюда на тысячи километров. Тем не менее синагоги тоже обладают определенной святостью. На это прямо указывал пророк Иезекииль, славивший иудейского бога даже в вавилонском плену. Не зря синагоги вызывают такую ненависть у всех врагов нашего народа… Впрочем, как я понимаю, сюда вас привели отнюдь не теологические проблемы.

– Вот тут вы, Борис Львович, как раз и ошибаетесь, – возразил Цимбаларь. – Именно теологические! Или весьма близкие к ним. Вы напрасно полагаете, что теология находится вне компетенции правоохранительных органов.

Последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно, и на лице раввина обозначилось некоторое беспокойство. Однако он недрогнувшим голосом произнёс:

– Где будем беседовать? Прямо здесь или в учреждении, которое вы представляете?

– Лучше где-нибудь на лавочке по соседству. Надеюсь, вы не против?

– Беседовать с сынами человеческими – первейший долг любого законоучителя, – ответил раввин. – Кроме того, я никогда не забуду то добро, которое вы однажды сделали для нашей общины.

Вся компания разместилась за столиком близлежащего летнего кафе. Заказали минералку, фруктовый сок, орешки (в понимании Цимбаларя это были исключительно кошерные продукты). Раввин, испросив разрешение у Людочки, закурил. Его примеру немедленно последовали остальные мужчины.

– Проблема, которая привела нас к вам, действительно касается иудейского культа, – начал Цимбаларь. – Сразу хочу предупредить, что она имеет сугубо конфиденциальный характер.

– Слугам божьим, как и врачам, можно доверять любые тайны, – мягко произнёс раввин.

– Дело в том, что эта тайна не личная и даже не служебная, а, можно сказать, государственная. – Свои мысли Цимбаларь мог выражать и гораздо короче, но в присутствии раввина он старательно избегал крепких выражений.

– Могу заверить вас, что я не только гражданин, но и патриот России, – без всякой патетики сообщил Борис Львович.

Ваня вдруг закашлялся и, отшвырнув сигарету, пробормотал:

– Ну и гадость! Не табак, а соломенная сечка.

Незаметно двинув его локтем, Цимбаларь продолжал:

– Представьте себе такую ситуацию. Группа сотрудников милиции разыскивает древнюю реликвию, имевшую отношение к иудаизму.

– Почему «имевшую»? – перебил его раввин. – Все древние реликвии, которых касались руки праотцев, святы для нас и поныне.

– Не спорю. Но указанная реликвия в своё время покинула территорию Палестины и, переходя из рук в руки, была предметом поклонения во многих других культах. На неё молились и буддисты, и синтоисты, и последователи Конфуция. Совершив долгое турне чуть ли не по всему свету, реликвия оказалась на территории России, где служила разным целям, как благовидным, так и не очень. В середине прошлого столетия она бесследно пропала, но недавно вновь дала о себе знать. О её нынешнем хозяине ничего не известно, но встреча с ним лишь дело времени. Однако с некоторых пор оперативники стали ощущать на себе некое мистическое давление, всячески мешающее выполнению поставленной задачи. Один из них тяжело заболел, другой оказался в лапах преступников, третий был оклеветан, четвёртому, – Цимбаларь покосился на Людочку, – четвёртому не повезло ещё больше. У оперативников есть серьёзные опасения, что поиски реликвии могут обернуться большой бедой. Из библейских источников известно, что некоторые представители иудейского народа, например пророк Моисей и царь Соломон, умели обращать опасные свойства подобных реликвий во благо. Не смогли бы вы, просвещённый и авторитетный служитель бога Яхве, дать нам один добрый совет: как защититься от губительного противодействия реликвии? Возможно, упоминания о подобных прецедентах имеются в ваших священных книгах.

Раввин слушал очень внимательно, иногда даже забывая стряхивать пепел с сигареты, и, когда Цимбаларь, замолчав, вопросительно глянул на него, без промедления ответил:

– История, рассказанная вами, весьма и весьма туманна, хотя, вне всякого сомнения, она имеет под собой некую реальную подоплёку. Я не стану требовать уточнений. Тайна есть тайна. В древности пропало немало иудейских реликвий: ковчег завета, посох Аарона, щит Давида, главный семисвечник Иерусалимского храма, изначальная Тора, послужившая чертежом для создания Вселенной. Я могу только догадываться, какую именно реликвию вы имеете в виду. Но мне хотелось бы уточнить планы её дальнейшего использования.

– К сожалению, они неизвестны нам, – ответил Цимбаларь. – Однако хотелось бы верить, что это благие планы.

– Увы, в истории России было предостаточно случаев, когда святыни использовались не по назначению, – возразил раввин. – Церковные колокола переплавляли в пушки, иконами топили печи, мощи страстотерпцев выбрасывали на помойку. Реликвия, за которой сейчас идёт охота, обладает огромной мистической силой, и её дальнейшая судьба мне небезразлична.

– В печку её не сунут, это точно, – сказал Ваня. – И на помойку не выбросят.

– Но её могут превратить в оружие, – заявил раввин. – В оружие неимоверной, хотя и таинственной мощи. Более того, я почти уверен, что в этом качестве реликвия уже применялась прежде.

– Совершенно верно, – кивнул Цимбаларь. – Такое бывало. Но ведь оружие – это не только средство нападения, но и средство защиты. Меч может убить, но может и спасти.

– Это уже казуистика… В России, где добрая половина населения до сих пор мечтает о твёрдой руке, подобные эксперименты чреваты непредсказуемыми последствиями. Допустим, сегодня нами правит добрый хозяин, завтра появится злой, а послезавтра – вообще маньяк. И страшный меч пойдёт рубить налево и направо. Своих и чужих. Разве такое уже не случалось?

– Если вы считаете мои доводы казуистикой, то ваши – чистой воды метафизика. – Настроение Цимбаларя стало меняться не в лучшую сторону. – Оставим вселенские проблемы философам и политикам. А у нас к вам всего лишь один маленький вопрос: существует ли защита от пагубного воздействия реликвии?

– Простите… Полемический задор, знаете ли… – Раввин опять закурил. – Некоторые святыни иудеев действительно имели свойство не даваться в руки врагов и карать своих приверженцев, склонных к отступничеству. Это считалось волей бога, и, естественно, вымолить спасение было невозможно. Если реликвия, о которой вы говорите, по-прежнему повинуется Яхве, вам лучше оставить её в покое. Она сама выберет достойного владельца. Но возможен и другой вариант. Реликвия, сохранив свою мистическую сущность, отпала от истинного бога. Не исключено, что она сделалась игрушкой в руках врага рода человеческого. Тогда реликвия уже неподвластна слову приверженцев бога Яхве и какой-либо толковый совет я вам дать не могу.

– Жаль, очень жаль. – Цимбаларь помрачнел. – Выходит, мы обратились к вам зря…

– Подождите, вы не совсем правильно меня поняли. – Раввин придержал Ваню, уже собиравшегося было встать. – Лично я действительно не могу вам ничем помочь. Но есть люди, вполне возможно, способные на это.

– И вы их нам порекомендуете? – сразу оживился Цимбаларь.

– Только из уважения к вашим прежним заслугам. – Едва заметная улыбка тронула губы раввина. – Приверженцы любой религии терпеть не могут еретиков и сектантов, искажающих суть веры. Однако нельзя закрывать глаза на несомненные достоинства, нередко встречающиеся у адептов еретического учения… Можно быть православным христианином никонианского толка и в то же время уважать раскольников за бескомпромиссность и силу духа. Свои еретики есть и в иудаизме. Их называют хасидами. Они отрицают значение талмудического знания и призывают к эмоциональному слиянию с богом. Благочестие для них выше учёности. Отринув традиционные ритуалы, хасиды практикуют мистическое созерцание господнего престола. Всё это привело к тому, что ещё в восемнадцатом веке они были отлучены от церкви. Духовные вожди хасидов, цадики, всегда отличались сверхъестественными способностями. В этом они чем-то похожи на индийских йогов. Но если йоги занимаются только самосовершенствованием, то цадики взяли на себя роль наставников, лекарей, пророков, а главное – заступников людей перед лицом бога. Они весьма сведущи в каббале и через это учение имеют выход на силы зла… Недалеко от Москвы проживает один из таких цадиков – ученик и последователь самого Менахема-Менделя Шнеерсона. Вам нужно обратиться за советом и помощью к нему. Только не говорите, пожалуйста, что вас послал талмудический раввин. Иначе вам даже дверь не откроют…

Самуил Герцевич Нахамкин, некогда возведённый в цадики знаменитым любавичским ребе Шнеерсоном, знавшим назубок не только Тору, но и многие светские науки, услыхав, что с ним желают встретиться какие-то гои, а тем более работники милиции, наотрез отказался покинуть свою келью, расположенную на чердаке большого бревенчатого дома, чем-то похожего на блокгауз, в которых американские пионеры отсиживались во время стихийных бедствий и индейских набегов.

Седобородые старцы и согбенные временем старухи, населявшие дом своего духовного вождя, только извинялись и беспомощно разводили руками. У великого праведника (а именно так переводился термин «цадик») был весьма тяжелый характер, который отнюдь не улучшился после ряда долгих отсидок, занявших чуть ли не третью часть его жизни.

Оперативники приуныли, хотя им наперебой предлагали чай, кофе, кисель, наливку и традиционные еврейские закуски. Тогда Людочка, проявив характер, отстранила домочадцев, облепивших гостей, словно докучливые мухи, и смело вступила на узкую скрипучую лестницу, ведущую в покои цадика. Дряхлые приживалы и приживалки сразу подняли жалобный вой, словно в их мирный дом ворвались слуги Ирода Великого или легионеры Тита Флавия.

К общему удивлению, всего через четверть часа Людочка спустилась вниз, но не одна, а в сопровождении тщедушного старикашки, чьё сморщенное лицо чем-то напоминало маску оперного Мефистофеля.

Одним движением руки усмирив домочадцев, цадик скрипучим голосом произнёс:

– Эта девочка побожилась, что все называют её Метатроном, то есть ангелом божьего лица. И я вам скажу, что она права. Именно так я представлял себе ангела, который растолковал Аврааму божественное слово, сотворившее мир, а потом указал Моисею путь в землю обетованную. В каббале, которую наши ребе ставят даже выше Талмуда, Метатрон приравнивается к божественному первопринципу Сефирот Кетер. Какая жалость, что такие прекрасные создания чаще всего рождаются среди гоев!

– Не вижу в этом ничего страшного! – Людочка приобняла старика за плечи. – Все люди – создания божьи.

– Да, девочка, да. – Цадик затряс своей пегой бородой. – И только в людях горит божественная искра. Животные не смотрят в небо, ангелы прикованы к царству духов. Лишь человек соединяет небо и землю. Наши тела – прах. Но наши души – частица сущности всевышнего. Только люди могут видеть в материальном мире духовную красоту.

Огонь высокого безумия горел в глазах цадика. Понимая, что с таким человеком нельзя сразу заговорить о деле, Цимбаларь с почтением (не напускным, а искренним) спросил:

– Самуил Герцевич, а почему раввины так косятся на ваших единомышленников? Ведь вы одной с ними веры…

– Раввины изгнали бога из его земного сада, – проникновенно произнёс цадик. – Они объявили его слишком совершенным для нашего мира. Они выдворили его в царство молитв, в святилища и кельи отшельников. А ведь некогда Создатель жил на земле, в доме человеческом. Наша цель – вернуть бога людям. Мы доведём до конца святое дело, начатое праотцем Авраамом и пророком Моисеем. Мы материализуем мечту… Что случилось? – Он внимательным взглядом обвел стоящих перед ним оперативников, к которым успела присоединиться и Людочка. – Я вижу на ваших лицах печать несчастья и тревоги. Чем вы удручены, дети мои?

За всех ответила Людочка, без колебания взявшая инициативу в разговоре на себя:

– Выполняя служебный долг, мы столкнулись с противодействием некой мистической силы, вселившейся в древнюю иудейскую реликвию. Вследствие этого на нас обрушилась лавина всяческих бед. С тех пор в наших душах поселилась печаль и тревога.

– Хасиды не признают ложных реликвий, – ответил цадик. – Зачем поклоняться всякому ветхому хламу, если над нами раскинулось небо, являющееся престолом всевышнего? Человек свят сам по себе, потому что его душа почти целиком состоит из божественного начала, разлитого повсюду. Нам ли бояться мистического зла?

– Это безусловно так, но, к сожалению, мы не достигли ни вашей мудрости, ни вашей святости. – Слова Людочки могли бы разжалобить даже каменного истукана.

– Постигнуть мудрость очень просто. – Цадик приложил обе руки к сердцу. – Начните с мысли о том, что мир не так уж страшен, как это кажется. Следует доверять не глазам своим, а душе. Даже из самого ужасного события можно извлечь полезный урок. Не тревожьтесь понапрасну, а решительно действуйте, доверившись богу. Если у вас нет опыта – спросите совет у старшего товарища, отца или учителя. И если вы убеждены, что поступаете справедливо, всевышний не оставит вас своей милостью.

– Именно за советом мы и пришли к вам, – призналась Людочка. – Скажите, как нам одолеть таинственную силу, неподвластную простому смертному?

– Кто изучал каббалу, тот знает, что помимо нашего мира и мира ангелов существует множество других миров, и не все они осенены божественным присутствием. Тёмные силы постоянно испытывают людей, внося в нашу жизнь хаос и смуту. Но не следует отчаиваться. Возможности зла ограниченны. Великий ребе Баал-Шем-Тов учил: «Любой человек желал бы попасть в Иерусалим, где заступничество божье обеспечит ему достаток и безопасность. Но Иерусалим не может принять всех желающих. Поэтому, где бы ты ни был, преврати это место в свой маленький Иерусалим, а ещё лучше – носи Иерусалим в собственном сердце». Скажу вам прямо, что для меня Иерусалимом стал вот этот дом, купленный на пожертвования общины. После долгих лет скитаний и невзгод я наконец-то обрёл здесь покой. Божья длань простёрта над моим домом, и силы зла обходят его стороной… Ты растревожила моё сердце, милая девочка. У меня никогда не было ни жены, ни дочки, ни внучки, но каждую из этих женщин я представлял себе именно так. Сначала в двадцать лет, потом в сорок, потом в семьдесят… Вы, гои, не зря называете глаза зеркалом души. Я вижу, что в твоей душе живёт бог, хотя ты сама, возможно, и не подозреваешь об этом. – Старик так разволновался, что Цимбаларь даже стал опасаться, как бы его не хватил преждевременный кондрашка. – Поэтому я распространю заступничество всевышнего и на тебя, пусть даже это пойдёт в ущерб моей собственной безопасности… Следуй за мной, девочка!

Они вышли в полутёмные сени, и цадик, встав на перевернутую кадушку, снял с дверного косяка какой-то странный предмет, при ближайшим рассмотрении оказавшийся крохотным серебряным футлярчиком, в котором хранились плотно свёрнутые пергаментные листочки. Весь футлярчик, сделанный с большим тщанием и не меньшим искусством, покрывала узорчатая вязь, составленная из угловатых знаков еврейского письма и основных символов иудаизма.

Держа футлярчик за ажурную тесёмку, цадик торжественно произнёс:

– Это мезуза – магический амулет, символизирующий любовь нашего народа к богу и одновременно защищающий его обладателя от любого зла. Он содержит в себе древние письмена с чудодейственными словами, отгоняющими порождения тьмы, и каббалистическими формулами, обеспечивающими божье покровительство… Носи мезузу и ничего не бойся, но, когда опасность минует, обязательно верни её обратно, потому что она является общей собственностью хасидов. После моей смерти её отошлют нынешнему любавичскому ребе, который четырнадцать лет назад сменил незабвенного Менахема-Менделя. – Вновь взгромоздившись на кадушку, низкорослый цадик сам надел амулет Людочке на шею.

– Все ваши указания будут исполнены. – Она чмокнула старика в щёку, имевшую цвет и фактуру дубовой коры. – Но нас четверо, и опасность в равной мере угрожает каждому.

– Если вы делаете одно дело и у вас общий враг, мезуза защитит всех, – сказал цадик. – Но для верности время от времени передавайте её друг другу. Отходя ко сну, целуйте мезузу и то же самое делайте поутру. Это нужно для того, чтобы на определённое время между вами установилась нерасторжимая связь… Но не забывайте одно правило: «Даже надев прочные доспехи, не подставляйтесь под каждую летящую мимо стрелу». Иногда хищного зверя проще приручить, чем убить. То же самое относится и к реальным носителям зла.

– Ох, даже не знаю, как вас благодарить! – Людочка от избытка чувств всплеснула руками.

– Ты уже поблагодарила меня. – Цадик указал на свою щеку, где остался след губной помады. – А в дальнейшем не забывай благодарить бога, под защитой которого ты теперь находишься…

– Чудесный старик. – Людочка всё ещё не могла оторвать глаз от амулета. – Кажется, не сказал ничего особенного, а на душе полегчало.

– Во-во, – буркнул Цимбаларь, сосредоточенно крутивший баранку. – Что-то тебя последнее время на стариков потянуло. Это уже клиника какая-то. Явные симптомы сексуальной извращённости. Если мне не веришь, почитай профессора Свядоща.

– Я его раньше тебя читала, – отрезала Людочка. – Ещё в пятом классе. Монографию «Женская сексопатология».

– Сильная книга, – кивнул Цимбаларь. – И что тебя больше всего в ней впечатлило?

– История про одну знаменитую спортсменку, у которой эрогенная зона находилась в подколенном сгибе и она могла ощущать оргазм только во время многократных и энергичных приседаний.

– У нас, слава Яхве, до этого пока ещё не дошло. – Цимбаларь постучал по деревянному набалдашнику рычага коробки передач. – Будем надеяться, что подарок цадика излечит все твои патологии.

– Вот если бы он тебя ещё от дури излечил, – мечтательно вздохнула Людочка.

– Сие невозможно, – ответил Цимбаларь. – Это у меня свойство генетическое. Вроде как цвет кожи или разрез глаз.

– Интересный у вас разговор получается, – недовольным тоном произнёс Ваня. – Вы мне лучше вот что скажите: я эту сионистскую штуковину тоже должен целовать?

– Поцелуешь, если не хочешь вновь оказаться в собачьей будке, – сказала Людочка.

– Ну если только на твоей груди. – Ваня сунул любопытный нос в вырез её кофточки, но, получив толчок плечом, тут же отлетел на противоположный край сиденья.

– Первым делом заедем к Кондакову, – сказал Цимбаларь. – Порадуем старика. Он, бедняга, по Ване просто испереживался.

– Заедем, – согласилась Людочка, забавляясь с амулетом, как с любимой игрушкой. – Но сначала заскочим на минутку в отдел. Там у меня остались весьма важные документы. Хочу показать их Петру Фомичу.

Возле дежурки, за стеклом которой похабно ухмылялся майор Свешников, Цимбаларь задержался.

– Чего скалишься, как крокодил на инкубаторских цыплят? – недружелюбно поинтересовался он.

– Я не скалюсь, а улыбаюсь. – Ухмылка Свешникова стала ещё шире. – И не тебе, охламону, а юной барышне.

Людочка, собиравшаяся проскочить мимо дежурки незамеченной, тоже остановилась. Амулет, напоминавший предназначенную для вампира серебряную пулю, маятником качался на её груди. Поведя в сторону Свешникова презрительным взором, она обронила:

– Прежде чем улыбаться барышням, которые, между прочим, вам в дочки годятся, не мешало бы сначала побывать на приёме у стоматолога.

Ухмылка Свешникова, считавшаяся неотразимой, как взгляд удава, превратилась в кислую гримасу, а Цимбаларь с довольным видом воскликнул:

– Смотри-ка, действует! Похоже, не обманул нас старый хрыч. Качественный товар всучил…

Впрочем, его веселье длилось недолго. Оперативная сводка, с которой не преминул ознакомиться Цимбаларь, вновь сообщала о подвигах киллера, прозванного газетчиками Окулистом.

В течение нескольких часов он совершил целую серию преступлений. Его жертвами последовательно стали криминальный авторитет Шрубко вкупе с двумя телохранителями, патрульный милиционер и охранник рынка.

И если первое убийство имело явно заказной характер, то милиционер и охранник просто подвернулись под горячую руку. Тем не менее на долю каждого из них достался контрольный выстрел в правый глаз.

– Выпендривается, сука, – пробормотал Цимбаларь.

Кондакова они застали не в палате, а в больничной столовке, где в свободное от приёма пищи время ходячие пациенты смотрели телевизионные передачи, играли в шашки-шахматы и предавались ожесточённым политическим спорам.

Именно по полемическому задору выздоравливающих можно было легко отличить от тяжелобольных. Тех волновали не мировые проблемы и не судьбы страны, а исключительно состояние собственной пищеварительной и мочевыводящей системы.

Кондаков, слегка осунувшийся, но по-прежнему энергичный, играл с каким-то недорослем в «Чапаева», то есть щелчками посылал свои шашки в стан врага, дабы нанести ему невосполнимые потери.

Увидев входящих коллег, насильно облачённых в белые халаты, он вскочил и распростёр объятия.

– Ну слава те господи! Все живы… А говорили, что бандитская собака откусила Ване половину задницы.

– Нет, это я ей полхвоста откусил, – возразил разобиженный Ваня. – Кстати, какому такому господу ты сейчас возносил хвалу?

– Обыкновенному… – Несколько озадаченный Кондаков опустил руки. – Иисусу Христу… А что такое? Опять антирелигиозной компанией запахло?

– Нет, дело в другом. Просто мы приняли иудейскую веру и с сегодняшнего дня должны славить исключительно бога Яхве. Перед сном и рано утром.

– Ты, случайно, не свихнулся? – Кондаков подозрительно прищурился. – С некоторыми заложниками такое случается.

– Я в сто раз здоровее тебя! – Ваня с вызывающим видом подбоченился. – Лучше глянь, что висит на шее у нашей красавицы.

Напялив очки, Кондаков стал рассматривать амулет, конфессиональная принадлежность которого не вызывала сомнений.

– Семисвечники, шестиконечные звёзды, – бормотал он. – Ну это понятно. А как же вы…

– Не беспокойтесь, Пётр Фомич, – прервала его Людочка. – Обрезание мы не делали, в микву[1] не окунались и ни единого слова Торы до сих пор не выучили. Ваня, как всегда, преувеличивает… Зато вещь, которую вы сейчас созерцаете, действительно является иудейским амулетом – мезузой.

– Медузой? – не расслышал Кондаков.

– Нет, мезузой. – Людочка заправила амулет под кофточку. – По-нашему оберег. Она должна защитить нас от зловредного влияния бетила.

– Кое-кому эта медуза-мезуза уже помогла, – сообщил Цимбаларь, доигрывающий за Кондакова партию в «Чапаева». – Теперь будем носить её по очереди.

– Петру Фомичу мезуза пока без надобности, – сказала Людочка. – На тот срок, что он остаётся в больнице, ему ничего не грозит.

– Кроме заражения СПИДом при переливании крови, – ляпнул Ваня, так и не простивший коллеге его шуточку насчёт собаки.

– Давайте зайдем в палату, – предложила Людочка. – Хочу обсудить с вами кое-какие идеи, недавно возникшие у меня. Мнение Петра Фомича важно в особенности.

В палате была только одна койка и один стул, поэтому Ване, отказавшемуся присесть на больничное судно, пришлось разместиться на тумбочке.

Цимбаларь, заметив в Людочкиных руках томик избранных произведений поэта Уздечкина, поинтересовался:

– Так это, значит, и есть твои важные документы?

– Вот именно! – ответила Людочка, оживлённая как никогда. – И сейчас вы все в этом убедитесь… Прошлой ночью мне что-то не спалось, и я вновь перелистала эту книгу. Больше всего меня заинтересовали лирические стихи.

– Ничего удивительного, – ехидно усмехнулся Цимбаларь, но под строгим взглядом товарищей сразу приумолк.

– Скажу прямо, творчество Уздечкина заинтересовало меня не как ценительницу истинной поэзии, тем более что ею там и не пахнет, а как криминалиста-аналитика, – продолжала Людочка. – Сразу бросалось в глаза, что стихи, посвящённые некой Сонечке, которую мы прежде отождествляли с Софьей Валериановной Уздечкиной, резко выделяются на фоне остальных произведений, очень и очень серых. В них ощущалась искренность, душевный подъем, истинное чувство. Если учесть, что эти стихи были написаны в последние годы жизни поэта, невольно напрашивался вопрос: что стало причиной столь позднего творческого взлета? Неужто Уздечкина вдохновляла жена? Пётр Фомич, вы здесь единственный, кто лично знался с этой особой. Каково ваше мнение?

Кондаков сказал, как отрезал:

– Не в моих правилах оговаривать женщин, но такой мегере не стихи следовало бы посвящать, а судебные иски на раздел имущества и жилплощади.

– Что думают остальные? – Людочка перевела взгляд с Цимбаларя на Ванечку.

– По отзывам людей, знающих Софью Валериановну Уздечкину, это просто змея подколодная, – сообщил первый.

Второй присоединился к общему мнению:

– Если мамочка хоть чем-то похожа на дочку, то это просто с ума сойти!

– Тогда я спрашиваю вас как мужчин: могли ли у Уздечкина на старости лет возникнуть столь сильные чувства к мегере и змее подколодной? Ведь прежде он лирическими стихами вообще не баловался… Неужели причиной тому лишь страх перед деспотическим характером жены? Не поверю… Послушайте сами. Стихотворение называется «Воздаяние» и посвящено, естественно, Сонечке. – Людочка открыла книгу на заложенной странице и продекламировала:

Утерян счёт несчастий и разлук. Болит, болит седая голова. Но в возмещенье долгих горьких мук Мне юная красавица дана.

– Мало ли что рифмоплёту может привидеться! – фыркнул Ваня. – Особенно с перепоя. Накорябал стишок и скорее в редакцию за гонораром. А посвящение автоматом поставил.

– Тут ты не прав, – возразила Людочка. – Когда Пушкин писал: «Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты…» – он имел в виду именно Анну Керн, а не какую-то отвлечённую фантазию. В стихотворении Уздечкина речь тоже идет не о метафорическом образе и уж тем более не о мегероподобной Софье Валериановне, а о вполне конкретной девушке… Послушайте ещё. В стихотворении «Очарование» практически нарисован её словесный портрет.

Кареокая и курносая, На полвека меня моложе, Ты однажды впорхнула птичкой, И с тех пор любовь душу тревожит.

– Да, на Софью Валериановну это совсем не похоже, – согласился Кондаков. – У неё нос как вороний клюв, а глаза как бельма. Тем более возраст… Ну что же, твоя мысль нам понятна. Последние стихи Уздечкина посвящались не жене, а какой-то другой Софье, с которой он завёл шуры-муры. И что из этого следует? Только то, что поэтам свойственно увлекаться женской красотой.

Цимбаларь тоном знатока добавил:

– Например, Александра Блока вдохновляли исключительно дорогие проститутки, к которым он всю жизнь испытывал непреодолимую тягу. Они у него и «Прекрасные дамы», и «Незнакомки». А свою жену он разлюбил на следующий день после свадьбы. Но для поклонников поэзии Блока эти факты малоинтересны.

– У Блока на закате жизни даже приличных штанов не было, – не унималась Людочка. – А Уздечкин обладал чудодейственной реликвией, ценность которой прекрасно понимал. Вы про это не забывайте! Цитирую стихотворение «Прощание».

В миг лобзанья цветок отдаёт Свой нектар любимой пчеле, И та будет зимой вспоминать О давно увядшем цветке. Так и я для своей любимой Оставляю на склоне дней То, что жизнь мою озарило И что позже поможет ей.

Мужчины, окончательно сраженные этими рифмованными доводами, переглянулись.

– Стихотворение посвящено Сонечке? – уточнил Кондаков.

– Вот именно! – с победным видом ответила Людочка.

– Как же мы всё это раньше проморгали? – Цимбаларь почесал за ухом.

– А не надо было над чужими стихами издеваться! – Людочка торжествовала. – Это, между нами говоря, тоже документ. Более того, улика.

– Неужели Софья Валериановна так ничего и не заподозрила? – удивился Кондаков. – Стихи-то выдавали Уздечкина с головой.

– Вряд ли она читала их, – ответила Людочка. – Наталья Гончарова, например, была абсолютно равнодушна к творчеству своего гениального мужа.

– В отличие от сестры Сашеньки, которая любила своего свояка и как поэта, и как мужчину, – заметил Цимбаларь. – Я вот о чем думаю: как понимать стихотворную строчку: «Ты однажды впорхнула птичкой…»

– Если это не поэтическая метафора, то его Сонечка, скажем, могла танцевать на сцене. Прыг-скок, прыг-скок… – такое предположение высказал Кондаков.

– Или выламываться в стриптизе, – добавил Ваня. – Уж там действительно порхают. Правда, чаще всего вверх ногами.

– Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов гимнасток и прочих спортсменок, – сказала Людочка. – Чтобы выяснить пристрастия Уздечкина, надо сначала изучить его образ жизни. Бывал ли он в театре, посещал ли спортивные состязания.

– Каждый нормальный москвич хоть раз в год да побывает в театре, – оживился Кондаков, по-видимому, вспомнивший что-то своё. – Меня пару месяцев назад тоже затащили в оперу. Скукотища! Два часа подряд одни арии, причем не по-русски. Балет в этом смысле куда занимательней. Короче, заснул я во втором отделении и благополучно проспал до самого конца…

– Ближе к теме нельзя? – поинтересовался Цимбаларь.

– Можно, можно, – спохватился Кондаков. – Я одного боюсь – как бы эта любовь не оказалась платонической. Типа того, как у Данте с Беатриче. Или у девы Марии с Иосифом Обручником.

– Нет, какой-то интим у них, скорее всего, был, – возразил Цимбаларь. – Вспомни стихи Уздечкина: «Мне юная красавица дана…» А слова «дать», «дана» и «отдаться» – близкие по смыслу. Все они, грубо говоря, подразумевают совокупление. Тем более, зачем бы Уздечкину дарить бетил малознакомой девушке, пусть даже и курносой?

– По-моему, платонической любви теперь вообще не существует, – печально вздохнула Людочка.

– Ещё как существует! – хором воскликнули мужчины. – Мы все тебя любим исключительно платонической любовью.

– Это потому, что я не позволяю вам ничего лишнего. – Она снова вздохнула.

В дверях появилась медсестра со шприцем, та самая, что недавно выставила припозднившихся посетителей из палаты. Кондаков, держась за резинку пижамных штанов, заторопил друзей:

– Ну ладно, чего нам на ночь глядя дебатировать! Будем расходиться. А завтра вплотную беритесь за эту Сонечку. Приметы её известны, возраст тоже. Да и бетил, без сомнения, оставил какой-то след в её биографии.

Глава 11 «Кареокая и курносая…»

Поиск неведомой Сонечки был начат рано утром сразу по трём направлениям. Ваня опять рыскал вокруг дома Уздечкиных, расспрашивая стариков и старушек, а также деклассированных граждан, помнивших вечно хмельного, но всегда приветливого поэта. Цимбаларь теребил его знакомых по телефону. Людочка наводила справки в Интернете, примеряя к добытому из стихов образу всех более или менее известных Сонечек.

К середине дня стало ясно, что Уздечкин был в общем-то неплохим конспиратором – сказывалась, наверное, долгая и плодотворная служба на гарнизонной гауптвахте. Лишь одна-единственная старушка вспомнила, что как-то раз видела девушку (по её образному выражению – «сикуху»), сидевшую в такси, которое доставило подвыпившего поэта домой. Но ни о приметах девушки, ни о номере такси она не могла сказать ничего определенного.

Бомжи и бомжихи старшего поколения, коим посчастливилось посещать те самые питейные заведения, где Уздечкин частенько топил в рюмке тоску, характеризовали его моральный облик в самой превосходной степени. Он считался верным супругом уже хотя бы потому, что, по меткому выражению одного люмпика, «рождённый пить блудить не будет».

Бывшие коллеги по перу, а также литературоведы и работники издательств, уцелевшие в губительных передрягах, неизбежно сопровождающих любой социальный катаклизм, без стеснения называли Уздечкина и графоманом, и стихоплётом, и подкаблучником, но ни разу не упрекнули его в прелюбодеянии.

Оказалось, что Уздечкин частенько посещал театры, отдавая предпочтение Большому, заглядывал в оперетту, однако к спорту относился равнодушно, пренебрегая даже фигурным катанием и хоккеем, от которых в то время тащилась почти вся страна.

Когда речь заходила о пресловутых посвящениях, знатоки поэзии дружно относили их на счёт Софьи Валериановны. Ни о какой девушке, якобы вдохновлявшей Уздечкина, никто из них и слыхом не слыхивал.

Ничего не добилась и Людочка. Все Сонечки подходящего возраста, а главное, с удавшейся судьбой в имеющиеся параметры не укладывались. Если в своё время они танцевали на сцене, то где-нибудь в Перми или Новосибирске, если взлетали над гимнастическими помостами, то не имели вздёрнутого носика и карих глаз, если прыгали в высоту, то под определение юных красавиц никак не подходили. Что касается стриптиза, столь дорогого сердцу Вани, то при жизни Уздечкина он широкого распространения ещё не получил.

На исходе дня недоброе предчувствие овладело даже убеждённым оптимистом Кондаковым, благодаря мобильнику, постоянно находившемуся в курсе всех проблем опергруппы.

Зато этой ночью оперативники спали без задних ног – не понадолбились и седативные препараты (не считать же таковыми стакан водки, выпитой Цимбаларем перед отходом ко сну, или двадцать пять капель настойки пустырника, которые Людочка приняла для успокоения нервов).

На следующий день работы продолжались с той же интенсивностью.

Ваня пошёл на крайнюю меру – выследил рыжую Нюрку и завёл разговор о сердечных увлечениях её папаши, мотивируя это тем, что знает одного типа, который выдает себя за побочного сына известного поэта.

Нюрка, равнодушно пожав плечами, ответила, что очень рада за отца, хотя и сильно сомневается в его донжуанских способностях. Однажды нечто такое открылось, и Уздечкин при детях получил горячей сковородкой по башке, после чего с полгода не притрагивался к перу. Матушка, имевшая в родне и сектантов-хлыстов, и соратников Стеньки Разина, была крута от природы и всех домочадцев держала в ежовых рукавицах.

После дальнейших расспросов выяснилось, что тот пренеприятнейший инцидент был связан с корреспонденцией, поступавшей в адрес поэта едва ли не пачками. Одна из почтовых открыток, кстати, весьма красивая, и вызвала у Софьи Валериановны приступ ревности.

Дело было в общем-то давнее, и Ваня не надеялся узнать какие-либо подробности, но Нюрка доверительным тоном сообщила ему, что в тот же вечер тайком извлекла обрывки открытки из мусорного ведра и склеила их, используя навыки, полученные на уроках домоводства. Очень уж приглянулась ей эта открытка – яркая, глянцевая, с изображением какого-то заморского пейзажа. В Советском Союзе такие штучки считались большой редкостью.

Смысл рассказа сводился к тому, что за тысячу рублей Нюрка готова найти уникальную открытку. Ваня, конечно, мог бы дать и больше, но подобная щедрость обязательно вызвала бы подозрение у Нюрки, и без того понимавшей, что плутоватый пацан имеет к ней какой-то интерес. Поэтому он согласился отдать за открытку всё, что имел при себе, а именно рублей семьсот.

Нюрка для приличия чуток поломалась, но в конце концов согласилась – деньги хоть и небольшие, однако на дороге не валяются. На них можно купить набор косметики для себя или дозу наркотиков для брата. Как ни крути, а жизнь станет веселей, пусть даже на часок.

Спустя пятнадцать минут Ваня держал в руках старую, склеенную из отдельных кусочков почтовую открытку, на лицевой стороне которой красовался римский Колизей. На обороте полудетским неустоявшимся почерком было написано: «Я даже здесь скучаю о тебе. Надеюсь, скоро увидимся. Твоя С.». Обратный адрес отсутствовал.

Заодно Нюрка прихватила целую папку отцовских рукописей и несколько дюжин писем, на которых имелись автографы знаменитых литераторов и известных государственных деятелей. За все эти сокровища, достойные Пушкинского дома или аукциона Сотби, она просила стандартную цену – тысячу рублей, причем не сразу, а частями.

О находке были немедленно поставлены в известность Цимбаларь и Людочка. Не прошло и часа, как открытка уже предстала перед ясными очами лучших экспертов особого отдела. Ввиду чрезвычайной срочности дела Людочка не отходила от них ни на шаг (Ваня и Цимбаларь тем временем курили на лестнице).

Выводы технической и товароведческой экспертизы оказались таковы: открытка была напечатана в одной из стран Западной Европы около двадцати лет тому назад и действительно прибыла сюда международной почтой из Италии.

Что касается почерка, то он принадлежал особе женского пола в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, обладающей порывистым характером и отменным здоровьем, окончившей только среднюю школу и при этом не отличавшейся прилежанием в учебе. Например, в слове «здесь» она совершила сразу две грубые ошибки – «сдес».

На вопрос Людочки: «Допускаете ли вы, что автором текста могла быть иностранка?» – эксперт ответил уклончиво. Дескать, такое возможно, но маловероятно. Во всяком случае, неизвестная девушка какое-то время училась в советской школе.

Тем не менее Людочка уселась за компьютер и распространила зону поисков сначала на Италию, а затем и на другие западноевропейские страны. Однако имена Софья, Софи и София оказались там настолько популярны, что эту кучу информации пришлось бы разгребать несколько месяцев.

Расследование опять зашло в тупик, хотя, вне всякого сомнения, находка открытки являлась большой удачей. Теперь существовала полная уверенность в том, что загадочная Сонечка не плод поэтической фантазии, а реально существующая личность.

Между тем к Людочке присоединился Цимбаларь, отпустивший Ваню попить пивка (ведь заслужил, мерзавец!). Узнав последние новости, прямо скажем, неутешительные, он посоветовал уточнить некоторые детали биографии Уздечкина, связанные с его общественной деятельностью на ниве развития и укрепления международных отношений. Поскольку все официальные источники находились под рукой, сразу выяснилось, что примерно в тот же период времени престарелый поэт выезжал в Париж на Международный конгресс демократических сил (бывшему начальнику гарнизонной гауптвахты было там самое место).

Конечно, это ещё не доказательство, что с курносой Соней Уздечкин познакомился именно в Париже, но такая версия вполне имела право на существование. Придерживаясь её и дальше, можно было предположить, что, несмотря на сомнения эксперта, пассия поэта являлась иностранной гражданкой, поскольку среди членов делегации числились только три женщины, младшей из которых минуло сорок, а юные советские девушки в ту пору встречались на улицах Парижа не чаще, чем инопланетяне.

Цимбаларь, как видно находившийся сегодня в ударе, дал новый совет: выяснить, не гастролировал ли в это время во Франции какой-нибудь советский театр, музыкальный коллектив или, на худой конец, цирк.

Проверка заняла немало времени, но принесла отрицательный результат – в период проведения конгресса советские артисты если и выезжали за рубеж, то исключительно в страны народной демократии и в Юго-Восточную Азию.

И вдруг Цимбаларя осенило. Хлопнув себя по лбу, он воскликнул:

– Я знаю, каким образом простая советская девушка могла очутиться в Париже, а потом в Риме! Она прилетела туда на самолёте «Аэрофлота» в качестве бортпроводницы… Как Уздечкин добирался на свой конгресс: воздухом или по железной дороге?

– Воздухом, – ответила Людочка, ругая себя в душе за то, что не додумалась до такой самоочевидной вещи.

– Вот видишь! Там они и познакомились. Маститый поэт прочитал пару слезливых стишков, а наивная дурочка сразу втюрилась в него… Надо искать стюардессу Соню, летевшую тем же рейсом, что и делегаты конгресса.

Однако все старания Людочки оказались тщетными – компьютер подобной информацией не располагал. Пришлось Цимбаларю отправляться в архив Министерства транспорта и связи, где хранились все документальные фонды бывшего советского «Аэрофлота».

Уезжая, он клятвенно пообещал, что добудет нужную информацию ещё до того, как Людочка успеет пообедать.

Цимбаларь появился только под вечер, когда наиболее расторопные граждане ухитрились уже и отужинать. Список членов экипажа авиалайнера, доставившего Уздечкина в Париж, он, конечно же, не нашёл, слишком много воды утекло с тех пор, однако заполучил штатный перечень обслуживающего персонала (то есть бортпроводников и бортпроводниц), допущенного к полётам на международных авиалиниях.

Увы, все упомянутые в перечне Софьи были бабами в самом соку, иначе говоря, на возрасте, о чём свидетельствовали не только даты их рождения, но и графы, указывающие на наличие семьи и детей. Возможно, они и слыли красавицами, но уж никак не юными.

– Час от часу не легче, – хмуро молвил взмыленный Цимбаларь. – Неужели мы опять потянули локш… в том смысле, что взяли ложный след?

Людочка невесело пошутила:

– Это можно узнать, только вернув амулет прежнему владельцу. Если след действительно ложный, то в ближайшее время с нами ничего не случится, а если, наоборот, верный – на нас сразу навалятся и понос, и золотуха, и неразделённая любовь, и много чего ещё, о чём сейчас даже подумать страшно…

Завершив все положенные лечебные процедуры и даже соснув часок после обеда, Кондаков занялся скрупулёзным изучением творчества поэта Уздечкина, чью книжку Людочка то ли забыла по рассеянности, то ли просто оставила за ненадобностью.

Все обнаруженные в тексте намёки, полунамёки и откровения он собирался записывать на отдельном листке, но по истечении нескольких часов так и не сумел сделать ни единой пометки. Людочка проштудировала книгу самым тщательным образом, прилежно собрав каждую крупицу полезной информации.

Да, молодёжь поджимала со всех сторон, и мысль об уходе на пенсию, которую Кондаков прежде гнал от себя, в последнее время посещала его даже чаще, чем ностальгия о брошенном без присмотра садовом участке.

В стихах он разбирался гораздо хуже, чем в следственной практике или в материальной части стрелкового оружия, но всё же понимал, что большинство произведений Уздечкина – это благоглупости, конъюнктурщина и компиляция. Во времена, когда люди принимали за должное эрзац-колбасу, эрзац-ботинки и эрзац-идеи, им можно было легко всучить и эрзац-стихи, лишь бы только на них стоял штамп: «заслуженный поэт» либо «неоднократный лауреат».

Особенно слабым выглядело стихотворение, называвшееся «Ноябрь».

Стынет в жилах Алая кровь. Льют дожди. Осень тучи пригнала. Мне тоскливо. Ежится лист. Я один стою у причала.

При чём здесь причал, недоумевал Кондаков. Не-ужели только для рифмы? А почему ёжится лист, если в ноябре ему давно пора облететь с дерева? Просто чушь какая-то! Ни уму, ни сердцу.

Потом, совершенно случайно, он наткнулся на другое семистишие, на первый взгляд ещё более бессмысленное. Название «Сумерки» подходило к нему как нельзя лучше.

Сверчки выводят рулады, Алмазы сверкают в небе, Ласкает лицо прохлада, Объяла просторы нега. Мне хочется тихо заплакать. Есть мир, где и счастья не надо. Является летняя ночь, На душу нисходит отрада.

Кондаков недоумённо хмыкнул, перевернул страницу, но тут же вернулся назад. Что-то здесь было явно не так, и он ощущал это не только чутьём сыщика, но и инстинктом старика, привыкшего везде искать подвох.

Несколько минут Кондаков внимательно изучал оба стихотворения, для чего лист с «Сумерками» даже пришлось вырвать и приложить к «Ноябрю». Затем он позвонил Людочке, которая как раз в этот момент собиралась покинуть свой кабинет.

– Сашка Цимбаларь ещё не смылся?

– Нет, – ответила девушка. – Пошёл опечатывать сейф.

– Попроси его немножко задержаться.

– А что такое?

– Стал я, значит, на досуге перечитывать творения Уздечкина и усмотрел в них одну странность, – нарочито сдержанным тоном произнёс Кондаков. – Сразу у двух стишков начальные буквы складываются в имя «Саломея». Ну ладно, если бы это случилось раз. В поэзии всяких совпадений хватает. Но два раза – это уже система… Вот только забыл, как такое стихотворение называется.

– Акростих, – сказала Людочка. – Подождите немного…

Ждать пришлось минут пять, если не больше. Кондаков уже было подумал, что Людочка просто забыла о нём, но в мобильнике вновь раздался её голос, правда звучавший несколько странно.

– Я сейчас заглянула в справочник личных имён народов России, – сообщила она. – Оказывается, что имя Соня есть уменьшительная форма не только от Софьи, но и от Саломеи, и даже от Соломонии… Большое спасибо, Пётр Фомич! Вы нам очень помогли.

– Да ладно, какие там ещё благодарности. – Ощущалось, что Кондаков очень доволен собой. – Всегда рад чем-нибудь помочь коллегам.

– Похоже, что Пётр Фомич утёр нам нос, – сказала Людочка Цимбаларю. – Ищи в своём штатном расписании стюардессу Саломею. На сегодня это наша последняя надежда. Если и она не оправдается, завтра всё придётся начинать сначала.

– Да что её искать! – Цимбаларь почти без промедления ткнул указательным пальцем в список. – Халявкина Саломея Давыдовна, член ВЛКСМ, двадцати лет от роду, незамужняя, образование среднее специальное.

– Вот, значит, какую птичку имел в виду Уздечкин, – промолвила Людочка. – Далеко же она упорхнула. Считай, за облака…

– Странно, что столь юную особу выпустили на международные авиалинии, – заметил Цимбаларь. – Это ведь считалось не только честью, но и большой ответственностью. Сначала молодых стюардесс обкатывали на внутренних рейсах. Проверяли сноровку, благонадёжность и всё такое прочее.

– Свою благонадёжность она могла доказать кому-то и в частном порядке. Как говорится, не делом, так телом. Все вы кобели! И менты и авиаторы.

– Только не надо валить с больной головы на здоровую! – возмутился Цимбаларь. – Авиаторы всегда считались записными бабниками. Из-за радиации, присутствующей на больших высотах, у них в сорок лет наступает полная импотенция. Вот они и спешат воспользоваться моментом. Пока есть порох в пороховницах, бросаются на любую юбку. А нам, слава богу, спешить некуда. Мы и на пенсии мужики хоть куда.

– Рассказывай! Пьянство действует на вас куда губительней, чем радиация на летчиков, – отрезала Людочка. – Тем более они вам не ровня. Одеты с иголочки, чисто выбриты, пахнут дорогим одеколоном. Глядеть приятно! А ты завтра опять явишься на службу с опухшей рожей и мутными глазами. Про то, как от тебя будет пахнуть, вообще страшно представить. Какой-то спирто-дрожжевой завод…

– Назло тебе, завтра буду трезвым как стёклышко, – пообещал Цимбаларь. – Только сначала одолжи мне рублей сто на дорогой одеколон.

– Всё понятно. – Людочка со вздохом полезла в сумочку. – Вот тебе сто рублей на дорогой одеколон и десятка на плавленый сырок.

К десяти часам утра графологическая экспертиза подтвердила тождественность почерков, которым была написана автобиография Саломеи Халявкиной, взятая из аэрофлотовского архива, и почтовая открытка, посланная Уздечкину из Рима. Таким образом, личность курносой красотки, очаровавшей престарелого поэта, можно было считать установленной.

Впрочем, на маленькой пожелтевшей фотографии, найденной в том самом архиве, Сонечка-Саломея прелестницей отнюдь не казалась. Казённый ракурс «анфас» не позволял оценить обворожительную форму её носика, но оттопыренные уши, которые не могли скрыть даже кокетливые бантики и чересчур тонкие губы, сразу бросались в глаза. Однако, как известно, у поэтов свой собственный взгляд на мир, а в особенности на женскую красоту.

Без промедления заработала поисковая система, призванная собрать максимум сведений о лице, по какой-либо причине заинтересовавшем правоохранительные органы. При этом использовались не только общедоступные, но и закрытые источники информации, как, например, картотека Интерпола и донесения тайных осведомителей.

Фактов, заслуживающих пристального внимания, оказалось даже больше, чем ожидалось. Халявкина не делала особого секрета ни из своей личной жизни, ни из своей деятельности.

После кончины влюбчивого, но слабого здоровьем поэта Халявкина некоторое время продолжала работать в «Аэрофлоте», а затем, оставаясь советской гражданкой, превратилась в графиню де Сент-Карбони. Похоже, ей действительно привалило шальное счастье – замок в Нормандии, вилла на Лазурном Берегу, фамильные драгоценности, вышколенные лакеи, светские приёмы, верховые прогулки.

Благополучно схоронив дряхлого графа и отсудив у его наследников изрядную часть имущества, свежеиспечённая аристократка вернулась в новую Россию, быстро обросла связями и основала компанию «Саяны», по сути оказавшуюся одной из первых в стране финансовых пирамид.

Когда компания обанкротилась, пустив по ветру многомиллионные средства вкладчиков, графиня де Сент-Карбони, вновь превратившаяся в обычную гражданку Халявкину, ловко ушла от ответственности, целиком взвалив её на своих недальновидных компаньонов.

Потом последняя любовь советского поэта и французского графа торговала всем, чем придётся: и металлом, и недвижимостью, и лесом, и морепродуктами. Ни одна из основанных ею фирм не просуществовала более полугода, а большинство возникали из пустоты и обращались в тлен, как грибы-дождевики – за два-три дня.

Но Халявкина, словно заговорённая, всегда выходила сухой из воды.

Её блестящая, хотя и сомнительная карьера оборвалась года два назад, когда преуспевающую бизнес-леди нашли на собственной кухне в бессознательном состоянии и с рваной раной возле уха. На место происшествия выезжала бригада «Cкорой помощи» и наряд милиции, но каких-либо заявлений от Халявкиной не поступало – ни устных, ни письменных. Со своими спасителями экс-графиня предпочитала изъясняться исключительно четырёхэтажным матом, сделавшим бы честь даже бывшему начальнику гарнизонной гауптвахты.

Прокуратура в порядке надзора провела собственное расследование, не давшее никаких конкретных результатов. В заключении говорилось, что пострадавшая, скорее всего, поскользнулась на мокром полу и при падении задела головой угол электроплиты. Сама Халявкина хранила молчание, не подтверждая, но и не опровергая эту версию. Однако с тех пор её имя исчезло из колонок скандальной хроники и отчетов Департамента финансовых расследований.

В новый брак Халявкина больше не вступала, хотя для услаждения души постоянно заводила кратковременные романы. Для услаждения тела она нанимала стриптизёров, отдавая предпочтение весьма популярному среди дам бальзаковского возраста ночному клубу «Красная шапочка».

В одном из престижных подмосковных пансионатов воспитывался её восьмилетний сын, которого мать никогда не навещала, ограничиваясь щедрым содержанием.

Имелись в поведении Халявкиной и другие странности. Так, например, она никогда не пользовалась услугами постоянных домработниц, кухарок и охранников, предпочитая приходящий персонал. Даже машину она водила сама.

В настоящее время Халявкина проживала в скромной трехкомнатной квартире возле метро «Сухаревская», по мере необходимости, но не реже двух раз в неделю приглашала к себе уборщиков из фирмы «Золушка» и поваров из ресторана выездного обслуживания «Грааль».

В деньгах она, похоже, не нуждалась, но особо не шиковала.

– Если сокровенные мечты офицера комендатуры воплотились в поэтическом творчестве, то коньком молодой стюардессы, надо полагать, стало накопительство, – сказал Цимбаларь, выглядевший сегодня как жених.

Ваня, брезгливо морща нос, добавил:

– Которое долгое время шло по восходящей, а потом, ни с того ни с сего, резко сорвалось в штопор… Ты что, на парфюмерной фабрике ночевал?

– Нет, – ответил Цимбаларь. – Вместо «мерзавчика» выпил на сон грядущий французский одеколон. Кстати, очень рекомендую. Незаменимое средство против гельминтов.

Людочка, выводившая на экран компьютера то одну, то другую фотографию Халявкиной, на которых оттопыренных ушей, наивных бантиков и даже вздёрнутого носика не было и в помине, а сияние карих глаз затмевал блеск бриллиантов, задумчиво произнесла:

– Ведь мы о ней почти ничего не знаем… Возможно, она спит на сундуках с драгоценными камнями и пользуется золотым унитазом, что и стало материализацией её заветной мечты. Вспомните историю о Скупом рыцаре. Счастье ему доставлял сам факт обладания сокровищами, а отнюдь не жизненные блага, которые те могли обеспечить… Конечно, мы будем собирать информацию о Халявкиной и дальше, но один из нас должен во что бы то ни стало завязать с ней близкие отношения. – Людочка почему-то покосилась на Ваню.

– Вот только не надо бросать на меня магнетические взгляды! – немедленно отреагировал тот. – Ну прямо в затычку превратили! И в дурдом меня, и к сумасбродной бабе… А я, между прочим, имею другую специализацию.

– Нужда всему научит. – Похоже, Людочка уже загорелась своей идеей. – Ты ведь слышал, что маленький сын Халявкиной, которого она по каким-то причинам избегает уже пятый год, находится в пансионате. Явишься к ней и скажешь, что ты и есть тот самый сынок, сбежавший из опостылевшего пансионата. Дескать, прошу любить и жаловать. Глядишь, материнское сердце и растает!

– Материнское сердце, скорее всего, подскажет ей, что я самозванец, – возразил Ваня. – Да и не похож я на Халявкину. Ни цветом глаз, ни мастью.

– Голову мы тебе подстрижем под нуль, а в глаза вставим контактные линзы соответствующего оттенка.

– Чепуха! – продолжал упорствовать Ваня. – Сами знаете, что за пацана меня можно принять только при мимолетней встрече. Рано или поздно блеф раскроется… Что мне, спрашивается, делать, если Халявкина вздумает искупать меня в ванной или на радостях уложит с собой в постельку? Нет, этот номер не пройдёт! Лично я предложил бы другой вариант, – он с заговорщицким видом подмигнул Людочке, – голову даю на отсечение, что эта оторва обожает однополую любовь. Тогда тебе, подруга, и карты в руки! Ни одна лесбиянка не устоит перед твоим очарованием.

– Дурак! – Людочка с трудом удержалась от более резкого выражения. – У лесбиянок не бывает такого количества гетеросексуальных связей. Лучше сразу признайся, что струсил.

– Если после этого ты отвяжешься, охотно признаюсь! – Ваня, не сходя с места, изобразил какое-то замысловатое танцевальное коленце.

Тогда Людочка сняла с себя хасидский амулет и повесила его на шею Цимбаларю.

– Все надежды только на тебя, – сказала она, глядя товарищу прямо в глаза. – Ты должен любыми средствами заслужить благосклонность Халявкиной.

– Неужели я похож на альфонса? – нахмурился тот.

– Если не считать ныне отсутствующего язвенника Кондакова, ты наиболее подходящая кандидатура на эту роль, – ответила Людочка. – Кроме того, существует гораздо более благозвучный термин – жиголо. То есть спутник состоятельной дамы.

– Состоятельные дамы предпочитают спутников совсем другого сорта, – возразил Цимбаларь.

– Не надо прибедняться! Ты, конечно, не Нарцисс, но определённый шарм имеешь. Что-то вроде молодого Бельмондо, когда тот вынужден был зарабатывать себе на жизнь мытьём посуды.

– Спасибо, похвалила, – буркнул Цимбаларь, однако амулета не снял.

В этот момент дверь распахнулась и на пороге кабинета появился Кондаков, ещё бледный, но улыбающийся.

– Вы что, сбежали? – ахнула Людочка.

– Никак нет, отпущен под свою ответственность, – радостно сообщил он. – Даже расписку лечащему врачу оставил. Сами подумайте, ну что мне там делать, если капельницу и уколы уже отменили? Глотать таблетки я могу и за стенами больницы.

– Это надо обязательно отметить! – потирая руки, предложил Ваня.

– Могу хоть сейчас. – Кондаков достал из кармана аптечный пузырёк, наполненный густой, тёмной жидкостью. – Облепиховое масло. Должен пить его три раза в день, желательно перед приёмом пищи.

– Да вы все как сговорились! – в сердцах воскликнул Ваня. – Один перешёл на одеколон, второй на облепиховое масло, третья вообще выпивки гнушается. С кем же мне теперь прикажете квасить? С полковником Горемыкиным?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Цимбаларь. – Ты ведь ему ещё не предлагал. Рискни.

– Вместо того чтобы пикироваться, вы бы лучше ввели меня в курс дела, – с упрёком произнёс Кондаков. – Так по работе соскучился, что аж внутри свербит.

– Если это твоя язва свербит или, скажем, геморрой, ты лучше обратно в больницу топай, – посоветовал злоехидный Ваня. – Как-нибудь и сами справимся.

– Типун тебе на язык! – Кондаков погрозил ему пальцем. – Вы, может, и сами справитесь, но не раньше, чем до новых веников. Я, между прочим, недавно одну литературную шараду решил, тем самым сэкономив вам драгоценное время. Вот Людмила Савельевна не даст соврать.

– Действительно, – охотно подтвердила Людочка. – Только благодаря Петру Фомичу мы ищем сейчас не какую-то абстрактную Сонечку, а вполне конкретную Саломею Давыдовну.

Спустя полчаса, когда Кондаков врубился в сложившуюся ситуацию настолько глубоко, что уже не путал графа Габриэля де Сент-Карбони с писателем Антуаном де Сент-Экзюпери, Цимбаларь сказал:

– Итак, мы с Ваней займёмся мадам Халявкиной. Сначала резко возьмем её на гоп-стоп, а потом аккуратненько – за жабры. Можете пожелать нам удачи.

– Ни пуха вам… – начала было Людочка, но Кондаков, поднабравшийся в больнице всяких хамских присказок, с жизнерадостной улыбочкой закончил:

– …ни три пера!

Цимбаларь, слегка поморщившись, продолжал:

– А вы, коллеги, за это время постарайтесь найти ответы на некоторые весьма важные вопросы… Во-первых, куда делись большие деньги, которыми прежде ворочала Халявкина? Во-вторых, почему в материалах прокурорского расследования сказано, что при падении на кухне она ударилась головой именно об электроплиту, а, скажем, не о раковину? В-третьих, кто является отцом её сына и что собой представляет пансионат, где сейчас обитает мальчик? В-четвёртых, кто из мужчин был близок с Халявкиной непосредственно перед тем досадным происшествием и как сложилась его дальнейшая судьба? И в-пятых, почему она никогда не пользуется услугами постоянной прислуги, предпочитая переплачивать приходящей? Ну вот, пожалуй, и всё.

– Мне ясен ход твоих мыслей, – сказала Людочка. – Добыв исчерпывающие ответы на эти вопросы, мы, вполне возможно, решим свою главную задачу: где сейчас находится бетил. Или им по-прежнему владеет Халявкина, или он ушёл в другие руки, что лично мне кажется более вероятным.

– Надо бы поговорить с налоговиками и обэповцами, которые в своё время сталкивались с Халявкиной и её бизнесом, – предложил Кондаков, по-видимому, собиравшийся взять это дело на себя.

Однако у Людочки была своя точка зрения на проблемы, стоящие перед опергруппой.

– С кем надо, я поговорю сама. Слава богу, азы следственной работы знаю. А вы, Пётр Фомич, лучше подстрахуйте эту парочку. – Она кивнула на Цимбаларя и Ваню. – Халявкина штучка не простая. Её голыми руками не возьмёшь. Как бы нам не оказаться в неприятном положении.

Цимбаларь и Ваня решили велосипед не изобретать, а воспользоваться давно отработанным и практически безотказным приёмом, рассчитанным специально на женщин.

Целый день они выслеживали Халявкину, разъезжая за ней от бутика к бутику, от ресторана к фитнес-клубу, а оттуда опять к бутику. Но, учитывая особый статус заведений, которые посещала Саломея Давыдовна, подгадать удобный момент для проведения намеченной операции пока не удавалось.

Колеся таким манером по всей Москве, Цимбаларь одних штрафов за незаконную парковку заплатил чуть ли не на сотню долларов (свою принадлежность к правоохранительным органам он из конспиративных соображений, конечно же, не афишировал).

Вольготней всего приходилось Ване, который в костюме малолетнего бродяги дремал на заднем сиденье «Мицубиси» и жажду утолял только пивом. Кондаков парился в наглухо застёгнутом плаще, надетом поверх милицейского мундира. Питался он исключительно облепиховым маслом, от которого его губы приобрели ярко-оранжевый цвет.

Когда чересчур затянувшаяся езда вконец осточертела оперативникам, они решили форсировать события, что само по себе уже не могло считаться чистой работой. Дождавшись, когда Халявкина скроется в дверях очередного роскошного магазина, Цимбаларь сунул в замочную скважину её голубого «Ситроена» спичку, а сам занял неподалеку выгодную позицию, позволявшую наблюдать за развитием ситуации.

Халявкина, покинув магазин, попыталась открыть дверку машины, но с первого раза у неё это не получилось. Тогда, чтобы освободить руки, она положила пакет с покупками и сумочку на крышу «Ситроена».

Ваня, возникший как из-под земли, схватил сумочку и бросился наутёк. Спустя какое-то время, необходимое для того, чтобы Халявкина осознала горечь невозвратимой потери, путь воришке должен был преградить Цимбаларь, как бы случайно оказавшийся поблизости. Вернув сумочку хозяйке, он надеялся заслужить её благосклонность. По крайней мере, прежде этот приём осечек не давал.

Однако на сей раз всё сложилось не так, как было запланировано. Халявкина, сбросив туфли-шпильки и поддёрнув узкую юбку, бросилась за Ваней, словно голодная пантера за детенышем антилопы. В двадцать шагов догнав маленького бродяжку, она учинила безжалостную расправу, то швыряя его на мостовую, то за шиворот вздёргивая в воздух. Цимбаларь ничем не мог помочь другу, поскольку его вмешательство означало бы полный провал операции.

Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы к месту происшествия не подоспел Кондаков, уже сбросивший цивильный плащ и напяливший на голову форменную фуражку. Дальнейшее напоминало короткую схватку льва и пантеры, когда последняя, убедившись в бесперспективности своих притязаний, со злобным рычанием уступает добычу более сильному противнику.

Прикрывая собой измочаленного Ваню, Кондаков заверил взбешенную Халявкину, что для дальнейшего разбирательства преступник будет немедленно доставлен в ближайшее отделение милиции. Что касается пострадавшей, то вместо того, чтобы заниматься самоуправством и рукоприкладством, ей следует написать заявление по установленной законом форме.

В ответ Халявкина обложила его бранью, самым нелицеприятным образом отозвавшись о царящих в Москве порядках, а в особенности об их стражах, у которых мало что песок из задницы не сыплется, так ещё и говно изо рта лезет (здесь она, конечно же, имела в виду губы Кондакова, отличавшиеся весьма странным цветом).

Затем, размахивая спасённой сумочкой, Халявкина вернулась к машине. Не обращая внимания на то, что её туфли и покупки уже успели слямзить, она залезла в салон со стороны пассажирского сиденья и умчалась, врубив с места бешеную скорость.

Кондаков, дабы не уронить своё реноме, принялся разгонять зевак, столпившихся на тротуаре.

Ваня, с трудом ворочая языком, пробормотал:

– В похожую переделку я попадал лишь однажды, когда цыгане-наркоторговцы спустили меня с крутого обрыва в железной бочке.

– Да, огонь-баба, – констатировал Цимбаларь, только сейчас покинувший свою засаду. – Если она столь же темпераментна и в любви, то становится понятным, почему поэт Уздечкин и граф Сент-Карбони не протянули долго. Такой и бетил не нужен – она сама всего добьётся… Вань, может, тебе в больницу надо?

– Нет. – Лилипут отрицательно мотнул головой. – Лучше в какую-нибудь кафешку…

Глава 12 Менеджер клиринговых и коммунальных услуг

Отпаивая Ваню коньяком, Цимбаларь, как мог, успокаивал его:

– Да не принимай ты эту пустяковину так близко к сердцу! С каждым может случиться… Не зря ведь на соревнованиях каждому спортсмену даётся несколько попыток. Сорвал одну – ещё парочка в запасе. Только паниковать не надо… Главное, что ты жив-здоров, а я не засветился. Верно, Пётр Фомич?

Кондаков, вновь облачённый в наглухо застегнутый плащ, что-то неопределённо промычал. Злые слова Халявкиной задели его за живое, и теперь, глотнув облепихового масла, он всякий раз тщательно вытирал губы салфеткой.

В кармане Кондакова запиликал мобильник, и он молча протянул его Цимбаларю. Это звонила Людочка, уже начавшая нервничать.

– Почему не хвастаетесь успехами? – поинтересовалась она. – Или на радостях забыли обо мне?

– Нечем хвастаться, – ответил Цимбаларь. – Относительно Халявкиной ты оказалась права. Не женщина, а стихийное бедствие. Разделала бедного Ваню, как чёрт младенца. И вдобавок нанесла Петру Фомичу гнусное оскорбление.

– А ты, значит, выкрутился?

– Точнее сказать, отсиделся. Но только из соображений профессионального долга. Меня так и подмывало надавать этой стерве по роже.

– Разве можно бить женщину? – с укором произнесла Людочка.

– Говорю тебе, это не женщина, а тропический ураган. Торнадо! Цунами! Сметает на своем пути любые преграды… Вот сейчас сидим и кумекаем, как бы её половчее обштопать.

– В пивной небось сидите? – с оттенком издёвки осведомилась Людочка.

– Ничего подобного, – не моргнув глазом соврал Цимбаларь. – В сквере на лавочке.

– А почему рядом стаканы звенят?

– Какие стаканы? – Цимбаларь ладонью прикрыл мобильник от посторонних звуков. – Это Пётр Фомич свое облепиховое зелье хлебал. Случайно задел пузырьком о зубы.

– Так я вам и поверила… Ты в отделе скоро будешь?

– А я там нужен?

– Решай сам. Дело в том, что я работаю над поставленными тобой вопросами. И кое-какие результаты уже есть.

– Например?

– Приезжай – расскажу.

– Рассказывай по телефону, он всё равно казенный.

– Как хочешь… Что касается денег, которыми прежде ворочала Халявкина, то она их просто потеряла.

– Миллионы? – удивился Цимбаларь.

– Да. Оказывается, потерять миллионы ещё проще, чем единственную сотнягу. Мне знакомый специалист по фондовому рынку объяснил ситуацию с Халявкиной. Аферистка она была умелая и удачливая. Любого могла вокруг пальца обвести. Все свои средства вкладывала в ценные бумаги и имела на этом большие барыши. Но в один прекрасный момент её словно подменили. Халявкина стала делать одну непростительную ошибку за другой. А в мире финансов нравы даже пожёстче, чем в преступной среде. Биржевые и банковские воротилы не упустили возможности погреть руки. Взяли Халявкину в оборот. Вот так её денежки и утекли в чужие карманы. Осталась наша красотка, словно ощипанная курица. Хотя кое-какие перышки, конечно, уцелели. На стриптизёров, пластические операции и норковые манто хватает.

– Как я понимаю, капиталы Халявкиной испарились после того злосчастного случая на кухне?

– Само собой разумеется… Кстати, несколько слов об этом происшествии. Врач, оказавший ей первую помощь, утверждал, что мягкие ткани вокруг раны были словно обожжены. Хотя и не очень сильно. Примерно первая-вторая степень. Благодаря его словам и появилась версия прокуратуры о электроплите. Сама-то Халявкина заявляла, что совершенно ничего не помнит… Догадываешься, откуда взялся этот ожог?

– Я с самого начала догадывался, – ответил Цимбаларь. – Потому и поставил вопрос в такой форме… Что ещё?

– Теперь о сыне Халявкиной. Установить, от кого она его прижила, не удалось. Скорее всего этого не знает и сама мамаша. Восемь лет назад любовники у неё менялись чуть ли не каждую ночь. Вот и залетела случайно… Пансионат, где находится её сын, заведение весьма любопытное. По сути, это неприступная крепость. Зажиточные люди, у которых возникают проблемы с криминалитетом, прячут там своих близких. Удовольствие не из дешёвых, зато безопасность любимых чад гарантирована.

– Но сама-то она ничего не боится, – заметил Цимбаларь. – Носится по городу как угорелая, причём без всякой охраны.

– Значит, ей самой терять нечего.

– Ты узнала, с кем Халявкина крутила любовь непосредственно перед происшествием на кухне?

– Не успела. Я и так буквально на части разрываюсь.

– Это я потому спрашиваю, что, если мы этого мужика вычислим, появится возможность просто перешагнуть через Халявкину. Большой выигрыш по времени получится. Опять же возни меньше.

– Что-то не верю я в семимильные шаги, – с сомнением произнесла Людочка. – Как бы потом назад не пришлось возвращаться. Ведь то, что Халявкина осталась без бетила, это пока всего лишь наше предположение, пусть и подтверждённое целым рядом косвенных доказательств. Лучше будет, если она сама изольёт тебе душу.

– На сентиментальную дурочку Халявкина не очень-то похожа. – Былого апломба в голосе Цимбаларя почему-то не ощущалось.

– Сентиментальные дурочки на Тверской стоят, любовью торгуют! – с несвойственной для неё резкостью ответила Людочка. – А нам приходится работать с самым разным человеческим материалом. Даже с кремнем. Поэтому не вешайте нос и готовьтесь к новому заходу… Да, забыла тебе сказать, – спохватилась она. – Есть информация, что Халявкина ещё с прошлого года пытается нанять киллера.

– Разве с этим товаром в Москве случился дефицит?

– Представь себе! Уж если не везёт, так во всём. Один её просто пробросил – взял аванс и смылся. Второй уже в принципе согласился, но через пару дней случайно погиб в какой-то разборке. Третьего с поличными взяли убоповцы. Эти сведения, кстати, от них же и исходят… Да и нет сейчас у Халявкиной денег на хорошего киллера. Это как минимум сто тысяч. А у неё все уходит на содержание сына да на любовные утехи.

– Пусть бриллианты продаст, – обронил Цимбаларь.

– Уже давно продала. То, что на ней сверкает, это имитация, обыкновенные стразы.

– Дожила, бедняжка… И кого она собирается заказать? Уж не того ли самого типчика, который оставил её без бетила?

– Всё может быть… Но когда ответы слишком очевидны, возникают законные сомнения в их достоверности… Ладно, как только придумаешь новый план, позвони. Передай мои искренние соболезнования Ване и Петру Фомичу. Отольются кошке мышкины слёзы.

– Это уж непременно! – Отложив в сторону умолкший мобильник, Цимбаларь сказал: – Братва, у меня, кажется, появилась одна идея. Причем настолько перспективная, что за неё просто необходимо выпить. Но сие возможно лишь при том условии, что Пётр Фомич сядет сегодня за руль моего «Мицубиси».

– Валяй, отрывайся, – махнул рукой Кондаков. – Я советские танки через пустыню Дашти-Маркох водил, так неужели на японском драндулете по родной столице не прокачусь?

– Слышу речь не мальчика, но мужа. – Цимбаларь покровительственно похлопал его по плечу. – Только не забывай, что в родной столице, в отличие от пустыни Дашти-Маркох, практикуется правостороннее движение и существует ограничение по скорости…

Очередной заказ на генеральную уборку, поступивший от Халявкиной в фирму «Золушка», согласно предварительной договорённости был переадресован в особый отдел. Руководство фирмы, конечно же, ценило постоянную клиентку, но портить отношения с милицией не собиралось. Тем более что полковник Горемыкин, от лица которого велись переговоры, обещал аккуратность, конфиденциальность и высокое качество.

В уборщиц набрали самых молодых и расторопных сотрудниц из разных служб отдела, не осталась в стороне и Людочка. Накануне, в присутствии профессионалов швабры и пылесоса, были проведены учения, местом для которой выбрали изрядно запущенную квартиру Кондакова.

К дому Халявкиной лжеуборщики подкатили на арендованном в «Золушке» фирменном микроавтобусе. Бригаду из пяти девушек, облачённых в форменные комбинезоны и косынки, возглавлял Цимбаларь, благодаря строгому черному костюму и такому же галстуку похожий на служащего похоронного бюро.

Хозяйка, заранее предупреждённая о визите, открыла дверь без лишних расспросов. Ненакрашенная, с всклокоченными волосами, одетая в затрапезный халат, она выглядела неважнецки – то ли не выспалась, то ли накануне перебрала лишку. Окажись здесь сейчас поэт Уздечкин, он вряд ли узнал бы в этой потрёпанной жизнью особе свою юную курносую птичку.

Упреждая неизбежный вопрос Халявкиной, Цимбаларь с достоинством представился:

– Александр Гуменюк, линейный менеджер фирмы клиринговых и коммунальных услуг «Золушка».

(Впрочем, все эти сведения имелись на бедже, украшавшем лацкан его костюма.)

– Что это ещё за новости! – фыркнула хозяйка. – Я менеджера не вызывала.

С прежним, несколько чопорным достоинством Цимбаларь объяснил:

– В связи с ростом числа жалоб и рекламаций каждую выездную бригаду нашей фирмы теперь сопровождает менеджер, несущий персональную ответственность за качество выполненных работ. Все свои просьбы, претензии и предложения можете сообщать непосредственно мне, а я уж прослежу, чтобы они были выполнены качественно и в срок.

– Ну тогда действуйте. – Оставив дверь открытой, Халявкина скрылась на кухне. Похоже, к собственной безопасности она относилась более чем наплевательски.

Цимбаларь пропустил вперёд себя девушек, экипированных по последнему слову моечно-уборочного дела, и спустя пару минут работа уже закипела. Сотрудницы особого отдела вкалывали хоть и без особой сноровки, но с энтузиазмом.

Самозваный менеджер занял стратегическую позицию в прихожей, откуда можно было наблюдать и за гостиной, и за спальней, и за ванной комнатой. Вдобавок он страховал Людочку, которая только делала вид, что обмахивает пыль с предметов меблировки, а на самом деле высматривала возможные тайники.

Если бы хозяйке пришло вдруг на ум позвонить в фирму «Золушка», ей бы ответили, что Александр Егорыч Гуменюк (кстати, тёзка Цимбаларя) действительно состоит в их штате и в настоящий момент вместе с бригадой находится на выезде. Более того, такой человек существовал в реальности, что могла подтвердить любая справочная служба. Короче, на сей раз с конспиративным обеспечением у опергруппы всё было тип-топ.

– Эй, менеджер, – позвала его Халявкина. – Иди хлопни стопарик.

– Рад бы, но в рабочее время спиртных напитков не употребляю, – ответил Цимбаларь, заходя на кухню. – И прежде на службе не употреблял, и теперь на гражданке воздерживаюсь.

– А ты разве военный? – стряхивая сигаретный пепел в рюмку с вискарём, поинтересовалась Халявкина.

– Бывший. Уволен в отставку по ранению. Пенсии на жизнь не хватает, вот и прирабатываю.

– Звание у тебя какое?

– Майор. – Тут уж Цимбаларь ни на йоту не погрешил против истины.

– Ранило-то тебя где? – В умении сходиться с людьми, Халявкиной можно было только позавидовать. С момента их первой встречи не прошло и получаса, а она уже вела себя с незнакомым человеком, как старая знакомая.

– В одной из горячих точек, – уклончиво ответил Цимбаларь.

– И куда, если не секрет?

– Полагаю, что демонстрировать свои шрамы в присутствии дамы не совсем корректно.

– Что же тут некорректного? – удивилась Халявкина. – Я вот перед тобой, можно сказать, без трусов сижу… – Приподняв полу халата, она подтвердила справедливость своих слов. – А ты кочевряжишься, как школьница. Или ранение в неприличном месте?

– Никак нет, во вполне приличном.

Цимбаларь задрал рубаху и показал две отметины, оставленные на его торсе пулей сослуживца, оплошавшего при заряжении табельного оружия, – спереди маленькую, словно оспина, а сзади такую, что три пальца можно было вложить.

– Сквозная, – потрогав шрамы, констатировала Халявкина. – И потроха, наверное, задело?

– Не без этого, – ответил Цимбаларь, заправляя рубашку в брюки. – Извините, но мне нужно взглянуть на работу подчинённых.

– Взгляни. – Халявкина царственным жестом отпустила его.

Слыша за спиной аппетитное бульканье дорогого виски, Цимбаларь, печатая шаг, проследовал в ванную комнату, где в поте лица трудилась сотрудница группы микробиологических аномалий Полина Дубасова, и, предварительно подмигнув ей, проникновенным тоном произнёс:

– Ты почему кафельную плитку только один раз помыла? Опять халтуришь? Это разве блеск? Это разгильдяйство! После нашего ухода плитка должна блестеть, как новая! Даже лучше новой! Немедленно переделать и доложить!

– Слушаюсь! – втихаря показывая ему язык, ответила Дубасова, между прочим, имевшая звание капитана. – Будет исполнено.

– Круто ты с ними, – заметила Халявкина, когда Цимбаларь вернулся на кухню. – Словно с новобранцами.

Сквозь осветлённые, но уже потемневшие у корней волосы на её виске виднелся розовый серповидный шрамик.

– Иначе нельзя, – с самым серьёзным видом пояснил Цимбаларь. – Эффективное руководство повышает производительность труда на десять процентов, а качество – на все двадцать пять. Люди ведь доброго отношения к себе не понимают. Если что-то и делают, то исключительно из-под палки. Тем более у нас контингент особый. Сплошь провинциальные красавицы, явившиеся покорять столицу. Метили в актрисы и манекенщицы, а оказались в уборщицах.

– Им ещё повезло, – с подвыванием зевнула Халявкина. – Многие вообще на панель попадают… Слушай, менеджер, а тебе приходилось людей убивать?

– Убивать врагов – моя профессия, – со значением произнёс Цимбаларь. – Правда, бывшая. Я служил в спецназе воздушно-десантных войск. Имею боевые награды.

– Ну ты молоток! И стреляешь, наверное, классно?

– Закончил курсы снайперов.

– Вот те на! – Халявкина приподняла брови. – А я всё думаю, кто бы меня научил метко стрелять!

– Сейчас существует много стрелковых клубов. – Цимбаларь сделал вид, что не понял достаточно прозрачного намёка. – Лично я порекомендовал бы вам битцевский или, в крайнем случае, динамовский. При клубах имеются курсы для начинающих.

– Поздно мне уже на курсы ходить. – Халявкина небрежно махнула рукой. – Да там, скорее всего, только из воздушек стреляют… Взял бы да научил меня, менеджер. В долгу не останусь.

– Меня зовут Александром, – напомнил Цимбаларь. – С вашего разрешения я отлучусь ещё на минутку.

Он зашёл в спальню, где Людочка специальным молоточком простукивала стены.

– Ну и что? – одними губами прошептал Цимбаларь.

– Ничего, – ещё тише произнесла Людочка. – Выгоняй её из кухни. Все остальные помещения уже проверены.

Цимбаларь кивнул, но для вида устроил Людочке разнос, рассчитанный исключительно на Халявкину.

– Ты как туалетный столик трёшь? Ты так свою задницу мочалкой тереть будешь! А это уникальная вещь! Если хоть одна царапинка останется, за всю жизнь не расплатишься!

Халявкина, оставаясь на кухне, поддержала ретивого менеджера:

– Деликатней надо, деликатней! Словно бы после менструации подмываешься.

Людочка в сердцах лягнула несчастный столик и решительным жестом отослала Цимбаларя: дескать, иди занимайся своим делом.

В очередной раз оказавшись на кухне, Цимбаларь вежливо попросил:

– Вы, пожалуйста, перейдите в соседнюю комнату. Сейчас здесь начнётся уборка.

Халявкина упираться не стала:

– Раз надо, значит, надо.

Прихватив бутылку и рюмку, она направилась в гостиную, где всё уже сверкало, как в операционной. В воздухе пахло не химией, как это можно было предположить, а горной свежестью. Цимбаларь даже подумал, что некоторым сотрудницам особого отдела не мешало бы сменить профессию – и людям польза, и себе выгода.

– Так как же моё предложение? – развалясь на диване, поинтересовалась Халявкина.

– Я бы с удовольствием, но, увы, собственного оружия не имею, – пожал плечами Цимбаларь. – А на пальцах этому искусству не научишь. Практика нужна.

– Нашёл проблему! Такая штука подойдёт? – Сунув руку за спинку дивана, Халявкина вытащила пистолет весьма грозного вида и без всякой опаски передала его собеседнику.

По специфическому окну затвора-кожуха, оставлявшему почти весь ствол открытым, и слегка выступающей дульной части Цимбаларь сразу узнал «беретту» – скорее всего, одну из модификаций девяносто второй серии. Судя по всему, магазин был полностью снаряжён.

– Серьёзная вещица, – примеряя пистолет к руке, сказал Цимбаларь. – Полицейская модель с двухрядным магазином на пятнадцать патронов. Игрушка не для женских ручек.

– Ты меня, менеджер, ещё мало знаешь, – хохотнула Халявкина. – Если будет надо, я и с гранато– мётом справлюсь.

– А всё же, зачем вам оружие? – Цимбаларь вернул пистолет хозяйке.

– Я женщина одинокая, меня защитить некому. К тому же недоброжелатели достают. Вот один сукин кот пару лет назад отметину оставил. – Демонстрируя шрам, она отвела в сторону прядь волос. – Чуть богу душу не отдала.

– Для ношения огнестрельного оружия нужно иметь специальное разрешение, – сказал Цимбаларь, прислушиваясь к доносившемуся из кухни шуму.

– Ой, не будь ты таким занудой! – Она игриво передернула плечиками. – Нынче оружием только грудные дети да древние старушки не обзавелись. Некоторые мои знакомые даже автоматы в машинах возят… Ты прямо отвечай: научишь меня стрелять или нет? Учти, подобные предложения бывают только раз в жизни.

– Так и быть, – как бы делая над собой усилие, кивнул Цимбаларь. – Давайте попробуем… Деньги мне сейчас не помешали бы.

– Вот это уже совсем другой разговор! – Халявкина обрадовалась, и, похоже, непритворно. – Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик. Пока ты не передумал, съездим за город и проведём первый урок… А твоему начальству я позвоню. Думаю, мне они не откажут.

– Никуда звонить не надо, – сказал Цимбаларь. – На сегодня осталось только два заказа. Думаю, девочки справятся и без меня.

– Конечно, справятся. Если честно сказать, ты им только мешаешь. Я пока переоденусь, а ты выпроваживай свою бригаду… Водительские права имеешь?

– Так точно.

– Тогда поедешь за рулем. Я сегодня что-то не в форме…

Халявкина, раздеваясь на ходу – под халатом у неё действительно ничего не было, – удалилась в спальню. Людочка, которой Цимбаларь передал свой бедж, тихо сказала:

– Я всё слышала. Не нравится мне эта затея. Опять начинаются какие-то опасные игры. Держись настороже.

– Я всю свою сознательную жизнь держусь настороже… Ты нашла что-нибудь?

– Ничего. Ни тайников, ни сейфов.

– Этого и следовало ожидать. Хранить-то ей сейчас особо нечего. Кроме воспоминаний, конечно…

– Ладно, езжай. – Людочка легонько толкнула его кулаком в грудь. – Только не очень-то нежничай! Учти, ядовитую змею приручить невозможно. Она укусит в самый неподходящий момент.

Причесавшись и накрасившись, Халявкина вновь превратилась в элегантную моложавую даму с аристократическими замашками. Никто бы и не сказал, что она с утра выжрала чуть ли не бутылку виски, щедро сдобренного никотином.

И всё бы ничего, но знающий человек сразу понимал, что уважающие себя светские львицы костюмы такого покроя в этом сезоне уже не носят. Да и туфельки из крокодиловой кожи явно остались у Халявкиной с лучших времён.

Окинув свою спутницу критическим взором, Цимбаларь сказал:

– Очень уж шикарно вы оделись. Для стрелковой тренировки желательно что-нибудь попроще. Спортивный костюм, например. Ведь некоторые упражнения рекомендуется проводить из положения «лёжа».

– Не переживайте. Если вдруг придётся лечь, я всё это с себя сниму, – без тени смущения заявила Халявкина, прижимавшая к груди вместительный ридикюль, в котором, по-видимому, и находился пистолет.

Уже хорошо знакомый Цимбаларю «Ситроен» стоял в двух кварталах от дома, прямо под знаком «остановка запрещена». Похоже, Халявкина в этой жизни действительно никого не боялась.

– Куда поедем? – спросил он, включив двигатель и присматриваясь к незнакомой панели приборов.

– Это уж, менеджер, тебе решать… Туда, где нам никто не помешает.

Для обучения стрельбе Цимбаларь выбрал отда– лённый заброшенный карьер, окрестности которого пользовались дурной славой и не посещались ни пастухами, ни грибниками.

Каждый год поблизости находили два-три женских трупа, как правило, обезглавленных. Среди местных жителей ходили слухи, что на Сретенье и в День Всех Святых сатанисты устраивают в карьере свои кровавые оргии. Особый отдел однажды занимался этим, но без какого-либо успеха.

Оставив машину в зарослях, они спустились вниз по пологому песчаному склону. Цимбаларь нёс на плече грудную мишень, купленную по пути в оружейном магазине. В ридикюле Халявкиной что-то подозрительно позвякивало – то ли запасные магазины, то ли непочатая бутылка вискаря.

Глухой лес, стеной стоящий вокруг, имел какую-то сюрреалистическую окраску – там жёлтый мазок, там красный, там зелёный, там опять жёлтый. Вот-вот должны были начаться дожди и холода, но пока душу радовали последние деньки позднего бабьего лета.

Цимбаларь установил мишень вплотную к отвесной стене карьера и отсчитал положенные двадцать пять шагов. Открыв ридикюль, Халявкина подала ему пистолет – подала в общем-то правильно, стволом вниз, рукояткой вперёд. Необученные так с оружием не обращаются.

Цимбаларь принялся объяснять, как снимать предохранитель, как досылать патрон, как правильно целиться и как, нажимая на спуск, задерживать дыхание, но Халявкина нетерпеливо прервала его:

– Терпеть не могу теорию! Лучше покажи всё на практике, и я сразу всё пойму.

Пожав плечами, Цимбаларь поставил пистолет на боевой взвод и повёл стволом в сторону мишени, привычно ловя на мушку «десятку».

– Э-э-э! – запротестовала Халявкина. – Мы сюда не фанеру дырявить приехали. Ты покажи, как стреляют по движущимся целям.

– Тогда следовало завернуть в зоомагазин и купить выводок кроликов! – Цимбаларь еле сдерживал раздражение. – Или стаю попугайчиков.

– Зачем божьих тварей губить! У меня есть кое-что другое. – Она вытащила из ридикюля обыкновенное чайное блюдечко (вот, оказывается, что там брякало).

– По тарелкам стреляют дробью из специальных спортивных ружей! – возразил Цимбаларь. – Пистолет для этой цели совершенно не годится.

– А ты попробуй. Даю сто баксов за каждое попадание. – Она отбежала на полсотню шагов в сторону. – На старт. Внимание… Марш!

Пришлось Цимбаларю развернуться и стрелять навскидку, полагаясь больше на моторные реакции, чем на точность прицела. Из пяти брошенных Халявкиной блюдечек он поразил три – и это ещё при том, что некоторые летели к нему не плашмя, а ребром.

Впрочем, для опытного стрелка это был не ахти какой результат. Сказывался, наверное, чересчур тугой спуск незнакомого оружия.

Как только запас блюдечек оказался израсходованным, Цимбаларь вновь повернулся к девственно-чистой мишени и положил пять пуль подряд в центральный круг, пробив там большую чёрную дыру. Затем со словами: «Следующая серия ваша» – он протянул дымящуюся «беретту» Халявкиной.

Та, почти не целясь, бабахнула в белый свет и едва не выронила пистолет.

– Нет-нет! – немедленно заявила она. – Мне чуть руку не вывернуло. Ты, менеджер, прав – стрельба не женское занятие.

Халявкина присела на дощатый ящик, валявшийся возле старого кострища, и пригорюнилась. На её глаза навернулись почти натуральные слёзы, впрочем так и не преодолевшие преграду ресниц, густо накрашенных махровой тушью.

Похоже, что в спектакле, где одна-единственная артистка играла для одного-единственного зрителя, приближался заключительный акт. Однако ставки в этом представлении были так высоки, что им, наверное, позавидовала бы вся труппа какого-нибудь провинциального театра.

Цимбаларь уже понимал, что Халявкина приехала сюда не для того, чтобы брать уроки стрельбы (которой, вполне возможно, владела в совершенстве), а дабы испытать его собственные боевые навыки. И, судя по всему, результаты проверки её вполне устраивали. Теперь надо было ожидать изощрённой психологической атаки, против которой в своё время не устояли ни поэт Уздечкин, ни граф Сент-Карбони, ни многие другие менее известные представители мужского пола.

– Александр! – с чувством произнесла Халявкина, опустив на сей раз своё любимое обращение «менеджер». – Боюсь, что я взялась не за своё дело. Ничего у меня не получится! Но за науку спасибо. – Театральным жестом она протянула ему три зелёные сотни.

– А что у вас должно было получиться? – поинтересовался Цимбаларь, преспокойно отправляя деньги в карман.

– У меня есть смертельный враг. – Голос Халявкиной трагически задрожал. – Мужчина в расцвете лет. Сильный и жестокий. Он обокрал меня, лишив почти всего. При этом я едва не погибла. Теперь он собирается похитить моего сына… Да-да, у меня есть маленький очаровательный сыночек! – заметив удивление, которое вовремя изобразил Цимбаларь, поспешно добавила она. – Этот подлый и бессердечный выродок охотится за ребёнком. А сколько горя он приносит окружающим! Однажды обманув меня, он теперь обманывает всех подряд. Подобная тварь не имеет права ходить по земле.

– Если он совершил столько неблаговидных поступков, почему вы не пожалуетесь на него в милицию или прокуратуру? – разыгрывая из себя простачка, спросил Цимбаларь.

– Какой ты, Александр, наивный! Во-первых, он сумел уничтожить все улики и мне нечего предъявить следствию. Во-вторых, у него сейчас столько денег, что с их помощью можно откупиться и от милиции, и от прокуратуры, и от суда. О, если бы ты знал, какое это гнусное чудовище!

– Что же вы тогда предлагаете?

– Убей его, Александр, сделай доброе дело! – взмолилась Халявкина.

Даже учитывая, что всё происходящее было лишь бессовестным лицедейством, нельзя было не отдать должное силе и убедительности её чувств. По крайней мере, у Цимбаларя заранее сложилось крайне негативное отношение к пока ещё неведомому обидчику.

Пропустив мимо ушей вполне конкретное подстрекательство, он только буркнул в ответ:

– С каких это пор убийство стало добрым делом?

– С тех самых, когда на земле было впервые наказано зло! Тебе ли не знать об этом! Ведь ты сам убивал врагов.

– Я исполнял свой воинский долг.

– А это долг порядочного человека! На том свете бог обязательно воздаст тебе за содеянное, а твою бренную жизнь постараюсь обеспечить я.

– И как это конкретно будет выглядеть? – В голосе Цимбаларя послышались нотки заинтересованности.

– Если ты в точности выполнишь все мои указания – получишь двадцать тысяч. – Узрев гримасу разочарования, появившуюся на лице Цимбаларя, она извиняющимся тоном пояснила: – Я дала бы и больше, но поверь, таких денег у меня сейчас нет.

– Даже и не знаю, что вам ответить… А подумать можно?

– Нельзя! – Продолжая правой рукой сжимать пистолет, Халявкина левой вцепилась в Цимбаларя. – Всё должно решиться прямо здесь и немедленно! Ты моя последняя надежда! Иначе мне остаётся только наложить на себя руки!

Осторожно отобрав у неё оружие, Цимбаларь с оттенком искательности произнёс:

– А свою машину не уступите? В придачу к двадцати тысячам…

– Хорошо, забирай, – не задумываясь согласилась она. – Так или иначе тебе понадобится транспорт для разъездов. Только сразу смени номера. – Наряду с безудержной страстью Халявкина демонстрировала и похвальную предусмотрительность.

На обратном пути они завели разговор о конкретных деталях будущего покушения. Теперь Халявкина выглядела опустошённой и отчуждённой. Не имея никакого сценического опыта, она инстинктивно понимала, что после пережитого катарсиса хорошая актриса должна вести себя именно таким образом.

– Как мне найти этого человека? – спросил Цимбаларь.

– Никогда не называй его при мне человеком, – устало промолвила Халявкина. – Это дикий зверь, злобная скотина.

– Хорошо, как мне найти злобную скотину? – терпеливо повторил Цимбаларь. – Где он живёт? Какое имя носит? Как выглядит? В каких местах появляется чаще всего?

– От этих сведений тебе не будет никакого проку.

– Ничего не понимаю!

– Сейчас поймёшь… Только дай сначала закурить. – Щёлкнув элегантной зажигалкой, она жадно затянулась. – Жизнь, которую этот подонок избрал для себя, заставляет его менять не только имена, но и личины. Он постоянно пользуется фальшивыми документами, носит парики, накладные усы, цветные контактные линзы, время от времени делает пластические операции. Найти его можно лишь в казино. К этому заведению он испытывает неудержимое влечение. И неудивительно – как бы ни складывалась поначалу игра, он практически всегда остаётся в выигрыше. Невероятная везучесть – вот его первая примета.

– Простите за праздное любопытство, – перебил её Цимбаларь. – Он играет по системе или наудачу? Я однажды заглянул в казино, так меня за полчаса чуть не раздели.

– Это меня меньше всего волнует. – Халявкина недовольно поморщилась. – Таким уж он, как видно, уродился. Ты прирождённый стрелок, а он прирож– дённый игрок. Как говорится, каждому своё. Теперь слушай о второй примете. Он всегда имеет при себе что-либо выполняющее роль сумки. Это может быть и кожаный портфель, и атташе-кейс, и барсетка, и даже обычный пластиковый пакет. Иногда он сдаёт свою ношу в гардероб, но всегда возвращается к ней, словно бы забыв там что-то… И, наконец, третья примета, самая конкретная, – на задней поверхности шеи, примерно на уровне пятого позвонка, у него имеется родимое пятно, формой напоминающее сердечко. Обычно скрытое под воротником, оно становится заметным лишь тогда, когда он низко наклоняется над игорным столом. Врачи запретили ему удалять родимое пятно хирургическим путём, хотя ходят слухи, что порой он заклеивает его пластырем.

– Ну и задачку вы мне задали! – Цимбаларь удручённо покачал головой. – Это работка не для исполнителя, а скорее для сыщика. Придётся, наверное, все казино в Москве обойти.

– И, возможно, не только в Москве, – бесстрастным голосом добавила Халявкина. – Когда здесь становится чересчур горячо, он на время перебирается в другой город.

– Нет, так мы не договаривались! – запротестовал Цимбаларь. – Никто меня с работы не отпустит, а терять её ради ваших посулов я не собираюсь.

– Расслабься. – Она выпустила на него облако сигаретного дыма. – Я имею обширные связи в мире игорного бизнеса и достоверно знаю, что за последние два-три месяца крупных выигрышей, в которых бы просматривался его почерк, не зарегистрировано. Сейчас он скороее всего где-то поблизости. Лёг на дно, затаился… Но надолго его не хватит. Со дня на день он покинет своё убежище и с головой окунется в игру. Тут ты его и…

– Пристрелишь! – закончил за неё Цимбаларь.

– Конечно. Но не это главное. Ты должен завладеть сумкой, с которой он явится в казино. Отдашь её мне в обмен на деньги. Заглядывать внутрь не советую.

– Очень нужно… Хотя и не мешало бы знать, что в ней находится. Так, на всякий случай… Без взаимного доверия нам не обойтись.

– Клянусь, в сумке нет ничего, что представляло бы для тебя интерес. – Сейчас её, наверное, не смог бы уличить в неискренности даже детектор лжи. – Просто этот негодяй таскает с собой одну вещичку, которую я считаю своим талисманом. Когда-то давным-давно она была подарена мне в память о первой любви.

– Ваша любовь меня действительно не касается, – согласился Цимбаларь. – Тут бы со своей разобраться… Вы лучше другое скажите: он в казино ходит один или с охраной?

– Только один. В его положении никому нельзя доверять.

– Это уже хорошо, – кивнул Цимбаларь. – Но ведь просто так в казино болтаться не будешь. Сразу в шею попрут. Там с этим строго.

– Каждый вечер я буду выдавать тебе небольшую сумму. Скажем, долларов пятьдесят. Играй по маленькой, не зарывайся. Переходи от столика к столику, веди себя сдержанно. Старайся глазами особо не зыркать… Учти, он появляется в казино где-то около полуночи, когда начинается настоящая игра. Если часов до двух-трех ничего примечательного не случится, можешь отправляться домой. Голову даю на отсечение, что не пройдёт и нескольких недель, как вы встретитесь. А возможно, это случится прямо завтра.

– Хотелось бы надеяться…

– На те триста долларов, которые ты заработал сегодня, купи глушитель и нужное количество патронов. Сможешь сам это сделать?

– Постараюсь. – Цимбаларь уже подруливал к дому Халявкиной.

– Не хочешь зайти ко мне? – осведомилась она, скорее из вежливости, чем по приязни душевной.

– Лучше потом, когда всё окончится. – У Цимбаларя, не настроенного на более близкое общение, отлегло от сердца.

– Тогда до встречи. – Она прикоснулась к его щеке губами. – Начнёшь прямо завтра с казино «Эльдорадо». Это здесь, по соседству… Не забывай ежедневно проверять уровень масла. Последнее время мотор жрёт его без всякой меры…

Глава 13 Игры взрослых людей

Отчёт Цимбаларя, прежде всегда вызывавший ожив– лённые споры, на сей раз породил тягостное молчание. Коллеги просто не знали, как им быть – радоваться или огорчаться.

С одной стороны, такого лёгкого успеха не ожидал никто – Халявкина сама, без постороннего принуждения, указала на человека, которому суждено было стать для опергруппы очередной головной болью. Кроме того, она очертила круг затаённых пристрастий, пробудившихся в нём под благодатным воздействием бетила.

Но, с другой стороны, задача, возложенная Халявкиной на Цимбаларя, казалась заведомо невыполнимой. Многочисленные казино Москвы ежесуточно принимали десятки тысяч посетителей, и найти среди них одного-единственного, который всегда ходит с сумкой, имеет на загривке родинку и частенько срывает в рулетку солидный куш, было практически невозможно.

Тут в Халявкиной, скорее всего, говорил не здравый смысл, а отчаяние. Заклятый враг, за которым она охотилась уже без малого два года, утратив конкретный облик и конкретное имя, превратился для неё в олицетворение кошмара, в зловещий фетиш, в болезненную манию.

Первым высказался Кондаков:

– По указанным приметам человека найти нельзя, тем более что это вовсе и не приметы, а бред сивой кобылы. С таким же успехом мы можем ловить в общественном транспорте неизвестного пассажира, который обут в чёрные ботинки, частенько ездит зайцем и имеет обрезание крайней плоти. Ну, допустим, заарканим мы несколько тысяч безбилетников, сплошь обутых в чёрные ботинки. А что дальше? Снимать с них штаны? Или по очереди выпускать в туалет, а самим подглядывать в дырочку?

– Не кипятитесь, Пётр Фомич, – сказал Цимбаларь. – Критиковать мы все горазды. Лучше выскажи какое-нибудь конструктивное предложение. Блесни умом, а не сарказмом.

– Надо брать эту Халявкину за шиворот и допрашивать по всей форме. Если надо, с предъявлением официальных обвинений. Пусть всякие экивоки отставит и говорит конкретно: что это за человек, при каких обстоятельствах они познакомились и как расстались. А получив на руки анкетные данные её обидчика, будем, как всегда, танцевать от печки.

– Да не будем мы танцевать! – Эмоции начали захлёстывать Цимбаларя. – Мы возле этой печки обделаемся! Тот, кого ищет Халявкина, фактически давно превратился в другого человека. Путая след, он меняет документы и облик. Прослеживая весь его путь от начала до конца, мы погрязнем в следственной рутине. Не от печки надо танцевать, а из облаков пикировать, тем более что такая возможность имеется. Выследить цель – и пикировать!

– Смотри, клюв не обломай! – откликнулся Кондаков. – Ты хотя бы уясни для начала, как эта цель выглядит – козявкой или слоном!

– Простите, Пётр Фомич, но в аресте Халявкиной я тоже не вижу особой необходимости, – в разговор вступила Людочка. – И не только в силу причин, указанных предыдущим оратором… Хочу довести до вас некоторые сведения, полученные в самое последнее время. Я посетила дом, в котором Халявкина проживала непосредственно перед трагическим происшествием, так изменившим её судьбу. Следует заметить, что это весьма элитный жилой комплекс, имеющий собственную инфраструктуру и систему безопасности. Опрос обслуживающего персонала показал, что в ту пору Халявкину посещал молодой человек, которого все знали под именем Игорь. Имея какой-то бизнес, он в финансовом отношении от своей подруги не зависел. У него установились очень тёплые отношения с сыном Халявкиной. Частенько Игорь даже гулял с малышом, что категорически возбранялось другим. На старых фотоснимках, сделанных ещё до рождения ребёнка, консьержки сразу опознали этого Игоря, нередко тусовавшегося в компании Халявкиной, правда, не на первых ролях. Замечу кстати, что мальчик носит отчество Игоревич. С любезного разрешения нынешних хозяев квартиры я осмотрела бывшие апартаменты Халявкиной и на кухне обнаружила тщательно замаскированный тайник.

– С бетилом! – ахнул Ваня.

– Нет, к сожалению, пустой. Если, конечно, не считать парочки дохлых тараканов. Сопоставив все указанные факты, можно прийти к следующим выводам. Игорь являлся или, по крайней мере, считал себя биологическим отцом ребёнка, родившегося у Халявкиной восемь лет назад. Вполне возможно, что зачатие не входило в планы случайных любовников, но впоследствии Игорь возобновил отношения с прежней пассией, имея целью вернуть себе сына, которому мать не уделяла должного внимания. Во время очередного спора Халявкина, скорее всего, находившаяся в состоянии опьянения, допустила непростительную ошибку. Продемонстрировав Игорю извлечённый из тайника футляр с бетилом, она опрометчиво заявила, что с помощью этой вещицы способна обеспечить сыну счастье. Мгновенно сообразив, что ему предоставляется редчайшая возможность поймать судьбу за хвост, Игорь ударил Халявкину массивным футляром по голове и был таков. Не знаю, какие цели он преследовал первоначально, но очень скоро бетил пробудил в нём самую сокровенную страсть – страсть к игре. И началась новая жизнь, в которой от прежнего Игоря не осталось даже воспоминаний. С прошлым он порвал столь же радикально, как это делает бабочка, покинувшая свой кокон. Если бы Халявкина имела о нём конкретную информацию, ей бы не пришлось рисковать, обращаясь за помощью к случайным людям.

– Хочу добавить пару слов от себя, – сказал Цимбаларь, весьма благодарный Людочке за неожиданную поддержку. – Игорь, – а следующего хозяина бетила мы будем пока называть именно так, – меняет внешность не из-за страха перед Халявкиной. Сейчас она ему по большому счёту безразлична. Таким образом он обманывает воротил игорного бизнеса, которые не склонны поощрять постоянные, а тем более крупные выигрыши отдельных клиентов. На входе в каждое казино имеется так называемый фейс-контроль, где всем игрокам, включенным в чёрный список, дают от ворот поворот. И какие-либо споры тут бесполезны. Могут ещё и ребра намять. Вот почему Игорь, фигурально говоря, был вынужден превратиться в многоликого Протея, каждый раз принимающего другое обличье.

– Если Халявкина ему безразлична, зачем же она продолжает прятать сына? – поинтересовался Ваня.

За Цимбаларя ответила Людочка:

– По этому поводу можно только гадать. Возможно, Халявкина просто страхуется, а возможно, планы Игоря по отношению к ребёнку не изменились. В любом случае для нас это принципиального значения не имеет.

– Почему же! – возразил Ваня. – Если место, где Халявкина прячет ребёнка, будет рассекречено, любящий папаша может наведаться туда. И, естественно, засветится.

– Это дело долгое и сомнительное, – покачал головой Цимбаларь. – Для поисков Игоря надо избрать самый простой и действенный способ. Хватит выписывать заячьи петли. Вспомните, сколько драгоценного времени было потрачено на маршала Востроухова.

– А ведь Игорь этими сумочками сильно себя демаскирует, – заметил Кондаков, легко менявший твердокаменное упрямство на тактику компромиссов. – Казино не баня, туда налегке принято ходить. Даже Сталин не боялся носить бетил в кармане.

– Возможно, во время покушения на Халявкину он обжёг руку, – сказала Людочка. – Вот и испугался за своё здоровье… Той ведь было куда как проще – сунула бетил в сейф и верши возле него финансовые сделки. А Игорю приходится постоянно перемещаться из одного места в другое. В его ситуации без сумочки не обойтись.

Ваня, сосредоточенно думавший о чём-то, произнёс:

– Бетил обеспечивает Игорю только удачу в игре. К его безопасности он никакого отношения не имеет. В плане физической защищённости он самый обыкновенный человек, и это нам, безусловно, на руку.

– Тебе ли не знать, на какие уловки способны самые обыкновенные с виду люди, – отозвался Цимбаларь. – Надо делать ставку не на слабость противника, а на собственную силу.

– Давайте объединим наши усилия с владельцами казино, – предложил Кондаков. – Ведь они кровно заинтересованы в выявлении всяческих ловкачей, посягающих на их денежки. Если мы поделимся с ними своей информацией, конечно же, строго дозированной, пусть они сделают то же самое.

– Владельцы казино никогда на это не пойдут, – сказал Цимбаларь. – Они объединены в своеобразное тайное общество, закрытое для посторонних. Их кумир – прибыль, а допускать чужаков к кумиру не принято, пусть даже те декларируют самые благородные цели. Тем более у этих людей нет достоверных сведений об Игоре, иначе он уже давно крутил бы рулетку в преисподней. Похоже, что тамошние службы безопасности не идентифицируют Игоря как отдельную личность, приписывая его подвиги сразу нескольким разным людям. Ничего удивительного – феноменальные выигрыши случались во все времена и во всех казино. Теорию вероятности ещё никто не отменял.

– Эх, открыть бы свой собственный игорный дом, а на входе поставить детектор, реагирующий на все виды излучений, – мечтательно произнёс Ваня. – Тут бы Игорь и попался со своим бетилом.

Однако Цимбаларь был настроен куда менее оптимистично.

– Очень сомневаюсь, что нынешние приборы способны распознать бетил, – сказал он. – Сверхъестественное вещество должно действовать на мир соответствующим образом. Мистика и наука несовместимы. Насколько мне известно, ещё никому не удалось измерить интенсивность божьей благодати и скорость по– лёта ангелов.

Так и не придумав ничего лучшего, опергруппа вынуждена была принять план, авторство которого принадлежало Саломее Халявкиной. Впрочем, особой беды в этом никто не видел. Недаром ведь Фома Аквинский учил когда-то, что высшая доблесть праведника состоит не в противодействии злу, а в превращении этого зла в добро.

В двенадцатом часу ночи, с регулярностью постовых и фанатиков, Кондаков, Цимбаларь и Людочка независимо друг от друга появлялись в трёх разных казино и дежурили там, как говорится, до первых петухов, не только бдительно наблюдая за игрой, но и принимая в ней посильное участие. Местные охранники, кроме собственно шулеров, натасканные также на карманников, папарацци и девиц лёгкого поведения, поначалу косились на странных посетителей, чем-то неуловимо выделявшихся из общей массы игроков, но очень скоро оставили их в покое.

Цимбаларь, тративший чужие деньги, ощущал себя Крёзом в сравнении с Кондаковым и Людочкой, которым приходилось каждое утро составлять финансовые отчёты для бухгалтерии особого отдела. Зато этим двоим не нужно было ежедневно держать ответ перед капризной и мнительной бабой, помешавшейся от желания вновь обрести бетил.

Скудные средства, выделенные на игру, заканчивались раньше, чем оперативники могли ощутить её заманчивый вкус, но иногда, вопреки всему, им везло. Однажды Людочка, сделавшая ставку практически наобум, выиграла в рулетку сразу пятьсот долларов, а Кондаков, рискнувший испытать своё счастье в блек– джек, разжился аж семью сотнями.

Амулет хасидов они носили по очереди, и пока он исправно защищал их от всех непредвиденных неприятностей. Один лишь Ваня, отиравшийся среди ветеранов игорного стола, по разным причинам опустившихся на жизненное дно, наотрез отказывался прибегать к помощи мезузы, мотивируя это тем, что она вызывает нездоровый интерес у бродяг, падких не только на чистое серебро, но и на обыкновенный алюминий.

В каждом приличном казино крупные выигрыши случались с завидным постоянством, но счастливчикам очень редко удавалось унести шальные деньги домой. Азарт игры пожирал людей, словно сказочный левиафан, почти не оставлял шансов на спасение. Ставки моментально взлетали до заоблачных высот, и недавний корифей к утру становился ещё более бедным, чем накануне.

Тем не менее стоило только новому баловню удачи заявить о себе, как кто-то из оперативников старался заглянуть ему за шиворот, что Людочке, как очаровательной девушке, удавалось ловчее других. Лицезреть приходилось разное: и расчёсанные фурункулы, и торчащие позвонки, и следы от удавки – но родинку в форме сердечка ещё никогда.

Мало проку было и от второй приметы, указанной Халявкиной. Многие мужчины имели при себе дипломаты и портфели, прошедшие предварительный контроль на входе, а с барсетками вообще щеголял каждый второй. Некоторые галантные кавалеры носили сумочки своих дам, поглощённых игрой, и в любой из них вполне мог находиться бетил.

Так минула целая неделя, и однажды, выйдя из прокуренного казино на улицу, Цимбаларь увидел первый снег. Это почему-то очень впечатлило его. Снег означал не только банальную смену сезонов, а являлся как бы символом быстротекущего времени, реальным напоминанием того, что дело, которому была посвящена почти вся нынешняя осень, безнадёжно буксует.

Вопреки ожиданиям, первую многообещающую новость принёс Ваня, за последние дни услыхавший столько замечательных историй о героях и жертвах игровой мании, что из них можно было составить увлекательный авантюрно-приключенческий роман в духе Хаггарда или Буссенара, где главным героем являлось бы не одушевлённое лицо, а шустрый и своенравный шарик, по собственному усмотрению дарующий то вечное блаженство, то мучительную гибель.

Однако больше прочих Ваню заинтересовал рассказ о гениальном карточном игроке по кличке Пляжник. Само повествование очень выигрывало оттого, что речь в нём шла не о делах давно минувших дней, а о сравнительно недавнем прошлом, ещё остававшемся у всех на слуху.

Этот Пляжник перед игрой всегда надевал большие солнцезащитные очки, скрывавшие его лицо, и летнюю рубашку с коротким рукавом, что заранее отметало любые упрёки в шулерстве. Общедоступных казино он принципиально избегал, а своё виртуозное искусство демонстрировал исключительно на частных квартирах, так называемых «катранах», где истинным ценителям карточной игры не мешали ни придирчивые глазки телекамер, ни навязчивое любопытство праздной публики.

Кроме чисто профессионального мастерства Пляжник славился также фантастическим везением и непоколебимой уверенностью в своей победе. Например, при игре в покер он мог блефовать, имея на руках одну-единственную пару, а в очко смело прикупал на восемнадцати, что у картёжников считалось чуть ли не самоубийством. Всё равно в конечном итоге он оставался триумфатором и небрежно сваливал выигранные деньги в потёртый кожаный портфель, с которым не расставался ни при каких обстоятельствах (эту деталь Ваня уточнил особо).

– Неужто его так никто и не обыграл? – удивлялся маленький сыщик, слушая историю о Пляжнике уже в который раз.

– По крайней мере, до меня такие известия не доходили, – отвечал бродяга, некогда швырнувший во всепожирающее пламя азартной игры и свои сбережения, и свой дом, и семейное счастье, и даже собственное здоровье. – Для затравки он, конечно, может уступить несколько партий, но, как только банк вырастает до приличных размеров, обязательно приберёт его к рукам.

– И как на это реагируют партнёры? Разве им не надоело постоянно проигрывать?

– Он ведь не с шантрапой какой-нибудь, вроде нас с тобой, якшается, а с солидными людьми, которым важен сам процесс игры. На деньги им по большому счёту плевать. Развеялся, и слава богу! На том «катране», где мне довелось с ним встретиться, кого только не было: и бизнесмены, и налоговики, и прокуроры, и артисты, и даже иностранные дипломаты.

– А сам ты как в эту компанию затесался? – с сомнением поинтересовался Ваня.

– Исключительно благодаря протекции школьного товарища, подвизавшегося в Департаменте массовых коммуникаций, – не моргнув глазом ответил бродяга.

– И много ты в тот раз проиграл?

– Как обычно, всё до копейки. Ещё и занимать пришлось. Но в ту пору деньги сами шли мне в руки, вот я их и не жалел, – не без гордости сообщил бродяга.

– Где же ты такую халяву нашёл?

– Сам организовал. Торговал пресмыкающимися, которых мне контрабандой привозили из Юго-Восточной Азии. Змеями, черепахами, ящерицами. Дело процветало, пока я не запал на рулетку. Ну а потом всё покатилось под откос. После банкротства даже не смог выкупить заложенную квартиру… Вот и живу сейчас в этой норе, будто какой-нибудь геккон.

– Шёл бы работать, – посоветовал Ваня. – Грузчиком или экспедитором. Вон объявление на столбе висит.

– Какой из меня нынче работник! – скривился бродяга. – Компаньоны мне после банкротства все кости переломали. Башку бейсбольной битой раскроили. Сейчас две цифры сложить не могу.

– Так ты, значит, этого Пляжника лично знаешь? – Ваня вновь вернулся к интересующей его теме.

– Почти как тебя! Мы рядом сидели, и банк к нему через меня приходил.

– Сам ты как полагаешь: откуда у него это везение?

– Спроси что-нибудь попроще. – Бродяга пожал плечами. – Может, душу дьяволу продал, а может, на свет с таким даром появился… Среди катал подобные темы обсуждать не принято. Примета дурная.

– Но ведь вы в своей компании его не Пляжником звали, а как-то иначе. На какое нормальное имя он отзывался? – полюбопытствовал Ваня.

– Я предупреждал, что в памяти у меня провалы. – Бродяга болезненно поморщился. – Простенькое такое имя… Незамысловатое… Не то Гриша, не то Гена…

– А случайно не Игорь? – наобум спросил Ваня.

– Точно! – Бродяга на радостях даже хлопнул его по спине. – Игорь Петрович. Варит ещё башка!

Беседа становилась весьма интересной, и Ваня твердо решил вытянуть из бродяги все сведения, касающиеся загадочного Пляжника, даже если ради этого вновь пришлось бы прибегнуть к помощи бейсбольной биты (ведь согласно канонам гомеопатии подобное следует лечить подобным).

– Игорь Петрович? – просиял он. – Так я его, наверное, знаю! У него ещё сзади на шее имеется родимое пятно, похожее на сердечко?

Бродяга, подумав, кивнул.

– Я, конечно, не имею моды чужим людям за шиворот заглядывать, но, когда Пляжник поднимал с пола оброненную карту, что-то такое, кажется, мелькнуло. То ли родимое пятно, то ли татуировка.

– Это мой дядька, кровь из носа! – радостно сообщил Ваня. – А я-то горевал, что больше его не встречу.

– Не ошибись, пацан, – предостерёг бродяга, видевший на своем веку гораздо больше разлук, чем встреч. – В Москве Игорей Петровичей что собак нерезаных. В том числе и с родинками на шее. Твой-то хоть в карты играл?

– Просто с ума сходил! Колоду из рук не выпускал. Из-за этого и с моей теткой, мамкиной сестрой, разошёлся… Эх, хотелось бы встретиться! Только боюсь, что тот «катран» он уже не посещает. Ведь каталы на одном месте долго не задерживаются.

– Вот этого ты как раз и не бойся, – заявил бродяга. – Я в тех краях недавно бывал и, представь себе, с Пляжником чуть нос к носу не столкнулся. Он меня, конечно, не узнал и дальше по своим делам попёр, а я за ним следом. Всё в точности – и очки на морде, и портфель в руке. Наверное, пошёл стиры метать.

– Ты мне покажи дом, в котором вы играли, а остальное ерунда, – попросил Ваня.

– Дом-то я помню, – неуверенно произнёс бродяга. – Приметный такой дом, его пленные немцы после войны строили. С башенками, с лепниной… А вот номер квартиры, каюсь, забыл. То ли пятый подъезд, то ли шестой… Нет, всё-таки пятый. Квартира под самой крышей. Дверь зеленой кожей обита… Да только тебя туда всё равно не пустят. Новичка обязательно должен сопровождать проверенный человек.

– Я и не собираюсь в квартиру соваться, – сказал Ваня. – Я Игоря Петровича у подъезда подожду.

– Тоже мысль, – кивнул бродяга.

– Давай вместе туда сходим, – теребя его за рукав, предложил Ваня. – Заодно и пивка по дороге попьём.

– Хорошее дело. – Бродяга засуетился, облачаясь в самые теплые и приличные на вид лохмотья. – Я тебе попутно расскажу, как однажды с американским атташе в покер играл. Мне добрые люди заранее подсказали, что он флешь-рояль приготовил. А у меня на руках только тройка королей. Если по уму, пасовать надо, тем более что деньги в банке небольшие. Но уж больно меня азарт разобрал. Дай, думаю, рискну. Сбросил лишние карты и как по заказу прикупил недостающего короля. Вот оно настоящее счастье! Где ещё такое испытаешь! Американец, когда моё каре узрел, даже почернел от огорчения. Каково!

В тот же день история о Пляжнике стала достоянием остальных членов опергруппы.

– Хм… Любимчик фортуны, удачливый картёж– ник, зовут Игорем, постоянно носит с собой портфель, имеет на шее какую-то метку, – задумчиво произнёс Цимбаларь. – Но ведь Халявкина имела в виду именно казино, а не какие-то подпольные «катраны». Да и многое другое не сходится. Зачем, например, такому ушлому налиму рисоваться под своим настоящим именем?

– Версия, что и говорить, сомнительная, – согласился Кондаков. – Но проверить надо. Всё равно нам днём делать нечего… Квартиру по адресному бюро пробили?

– Да, – ответила Людочка. – Её хозяйкой является некая Клотильда Карловна Герхард, девяноста двух лет от роду, персональная пенсионерка. К сожалению, другой информации не имеется. Опрос соседей не проводился.

– Это чтобы игроков не спугнуть, – пояснил Ваня. – У них в доме явно есть сообщники, а то и покровители.

– Куда выходят окна квартиры? – поинтересовался Цимбаларь.

– На улицу, – сообщил Ваня.

– Напротив дома имеются?

– Домов нет, но наискосок находится старая пожарная часть, признанная памятником архитектуры. Сейчас поставлена на консервацию в ожидании начала реставрационных работ. По моим прикидкам, с каланчи открывается прекрасный обзор не только на окрестные жилые дома, но и на сауну-бар «Каприз», расположенную в конце квартала.

– Что такое сауна-бар? – поинтересовался Кондаков. – Там парятся и между делом пьют?

– Нет, – ответил Ваня. – Там пьют и между делом парятся. После разбирательства с «катраном» можно будет туда заскочить.

– Дорого небось?

– Мужикам дорого, а бабам бесплатно.

– Так это же притон!

– А ты думал!

– Тогда прошу пожаловать в тачку, любезно предоставленную в наше бессрочное пользование моей благодетельницей Саломеей Давыдовной Халявкиной. – Цимбаларь церемонно поклонился. – Но перед тем, как навестить карточного шулера Пляжника, не мешало бы предъявить информатору фотку реального Игоря, некогда разбившего вышеуказанной даме сердце и черепушку.

– Это уж непременно, – согласился Ваня.

При появлении сразу стольких незнакомых людей, в которых явственно угадывалась сила и власть, бродяга слегка струхнул, но потом взял себя в руки и на все вопросы отвечал дельно, вот только не смог со стопроцентной вероятностью опознать на предъявленной фотографии пресловутого Пляжника.

– Я ведь без очков его никогда не видел, – оправдывался он. – А те очки, как у парашютиста, пол-лица закрывают… Но волосы похожие. И подбородок вроде тоже…

Наградив бродягу пачкой сигарет, опергруппа продолжила свой путь к дому, в котором якобы находился «катран», то есть подпольное игорное заведение, подпадающее сразу под несколько статей уголовного кодекса.

Уже наступали сумерки – для поздней осени время суток далеко не лучшее. Выпавший накануне снег предательски растаял, добавив на улицах слякоти, а на душе – тоски. Грядущая зима не предвещала огромному городу ничего хорошего, поскольку изначально находилась с ним в непримиримом мировоззренческом конфликте.

– Приехали, – сказал Ваня, на сей раз выполнявший несвойственную ему роль штурмана.

Длинное многоэтажное здание со старомодной покатой крышей по-прежнему выглядело величественно и гордо, хотя пышная барочная лепнина давно утратила свой первоначальный вид и сейчас больше напоминала замёрзшие фекалии, оставленные на фасаде псом-великаном, а подпиравшие карниз величественные фигуры Плодородия, Труда, Науки и Искусства превратились в безобразных химер, готовых в любой момент обрушиться на головы тех, кого по идее должны были защищать и вдохновлять.

– Терпеть не могу такие дома, – сквозь зубы процедил Цимбаларь. – Тут от подъезда к подъезду можно по чердаку ходить, как по проспекту, а чтобы взять под наблюдение все пожарные лестницы, понадобится взвод наружки.

– У меня смутное ощущение, что я здесь когда-то уже была, – сказала Людочка. – И именно в пятом подъезде…

– Район-то хоть тебе знакомый? – поинтересовался Кондаков.

– В том-то и дело, что нет! Даже не представляю, как я могла здесь оказаться… Дежавю какое-то.

– По молодости лет чего только не случается, – лицемерно посочувствовал Цимбаларь. – Выйдешь из дома за свежими булочками, а проснёшься мало что в чужой постели, так ещё и в чужом городе.

– Главное, чтобы не в чужом гробу, – буркнул Ваня, решивший сегодня утереть нос коллегам, впустую потерявшим столько времени. – Давайте рассредотачиваться. Вам до полуночи всего ничего осталось… Рабы рулетки!

Людочка должна была вести наблюдение из машины, припаркованной у подъезда. Кондаков, аккуратно обходя лужи, прогуливался вокруг здания. Цимбаларь и Ваня, быстро договорившись со сторожем, поднялись на каланчу, последние полвека использовавшуюся не по своему прямому назначению, а для просушки пожарных рукавов.

Все стёкла в наблюдательной башенке были выбиты, и пронизывающий ветер сразу набросился на двоих чересчур легко одетых людишек. Вот когда они пожалели, что не захватили с собой ни тёплых перчаток, ни зимних шапок, ни фляжки с коньяком.

Из трёх окон подозрительной квартиры, расположенной всего в сотне метров от каланчи, едва теплилось лишь одно – самое дальнее. Зато в сауне-баре «Каприз» жизнь, что называется, била ключом, о чём можно было судить по непрерывно хлопающим входным дверям, впускающим внутрь всё новых и новых посетителей, а взамен извергающим наружу клубы пара и обрывки разухабистых мелодий.

В полном бездействии прошло около часа, и наблюдатели на каланче окончательно закоченели. По мере падения температуры воздуха накалялись страсти. Цимбаларь обвинял Ваню в легковерии и волюнтаризме, а тот активно огрызался, попрекая друга желанием побыстрее перебраться под благословенные своды игорного дома, где не дует, не каплет и можно за чужие деньги оттянуться в своё удовольствие.

Внезапно тусклый ночник в дальней комнате погас, зато ярко осветилась гостиная, в которой уже толпились какие-то люди. Цимбаларь немедленно связался с Людочкой и поинтересовался, почему та не предупредила его о прибытии долгожданных гостей.

– Мимо меня за последнее время прошло только несколько школьников да старушка с собачкой, – ответила Людочка.

Её поддержал и Кондаков, тоже не сводивший глаз со злосчастного подъезда. По его словам, ни одна живая душа, даже приблизительно похожая на Пляжника, поблизости не появлялась.

Между тем находившиеся в гостиной люди расселись за круглым столом. Портьеры на окне были задёрнуты лишь наполовину, но узорчатый тюль не позволял рассмотреть всех подробностей, ради которых оперативники, собственно говоря, и взобрались на каланчу.

Цимбаларь уже приставил к правому глазу свой испытанный оптический прицел. Ване, за неимением ничего лучшего, приходилось довольствоваться театральным биноклем.

Созерцая в нём только какие-то смутные пятна, он всё время теребил Цимбаларя:

– Сколько там человек?

– Ясно вижу одного, сидящего ко мне спиной, и другого, который расположился напротив, – отвечал тот. – И ещё наблюдаю справа и слева по паре рук. Итого четыре персоны. Полный комплект. Кроме того, на заднем плане постоянно мелькает какая-то фигура в малиновом халате.

– Человек в чёрных очках среди гостей есть?

– Не разобрать отсюда…

– Чем они занимаются? Играют в карты?

– Похоже на то…

– Деньги на столе видны?

– Говорю тебе, всё как в тумане! На, смотри сам.

Передав оптический прицел Ване, Цимбаларь извлёк из-под одежды фотоаппарат с длиннофокусным объективом и стал снимать жанровые сценки, происходящие за тюлевой занавеской. Напарнику он пояснил, что завтра отдаст снимки в фотолабораторию особого отдела, где специалисты, прежде служившие в аэрокосмической разведке, уберут с них всё лишнее и добьются приемлемой четкости, которая позволит опознать игроков.

– Да мы их при выходе из подъезда и так опознаем! – безапелляционно заявил Ваня. – Никуда эти шлеперы от нас не денутся.

Около одиннадцати часов ночи люди, сидевшие за столом, дружно поднялись и верхний свет в гостиной погас. Цимбаларь, не мешкая, предупредил Людочку:

– Встречайте, сейчас будут выходить! Мы мчимся на помощь.

Но оказалось, что покинуть каланчу, едва не ставшую для них ледяной Голгофой, не так-то и просто. От холода и неподвижности члены одеревенели, а сумрак, который они застали внутри каланчи, поднимаясь наверх, теперь превратился в непроницаемый мрак. Спускаться приходилось буквально на ощупь, ежесекундно рискуя сорваться вниз и сломать себе шею.

Однако возле подъезда, где и должно было произойти знакомство с картёжниками, царило подозрительное спокойствие. Людочка по-прежнему сидела в машине, а Кондаков, наставив воротник плаща, околачивался неподалёку. Оба категорически утверждали, что после получения предупредительного сигнала никто из подъезда не выходил, хотя хлопанье дверей на верхнем этаже как будто бы слышалось.

В безмолвном ожидании прошло ещё полчаса, после чего Цимбаларь в сердцах вымолвил:

– Всё ясно! Ушли по чердаку. Но ничего, завтра мы на такие мансы не купимся. Тёпленькими их возь– мём… А сейчас пора заступать на дежурство в казино. И так уже припозднились. Кто сегодня куда?

– Тебе в «Шангри-Ла», мне в «Эльдорадо», а Петру Фомичу в «Амбассадор», – без всякого энтузиазма сообщила Людочка.

И на этот раз ночное бдение у игорных столов не дало никакого результата. На следующее утро, пока все отдыхали, почерневший от недосыпания Цимбаларь явился в фотолабораторию особого отдела, где, срывая флёр низкой разрешающей способности, световой дифракции и оптической анизотропии, тайное превращали в явное.

Здесь его прекрасно знали как с хорошей, так и с плохой стороны, а поэтому старались не перечить. Снимки, мутные и расплывчатые, словно этюды экспрессионистов, преобразовали в набор электромагнитных импульсов, которые были последовательно пропущены через все фильтры, имевшиеся в распоряжении специалистов по дешифровке слабых оптических сигналов.

При этом особое внимание, пусть даже в ущерб окружающему фону, уделялось лицам, рукам и фигурам людей, представленных на снимках.

Оказалось, что под приметы Пляжника больше всего подходит игрок, находившийся к окну спиной. И хотя на фотографиях были видны только затылок, шея и уши, за которые цеплялись дужки очков, на стекле дверей, ведущих в соседнюю комнату, осталось его профильное отражение, правда, весьма и весьма неясное.

Но главное состояло в том, что под лёгкой тканью сорочки на загривке этого очкарика просматривалось тёмное пятно, имевшее симметричную форму.

Лучше всего получился мужчина, сидевший к окну лицом. Даже не будучи физиономистом, можно было сразу сказать, что это человек с сильным характером, способный на самые решительные поступки. Такие типы на испуг не поддаются и всегда умеют постоять за себя.

Два других игрока, располагавшихся слева и справа от окна, к сожалению, были представлены на снимках только руками – всё остальное скрывала плотная ткань портьер. Неизвестная особа в малиновом халатике на деле оказалась тщедушной интеллигентной старушкой, по-видимому, хозяйкой квартиры.

Когда во второй половине дня снимки попали к Людочке, её вновь охватило томительное ощущение чего-то уже виденного, но всякий раз упорно ускользающего от ясного осмысления.

Не вызывало сомнений, что собравшиеся за столом мужчины действительно предаются какой-то азартной игре, однако вследствие низкого качества фотографий установить её точное название не смогли даже такие многоопытные эксперты, как Цимбаларь и Ваня. Если первый утверждал, что это банальный покер, завоевавший у нас популярность благодаря голливудским фильмам, то второй называл «храп» – игру более жесткую и бескомпромиссную, вошедшую в широкий обиход под влиянием преступного мира.

В любом случае формальный повод для визита на квартиру мадам Герхард имелся – с точки зрения закона подпольные игорные дома ничем не отличались от борделей и наркопритонов. Вот только подготовиться к этой операции нужно было самым серьёзным образом.

Сначала возник спор о том, как лучше проникнуть в квартиру. Миролюбивая Людочка предлагала воспользоваться старым испытанным способом – прикинуться участковым врачом, производящим профилактический обход, или почтовым курьером, доставившим срочную телеграмму. Цимбаларь обещал без шума и пыли вскрыть дверь отмычкой. Кондаков, кичась своими познаниями в подрывном деле, наоборот, призывал действовать с шумом и пылью, зато наверняка.

В итоге решено было придерживаться второго варианта, но третий держать про запас.

Затем перешли к обсуждению боевой экипировки. Людочка настаивала на том, что в квартиру следует врываться, так сказать, с открытым забралом, не скрывая ни своих лиц, ни своей ведомственной принадлежности. В пику ей мужчины полагали, что лучше надеть чёрные маски, дабы в случае возникновения непредвиденных осложнений всегда оставалась возможность с достоинством ретироваться. В конце концов Людочка уступила, не преминув напомнить, что истинная демократия подразумевает не столько приоритет воли большинства, сколько уважение к мнению меньшинства.

Все члены опергруппы, кроме Вани, вооружились табельными стволами, а сверх того прихватили несколько светошумовых гранат, предназначенных для психологического подавления противника. Кондаков прямо в кабинете собрал несложное, но, по его словам, весьма эффективное взрывное устройство, способное, наподобие легендарной ключ-травы, открывать любые запоры.

Едва стемнело, как всё уже было готово к штурму.

Ваню, снабжённого видеокамерой и узконаправленным микрофоном, послали на каланчу. Наученный горьким опытом предыдущей ночи, он обрядился как на Северный полюс – не забыл ни вязаной шапочки, ни мехового комбинезончика, ни пуховых варежек. Однако сволочная погода будто бы издевалась над ним – ближе к ночи внезапно потеплело и хлынул проливной дождь. Ваня, доступный всем капризам стихии, словно вперёдсмотрящий парусного судна, насквозь промок и взопрел, как бы побывав в сауна-баре.

Лишь только в знакомом окне вновь вспыхнул свет и гости, взявшиеся неизвестно откуда, стали рассаживаться, лилипут навёл на цель остронаправленный микрофон, внешне похожий на старомодный жестяной абажур. Однако все попытки уловить хотя бы одно прозвучавшее в квартире слово оказались тщетными, и Ваня уже стал подозревать, что капризный прибор вышел из строя. Но стоило навести микрофон на первое попавшееся постороннее окно, как в наушниках раздался бурный семейный скандал, в ходе которого жена обвиняла мужа сразу и в разврате и в импотенции.

Ваня по мобильнику сообщил о своих проблемах Цимбаларю, и тот, не задумываясь, ответил, что окна «катрана», скорее всего, снабжены специальными стеклопакетами, не пропускавшими наружу ни единого звука (в точности такие же недавно установили на всех этажах особого отдела).

В заключение Цимбаларь осведомился:

– Все каталы собрались?

– Ага, – подтвердил Ваня. – И даже расселись в прежнем порядке. Учти, на столе возле Пляжника лежит какой-то массивный предмет, похожий на пистолет.

– Учту, – зловещим тоном пообещал Цимбаларь. – А ты не забывай снимать все наши действия на видеокамеру.

Без всякого труда одолев кодовый замок, они проникли в подъезд и почти бесшумно (если не считать пыхтения Кондакова) поднялись на лестничную площадку верхнего этажа. Применять в таких операциях лифт категорически возбранялось, поскольку его шум мог выдать опергруппу с головой.

Цимбаларь стал с ходу совать в замочную скважину свои лучшие отмычки, но это было то же самое, что смертному посягать на девственность валькирии или верблюду пытаться пролезть сквозь игольное ушко. Фраза: «Уж очень тут хитроумный замок стоит!» – означала, что основной вариант вторжения в квартиру потерпел фиаско.

– Ну что же, они сами виноваты. – В устах Кондакова эти слова прозвучали как приговор.

В замочную скважину он напихал какого-то вещества, похожего на жвачку, и туда же воткнул тоненький стерженёк, от которого на лестничную площадку нижнего этажа тянулись два провода. Взрывную машинку заменял выключатель от торшера и обыкновенная батарейка.

– Ты обещал, что всё будет сделано аккуратно, – напомнил Цимбаларь.

– Не аккуратно, а ювелирно, – ответил Кондаков, заканчивая последние приготовления к взрыву. – Таким способом я когда-то вскрывал сейфы в резиденции принца Нородома Сианука. А там хранились драгоценные камни стоимостью в миллионы долларов. И ни один из них не пострадал.

– Ну тогда приготовимся. – Цимбаларь натянул на лицо маску. – Людка возьмет на себя старуху, а мы мужиков. Действовать жёстко, но в рамках закона.

– Поучи цыгана коней красть, – замыкая взрывную цепь, буркнул Кондаков.

Ювелирной работы, конечно же, не получилось. Более того, не получилось вообще ничего. Сколько Кондаков ни щёлкал выключателем, сколько ни зачищал контакты, а результат был один – чепуха на постном масле.

– Кина не будет, – с расстановкой произнёс Цимбаларь. – Кинщик от старости забыл, куда заправляется киноплёнка.

– Наверное, батарейка села, – резюмировал оконфузившийся Кондаков. – Или взрывчатка отсырела.

Тут наверху что-то лязгнуло и заминированная дверь распахнулась сама – распахнулась ровно настолько, чтобы выпустить наружу белую пушистую кошечку.

– Вперёд! – Увлекая за собой товарищей, Цимбаларь рванулся к двери, которая должна была вот-вот захлопнуться.

– Ноги вытирайте! – успела пискнуть старушка, оттеснённая Людочкой на кухню.

Выставив вперёд пистолеты, Цимбаларь и Кондаков проскочили узкую, как пенал, прихожую и влетели в ярко освещённую гостиную, где четверо мужчин как ни в чём не бывало продолжали шлёпать картами о зеленый плюш скатерти.

Лицо игрока, сидевшего спиной к окну, и в самом деле было наполовину скрыто массивными солнцезащитными очками, но рядом с ним лежал отнюдь не пистолет, а пухлый бумажник, сделанный из чёрной кожи. Человек с волевой внешностью, оказавшийся к опергруппе ближе всех, оглянулся через плечо, но не со страхом, а скорее с любопытством. Двое других игроков проявили к незваным гостям ещё меньше интереса. Тот, который находился справа от окна и в данный момент держал в руках трефового туза, был удивительно похож на полковника Горемыкина.

Заранее приготовленная фраза: «Руки вверх!» – всё же сорвалась с губ Цимбаларя, но прозвучала как-то неубедительно.

– Вы бы оружие опустили, – посоветовал человек, чьё тождество с Горемыкиным уже не вызывало сомнений. – Так и до беды недалеко.

– Слушаюсь. – Цимбаларь беспрекословно исполнил приказание своего непосредственного начальника.

– Явившись сюда, вы забыли представиться, но по голосу я, кажется, узнаю майора Цимбаларя. – Оставив игру, Горемыкин всё своё внимание сосредоточил на оперативниках, ощущавших себя как тот волк из басни, который вместо овчарни попал на псарню.

– Так точно, – вынужден был признаться Цимбаларь.

– Какие же ветры занесли вас сюда? – поинтересовался Горемыкин. – Только не говорите, что хотели поздравить меня с юбилеем особого отдела или с международным днём стандартизации.

– Разрешите доложить! – на ходу срывая дурацкую маску, вперёд выступил Кондаков. – Сюда мы явились в поисках карточного шулера по кличке Пляжник, якобы владеющего тем самым предметом, который мы в настоящее время разыскиваем. К сожалению, оперативная информация оказалась недостоверной. Приносим наши глубочайшие извинения.

– И кто же из нас подходит на роль Пляжника? – Горемыкин окинул своих друзей критическим взором.

– Вот этот гражданин. – Кондаков указал на человека, сидевшего спиной к окну.

– Разве? – делано удивился Горемыкин. – А я-то прежде знал его как кавалера ордена «За заслуги перед Отечеством» отставного полковника Российской армии Игоря Петровича Гусельникова. Ну-ка, Игоша, сними очки и яви нам свою злодейскую сущность.

Гусельников приподнял очки на лоб, и стало видно, что верхняя часть его лица обезображена шрамами от ожогов, а левый глаз вообще отсутствует.

– Вы удовлетворены? – с оттенком снисходительности осведомился он. – Или у вашего Пляжника должны иметься какие-то особые приметы?

Поколебавшись всего мгновение, Кондаков сказал:

– Разрешите глянуть на заднюю поверхность вашей шеи.

– А что вы там хотите увидеть?

– Родинку в форме сердечка.

– Смотрите. – Гусельников привстал и, повернувшись к Кондакову боком, оттянул ворот сорочки вниз, так что стал виден вытатуированный на его загривке двухглавый российский орёл. – Другие вопросы имеются?

– Никак нет. Ещё раз извините. Такая уж у нас служба.

– Да, переусердствовали, – неодобрительно произнёс Горемыкин. – Весь паркет моей тетушке затоптали. А она особа строгая. Когда соседи приходят ко мне переброситься в преферанс, случается, метлой их гоняет.

– Так вы, значит, все здесь живёте? – с глуповатой улыбочкой промолвил Кондаков. – В одном подъезде?

– Да практически даже на одной лестничной площадке, – ответил Горемыкин. – Друзья детства… Вот Анатолий Иосифович работает в Министерстве налогов и сборов, а Виктор Николаевич в прокуратуре. Все, так сказать, на государевой службе…

– Подождите-ка. – Человек с волевым лицом, которого Горемыкин назвал Анатолием Иосифовичем, обратился к Кондакову. – Я уже где-то слышал о ма– тёром шулере, безбожно обирающем игорные дома и имеющем на шее отличительный знак-родинку, похожую не то на сердечко, не то на бабочку. Если хотите, я наведу о нём справки в гильдии владельцев казино. С посторонними они своей информацией, как правило, не делятся, но от меня, думаю, таиться не станут.

– Будем весьма признательны… Разрешите идти? – Толкая задом Цимбаларя, Кондаков попятился из гостиной.

– Идите, идите. – Горемыкин на прощание даже помахал им рукой. – Да не забудьте извиниться перед моей тётушкой.

Людочку они застали на кухне, где та – естественно, уже без маски – в обществе хозяйки пила чай.

– А я Клотильду Карловну узнала, – радостно объявила девушка. – Лет пять назад, ещё в бытность секретаршей, я привозила ей лекарства… Правда, Клотильда Карловна?

– Правда, деточка, правда, – охотно подтвердила старушка. – У меня в ту пору было обострение базедовой болезни.

– Вы уж извините, что мы так опростоволосились, – расшаркался Кондаков. – Спутали райские кущи с геенной огненной.

– Ох, как я вас понимаю! – затрясла головой Клотильда Карловна. – Сама когда-то приняла желаемое за действительное и поверила этим бредням о грядущем царстве социальной справедливости. А ведь у меня была возможность преспокойно перебраться во Францию.

Дождавшись, когда хозяйка отойдёт к закипающему на плите чайнику, Людочка шёпотом сообщила:

– Провалиться мне на месте, если в эту передрягу мы попали не по вине Ваньки Коршуна. Он, паршивец, наотрез отказался носить мезузу и потому остался уязвимым для зловредного влияния бетила. Вот иудейское зелье и сыграло с ним злую шутку. Заодно и нам перепало на орехи.

– Похоже на правду, – согласился Цимбаларь, всё ещё потрясённый случившимся ляпсусом. – В такое дурацкое положение я не попадал с тех пор, как однажды в плавательном бассейне «Луч» потерял плавки… Словно какое-то помутнение на нас нашло. Дали маху. Как предки под Калкой.

– Ничего ещё не известно, – заметил Кондаков, старавшийся не падать духом. – Авось мы через приятелей Горемыкина выйдем на боссов игорного бизнеса. Сообща-то этого хамелеона легче будет выявить.

– А ты заметил, во что играла здешняя компания? – тихо спросил Цимбаларь.

– Горемыкин же сказал, что в преферанс.

– Как бы не так! Пока ты им уши шлифовал, я на карты смотрел. Голову даю на отсечение, что они в очко резались, как отпетые уркаганы. И не на щелбаны, между прочим. Недаром возле очкарика бумажник лежал… Может, в рассказе того бомжа и не всё было туфтой.

– Ты лучше помалкивай, – цыкнул на него Кондаков. – Нас это не касается. Ещё спасибо скажи, что без неприятностей обошлось.

Не успел он закончить эту поистине пророческую фразу, как в прихожей грохнуло, словно в дверь саданули тараном, и замок, вырванный, что называется, с мясом, угодил в настенное зеркало. На лестнице заверещала кошка, собиравшаяся, видимо, вернуться домой. Клотильда Карловна с испугу выронила заварочный чайник. Повсюду распространилась кислая вонь пластида.

– Сработала твоя игрушка, – сказал Цимбаларь. – Правда, не вовремя… Так что без неприятностей нам не обойтись.

Глава 14 Сплошная некромантия

Утром опергруппа собралась в кабинете Кондакова. Нельзя сказать, что настроение было похоронным, но и обычных шуточек сегодня что-то не слышалось.

Ваня, на шее которого уже болтался хасидский амулет, вручённый ему чуть ли не силой, вновь и вновь прокручивал видеосюжет, снятый через окно злосчастной квартиры. Людочка красила ногти, что для неё всегда служило некой психологической разгрузкой. Цимбаларь, уже созвонившийся с Анатолием Иосифовичем из налогового ведомства, ожидал от него каких-то важных известий. Кондаков составлял список имущества, необходимого для восстановления пострадавшей квартиры.

– Так… – листая телефонный справочник, бормотал он. – Насчёт дверей я договорился. Двери вставит фирма «Стальной щит»… Заварочный чайник отдам свой. Есть у меня хороший заварочный чайник, привезённый из Анголы… Зеркало придётся купить в антикварном магазине.

– А что такое? – осведомился Цимбаларь. – Разве продукция Московской зеркальной фабрики уже не устраивает наше население?

– Оказывается, это было венецианское зеркало, – тяжко вздохнул Кондаков. – Девятнадцатый век… Ладно, с зеркалом я как-нибудь разберусь. Осталась только кошка.

– Неужто горемыкинскую кошку пришибло? – сразу оживился Ваня.

– Да нет, просто сбежала с перепугу, – ответил Кондаков. – Но, похоже, надежд на возвращение не имеется.

– Мало ли бездомных кошек по задворкам бродит. Поймай любую, лишь бы масть соответствовала, – посоветовал Цимбаларь.

– Дело в том, что это была какая-то особая кошка, – пояснил Кондаков. – Редчайшей породы… Буду обзванивать все клубы любителей кошек.

– Разорит тебя эта старушка, – с сочувствием сказал Цимбаларь.

– Почему одного меня? – Кондаков сделал удив– лённое лицо. – Вместе квартиру штурмовали, вместе и расплачиваться придётся.

– Меня там вообще не было, – запротестовал Ваня. – Я на каланче сидел.

– Забыл, из-за кого вся эта каша заварилась? – с недобрым прищуром поинтересовалась Людочка. – Кто нас в эту авантюру втравил? Сам знаешь, наводчику положен не только первый куш, но и первый кнут. И чтоб мезузу три дня носил не снимая!

– Она же тяжёлая, словно гиря, – заныл Ваня. – Я шею сотру. И пахнет от неё противно.

– Стерпишь, – отрезала Людочка. – От неё пахнет историей, а от тебя пивом «Балтика». Ощущаешь разницу?

Зазвонил телефон, и Цимбаларь, отстранив руку Кондакова, сам взял трубку. Как он и ожидал, это был Анатолий Иосифович, оказавшийся человеком слова, что по нынешним временам считалось большой редкостью.

– В общем, перетёр я этот вопрос с кем положено, – барственным баритоном сообщил он. – Конкретных фактов мне, конечно, не назвали. Но если я правильно понимаю довольно прозрачные намёки, проблема шулера с родинкой на загривке хозяев уже не волнует. Нет больше такой проблемы, понимаешь? И уже месяца два как нет.

Поблагодарив горемыкинского дружка за ценную информацию и положив трубку, Цимбаларь задумчиво произнёс:

– Нет проблем, значит, нет и человека. Так, по-моему, следует понимать эти слова.

– Куда же он делся? – Кондаков на какое-то время забыл даже о пропавшей кошке. – Испарился?

– Всё может быть. Если кувшин повадился ходить за водой, то долго ему не протянуть. Либо горлышко отобьют, либо донышко вышибут.

– Считаешь, замочили его? – осведомился Ваня.

– Скорее всего. И уже довольно давно. Зря мы в казино жизнь прожигали.

– Что же ты предлагаешь? – Далеко отставив руку, Людочка любовалась своими ногтями, имевшими почему-то фиолетовый цвет. – Рапортовать о провале расследования?

– Ничего я не предлагаю, – пожал плечами Цимбаларь. – Даже если Игоря и убили, бетил, скорее всего, перешел в другие руки. Например, случайного прохожего, первым наткнувшегося на труп. Милиционера, осматривавшего место происшествия. Водителя труповозки. Санитара морга. Да мало ли кого ещё… Не исключено, что он ненужной вещью валяется сейчас в каком-нибудь хранилище вещдоков. Для нас, наверное, это самый лучший вариант. Ещё неизвестно, как поведёт себя бетил, оставшийся без конкретного хозяина.

– А если его вместе с хозяином на две сажени закопали под землю? – возразил Кондаков. – Или утопили где-нибудь в Бабаевском пруду?

– Нет, у бетила есть хозяин, – твердо сказала Людочка. – Не знаю, новый или старый, но есть. Иначе он не стал бы оказывать нам такое активное противодействие.

– Тоже верно, – кивнул Цимбаларь. – Значит, нам, как и прежде, нужно искать Игоря. Но на сей раз уже его хладный труп. А потом брать на заметку всех тех, кто к этому трупу хотя бы приближался, включая уличных мальчишек и дворников. Счастливые перемены в судьбе кого-то из этих людей, случившиеся за последние два месяца, и подскажут нам, какая кошка мясо съела… Подходит вам такой план?

– Другого всё равно нет, – буркнул Ваня.

– Тогда пусть каждый сам выбирает сферу приложения собственных усилий.

– Я, как всегда, вольюсь в ряды изгоев общества, – сказал Ваня, дёргая мезузу так, словно это была петля, предательски наброшенная ему на шею. – А потом под рюмку стеклоочистителя или под затяжку анаши буду выспрашивать у бомжей о всех загадочных убийствах, случившихся в конце лета, особенно если след от них тянется к казино.

– Ну а я поработаю с убойными отделами, сотрудники которых обязаны выезжать на каждый огнестрел, – сообщила Людочка. – Уверена, что нашего клиента не задавили шнурками от ботинок и не зарезали кухонным ножом, а пристрелили по всем правилам киллерского ремесла. Кроме того, не следует забывать, что его труп, по всей видимости, окажется в разряде неопознанных, поскольку Игорь жил по фальшивым документам.

– Одна ты этот воз не потянешь, – сказал Цимбаларь. – Нужно будет и очевидцев допрашивать, и старые дела поднимать, и, возможно, даже проводить эксгумации. Давай разделим работу. Я возьму центр и южные округа, а ты всё остальное. Договорились? Ну вот и ладненько… А ты, Пётр Фомич, почему молчишь, как баптист на присяге?

– Ребята, дайте мне возможность до конца разобраться с этой проклятой квартирой, – попросил Кондаков. – Как только старая фурия снимет все свои претензии, я немедленно присоединюсь к вам.

– Быть по сему! – изрёк Цимбаларь.

Два очень разных и совершенно незнакомых человека – Халявкина и Анатолий Иосифович – сходились в одном: помеченный сердцеобразной родинкой игрок, беспощадно обиравший все столичные казино подряд, исчез около двух месяцев назад. Поэтому Людочка первым делом засела за изучение оперативных сводок, поступавших в конце июля и в августе.

Огнестрелы со смертельным исходом случались чуть ли не каждый день, но личность большинства жертв устанавливалась почти сразу и их со стенаниями или со скрытым облегчением забирали родственники, чтобы в соответствии с национальными традициями предать земле.

Впрочем, хватало и неопознанных трупов. Из них Людочка выбирала мужчин зрелого возраста, прилично одетых и имевших славянскую внешность (было весьма сомнительно, что Игорь рискнёт придать себе сходство с кавказцем, а тем более с африканцем).

По каждому интересующему её случаю Людочка звонила в местные органы милиции, проводившие расследование, а то и в прокуратуру. Несколько раз она выезжала к территориалам и на месте изучала фотографии уже кремированных покойников.

К сожалению, все старания были тщетны. Несколько многообещающих ниточек привели в тупик. У Цимбаларя дела обстояли примерно таким же манером. Ничего не дали и Ванины хождения в народ.

Оставались две версии – либо Игоря убили где-то за пределами столицы, и тогда для дополнительных поисков понадобится ещё несколько недель, либо труп тщательно спрятали, а то и уничтожили, о чём заранее предупреждал Кондаков. Впрочем, второй вариант казался маловероятным – так поступали убийцы-бытовики и убийцы-сериальщики, но отнюдь не профессиональные киллеры, одного из которых, вне всякого сомнения, и наняли хозяева казино.

Имелось и ещё одно заведение, где можно было получить информацию о неопознанных трупах, – бюро регистрации несчастных случаев. Здесь бесхозных покойников дактилоскопировали, фотографировали в разных ракурсах, составляли словесный портрет, а уж потом передавали в распоряжение ритуальной службы.

Перед Людочкой сложили целую стопку картонных карточек, от одного взгляда на которые кровь стыла в жилах – были здесь и утопленники, и удавленники, и жертвы дорожно-транспортных происшествий, и расчленёнка, и просто обуглившиеся человеческие костяки.

Людочка со свойственным ей усердием просмотрела все карточки, но ничего полезного для себя вновь не обнаружила. Тогда она попросила позволения лично переговорить с людьми, которые оформляют документацию на неопознанные трупы.

Подобные мероприятия никогда прежде не практиковались, но в ясных глазах девушки было столько мольбы, что здешний начальник – седой как лунь, но ещё не одряхлевший душой подполковник – вынужден был уступить.

Беседа состоялась в маленькой комнате отдыха, где две немолодые, усталые женщины хлебали домашние щи, разогретые в микроволновке. Людочка рассказала, что ищет человека, убитого примерно два месяца назад, о котором известно очень немногое: пол мужской, возраст тридцать-сорок лет, холёная внешность, а на задней поверхности шеи имеется родимое пятно в форме сердечка.

Одна женщина ничего такого не помнила, а вторая весь август провела в отпуске.

– Вам надо Дуню спросить, – посоветовала она. – Дуня меня подменяла.

Выяснилось, что эта Дуня, а точнее, Евдокия Максимовна Начинкина с некоторых пор находится на пенсии, но охотно подменяет своих товарок, уходящих в отпуск. Ни телефона, ни мобильника у Дуни не было, а проживала она в частном секторе где-то в Мякинине.

Неизвестно почему, но сердце Людочки дрогнуло. Предчувствие, которому она обычно не слишком доверяла, подсказывало, что сегодня наконец-то придёт удача. А может, так бывает всегда, когда остаётся один-единственный шанс?

Короче, она вызвала Цимбаларя, и спустя минут тридцать-сорок «Ситроен», формально принадлежавший Халявкиной, уже катил по Волоколамскому шоссе.

На прямой вопрос Людочки он откровенно ответил, что по-прежнему получает от Саломеи Давыдовны по пятьдесят долларов в день, хотя в казино больше не ходит. Эти деньги Цимбаларь называл компенсацией за моральный и физический ущерб, недавно нанесённый Ване Коршуну.

Усадьба Евдокии Начинкиной представляла собой как бы последний бастион деревенского мира, к которому со всех сторон подступали многоэтажные цитадели урбанизации. И дом, и все относящиеся к нему хозяйственные постройки официально считались снесёнными, что, впрочем, не мешало благоденствовать здесь ни самой Евдокии Максимовне, ни рыжей корове, ни двум тёлочкам, ни целому стаду коз.

В настоящий момент хозяйка-пенсионерка, сложением и повадками напоминавшая отставного капрала, рыла яму для закладки компоста.

Выслушав Людочку, она отставила лопату в сторону и сказала:

– А то как же! Отлично помню этого жмурика. В августе я им занималась, тридцатого числа. Последнее мое дежурство было, вот в память и запало.

– Как он выглядел? – едва удержавшись, чтобы не перекреститься, спросила Людочка.

– Да как все мертвецы! Синий, холодный. Видно, что в морге лишнего повалялся. Душок от него шёл, и на руках уже трупные пятна появились… Меня что удивило: в сопроводиловке было ясно сказано, что труп женский, а у него, простите за выражение, мудьё по колено. Подивилась я такому обстоятельству, но всё сделала как положено. И отпечатки пальцев сняла, и приметы описала, и фотографии на бланк наклеила, которые наш фотограф заранее сделал. Я на покойницкой службе, считай, лет тридцать. Порядки знаю досконально, хотя университетов не кончала. На родинку эту я сразу внимание обратила – ну в точности сердечко. Хотя родинки мы в особых приметах редко указываем, только если у покойника лица нет. А у этого с лицом всё в порядке было. Родной человек сразу бы узнал.

– Вы номер карточки помните? – спросила Людочка.

– Не помню. – Евдокия Начинкина вновь взялась за лопату. – Так ведь это не трудно узнать. Позвоните в бюро и назовите дату, тридцатое августа. Я в тот день всего двух покойников оформила – этого мужчину с родинкой и девочку, изгрызенную собаками.

– Скажите, пожалуйста, а какова причина смерти?

– Застрелили родимого.

– Куда попали пули?

– Да весь он был в дырках. Нас это не касается. Пусть дырки милиционеры считают, которые должны убийцу искать…

Спустя ещё пару часов Цимбаларь и Людочка, имея на руках идентификационную карточку неопознанного трупа, явились в отдел милиции, на территории, подконтрольной которому, этот труп когда-то и обнаружили.

Найти здесь какие-либо концы было не легче, чем в кавказском ауле, спаянном кровным родством и круговой порукой. Чужака, даже размахивающего грозным удостоверением, поджидала масса препон – официальных, полуофициальных и закулисных. Иван кивал на Петра, Пётр на Ивана, а тот отсылал к вышестоящему начальству, которое, как нарочно, отсутствовало.

Тем не менее кто-то из давних знакомых Цимбаларя тишком указал на инспектора патрульно-постовой службы, дежурившего в ту злополучную ночь.

Инспектор, как бы загипнотизированный лучистым взором Людочки, стоявшей за спиной Цимбаларя, юлить не стал. Ознакомившись со всеми нюансами деликатного дела, ради которого сотрудники особого отдела явились сюда, он начал свой безыскусный рассказ:

– Тут, понимаешь, и смех и грех. Ночь выдалась поганая, с грозой, с бурей. По мостовой буквально реки текут. Ливнёвка не справляется. Уличное освещение то и дело гаснет. Я своим ребятам сразу сказал: добром это дежурство не кончится. И как накаркал! В три часа ночи какая-то шестёрка сообщает, что неподалеку от развлекательного центра «Бункер» лежит мёртвая дамочка…

– Подожди, – перебил его Цимбаларь. – В этом «Бункере» рулетка есть?

– Там всё есть! И рулетка, и карточные столы, и игорные автоматы. Клиенты денег не жалеют. Вот профурсетки и вьются поблизости, как мотыльки. Внутрь их стараются не пускать. За год это уже второй случай, когда возле «Бункера» бабу губят. Правда, первую ногами забили.

– Когда это было? – спросил Цимбаларь.

– Да зимой ещё. Помню, снег лежал. Наркоманы отличились. Мы их потом задержали.

– Ладно, рассказывай дальше.

– Ну выехали мы туда, конечно. Как глиссер шли, по брюхо в воде. Действительно, дамочка лежит на тротуаре, калачиком свернувшись. Уже холодная. Кровь дождем смыло, но похоже, что огнестрел. Средних лет, одета с претензиями, хотя не проститутка. Этих я за версту узнаю. В ушах серёжки, на шее кулон, на пальце колечко с камнем.

– Неужели при ней не было сумочки? – не выдержала Людочка.

– То-то и оно. Мы всё вокруг аккуратненько обшарили. Наверное, кто-то до нас подобрал. Вместе с деньгами и паспортом. Вот и осталась дамочка безымянной.

– Личность звонившего установили?

– Нет. Анонимный звонок из автомата.

– А может, она из «Бункера» шла?

– Заглядывали мы туда. Швейцара и охранника на место происшествия водили. Не признали они дамочку… Потом эксперты подъехали, прокуратура, медики. Составили протокол осмотра, всё, что надо, сфотографировали. Украшения я с неё снял, чтобы не затерялись. Сейчас они у следователя в сейфе лежат.

– Ты лучше скажи, как эта женщина в итоге мужиком оказалась? – в упор спросил Цимбаларь.

– Я и сам удивляюсь. – Инспектор блудливо улыбнулся. – С виду натуральная женщина была, побей меня гром! Ресницы накладные, стрижка мелированная, на губах помада. Да и лежала она как-то по-бабски… Это потом в морге всё перепутали. Они виноваты! Вы лучше туда езжайте.

– Да были мы уже там! – махнул рукой Цимбаларь. – Бардак ещё похлеще вашего. Невостребованные трупы штабелями лежат, а холодильники забиты голландскими розами. Санитары пьяные… Они покойника той ночью раздели в спешке и не посмотрели, что по бумагам он женщиной числится. Решили, наверное, что он трансвестит какой-то. Отсюда и началась путаница. А потом ваши следаки спохватились, что жертвы преступления нет как нет. Ну и спустили дело на тормозах. Один хрен оно глухарём висело. Так и ушел неопознанный труп в крематорий.

– Все мы там когда-нибудь будем, – философски заметил инспектор.

– Из какого оружия её убили?

– Похоже, что из пистолета. Хотя гильз потом так и не нашли.

– Куда попали пули?

– Две сюда, – он приложил руку к левой стороне груди. – И одно в голову. Прямо в глаз.

– В какой?

– Сейчас… – Инспектор задумался, поочередно прикрывая то один, то другой глаз. – В правый… Да у нас всё заснято. Можете сами посмотреть.

– Обязательно посмотрим.

Рассматривая цветную фотографию, на которой было изображено мёртвое белое лицо с растёкшимся гримом и страшным чёрным пятном на месте вытекшего глаза, Кондаков сказал:

– Вот, значит, как выглядел Игорь в своей последней ипостаси. Ни мужик, ни баба, а какой-то бесполый паяц… Арлекино, Арлекино… Считаете, это работа Окулиста?

– Вне всяких сомнений, – кивнул Цимбаларь. – Его почерк. Два-три выстрела в туловище, обычно в сердце, потом контрольный выстрел в глаз. Всегда в правый.

– Когда Окулист начал действовать?

– В прошлом году. Но это были единичные эпизоды. Одно, редко два покушения в квартал, и не всегда безупречно исполненных. Убивал он тогда в основном мелкую сошку. Тех, кто самостоятельно выносит мусор и ходит в булочную без охраны.

– А с сентября пошли убийства одно другого круче, – добавила Людочка. – На совести Окулиста банкир Сарнацкий, депутат Молодцов, криминальный авторитет Шрубко… Человек поймал свою птицу удачи. Правда, клюв и когти у неё в человеческой крови.

– То есть вы оба не сомневаетесь, что бетил у Окулиста? – Кондаков перевёл взгляд с Людочки на Цимбаларя.

– Если и сомневаюсь, то вот настолько. – Цимбаларь продемонстрировал верхнюю фалангу своего мизинца. – После убийства Шрубко его преследовали по пятам, загнали буквально в угол, а он исчез, как по мановению волшебной палочки.

– Подождите. – Кондаков прищурился. – Если не вдаваться в нравственные категории, мечта убивать в чём-то сродни мечте сочинять стихи. Или мечте делать деньги. Почему же бетил в физическом плане не защищал Уздечкина и Халявкину, но делает это для Окулиста?

– Окулист не просто маньяк, наслаждающийся агонией своей жертвы. – Для наглядности Цимбаларь попытался взять Кондакова за горло. – Он убийца-профессионал. Умение скрыться с места преступления – неотъемлемая часть его бытия, его подспудной мечты. В полном соответствии с этой мечтой бетил и делает Окулиста неуязвимым.

– Тогда нам его никогда не взять. – На лице Кондакова появилось скорбно-капризное выражение, как у ребенка, которого лишили любимого лакомства.

– Откуда такие упаднические настроения, Пётр Фомич? – удивилась Людочка.

– От верблюда! Неужели вы сами не понимаете? За Окулистом безуспешно охотится убойный отдел главка, наружка, участковые, патрульно-постовая служба. Неужели мы вчетвером сумеем переплюнуть эту махину?

– Побеждают не числом, а умением, – возразил Цимбаларь. – Те, кого ты упомянул, ничего не знают о бетиле. А мы знаем. Они борются с Окулистом как с обыкновенным киллером. Мы же будем бороться с ним как с киллером-чародеем. Всякие сверхъестественные штучки не будут смущать ни тебя, ни меня. Вот в чём наше преимущество!

Людочка задумчиво произнесла:

– Как известно, ковчег завета частенько причинял зло своим обладателям. И филистимлянам, и самим иудеям. Вот если бы мы сумели обратить бетил во вред Окулисту. Только как это сделать?

– Не забывайте, что поиск убийц не входит в круг наших обязанностей, – напомнил Кондаков. – Мы ищем вполне конкретную вещь, которая попала в случайные руки. Давайте как-то отстранимся от профессиональных пристрастий нового обладателя бетила.

– Да я бы с удовольствием отстранился, будь он, например, кондитером, – ответил Цимбаларь. – Пусть бы и дальше выпекал свои торты, кому какое дело? Но ведь Окулист использует свою находку людям на погибель. Он наплевал на все человеческие и божеские законы. В последнее время он убивает просто забавы ради, упиваясь своей безнаказанностью. На счету Окулиста милиционер, сделавший пустячное замечание, и охранник рынка, бросивший на него косой взгляд. Бетил нужно не просто забрать у этого кровопийцы, а, так сказать, оторвать вместе с руками. Ещё лучше вместе с головой.

– Меня интересует вот что, – сказала Людочка. – Окулист отдаёт себе отчёт в чудесных свойствах бетила или пользуется им бессознательно?

– Кто же это может знать! – пожал плечами Кондаков. – Только господь бог да сам Окулист. А это важно?

– Думаю, что да. Если бетил для него просто игрушка, взятая у жертвы, – это одно. А если талисман, защищающий от всех напастей, – совсем другое. Игрушку он рано или поздно выбросит, но талисманом будет дорожить, как зеницей ока.

– Насколько мне известно, киллеры его класса никогда не обирают убитых, – сказал Цимбаларь. – Заметь, он не взял с трупа Игоря ни серёжек, ни кольца, ни кулона. Почему он посягнул на бетил – для меня загадка.

– Да ладно вам хмуриться! Давно ли мы стали бояться разных загадок? – Людочка попыталась расшевелить своих чересчур мрачных коллег. – Вспомните, сколько звеньев оказалось в цепочке наших поисков. И со всеми мы успешно справились. Осталось одно, самое последнее. Неужто мы и его не одолеем? Ведь задача, по сути, совсем простая: задержать преступника, уже изрядно наследившего раньше и продолжающего оставлять улики. Если не принимать во внимание бетил, это дело техники. Ну и времени, конечно. Лично я предложила бы следующий план действий. Пусть Пётр Фомич переговорит с оперативниками, непосредственно нацеленными на Окулиста, и соберёт всю информацию, имеющуюся о нём на данный момент.

– Лучше переговорами займусь я, – вмешался Цимбаларь. – У Петра Фомича на этом уровне просто не осталось друзей, а мои, напротив, выбились в начальнички… Вот если бы он обсудил эту тему с кем-нибудь из бандитских авторитетов, знающих его с советских времён. Ведь после убийства Шрубко они тоже имеют зуб на Окулиста. Справишься, Пётр Фомич?

– Попробую, – кивнул Кондаков. – Хотя и сомневаюсь, что кто-то из этих динозавров ещё уцелел… Заодно хочу напомнить вам об одном нюансе. Квартирный вор, к примеру, работает втайне от всех и чаще всего попадается при реализации краденого, когда поневоле вынужден вступать в контакт с другими людьми. С киллером всё наоборот. Прежде чем совершить преступление, он вступает в переговоры с посредниками и заказчиками, то есть заранее подставляет себя. На этом этапе его брать проще всего.

– Киллеры бывают разные, – заметил Цимбаларь. – Есть «пехотинцы», работающие в составе своей группировки, и есть «профи», зарабатывающие на жизнь в гордом одиночестве. Соответственно, и система получения заказов у них принципиально разная.

– Окулист, судя по всему, «профи», – сказала Людочка. – Недаром его нанял кто-то из хозяев казино. Действительно, зная систему получения заказов, мы бы весьма повысили свои шансы на успех. Но это дело не сегодняшнего дня…

– Что же ты про Ваню забыла? – поинтересовался Цимбаларь. – Или в твоих планах для него не осталось места?

– Как же без Вани! – воскликнула Людочка с таким видом, словно бы её коллега покусился на нечто святое. – Для него будет персональное задание. Теперь, когда нам известно и место, и время убийства, он может проводить разведку не наобум, а прицельно. Не исключено, что кто-нибудь из бомжей был свидетелем происшествия возле «Бункера». Ведь ночь их любимое время суток.

– Не забывай, тогда шёл проливной дождь, – сказал Цимбаларь.

– Тем более! В дождь все обитатели подземелий – и крысы, и люди – выбираются наружу. Место возле «Бункера» весьма доходное. Такие места не пустуют в любой сезон и в любую погоду.

Цимбаларь, выбрав среди снимков Игоря наименее жуткий, сообщил:

– Заскочу на пути к Халявкиной. Верну автомобиль и попрощаюсь. Так и так, скажу, преставился ваш недоброжелатель. Можете смело забирать сыночка домой. А что касается волшебной вещицы, некогда подаренной вам любящим человеком, то она, извините, тю-тю! Местонахождение неизвестно.

– Заодно передай Саломее Давыдовне пламенный привет от бригады уборщиков фирмы «Золушка», – попросила Людочка. – Всегда готовы к новым трудовым подвигам.

Сегодня ей не досталось никакого конкретного задания, но причиной тому была не жалость к хрупкой девушке и тем более не пренебрежение ею, а скорее признание неоспоримых заслуг. Ведь, откровенно говоря, выйти на след пропавшего трупа удалось только благодаря её стараниям.

Кроме того, с некоторых пор все понимали, что конкретные задания ей не нужны, а можно сказать, даже вредны. Не успев по молодости лет приобрести устойчивые стереотипы мышления, Людочка умела думать свежо и нестандартно.

Вот и сейчас она уже размышляла над тем, как бы ловчее одолеть зарвавшегося убийцу, оказавшегося вдруг на пути опергруппы, одолеть не силой и не храбростью, а как-то иначе – возможно, одним из тех потаённых способов, которым наши предки изводили всякую нечисть, оставшуюся на земле со стародавних времён…

Зная нравы, царящие в главке, Цимбаларь предусмотрительно запасся официальной бумагой, подписанной не только самим Горемыкиным, но и высокопоставленным куратором особого отдела.

Говоря о своих друзьях, пустивших корни в руководящих структурах, он сознательно называл их не начальниками, а начальничками, подразумевая под этим уничижительным термином службистов среднего звена, ещё только мечтающих о полковничьих и подполковничьих погонах.

Отбарабанив в органах по десять-пятнадцать лет и вкусив сладкого яда власти, они уже не строили планов возвращения на гражданку, коими частенько козыряют желторотые лейтенантишки, а собирались неуклонно расти, пусть не в профессиональном, так в карьерном смысле. Вследствие этого все они были ретивы в службе, исполнительны до угодничества, беспощадны к окружающим и предельно осторожны.

Именно такие качества Цимбаларь нашёл в своём бывшем сотоварище по патрульно-постовой службе, ныне занимавшем должность заместителя начальника отдела. Он, конечно, был рад поделиться со старым приятелем некоторой толикой оперативной информации, но только с разрешения всех своих начальников, как прямых, так и непосредственных. Милицейские чинодралы, словно минёры на передовой, старались страховать каждый шаг.

Сведения, полученные Цимбаларем в главке, нельзя было назвать сенсационными. Как и подавляющее большинство других киллеров, Окулист, изначально носивший незамысловатую фамилию Степанов, про-шёл через кровавые жернова так называемых горячих точек (ничего себе точки, величиной с Абхазию или Чечню!).

Ещё будучи солдатом срочной службы, он отличался неуживчивым характером и в конце концов угодил за мародерство в дисбат, где зачастую царят нравы не менее крутые, чем в колониях строгого режима.

Вернувшись на свободу, Степанов на какое-то время исчез из поля зрения правоохранительных органов. По агентурным сведениям, он в течение десяти месяцев обучался в подпольной школе киллеров, действовавшей сначала под Новосибирском, а потом в Молдове.

И хотя школа, содержавшаяся на средства криминалитета, готовила асов-убийц для нужд преступного мира, преподавали в ней бывшие сотрудники КГБ и ГРУ.

Из лучших учеников этой школы впоследствии была сформирована специальная киллерская бригада, предназначенная для уничтожения особо важных персон как в пределах России, так и за рубежом. Однако очень скоро в бригаде возникли внутренние конфликты, и Степанов ответил своим покровителям чёрной неблагодарностью – пристрелив трёх человек, он пустился в одиночное плавание, имея вместо паруса ненасытное честолюбие, а вместо руля – завидное хладнокровие.

Счастливо избежав мести бывших «однокашников» и заимев кое-какие знакомства, он постепенно втянулся в это опасное ремесло, которое, как известно, не гарантирует пенсии и социальных благ, но при удачном стечении обстоятельств приносит весьма солидную прибыль, к тому же не облагаемую налогом.

Впрочем, похоже, что Степанов никогда не строил планов на будущее – профессия наёмного убийцы привлекала его не столько возможностью подзаработать, а просто сама по себе, как живопись привлекала таможенника Руссо, а музыка – химика Бородина.

Сначала Степанов держался в тени, не брезговал никакой работой и брал за неё немного. С жертвами он предпочитал встречаться лицом к лицу, используя очень редкое для людей своего круга оружие – крупнокалиберный «смит-вессон» двадцать девятой модели, стрелявший десятимиллиметровыми патронами «магнум».

Наверное, единственным неоспоримым достоинством этого револьвера была его громадная дульная энергия, позволявшая при стрельбе с близкой дистанции дырявить квартирные перегородки, двери машин и лёгкие бронежилеты, обычно используемые цивильными особами и сотрудниками охранных агентств.

Своё первое значимое убийство Степанов совершил в январе прошлого года, путём подкопа проникнув в гараж совладельца какой-то посреднической фирмы и убив его там после нескольких суток ожидания. Неизвестно почему контрольный выстрел был произведён в правый глаз, что с тех пор стало традицией, которая и породила кличку Окулист.

В сентябре в его карьере произошёл внезапный взлёт. Киллер средней руки, перебивавшийся грошовыми заказами, стал демонстрировать чудеса бесстрашия, лихости и эффективности. Так, например, он в одиночку напал на криминального авторитета Шрубко, по кличке Колчан, который в сопровождении пары телохранителей выходил из ресторана «Джигит», и пятью пулями уложил всех, причем контрольного выстрела был удостоен только сам Шрубко.

Банкира Сарнацкого Окулист подкараулил в туалете собственного офиса, и до сих пор оставалось загадкой, как он туда проник. Во время его отхода произо-шло настоящее побоище, жертвами которого пали четыре сотрудника банка и одна случайная клиентка.

Сейчас портреты Окулиста висели на всех милицейских стендах, а охоту за ним вели не только силы правопорядка, но и несколько бандитских группировок, мстящих удачливому киллеру как за смерть Шрубко, так и за старые грешки.

Тем не менее авторитет Окулиста у заказчиков был необычайно высок. Этой осенью в определённых кругах он пользовался такой же популярностью, как некогда Солоник или Змушко.

Относительно системы заказов, которой пользовался Окулист, в главке ничего определённого сказать не могли, ссылаясь на то, что занимаются этой проблемой сравнительно недавно. Высказывались лишь предположения, что он прибегает к услугам целой сети посредников, с которыми общается исключительно заочно, а работу начинает после того, как на счёт некоего подставного лица поступает весьма солидная сумма.

В заключение хозяин кабинета с ехидной улыбочкой поинтересовался:

– А с чего бы это особый отдел заинтересовался Окулистом? Неужели он инопланетянин?

– Хуже. – Цимбаларь, и без того падкий на розыгрыши, придал лицу скорбное выражение. – Есть очень серьёзные подозрения, что в Окулиста вселился дух известного эсера-максималиста Бейшара-Шпаковского, убившего что-то около полусотни царских жандармов.

– Так тот действовал из идейных побуждений, – заметил хозяин кабинета. – А Окулист наёмник.

– Время такое, – пояснил Цимбаларь. – Рыночные отношения превалируют везде, даже в религиозной сфере. Но заметь, Окулист уже отходит от принципа выгоды. За что, спрашивается, он недавно застрелил милиционера? Да просто за то, что тот милиционер! Слуга закона, представитель власти. В самое ближайшее время Окулист намерен заняться отстрелом высшего милицейского руководства. Это я тебе по старой дружбе говорю. Ты бы тоже поостерёгся.

– Да я сошка мелкая. – Хозяин кабинета беспечно махнул рукой. – Пока ещё до меня очередь дойдёт!

– Учти, Бейшар-Шпаковский убивал жандармов не за чины, а за вредность. Вот и смекай.

– Да не верю я в эту галиматью! Поймаем мы Окулиста как миленького. И вся ваша дурацкая мистика рассеется.

– Спорю на что угодно, но вы его никогда не поймаете, – зловещим голосом произнёс Цимбаларь. – Окулист, то бишь Бейшар-Шпаковский, подпитывается из загробного мира некротической энергией всех своих единомышленников, погибших насильственной смертью. Если кто-то и способен с ним справиться, так это только мы одни.

– Ага! – Хозяин кабинета попытался обратить всё в шутку. – Вас из загробного мира подпитывают души жандармов, убиенных эсерами-максималистами.

– Ну зачем же, – с самым серьёзным видом возразил Цимбаларь. – У жандармов были души дворянские, деликатные. Какой от них прок… А у нас за спиной стоят великие тени Дзержинского, Ягоды, Ежова и Берии. Это посильнее четырёх всадников Апокалипсиса! Вот почему победа будет за нами.

– Скажи, у вас в отделе все такие сумасшедшие или ты один? – поинтересовался хозяин кабинета, впрочем, как-то с опаской.

– Абсолютно все! – заявил Цимбаларь. – Как только очередная медкомиссия признаёт нашего сотрудника психически нормальным, его сразу же переводят в криминальную милицию. У нас таким не место.

– Ты почаще заходи, – сказал Цимбаларю его бывший сотоварищ, глядя почему-то в сторону. – Давно меня так никто не смешил.

Однако на его лице не было и тени улыбки.

Какими бы ничтожными ни оказались успехи Цимбаларя, а Кондаков вообще остался ни с чем.

Единственным результатом поисков бывших королей преступного мира, с которыми ему пришлось бороться двадцать-тридцать лет тому назад, но которые сохранили уважение к «правильному следаку», не допускавшему ментовского беспредела, оказался коротенький список кладбищ, где нашли своё долгожданное успокоение эти в высшей мере беспокойные личности.

Даже давний приятель и советчик Кондакова вор в законе Василь Палыч Чертков, которого прежде не брала никакая хворь, скончался нынешним летом от обширного инфаркта миокарда.

Всё это было ещё одним доказательством того, что великая эпоха энтузиастов, бессребреников и людей чести безвозвратно канула в прошлое.

Ваня, подробно проинструктированный Людочкой, в тот же вечер сумел втереться в компанию бомжей, обитавших неподалеку от развлекательного центра «Бункер».

Сначала к нему относились настороженно – кому охота кормить лишний рот, – но после того, как Ваня поставил новым друзьям литр купленного из-под полы спирта-сырца, сердца бродяг сразу оттаяли, а языки развязались.

Выбрав удобный момент, Ваня поведал собутыльникам душераздирающую историю своего сиротства, причиной которого стала страсть родной мамочки к азартным играм. Однажды, прихватив последние семейные сбережения, она отправилась в «Бункер», и с тех пор о мамочке не было ни слуху ни духу. Случилось это грозовой августовской ночью, когда дождь лил как из ведра, а из-за грозовых разрядов то и дело отключалось электричество.

Рассказ, полный экспрессии, страсти и неподдельного трагизма, вызвал среди бомжей оживлённую дискуссию, смысл которой заключался в том, что один из них, отзывавшийся на кличку Припадочный, возможно, способен пролить свет на это печальное происшествие. Под давлением большинства тот вынужден был согласиться, хотя взял с присутствующих зарок, что его слова не выйдут за пределы подвала, в котором происходила пьянка.

– Нас, бляха муха, тогда чуть не затопило, – начал Припадочный, закусывая шкуркой от солёного сала. – Вылезли мы с Карпушей наверх, мокрые, как штопаные гондоны, зуб на зуб не попадает… Время два часа ночи, за душою ни копейки. Карпуша говорит, если не грабанём кого-нибудь, окоченеем на хер… Ты Карпушу знаешь? Классный мужик. На флоте служил, помощником капитана. Себя называл суперкарго… или суперкарга, хрен вспомнишь. По всему свету на своём лесовозе ходил. В Колумбии его проститутки научили кокс нюхать… Он его потом каждый день нюхал, носовая перегородка развалилась, а он всё нюхал, как проклятый… На пятьдесят баксов в день нюхал, а в месяц получал двести. Ну и морские, конечно… Только морские он отдавал жене… или любовнице, хрен вспомнишь… Стал Карпуша мазутом корабельным приторговывать… Потом консервами… Потом сел на шесть лет. В зоне получил первую группу инвалидности. Списали вчистую… Не на берег. На свободу…

– Ты же мне про мамочку обещал рассказать, – напомнил Ваня.

– Нет у меня мамочки. – Припадочный удивлённо уставился на него.

– Про мою мамочку, которая возле «Бункера» пропала! – Ваня повысил голос.

– А, ну да… – немного подумав, кивнул Припадочный. – Было дело… Сунулись мы с Карпушей сюда, сунулись туда – никого. Вернее, люди есть, но у них хрен что возьмёшь. Ещё и по шее получишь… Меня недавно на вокзале в Балашихе буквально ни за что отрихтовали. Ещё каким-то кошельком упрекали, которого я отродясь не видел… А потом, гондоны штопаные, хотели меня под товарняк кинуть… Ты хоть раз под поезд попадал? Ну и не надо… Гадостное ощущение… Моего дружка однажды под колёса затянуло. Не Карпуху, а другого… как звали, хрен вспомнишь… Раздело в момент и кидало от рельсы к рельсе, как дохлую крысу… Тебе дохлые крысы нравятся?

– Не нравятся! – отрезал Ваня. – Ты давай про «Бункер» рассказывай.

– Про «Бункер»? Нет проблем, – согласился Припадочный. – Первоклассное заведение… Только я внутри никогда не был. Охранники, сволота, гоняют, будто мы не равноправные российские граждане… Вот ты скажи, я гражданин?

– Хрен тебя знает. – Ваня уже с трудом сдерживал себя. – У меня мамочка возле «Бункера» пропала! В августе! Ночью! Когда дождь шёл! Ты её видел?

– Видел, – почесавшись, подтвердил Припадочный. – Только откуда я мог знать, что это твоя мамочка? Она мне не представлялась… а может, и представлялась, хрен вспомнишь.

Спустя пару секунд выяснилось, что приятели Припадочного умеют бороться с его забывчивостью весьма простыми, но действенными способами. Самый авторитетный из них, всегда имевший при себе собственный складной стаканчик, приподнялся и со словами: «Не выпендривайся, сука, если тебя сирота спрашивает!» – отвесил ему увесистую оплеуху.

– А, ну да… вспомнил. – Припадочный затряс ушибленной головой. – Сунулись мы с Карпушей сюда, сунулись туда – некого грабить… А потом слышим, каблучки стучат. И вроде бы как раз в нашу сторону. Глядь, бежит под дождём фраерша, вся из себя такая расфранчённая, словно гондон штопаный… На плече сумочка. Ну, думаем, поживимся… Тут ей наперерез мужик – шасть! Хвать за горло и пушкой в морду тычет… Здоровенная такая пушка, что твой обрез… Чуем, дело пахнет керосином. Мы-то сами в тени прячемся, а на них свет от фонаря падает. Всё как на ладони видно… Фраерша эта бряк на колени. Объясняет ему что-то и сумочку свою суёт. Возьми, дескать, только до смерти не убивай… Долго они так базарили. Наверное, минуту, а то и две… хрен вспомнишь… Вдруг трах-тарарах! Мы думали, молния возле нас ударила – ан нет! Оказывается, этот хапушник из своей пушки шарахнул… Фраерша сразу и завалилась… Он в лежачую ещё два раза пальнул, сумочку забрал и пошёл себе… Я, конечно, хотел покойницу пошмонать, ей-то теперь всякое рыжьё без надобности, да Карпуша не пустил… Даже, говорит, и не мечтай. Возьмёшь на копейку, а потом тебе срок за убийство припаяют… Умнейший человек! Суперкаргой на флоте служил, а потом ещё в зоне чалился… Можно сказать, профессор…

– Ну а дальше что было? – спросил Ваня. – Так и осталась моя мамочка на асфальте лежать?

– Дык а что ей мертвой сделается? – удивился Припадочный. – Авось не простудится… Люди добрые подберут… Мы с Карпухой за тем башибузуком пошли. Карпуша говорит, фраерша, как видно, из казино шла. Наверняка приличная… Родня горевать будет, объявят премию за сведения об убийце. А мы тут как тут… Умнейший человек, хотя с виду гондон штопаный и даже хуже… Шли мы за хапушником аж до самой фабрики. Фабрика тут рядом швейная… или трикотажная, хрен вспомнишь… Дальше через речку пешеходный мостик… Нет, думаем, через мостик не пойдем, там всё на виду, ещё пулю схлопочешь. Мужик крутой, шутить не будет… Но он вдруг приостановился, зыркнул по сторонам и шасть в машину, которая там стояла. Та сразу завелась и уехала.

– Куда он сел? За руль?

– Нет, на заднее сиденье.

– И больше вы его, значит, не видели? – осведомился Ваня.

– Не дай бог такого увидеть! – Припадочный перекрестился. – Обосрёшься со страху.

– Какой марки была машина?

– А я знаю! Красная… Карпуша, не будь дураком, номер запомнил и, когда мы обратно шли, гвоздиком в подъезде нацарапал.

– В каком подъезде?

– Да где-то по пути… Карпуша помнил, а мне до одного места…

– Где же твой Карпуша сейчас?

За Припадочного ответил главарь бомжей:

– Он в ту ночь сильно простудился. Назавтра уже весь горел как уголь. Мы его водкой пробовали отпоить, не помогло. Бредить стал. Тогда «Cкорую» вызвали. Одна приехала – не взяла. Говорят, после вас от вшей спасения не будет. Другая взяла, только мы его сами грузили. Через три дня в больнице сказали, что умер, не приходя в сознание. Двухстороннее воспаление лёгких. Моряк, а на поверку гнилым оказался.

– Жалко человека, – посочувствовал Ваня и тут же перешёл к делу: – Помните, он говорил, что родня объявит премию за сведения об убийце. Так вот, как любимый сын своей мамочки, я объявляю эту премию – тысячу рублей! Пошли искать подъезд, в котором записан номер машины.

Припадочный по непонятным причинам стал было отнекиваться, но его подхватили под руки, выволокли из подвала и заставили повторить весь путь, который он проделал в ту ночь, выслеживая убийцу.

«Подъездами» оказались огромные декоративные порталы, украшавшие глухую стену швейной фабрики. Изнутри они были исписаны довольно густо, но сакраментальный номер в конце концов нашёлся. Правда, код региона отсутствовал, а из шести знаков ясно читались только три, но принципиального значения это уже не имело.

Ещё неизвестно, кто радовался находке больше – сам Ваня или бомжи, падкие на халявную выпивку.

Глава 15 Рандеву с убийцей

На осмотр нескольких небрежно нацарапанных значков опергруппа выезжала в полном составе – ещё и специалиста по фотографированию надписей в косых лучах с собой прихватили. Из Мурманской транспортной прокуратуры срочно затребовали образцы почерка покойного Карпуши, на самом деле оказавшегося Карпом Юлиановичем Жаровым, бывшим вторым помощником капитана лесовоза «Гжель». Дешифровкой номера и поисками автомобиля, которому он принадлежал, занялись лучшие эксперты особого отдела.

Все эти усилия привели к тому, что в поле зрения опергруппы оказалась красная «пятёрка», являвшаяся собственностью человека, по состоянию здоровья неспособного управлять даже инвалидным креслом. На машине по доверенности ездил гость столицы некто Аванесов, нигде не работающий, но снимавший довольно приличную квартиру в Зюзине.

После долгого допроса, которому были подвергнуты швейцар, охранник и кассир «Бункера», они признались, что женщина, впоследствии оказавшаяся убитой, действительно заходила в игорный зал и за полчаса обогатилась примерно на тысячу долларов.

На улице её ожидал таксист, обычно обслуживающий азартных игроков, кочующих от одного казино к другому. Однако незадолго до возвращения женщины с ним вступил в конфликт работник милиции, вынудивший таксиста покинуть стоянку. Вследствие этого женщина оказалась, так сказать, безлошадной и, несмотря на уговоры швейцара переждать дождь, поспешно скрылась в темноте.

Швейцар слышал выстрелы, раздавшиеся несколько минут спустя, но, дабы не бросать тень на репутацию своего заведения, держал язык за зубами. Если на улице убили случайного прохожего, это одно, а если жертвой стал посетитель казино, только что сорвавший крупный куш, – совсем другое. Здесь уже пахнет подставой.

Эту версию подтвердил и таксист, той ночью объ-ехавший с обречённой женщиной несколько казино подряд. По его словам, милиционер в звании капитана вёл себя чрезвычайно нагло, выдвигал необоснованные претензии и грозил крупными неприятностями. Чтобы не усложнять свою и без того непростую жизнь, таксист счёл за лучшее уступить его домогательствам. Отъехав от «Бункера», он в ту ночь больше туда не возвращался.

Милиционер говорил с лёгким акцентом и вообще смахивал на кавказца, что сейчас, впрочем, уже не считалось редкостью (даже некоторые руководители министерства носили отнюдь не славянские имена и фамилии). Со Степановым-Окулистом, портрет которого был предъявлен таксисту, этот сомнительный капитан не имел никакого сходства.

Первая, как бы случайная проверка Аванесова показала, что у него фальшивая московская регистрация, и это дало формальный повод для задержания. Лабораторная экспертиза документов определила, что все они представляют собой довольно качественные подделки, выполненные на подлинных бланках, а дактилоскопирование позволило установить подлинное имя задержанного – Вартан Ованесович Гукасян, в прошлом неоднократно судимый за разбой и торговлю наркотиками. Своё первое наказание он отбывал в той же самой дисциплинарной части, что и Окулист, причём практически одновременно с ним. Это не могло быть простым совпадением.

Тщательный осмотр машины не дал никаких результатов, и тогда Цимбаларь, при молчаливом согласии коллег, решил провести негласный обыск квартиры Гукасяна, тем более что её ключи находились в его руках. Ни оружия, ни боеприпасов, ни наркотиков, как на то надеялся Цимбаларь, найти не удалось, зато на антресолях обнаружился полный комплект милицейской формы (с капитанскими погонами), а в бельевой корзине – совершенно пустая женская сумочка, на вид очень дорогая.

Едва Цимбаларь взял сумочку в руки, дивясь красоте лакированной кожи и позолоченной фурнитуры, как амулет хасидов, висевший у него под рубашкой (накануне было решено, что отныне мезузу будет носить лишь тот, кто рискует в любой момент нарваться на Окулиста), шевельнулся, едва не перекрутив те– сёмку.

Скорее всего эта сумочка использовалась убиен– ным Игорем для ношения бетила, и теперь одна иудейская реликвия ощущала незримый след другой.

Срочно вызванная Людочка доставила мезузу в бывшую квартиру Халявкиной. При приближении к тайнику, где когда-то хранился бетил, она реагировала аналогичным образом, сделав полуоборот вокруг своей вертикальной оси.

Вывод был однозначным – амулет хасидов способен опознать любой объект, с которым соприкасался бетил, даже если после этого прошёл достаточно долгий срок.

Кондаков прокомментировал данный феномен следующим образом:

– Это вам не водочный перегар, который выветривается уже на следующие сутки, а немеркнущая аура сверхъестественного вещества. Можно смело считать, что мы совершили эпохальное научное открытие, обнаружив новый тип фундаментального физического взаимодействия, которых до сих пор насчитывалось всего четыре: сильное, слабое, электромагнитное и гравитационное.

– А пятое пусть называется в твою честь: кондаковское, – буркнул Ваня. – Или, ещё лучше, кондаковско-моисеевское. Ведь пророк Моисей тоже приложил к нему руку.

– Интересно, станет ли мезуза реагировать на сам бетил? – Тень раздумья омрачило чистое Людочкино чело. – И если да, то с какого расстояния?

– Это покажет только опыт, сын ошибок трудных, – ответил Цимбаларь. – Но я постараюсь пройти по всем местам, где нынешней осенью видели Окулиста.

Гукасян, надо полагать, догадался, какие тучи собираются над его головой, и повёл себя паинькой – сразу выдвинул версию о том, что приобрёл фальшивые документы лишь ради того, чтобы не подвергаться бесконечным и унизительным проверкам со стороны милиционеров, недолюбливавших кавказских рецидивистов, вину свою безоговорочно признал и выразил готовность понести заслуженное наказание.

Кондаков, имевший громадный опыт следственной работы, пришёл к выводу, что колоть такого тёртого калача бесполезно, а лучше использовать его как наживку. С этим мнением согласились и остальные члены опергруппы.

В отношении Гукасяна ограничились мерами административного воздействия и следующим утром отпустили на все четыре стороны, даже не взяв подписку о невыезде. Он уехал из отдела на машине, напичканной подслушивающими устройствами, сопровождаемый хвостом наружного наблюдения. Его квартирный и мобильный телефон были поставлены на прослушку. Не вызывало сомнений, что, вернувшись домой, Гукасян уничтожит все компрометирующие его улики, а потому милицейскую форму и роскошную сумочку заменили другими, имевшими аналогичный вид и качество. С практически новой сумочкой проблем не возникло (если не принимать во внимание её умопомрачительную стоимость), а вот форму пришлось подвергать искусственному старению, повторяя все потертости и пятна, имевшиеся на оригинале.

Первый вечер после освобождения Гукасян посвятил попойке в обществе двух заказанных по телефону проституток. Весь следующий день подручный Окулиста (а в этом уже никто не сомневался) провёл дома. Камера наблюдения, установленная на крыше противоположного дома, показала, что он спускает в канализацию милицейскую форму, порезанную на мелкие лоскутки. Та же участь постигла и сумочку, на которую он неосмотрительно позарился после убийства Игоря.

За всё это время Гукасян звонил очень мало, ограничившись несколькими ничего не значащими разговорами с ближайшими приятелями, тоже взятыми на учёт. Навели справки и о проститутках, навещавших Гукасяна, но ничего более криминального, чем торговля собственным телом, за ними не водилось.

Отсидевшись какое-то время взаперти, он вышел из дома и, не воспользовавшись машиной, отправился в центр города на общественном транспорте. Всю дорогу Гукасян метался и юлил, стараясь запутать возможную слежку, но делал это на самом дилетантском уровне.

Вблизи Тургеневской площади он остановил первого попавшегося паренька и, сговорившись за сто рублей, позвонил кому-то с чужого мобильника. Этот якобы хитрый приём на деле оказался верхом наивности. Паренька остановили в Уланском переулке, и спустя четверть часа номер телефона, по которому звонил Гукасян, а также примерное содержание разговора стали известны опергруппе, которую сегодня возглавлял Цимбаларь, чьё горячее сердце билось рядом с узорчатым серебряным цилиндриком, наполненным каббалистическими заклинаниями, созданными две тысячи лет назад для того, чтобы напрямую общаться с богом.

Гукасян условился о встрече с неизвестным лицом, чей мобильник был зарегистрирован по несуществующему паспорту и который находился сейчас в зоне действия промежуточной станции сотовой связи, расположенной в районе Останкино. Место встречи было оговорено таинственной фразой: «Там же, где и прошлый раз».

Сам Гукасян, остановив частника, велел ему ехать по проспекту Мира в северном направлении, очевидно тоже имея целью Останкино. Пройдя на территорию Всероссийского выставочного центра, он зашёл в армянский ресторанчик, возле которого человек в бараньей папахе жарил шашлыки.

Немного погодя туда же проследовал и Цимбаларь. Прикрывшись газетой, он расположился в дальнем конце просторного, полупустого зала. Кондакову, Людочке, агентам наружки и даже Ване велено было оставаться на приличном расстоянии снаружи. Если здесь должен был появиться Окулист – не просто убийца, а убийца-чародей, – то ему мог противостоять лишь человек, имеющий чудодейственную защиту.

За соседними столиками волоокие горцы угощали бедовых москвичек красным вином и долмой в виноградных листьях. Родители баловали детишек ншаблитом и багараджем. Худшего места для задержания нельзя было и придумать. Начнись вдруг в ресторанчике стрельба, и эхо от неё достигнет самых высоких инстанций.

Гукасян заказал пряную форель, порцию бораки, копчёное мясо, зелень и графинчик коньяка. В ресторан зашёл человек в папахе, жаривший на улице шашлыки, и, что-то сказав по-армянски, вручил Гукасяну свой мобильник. Тот выслушал краткое сообщение, ответил по-русски: «Понял» – и, сунув мобильник в карман, заспешил к выходу.

Вслед за ним, словно стая волков за оленем, рассыпанным строем потянулись преследователи. Условия для слежки были самые неподходящие – голые деревья, редкие прохожие, осенняя муть.

Пройдя пешком около двух километров, Гукасян повернул к пустырю, на котором возвышалось огромное недостроенное здание, окруженное бетонным забором. Где-то оно уже поднялось чуть ли не вровень с Останкинской башней, а где-то едва достигало пяти-шести этажей.

Здесь было на удивление безлюдно, и появление сразу стольких посторонних лиц обязательно привлекло бы внимание приятеля Гукасяна, который, скорее всего, занимал наблюдательный пост на верхотуре.

Велев коллегам окружить стройку широким кольцом, но при этом оставаться под защитой окрестных зданий и парковых насаждений, Цимбаларь в одиночку приблизился к забору и успел заметить, как Гукасян нырнул в чёрный провал одного из многочисленных подъездов.

В суматохе погони он совсем забыл о мезузе и сейчас, случайно дотронувшись до груди, ощутил, что её тесёмка закрутилась на пару оборотов. Это не могло быть простой случайностью. Окулист, в последнее время никогда не расстававшийся с бетилом, был где-то поблизости.

Тянуть дальше не имело смысла, тем более что начинало смеркаться. Вдали уже зажглись уличные фонари, но на территории стройки не горела ни единая электрическая лампочка. Цимбаларь, относившийся к домашнему уюту в общем-то наплевательски, внезапно подумал, что неплохо бы сейчас оказаться возле телевизора, с тапочками на ногах и бутылочкой пивка в руках.

Отдав приказ скрытно подтягиваться к забору, но ни в коем случае не соваться на территорию, запросто простреливаемую сверху, Цимбаларь нырнул в лаз, проделанный под одной из бетонных плит, и зигзагами побежал к подъезду, в котором совсем недавно исчез Гукасян.

При этом ощущения у него были самые мерзопакостные, а утешала лишь мысль о том, что четырнадцатиграммовая пуля «смит-вессона», вылетевшая из ствола со сверхзвуковой скоростью, не причинит ему никаких физических страданий, а мгновенно переправит в особое отделение рая, где в комфортных условиях пребывают все полицейские, жандармы, карабинеры и милиционеры, погибшие при исполнении служебных обязанностей.

Вдохновлённый этой сомнительной надеждой, Цимбаларь хотел на бегу перекреститься, но забыл, откуда следует начинать – со лба или с чрева. Вместо этого он опять коснулся мезузы и убедился, что её те– сёмка закрутилась ещё туже.

До подъезда, маячившего впереди спасительным убежищем, оставалось ещё шагов двадцать, когда вверху грянул выстрел, эхо которого пошло гулять по лабиринтам недостроенных этажей. Вороньё, облюбовавшее стрелы кранов, под аплодисменты собственных крыльев взлетело в небо. Все собаки в округе дружно залаяли.

Ничего похожего на свист пули Цимбаларь не услышал, хотя этот отвратный звук, подгоняющий бегущих и расслабляющий лежащих, был ему хорошо знаком. Отсюда следовал вывод: стреляли не в него.

Затем раздался ещё один выстрел, более глухой. Видимо, на сей раз стреляли в упор, вдавив ствол в податливую человеческую плоть. Не приходилось сомневаться, что на земной жизни грабителя и наркоторговца Гукасяна, опрометчиво связавшегося с маньяком-убийцей, поставлена точка – чёрная точка порохового ожога.

Оказавшись под защитой кирпичных стен, Цимбаларь по рации попросил кого-нибудь из тех, кто его слышит, найти рубильник и включить на стройке свет, а сам, почти на ощупь, стал подниматься по лестничным маршам, не имевшим и намёка на ограждение.

Взобравшись этажей на пять, он повернул налево и тут же почувствовал, что тесёмка мезузы начинает раскручиваться в обратном направлении. Тогда он поспешно двинулся вправо, и та свилась сразу на два оборота.

Место, в котором он сейчас находился, совсем не походило на непритязательные стройки скудных советских времён, когда с лестничной площадки можно было попасть максимум в пятидесятиметровую трехкомнатную квартиру. Здесь же тянулись анфилады просторных покоев, залы с арками, громадные (и тоже пока неогороженные) лоджии.

Пронзительный ноябрьский ветер, почти неощутимый внизу, превращал одежду в парус, выдувая из-под неё последние остатки тепла. Но как бы ни силён был этот ветер, он не мог рассеять запах пороховой гари. Усиленный патрон «магнум», сконструированный специально для крупнокалиберных «кольтов» и «смит-вессонов», оставлял после себя смрад, сравнимый разве что со зловонием скунса, хотя, конечно, не такой стойкий.

Нажатием большого пальца Цимбаларь взвёл курок своего «макарова» (все остальные его механизмы были давно готовы к стрельбе) и, стараясь ступать бесшумно, что в тёмных, захламлённых помещениях давалось с трудом, вступил в квартиру, в планировке которой отсутствовала привычная архитектурная логика.

Он был заранее готов увидеть здесь Гукасяна, но всё равно вздрогнул, буквально натолкнувшись на его тело, вытянувшееся поперёк прихожей. Сначала Цимбаларю показалось, что тот снизу лукаво подмигивает ему, словно старому знакомому. Лишь наклонившись, он понял, что причина этой иллюзии – широко открытый левый глаз и полное отсутствие правого. Даже убивая былого напарника по преступному ремеслу, Окулист не преминул оставить на нём своё личное клеймо.

Правильно, подумал Цимбаларь, бей своих, чтобы чужие боялись.

Проверять пульс Гукасяна, а тем более пытаться вернуть его к жизни было занятием бесперспективным – таких оплошностей уважающие себя «профи» не допускают.

Теперь, когда ситуация более или менее прояснилась, надо было искать Окулиста, чьё дальнейшее пребывание на свободе могло устраивать только князя тьмы. Здравый смысл подсказывал, что выше он не полезет, поскольку не располагает ни крыльями, ни пропеллером в жопе, ни другими приспособлениями для свободного полёта. Следовательно, сейчас он спускается по одной из лестниц вниз, рискуя в темноте расшибиться в лепёшку.

Цимбаларь поднёс рацию вплотную к губам и шё– потом приказал опергруппе внимательно наблюдать за прилегающей к зданию территорией и в случае появления Окулиста, чьи приметы были всем хорошо известны, стрелять на поражение. Оставалось неизвестным, верит ли он сам в возможность выполнения этого приказа. Однако ничего более умного ему в голову сейчас не приходило.

Затем Цимбаларь спросил:

– Что со светом? Неужели не можете найти рубильник?

– Ищем, – ответили ему. – Все сторожа, как назло, куда-то подевались.

С каждой минутой становилось чуточку темнее, и он начал медленный спуск вниз, не забывая время от времени прикасаться к мезузе. Если верить ей, опасность не возрастала, но и не уменьшалась. Окулист по-прежнему находился где-то в здании.

Обследовав несколько близлежащих квартир, Цимбаларь двинулся дальше и в сгущающемся мраке не заметил, как его нога ступила в пустоту…

Мерзопакостно бежать по открытой местности, ежесекундно рискуя получить пулю в лоб, но ещё мерзопакостней, находясь высоко над землей, потерять под собой опору. Для многих людей это постоянная тема кошмарных снов…

Ловя ускользающее равновесие, Цимбаларь уже валился вниз. Конечно, какой-то шанс на спасение оставался, но его можно было реализовать только при помощи рук, в данный момент занятых пистолетом и радиостанцией.

Отшвырнув эти совершенно ненужные сейчас предметы, он сорвался в пролёт лестничной клетки, но в последний момент успел ухватиться за арматурные стержни, торчавшие из бетона. В кровь ободрав ладони, Цимбаларь повис на них, словно сопля на палочке.

Слышно было, как уносящийся вниз пистолет звонко лязгает, задевая за какие-то препятствия. Любой из ударов мог привести к шальному выстрелу, но этого так и не случилось. Рация, находящаяся в мягком кожаном футляре, падала бесшумно.

Цимбаларь попытался рывком подтянуться, но сразу понял, что это пустые хлопоты. То, что легко удаётся в спортивном зале, зачастую неосуществимо в сложных жизненных обстоятельствах.

Теплая одежда, тяжёлые ботинки, надетые специально для такого случая, и массивная «беретта», оставшаяся на память о Халявкиной, тянули его в гибельную бездну, словно стальные доспехи – Ермака или ящик с дивизионной казной – Чапаева.

Если верить голливудским фильмам, в подобных ситуациях главному герою всегда протягивает руку помощи благородный друг, который, словно подъёмный кран, выдёргивает его из пропасти, кишащей крокодилами, из океанских волн, кишащих акулами, либо из джунглей, кишащих вьетконговцами.

Будто бы в сказке, такой спаситель явился и к Цимбаларю, хотя его истинные намерения до поры до времени оставались неясными. Лицо этого человека терялось во тьме, угадывался лишь его смутный силуэт. Самое странное, что он, похоже, вышел из квартиры, недавно обследованной Цимбаларем.

– Долго здесь собираешься висеть? – без тени удивления спросил незнакомец.

Цимбаларь, положение которого не располагало к шуткам, хотел ответить соответствующим образом, но тесёмка мезузы буквально душила его, не давая возможности говорить. Таким образом знакомство с Окулистом можно было считать состоявшимся.

– Чего молчишь? – поинтересовался киллер. – В штаны наложил, гнус ментовский?

– А ты подойди поближе да проверь, – через силу прохрипел Цимбаларь.

– Твои штаны санитары в морге проверят. – Окулист зашуршал одеждой, доставая что-то из-за пояса. – Перед тем как водичкой из шланга обмыть.

Несмотря на мрак, можно было легко догадаться, что в руках Окулиста появилось оружие. Добавив в барабан недостающие патроны, он сказал:

– Впрочем, я человек незлобивый. Могу подарить тебе жизнь… Только подскажи, кто вас навёл на меня?

– С ним ты уже рассчитался, – выдавил из себя Цимбаларь, пальцы которого должны были вот-вот разжаться.

– Такой ответ меня не устраивает, – произнёс Окулист. – А потому отправляйся вслед за своим стукачом.

Револьвер – не пистолет. Чтобы выстрелить из него, нужно приложить к спусковому крючку изрядное усилие, что гарантировало Цимбаларю как минимум лишнюю секунду жизни. Но эта кошмарная секунда ещё не успела окончиться, как повсюду вспыхнули лампы-переноски, развешанные по стенам, словно ёлоч– ные гирлянды.

Окулист невольно вздрогнул, сбив себе прицел, а прозревший Цимбаларь сразу смекнул, что если, раскачавшись, прыгнуть не просто вниз, а чуть-чуть в сторону (метра этак на три-четыре), то, при удачном стечении обстоятельств, можно спастись.

Именно это он и сделал, вложив в мах ногами и в последующий прыжок все свои силы, не только реальные, но и резервные, появляющиеся лишь в минуты смертельной опасности. Со стороны этот кульбит напоминал, наверное, номер воздушного акробата, но, приземлившись на самый край лестничной площадки нижнего этажа, Цимбаларь не мешкая выхватил из наплечной кобуры «беретту».

От такой прыти Окулист, надо сказать, немного опешил. На мгновение их взгляды встретились. Цимбаларь уже успел рассмотреть, что под его расстёгнутой курткой надет лёгкий кевларовый бронежилет, поверх которого болтается на цепочке блестящий округлый предмет, формой и размерами напоминавший карманные часы.

Затем началась пальба. Правда, «смит-вессон» успел рявкнуть от силы раза два. Лихорадочное тявканье «беретты», посылавшей вверх пулю за пулей, отогнало его хозяина к дальней стене. Что ни говори, а беглый огонь сильная штука, особенно в психологическом плане.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Окулист счёл за лучшее отступить, а Цимбаларь берёг патроны, которых осталось не так уж и много.

Перепрыгнув через коварный провал, едва не стоивший ему жизни, Цимбаларь хотел было пуститься в погоню, но мезуза, уже раскрутившая тесёмку в обратную сторону, не отдавала предпочтения ни одному направлению.

Выглянув в окно, он убедился, что территория стройки ярко освещена прожекторами, а повсюду шныряют агенты наружки и прибывшие им на подмогу сотрудники ближайшего отдела милиции. В такой обстановке сбежать из здания мог разве что человек-невидимка.

Цимбаларь спустился вниз, подобрал свой вполне исправный пистолет и вдребезги разбитую рацию, после чего попросил разыскать Кондакова.

Когда Пётр Фомич, успевший разорвать пальто и потерявший шапку, явился к подъезду, недавно ставшему чем-то вроде поля боя, Цимбаларь сказал:

– Здесь мы его обложили, как хорька в курятнике… Надо вызывать омоновцев в полной защитной экипировке, кинологов с ищейками и прорабов с чертежами здания. Будем прочёсывать этаж за этажом, квартиру за квартирой. Без крови, конечно, не обойтись, но уж такая, наверное, наша планида.

– Крови уже и так предостаточно, – глядя на его ободранные до мяса ладони, мрачно молвил Кондаков. – Все сторожа в подсобке мёртвые лежат. Трое человек… Хорошо ещё, что ты живым ушёл.

– Не ушёл, а, можно сказать, упорхнул. – Цимбаларь передёрнул плечами, будто бы у него вдруг зачесалось между лопатками. – Надо нам на досуге вплотную заняться гимнастикой. Отжимания, подтягивания, подъёмы переворотом… А то, не ровён час, сядем в калошу.

Поиски продолжались до самого утра, но не дали никаких результатов. На память о себе Окулист оставил только четыре трупа, включая и Гукасяна, в общем-то заслужившего такую участь.

Цимбаларь лично обошёл все подъезды, но мезуза висела на его шее совершенно свободно, не подавая никаких предупреждающих сигналов.

Заспанный прораб, которого спешно доставили из подмосковного санатория «Берёзки», пояснил, что в подвальных помещениях возводящегося здания берут своё начало технологические коммуникации, тянущиеся далеко за пределы строительной площадки.

Цимбаларь, в сопровождении группы омоновцев, похожих на инопланетных захватчиков, прошёл до самого конца узкого бетонного туннеля, уже обжитого крысами, и оказался в котловане другого строительства, ещё только начатого. Собака-ищейка взяла след Окулиста, но довела опергруппу только до ближайшей улицы, по которой потоком неслись автомашины.

Шашлычных дел мастер, задержанный спустя несколько часов, мешая вполне интеллигентную русскую речь с армянской бранью, пояснил, что этот проклятый мобильник ему вручил сам Вартан Ованесович. «Пользуйся, брат, на здоровье, – сказал он. – Но если кто-то вдруг спросит меня – позовёшь». Таких звонков за всё время было три или четыре, и в эту пору Вартан Ованесович всегда сидел в ресторане за своим любимым столиком и кушал своё любимое блюдо – пряную форель. Правда, никогда прежде он алкоголь не употреблял. Вах, кто же знал, что так случится!

На теле Гукасяна мобильника не нашли – видимо, его унёс с собой Окулист.

Все концы, ведущие к убийце, вновь оказались обрубленными. Цимбаларь даже напился с горя, благо хозяин армянского ресторанчика, опечаленный трагической гибелью постоянного клиента, открыл ему неограниченный кредит.

На очередном совещании планов на будущее не строили, а только обсуждали предшествующие события.

– Так ты, значит, стал первым из нас, кому сподобилось узреть бетил в натуре? – не без ехидства поинтересовался Кондаков.

– Особой радости при этом я, прямо скажем, не поимел, – признался Цимбаларь. – Тем более что на меня пялился зрачок шпалера. Вот такой. – Он кивнул на горлышко пивной бутылки, которую сжимал в забинтованных ладонях. – Но в общем, это действительно похоже на никелированный корпус карманных часов.

– Странно, что Окулист носит бетил на груди, совсем как мы мезузу, – сказала Людочка.

– Вот в этом как раз и нет ничего странного, – возразил Цимбаларь. – Таскать с собой сумку киллеру несподручно. Положить бетил в карман – останется метка на всю жизнь. Поэтому он и вешает его поверх бронежилета. Двойная выгода – и пуля не возьмёт, и на шкуре клейма не будет.

– Как ты сам считаешь, защищает его бетил? – спросил Кондаков.

– Конечно, защищает, – кивнул Цимбаларь. – Тут двух мнений быть не может… Сам-то он стрелок незавидный, это я сразу понял. Недаром всегда старается в упор приложиться. И первая его пуля, и вторая от меня, наверное, в метре легли. Аж искры из бетона посыпались. Результат аховый. Но ведь я шмалял, можно сказать, наверняка. По крайней мере, трём первым пулям просто деваться было некуда. А ни фига! Он змеёй извернулся и был таков.

– Пуля, как известно, дура, – задумчиво произнёс Ваня. – Особенно пистолетная… Ты бы лучше в него камнем швырнул. Типа, как Давид в Голиафа. А потом бы ещё псалом под кифару спел… Так сказать, для исторической достоверности.

– Эту честь я предоставлю тебе, – отрезал Цимбаларь. – Можешь загодя положить камень за пазуху… И всё же я не врубаюсь, зачем Окулист пришил Гукасяна. Ведь можно было спокойненько увести его по туннелю. И тогда ищи-свищи!

– Ну, во-первых, Окулист, словно тот вампир, уже не может обходиться без человеческой крови, – сказал Кондаков. – А во-вторых, с точки зрения преступного мира, это была вполне обоснованная расправа над строптивым подпаском, то бишь помощником… По бандитским законам шмотки, в которых ходили на мокруху, подлежат уничтожению. А Гукасян не только сберёг милицейскую форму, засвеченную возле «Бункера», но ещё и оставил себе сумочку жертвы. Иначе говоря, оказался крысой. Такое крутые урки не прощают.

– Между прочим, вкус у покойника был отменный, – заметила Людочка. – Я бы от такой сумочки тоже не отказалась. Но боюсь, что всей моей зарплаты не хватит даже на её ремешок.

– Можешь взять эту сумочку из моего сейфа, – буркнул Цимбаларь. – Всё равно как вещдок она не оформлена.

– Зато её двойняшка, которую Гукасян по кусочкам спустил в унитаз, оформлена в бухгалтерии как имущество особого отдела, – возразила Людочка. – А на носу ревизия. Что мы тогда предъявим?

Кондаков, катавший по столу деформированные пули, собранные на месте перестрелки, внезапно произнёс:

– Интересно, а где Окулист берёт боеприпасы для своей пушки? Это вам не ширпотреб какой-нибудь, а «магнум» сорокового калибра, если считать по американской системе. Их из-под полы у армейского прапорщика не купишь. И у пьяного милиционера из кобуры не украдёшь… Только вчера Окулист расстрелял как минимум дюжину патронов. Два полных комплекта.

– А ведь ты это правильно подметил! – Цимбаларь с уважением покосился на коллегу. – Хотя в револьвер можно загнать любой патрон более или менее подходящего калибра, лишь бы он из барабана не вываливался. Но это настоящая «магнумовская» штучка. – Действуя только кончиками пальцев, он неловко взял одну из пуль. – Полуоболочная, с экспансивной выемкой…

– Вы хоть просветите меня, тёмную, чем патроны «магнум» отличаются от обыкновенных? – попросила Людочка, слабо шурупившая в стрелковом оружии.

– Что это такое? – Цимбаларь щёлкнул ногтем по пивной бутылке. – Поллитровка! Стандартная тара для алкогольных напитков, по крайней мере в нашей стране… А это что? – Он извлёк из ящика стола куда более объёмистую винную бутылку. – Кто подскажет несведущей девушке?

– Это «бомба», – сказал Кондаков.

– Это «гусак», – возразил Ваня.

– Вы правы оба, – сообщил Цимбаларь. – Тару в две трети литра пьющая публика окрестила именно так… А вот в Европе все бутылки, объёмом превышающие стандартные, называются звучно и незамысловато – «магнум». Из виноторговли это словечко перекочевало в оружейное дело. Ведь патрон, по сути дела, та же самая бутылка. Только маленькая, металлическая, наполненная порохом и вместо пробки закупоренная пулей. Кстати, бутылки тоже стреляют… Короче, сейчас почти все боеприпасы повышенной мощности называются «магнум».

– Теперь понятно, – сказала Людочка. – Между прочим, в институте я писала реферат на тему «Законы, регламентирующие ношение, хранение, приобретение и использование оружия». Так вот, физические лица, к числу которых относятся все наши сограждане, не имеют права иметь в личном пользовании боевое нарезное оружие калибром свыше четырёх с половиной миллиметров. Исключение делается для коллекционного, наградного и спортивного оружия, но это уже особая статья. В любом случае, десятимиллиметровые патроны повышенной мощности не должны поступать ни в свободную, ни в лицензионную продажу.

– Это мы и сами отлично знаем, – сказал Кондаков. – Но ведь откуда-то они берутся! А если какой-нибудь бобёр владеет «смит-вессоном» на правах спортивного оружия и закупает такие боеприпасы для стрельбы в тире?

– Думаю, установить это нетрудно. – Людочка отправила бутылки, послужившие для неё как бы наглядным пособием, в мусорную корзину. – Если такие люди и существуют, то их считаные единицы.

– И вообще, почему на вооружении Окулиста оказался именно «смит-вессон»? – не унимался Кондаков. – Чую, это не простая случайность. Есть тут какая-то заморочка.

– Надо навести справки о выпускниках школы киллеров, в которой учился Окулист, – посоветовал Цимбаларь. – Может, кто-то из них сидит в тюрьме или завязал с прошлым. Только они одни могут пролить свет на оружейные пристрастия своего бывшего однокашника. А уж оттуда ниточка потянется и к боеприпасам.

– Раз ты вхож в убойный отдел главка, то и звони туда сам. – Кондаков сделал руками жест, который некогда прославил в веках прокуратора Иудеи Понтия Пилата.

Некоторое время спустя стало известно, что подпольную школу киллеров, обычно именуемую «Новосибирской», закончило примерно полсотни человек. Около двадцати из них погибли, причём семь – за границей. В тюрьмах России содержалось трое, в иностранных – один. Сведения о том, как сложились судьбы остальных выпускников, отсутствовали. Ничего не было сказано и о завязавших.

Из заключенных наибольший интерес представлял некто Скворцов, по кличке Солист, сидевший практически рядом – в колонии строгого режима под Тулой. Срок у него был не маленький, восемнадцать лет, из которых минуло только два.

– Ты, Пётр Фомич, не обижайся, но ехать туда при– дётся тебе, – сказал Цимбаларь. – Никто другой этого рогомёта не расколет.

– Да я бы и без ваших подсказок поехал, – ответил Кондаков. – Там мой земляк заместителем начальника служит. Давно собирался его навестить, да всё подходящего случая не подворачивалось.

– Вот и славненько! – обрадовалась Людочка, честно сказать, не ожидавшая от Кондакова такой покладистости. – На какое число заказывать билет?

– Не надо никаких билетов! – возмутился Цимбаларь. – Я Петра Фомича с ветерком прокачу. До самой Тулы… По волнам, по морям, нынче здесь, завтра там… Вы без дела тоже не сидите. Мезузу я вам оставляю. Будете надевать её и по очереди гулять в тех местах, где может появиться Окулист. Бетил она метров за сто чует. Даже сквозь капитальную стену… Заодно проверьте все оружейные магазины, склады, тиры и прочие заведения, имеющие отношение к боеприпасам… И постоянно будьте на связи! Не исключено, что мы узнаем нечто такое, что потребует немедленных ответных действий.

Глава 16 Кровавый компот

К сожалению, надеждам Кондакова не суждено было исполниться. Его земляк, посвятивший всю свою жизнь служению системе исправительно-трудовых учреждений (так ещё со сталинских времён стыдливо именовали тюрьмы, лагеря и колонии), благополучно уволился ещё год назад и перебрался в Краснодарский край, где владел двухэтажным домиком с виноградником и видом на море.

Однако руководство колонии, ныне находившееся в ведении Министерства юстиции, к нуждам бывших коллег отнеслось с пониманием и обещало устроить встречу со Скворцовым сразу после обеденного перерыва.

– Сейчас его лучше не беспокоить, – пояснил начальник оперативно-режимной части, так называемый «кум». – Он мебельные щиты в столярном цеху клеит. Дело тонкое, и другого такого специалиста у нас нет.

– Стало быть, встал на путь исправления, – с одобрением произнёс Кондаков.

– Могила его исправит, – скептически усмехнулся «кум». – Он потому овцой прикидывается, что побег замыслил. Надеется в шкафу или в тумбочке на волю выбраться. Вот и трётся возле мебельного производства. А нам это только на руку. Пусть зарабатывает средства для родного учреждения.

– Как вы полагаете, он темнить будет или правду скажет? – поинтересовался Кондаков.

– Это смотря о чём разговор пойдёт. Если дело прошлое, никого конкретно не затрагивающее, может и правду сказать. А во всех остальных случаях соврёт, но так правдоподобно, что комар носа не подточит… Я этих басурман лучше всякого рентгена вижу. Недаром двадцать лет в оперативно-режимной части служу. Он ещё рот не успеет открыть, а я уже знаю, о чём базар пойдёт. В нашем деле иначе нельзя… Вы мой совет послушайте. Когда будете со Скворцовым говорить, как бы случайно намекните, что собираетесь на какое-то время взять его из зоны. Для опознания, очной ставки или там ещё для чего-нибудь. Тогда он возле вас ужом обовьётся, кенарем запоёт. Глядишь, на радостях и сболтнёт что-то важное.

– Неужто так по свободе соскучился? – удивился Кондаков.

– Да нет же! Из следственного изолятора или из милицейского «обезьянника» сбежать куда легче, чем из зоны, – пояснил «кум». – Вот он себя и тешит упованиями. Здесь все на идее побега помешаны. Спят и видят себя по ту сторону «запретки»… И вот что ещё. Я, конечно, ваши карманы выворачивать не собираюсь, но проносить на территорию колонии спиртное или наркоту не рекомендую. Этим вы преступника к себе не расположите, а, наоборот, свою слабинку покажете… Сигаретой угостить можно, сигарета общению способствует… А впрочем, кого я учу! Вы ведь лагерные порядки, наверное, не хуже моего знаете.

– Так-то оно так, но добрый совет никогда не помешает, – сказал Кондаков. – Тем более что сейчас тут у вас столько перемен. Исправительно-трудовые колонии превратились в просто исправительные. И эмблемы на петлицах совсем другие.

– Но я принципиально ношу прежние. – «Кум» горделиво продемонстрировал эмблемы МВД.

Для беседы со столичным следователем Скворцова вывели в прогулочный дворик, так называемую «локалку», что как бы подчёркивало неформальный характер встречи.

Кондаков, предварительно ознакомившись с его делом, добродушно поинтересовался:

– За что же, Михаил Павлович, тебе такой срок запаяли?

– Да ни за что! Наверное, спутали с кем-то, – не моргнув глазом, соврал Скворцов, взятый с поличным при попытке убийства федерального судьи. – Вот такая наша жизнь разнесчастная! Мне бы вкалывать на благо людей да создавать прочную семью, а я тут гнию заживо. Где, спрашивается, справедливость?

– Ай-я-яй, – посочувствовал Кондаков. – Так ты, выходит, трудящийся фраер и никаких связей в преступном мире не имеешь?

– Откуда! – изумился Скворцов. – Только здесь с этими отморозками познакомился.

– Значит, не повезло мне. – Кондаков изобразил разочарование. – А я-то хотел тебя с собой в Москву забрать.

– Это зачем, если не секрет? – навострил уши Скворцов.

– Да какой тут секрет! Дело, можно сказать, прошлое. В перестрелке наши гоблины пришили одного человечка, вставшего на скользкий путь. Есть мнение, что это некто Степанов, он же Окулист, известный киллер, закончивший дорогую твоему сердцу Новосибирскую подпольную школу. Да вот только опознать его некому. Ни родных, ни близких. Вот мы про тебя, Михаил Павлович, и вспомнили. Вы ведь вроде корешились когда-то…

– Корешиться не корешились, а знаться знались, – неохотно признался Скворцов. – Значит, отбегался бедолага… Что же вы его фоток с собой не прихватили?

К чести Кондакова, никак не ожидавшего этого вопроса, он не растерялся и мгновенно придумал вполне правдоподобную версию.

– В том-то и дело, что от фоток пользы никакой, – доверительно сообщил он. – Ему автоматная очередь аккурат в физиономию пришлась. Теперь нос от уха не отличишь. Нам важно мнение человека, хорошо знавшего Степанова при жизни. Особенности его телосложения, приметы, татуировки, шрамы… Были у него шрамы?

– Да были вроде… – Скворцов всё ещё колебался.

– Нет, если ты отказываешься, мы в претензии не будем… Поищем в других зонах. Ваши парни и в Воронеже сидят, и в Пензе.

– Не отказываюсь я. – Скворцов усиленно тёр свою щетину. – Просто думаю, смогу ли я вам помочь… А когда поедем?

– Завтра с утра и поедем. С вашей администрацией я уже договорился.

– Без конвоя повезёте? – спросил Скворцов, стараясь не смотреть собеседнику в глаза.

– Почему же! Со мной ещё товарищ есть. При оружии. А ты почему спрашиваешь? Хочешь по пути ноги сделать?

– Ну вы скажете тоже! – Скворцов изо всех сил старался скрыть свою радость. – Я тихий. Со мной проблем не будет. У кого хошь спросите.

– Ну тогда до завтра. – Кондаков сделал вид, что собирается уходить. – Да, кстати… Один праздный вопрос. Вот ты, например, всегда работал со снайперской винтовкой. Другие предпочитают пистолет Стечкина или автомат Калашникова. А почему Степанов на дело с револьвером «смит-вессон» ходил? Это же страшно неудобная штука. Тяжёлая, да и отдача такая, что в руках не удержишь. Первый раз с подобным курьезом встречаюсь.

– О, это целый анекдот, – заулыбался Скворцов. – Если какому-нибудь лоху рассказать, ни за что не поверит. Но вы-то человек с понятиями…

История, поведанная Скворцовым, в кратком изложении, отфильтрованном от мата, фени и словечек-паразитов, выглядела примерно так.

В школе киллеров, к тому времени перебравшейся из-под Новосибирска в независимую Молдову, существовали не только теоретические занятия, но и своего рода практикумы. Заключались они в том, что слушателю, снабжённому боевым оружием, поручалось какое-нибудь конкретное задание. Например, убить первого встречного велосипедиста. Или мужчину в шляпе. Или женщину на высоких каблуках. Это не только помогало вырабатывать профессиональные навыки, но и закаляло психологически. За действиями практиканта со стороны наблюдали опытные инструкторы.

Однажды пришёл черёд Степанова. Получив заряженный пистолет, он вышел на ночную охоту. В жертвы ему был назначен полицейский. И всё бы, возможно, сложилось удачно, но в последний момент у Степанова, как назло, перекосило патрон. Полицейский поднял тревогу и открыл ответную стрельбу. По выражению Скворцова, молдаване подняли хай на всю Европу. Степанов спасся буквально чудом, хотя и получил касательное ранение плеча.

К его неудаче руководство школы отнеслось снисходительно – с кем, дескать, не бывает – и спустя некоторое время послало на новое задание, дав таким образом шанс реабилитироваться. Трудно поверить, но неудача повторилась. Хорошо пристрелянный, надёж– ный пистолет вновь дал осечку, причём в самую ответственную минуту.

Степанов ходил сам не свой. Потерял аппетит, мучился кошмарами, вздрагивал от каждого резкого звука, а на пистолеты даже смотреть не мог. Таких слушателей обычно списывали в расход, позволяя более удачливым друзьям отрабатывать методы устранения людей голыми руками.

Но один из инструкторов, бывший комитетчик, некогда служивший в подразделении, тайно отстреливавшем врагов советской власти, пожалел парня, в общем-то подававшего большие надежды.

Используя старые связи, он сговорился с неким молдавским предпринимателем, который на вполне законном основании приобрёл в оружейном магазине десятимиллиметровый «смит-вессон». С этим делом в бывшей советской республике было сейчас даже проще, чем в Соединённых Штатах.

Так в руках Степанова оказалось мощное и практически безотказное оружие, сама конструкция которого не допускала каких-либо неприятных сюрпризов. Более того, при изготовке к стрельбе револьвер не требовал никаких дополнительных действий – ни снятия предохранителя, ни передёргивания затвора. Только целься – да жми на курок. Следующее практическое занятие прошло вполне успешно: он убил не одного, а сразу двоих полицейских, благодаря своим широкополым шляпам очень похожих на техасских ковбоев, и обставил всё так, что в преступлении обвинили сепаратистов из мятежного Приднестровья.

С тех пор «cмит-вессон» стал для Степанова чем-то вроде фетиша, с которым он не расставался ни днём ни ночью. Руководство школы этому не препятствовало, здраво рассудив, что своё применение может найти и киллер такого плана.

Кондаков, высказывавший живейший интерес к рассказу, после его окончания спросил:

– Где же он брал патроны для своей пушки?

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Скворцов. – Может, в Молдове нужного человека имел, может, сам туда ездил… Вам-то это теперь зачем?

– Да уж, теперь нам это ни к чему, – согласился Кондаков. – Ну ладно, бывай здоров, Михаил Павлович…

Разбудив Цимбаларя, который после проведённой за рулём бессонной ночи дрыхнул в машине, Кондаков передал ему сведения, путём невинного обмана полученные от осуждённого киллера.

Цимбаларь без промедления связался с Людочкой.

– Бросай всё и беги в национальное бюро Интерпола, – тоном, не терпящим возражений, потребовал он. – Пусть они срочно сделают запрос в компетентные органы Республики Молдова. Нам нужен полный список лиц, владеющих револьверами «смит-вессон» калибра десять миллиметров, желательно с точной датой приобретения.

– Думаешь, меня встретят в Интерполе с распро– стёртыми объятиями? – усомнилась Людочка.

– Вообще-то, именно на это я и рассчитываю, – сказал Цимбаларь. – Но если ты больше не полагаешься на свои чары, возьми у Горемыкина соответствующее предписание. Желательно, чтобы его подмахнул кто-то из руководителей главка… И не спорь со мной! Занимайся только Молдовой. Боеприпасы для Окулиста, скорее всего, поступают именно оттуда. А мы постараемся приехать пораньше.

Заглянув на прощание к лагерному «куму», занятому разработкой нового способа предотвращения побегов, Кондаков поблагодарил его за содействие и попутно попросил:

– Скажите завтра Скворцову, что поездка в Москву отменяется. А то он, наверное, уже заточку для нас приготовил… Впрочем, пусть не отчаивается. Ещё около двадцати его однокашников гуляет на воле. Рано или поздно услуги Скворцова по их опознанию понадобятся…

В особый отдел они прибыли уже поздним вечером, но дежурный сообщил, что лейтенант Лопаткина ключи от кабинета ещё не сдавала.

Людочка сидела за компьютером и, потягивая свежезаваренный кофе, сосредоточенно уничтожала инопланетных монстров, суетившихся на экране. Счёт её побед достигал астрономической цифры.

Без спросу отхлебнув из чужой чашки, Цимбаларь многозначительно произнёс:

– Та-ак… Мы, понимаешь ли, вкалываем как проклятые, а некоторые развлекаются в своё удовольствие.

– Во-первых, это не развлечение, а гимнастика для ума и рефлексов, – возразила Людочка. – А во-вторых, не надо попрекать меня бездельем. Вы сделали свою работу, а я – свою.

– Хочешь сказать… – начал было удивлённый Цимбаларь.

– Не хочу, а говорю, – прервала его Людочка. – Ответ из Департамента полиции Республики Молдова получен. Оружием интересующей нас системы владеют сорок два молдавских гражданина…

– Однако! – присвистнул Цимбаларь. – Да это просто какое-то бандитское государство.

– Наоборот, количество огнестрелов на душу населения у них заметно ниже, чем в России, – пояснила Людочка. – Но я не ограничилась этими сведениями и запросила наш Департамент иммиграционного контроля. Оказалось, что трое из владельцев револьверов имеют постоянную московскую регистрацию.

– Во как! – не выдержал Кондаков.

– Тогда я на всякий случай заглянула в компьютерную базу данных управления пассажирских перевозок, – продолжала Людочка. – Все вышеуказанные молдавские граждане регулярно посещают свою родину, но не чаще пары раз в году. Лишь один из них, некий Ион Григорьевич Чеботару, делал это аж четырежды! Причём две последние поездки пришлись на период с сентября по октябрь.

– Возможно, у него какой-то челночный бизнес, – предположил Кондаков. – Возит в Россию мамалыгу бочками, а от нас – солёные грузди.

– Нет, Чеботару совладелец солидной строительной фирмы, – сказала Людочка. – Он вполне бы мог пользоваться услугами авиации. Но предпочитает пассажирский поезд, который останавливается возле любого столба. На каждой поездке Чеботару теряет около трёх суток.

– Оно и понятно, – заметил Кондаков. – В самолёт с боеприпасами не пустят.

– Сколько времени Чеботару гостит в Молдове? – спросил Цимбаларь.

– Не больше пяти-шести часов. Практически пересаживается с поезда на поезд.

– Весьма любопытно. – Цимбаларь переглянулся с Кондаковым. – И как нам с этим молдавским гостем увидеться?

– Это уж вам самим решать. – Людочка метким выстрелом уложила очередного монстра. – Сегодня Чеботару, имея на руках обратный билет, вновь укатил в Кишинёв. В пути его уже не догнать. А вот при возвращении перехватить можно. Оптимальный вариант такой: самолётом до Одессы, оттуда электричкой до Тирасполя. Там поезд на Москву стоит несколько часов. Таможенный досмотр, проверка документов и всё такое прочее. Дальше поедете в компании с Чеботару.

– Это же опять двое суток не спать! – возмутился Цимбаларь. – Я не железный. Встретим его на Киевском вокзале в Москве и хорошенько тряхнём.

– А если на вокзале его приезд будет тайно контролировать Окулист? – возразила Людочка. – Или, хуже того, он подсядет на поезд где-нибудь в Брянске, заберёт боеприпасы и благополучно сойдёт в Калуге?

Наступила тягостная тишина, которую нарушил голос Кондакова:

– Если у Сашки не получается, могу, в конце концов, полететь и я. Заодно гляну на Одессу. Говорят, там Дерибасовскую восстановили в своём первозданном виде.

– Нет уж, извините! – запротестовал Цимбаларь. – В самолёте, Пётр Фомич, тебя обязательно укачает. Кроме того, имеются опасения, что в Одессе ты посетишь своих сослуживцев по Крымской кампании и ни в какой Тирасполь уже не попадёшь. Поэтому сиди дома. Однозначно, полечу я… – Чуть помедлив, он добавил: – Вот будет смеху, если Чеботару ездит в Кишинёв к любовнице.

Воздушное путешествие прошло без всяких казусов. Заснув ещё на старте, Цимбаларь проснулся уже после приземления, за всё время путешествия так и не удосужившись расстегнуть ремень безопасности.

Одессу он видел только мельком, добираясь на такси от аэропорта к вокзалу. Поздняя сырая осень её отнюдь не красила.

Зато в тираспольской электричке ему довелось хлебнуть лиха. Вагоны были переполнены мешочниками, словно в голодные годы военного коммунизма. Весь довольно долгий путь Цимбаларю пришлось простоять буквально на одной ноге.

В Тирасполь – невзрачный провинциальный городишко – он попал всего за полчаса до отправления московского поезда. Ещё слава богу, что железнодорожный билет, купленный в то же самое купе, где ехал Чеботару, уже лежал в кармане.

Вокзальный перрон был окружен высоким металлическим забором, не позволявшим молдавским националистам проникать на территорию пусть и непризнанной, но суверенной республики. К поезду пассажиры шли сквозь строй бдительных людей в штатском. Транзитников из вагонов не выпускали.

Чеботару он сразу узнал по фотографии, добытой Людочкой в Интернете, – полноватый смуглый мужчина, внешне чем-то похожий на оперного певца итальянской школы. Чувствовал он себя явно не в своей тарелке и постоянно поглядывал на часы.

Купейные вагоны шли полупустыми, в отличие от плацкартных, переполненных весёлыми черноглазыми людьми, багаж которых состоял из столярного инструмента, заступов и длинных строительных уровней. Попутчиком Цимбаларя и Чеботару оказался офицер российских миротворческих сил, немедленно удалившийся в вагон-ресторан.

Как это часто бывает в дороге, разговор завязался быстро. Цимбаларь выдавал себя за обрусевшего молдаванина, которого служебные дела занесли на родину предков. Чеботару о подробностях своей биографии помалкивал, отделываясь общими фразами.

Что-то явно угнетало его, и спустя некоторое время он, как бы между делом, пожаловался:

– Не поездка, а кошмар какой-то. Три границы, и на каждой трясут. Тут поневоле помянёшь добрым словом бывшую Совдепию. Особенно хохлы зверствуют. Например, запрещают провозить больше трёх бутылок спиртного. Дескать, это контрабанда. Да бог с ним, со спиртным, но ограничения касаются и других продуктов. Даже компота! А я, как назло, везу с собой в Москву несколько банок абрикосового компота. Боюсь, что таможенники придерутся. Не могли бы вы оказать мне маленькую услугу? Скажите при досмотре, что одна сумка с компотами принадлежит вам. Вы ведь сами, как я посмотрю, едете налегке.

– Да ради бога! – любезно согласился Цимбаларь. – Какие мелочи.

Большую клеёнчатую сумку тут же переставили под его полку. В ней действительно позвякивала стеклянная тара.

Поскольку коньяк, находившийся в багаже Чеботару, тоже превышал допустимую количественную норму, излишки решили уничтожить на месте.

Мятежная республика была узенькой, словно Панамский перешеек, и уже спустя час поезд пересёк украинскую границу. Чеботару, заметно волнуясь, открыл новую бутылку, хотя в предыдущей оставалось ещё достаточно выпивки.

– То, что уже откупорено, в счёт багажа не идёт, – пояснил он.

Пограничников в основном интересовали документы пассажиров. Таможенников – багаж. Однако и те и другие горели желанием найти наркотики, оружие и незадекларированные ценности. В этом им активно помогала лохматая восточноевропейская овчарка, везде совавшая свой нос, распухший, как у всех хронических марафетчиков.

Она была первой, кто заглянул в купе, занятое Цимбаларем, Чеботару и офицером, временно покинувшим ресторан. Впрочем, овчарку заинтересовали только офицерские носки, сомнительный аромат которых ощущал и Цимбаларь.

Пограничник, проверявший документы Чеботару, многозначительно промолвил:

– Что-то вы частенько через границу ездите.

– Дела, знаете ли… – пробормотал в ответ чересчур пугливый пассажир.

– Вот мы ваши дела сейчас и проверим, – сказал пограничник, кивком приглашая таможенников.

Те с пристрастием осмотрели его багаж, однако ничего предосудительного не обнаружили. Как заметил Цимбаларь, никаких других компотов у Чеботару с собой не было. Уже это свидетельствовало о его неискренности.

К офицеру особо не придирались, зато Цимбаларя, чья рожа доверия не внушала, тряхнули по полной программе, благо багажа у него было с гулькин нос.

Особенно долго занимались компотом, который он назвал своим. Таможенник встряхивал каждую банку, внимательно глядя через неё на свет.

– Сейчас взяли моду алмазы в соках да винах возить, – пояснил он. – Ведь в жидкостях они почти незаметны. На днях у одной женщины двести карат изъ-яли. Уголовное дело.

– Да, ещё тот поезд! – подтвердил второй таможенник, ощупывавший дорожную сумку Цимбаларя. – Чего только в нём не везут… И драгоценности, и оружие, и антиквариат, и проституток.

– Сокровища тянутся к сокровищам, – обронил Цимбаларь. – Этим гордиться нужно.

– Нам-то чем гордиться? – фыркнул таможенник. – Всё к москалям уплывает.

– Но-но! – возмутился уже изрядно захмелевший офицер. – Попрошу без оскорблений…

Когда поезд наконец тронулся, а офицер снова ушёл в ресторан, по-видимому, собираясь ехать в нём до самой Москвы, Цимбаларь с облегчением вздохнул:

– Уфф! И в пот кинуло, и в горле пересохло. Не открыть ли нам на радостях баночку компота?

– Нет-нет! – запротестовал Чеботару. – Я его матери везу. Она на абрикосах просто помешана. Давайте лучше коньячку выпьем.

По сведениям, добытым из того же Интернета, престарелая мать Чеботару безвыездно проживала в Флорештском районе Республики Молдова. Одна немотивированная ложь громоздилась на другую.

Тем не менее Цимбаларь налёг на коньяк, хотя и без прежнего энтузиазма. Спустя полчаса, сославшись на усталость, он прилёг и притворился спящим. Чеботару, давно страдавший от переполнения мочевого пузыря, поспешил в туалет.

Цимбаларь, только и ожидавший этого момента, вскочил, запер купе изнутри и вытащил из сумки банку с компотом. На первый взгляд в ней не было ничего подозрительного – содержимое в меру густое и прозрачное, абрикосы среднеспелые, без заметных повреждений.

Тогда он принялся трясти банку, но совсем не так, как таможенник, старавшийся разглядеть в слегка опалесцирующей жидкости блеск алмазов, а изо всех сил, как это делают молочницы, отделяя сливки от пахты.

Это странное занятие продолжалось довольно долго, и Цимбаларь уже стал опасаться, что банка в конце концов взорвётся, но вдруг что-то звякнуло изнутри о стекло. Из румяного абрикоса выглядывало жёлтое донышко патрона.

После этого Цимбаларь до самого Киева спал как младенец. Давил подушку и офицер, забравшийся на верхнюю полку. Только Чеботару, предчувствуя приближение российской границы, маялся без сна.

Глубокой ночью, где-то за Нежином, Цимбаларь, не открывая глаз, внятно произнёс:

– Ион Григорьевич, почему вы не любите свою мамашу?

– Да как вы смете так говорить! – Чеботару, ошарашенный этим вопросом, схватился за сердце. – Я её очень люблю.

– Любимого человека не станут угощать абрикосами с медно-железо-никелевой начинкой, содержащей и многие другие токсические вещества. Это просто садизм какой-то.

Чеботару молчал, и лицо его медленно багровело, пока не сравнялось цветом с самым спелым абрикосом. Цимбаларь даже забеспокоился, как бы с ним не случился несвоевременный инфаркт.

– Выпейте коньяка, – посоветовал он. – Коньяк расширяет сосуды… Бояться меня не надо. Я почти уверен, что вы делаете это не ради выгоды, а по принуждению. Верно?

– Да-а-а… – выдавил из себя Чеботару.

– Я посчитал: в каждой банке по двенадцать абрикосов, – продолжал Цимбаларь. – Если умножить на три, получается тридцать шесть… Вы везёте тридцать шесть патронов?

– Нет, только тридцать, – ответил Чеботару. – Больше я не сумел купить.

– Тридцать – тоже немало. Это десять-двенадцать человеческих жизней. Вы когда-нибудь задумывались над этим?

– Эта мысль преследует меня как наваждение. – Чеботару сдавил голову руками. – Ещё немного – и я сойду с ума. Моё положение безвыходно.

– Вот только не надо так убиваться. – Цимбаларь поморщился. – Вы не девочка, потерявшая невинность… Положение ваше действительно сложное, но отнюдь не безвыходное. И я, и мои друзья готовы помочь вам, причём совершенно бескорыстно. Неужели, объединив усилия, мы не одолеем одного-единственного свихнувшегося маньяка?

– Вы сильный человек, я это чувствую. – Оставив в покое свою голову, Чеботару теперь ломал пальцы. – Но ни вам, ни вашим друзьям его не одолеть. Создаётся впечатление, что сам дьявол помогает ему. Он совершает фантастические по дерзости преступления. Он неуловим… Я боюсь включать телевизор, давно не читаю газеты. Мне везде мерещится это чудовище… За себя я не боюсь. Но семья… У меня трое детей… Когда начался весь этот ужас, я хотел спрятать их в каком-нибудь безопасном месте, но он словно предугадывал мои планы… Куда я только не совался – и везде встречал его… Наглого, улыбающегося… Готового в любой момент открыть стрельбу…

– Причиной ваших несчастий является револьвер, который вы когда-то купили для него? – спросил Цимбаларь.

– Да… Но я не имел понятия, для кого предназначается это оружие. Об услуге меня попросил человек, которому я был многим обязан… Если бы я только знал, что эта сделка приведёт в мой дом маньяка-убийцу! И как он только меня разыскал…

– Это как раз и не сложно, – сказал Цимбаларь. – Преступное легкомыслие делает человека лёгкой добычей для шантажистов… Хотите вы того или нет, но вам придётся сотрудничать с нами. Кольцо вокруг вашего мучителя сжимается. Резвиться на воле ему осталось недолго. А на этот срок мы постараемся обеспечить безопасность вашей семьи.

– Один дьявол берётся защитить моих детей от другого дьявола, – горько усмехнулся Чеботару.

– За комплимент спасибо, но, к сожалению, я всего лишь смертный человек, у которого слабостей гораздо больше, чем этого хотелось бы… Досмотра на российской границе можете не опасаться, об этом есть кому позаботиться. А сейчас попытайтесь заснуть. Вам это просто необходимо.

Обретённая надежда способствует глубокому сну даже в большей мере, чем прохладный душ, монотонные звуки дождя или удачный половой акт. Эту истину подтверждал и пример Чеботару, сразу задавшего храпака. Цимбаларь, наоборот, не смыкал глаз, время от времени подкрепляясь коньяком.

Мыслями он уже был в Москве. По словам Чеботару, банки с компотом он собирался оставить на Киевском вокзале, в ячейке автоматической камеры хранения, код которой Окулист знал заранее. Проводить задержание прямо на вокзале было, конечно же, нельзя – это могло обернуться кровавой баней. Значит, за Окулистом следовало пустить хвост.

Уединившись в туалете, Цимбаларь позвонил Людочке и попросил её прислать к поезду Кишинёв—Москва лучших агентов наружки. Членам опергруппы предлагалось рассредоточиться на привокзальной площади. Всё дальнейшее зависело от массы обстоятельств, предугадать которые сейчас было просто невозможно.

Как и обещал Цимбаларь, досмотр на российской границе прошёл без сучка и задоринки, о чём заранее побеспокоился Пётр Фомич Кондаков. Правда, возникли некоторые проблемы с мертвецки пьяным офицером, но и их в конце концов удалось уладить.

За Унечей Цимбаларь снова заснул – нужно было поднабраться сил перед грядущим днём, обещавшим много самых разных сюрпризов.

Сон ему, надо сказать, приснился пренеприятнейший.

Смысл его вкратце сводился к тому, что в особом отделе учредили товарищеский суд, при котором Цимбаларь состоял в щекотливой должности исполнителя. На первом же судебном заседании Ваню и Людочку приговорили к высшей мере. Его – за чрезмерное употребление спиртных напитков, её – за низкопоклонство перед зарубежной модой. И как только Цимбаларь ни упирался, ссылаясь на то, что товарищеский суд не вправе назначать смертную казнь, ему всё же пришлось вести друзей на расстрел.

Цимбаларь проснулся, хватая ртом воздух. Оказалось, что его душит вовсе не кошмар, а тесёмка мезузы, скрутившаяся в удавку. Окулист был где-то рядом, а Цимбаларь даже пистолета при себе не имел.

Он вскочил и, поспешно одевшись, растолкал Чеботару.

– Надо уходить, – стараясь не потревожить спящего офицера, прошептал он. – Есть сведения, что человек, которого вы боитесь, находится в этом поезде. Если хотите увидеть своих детей, поторапливайтесь.

Спасаться бегством всегда хреново, но уж лучше это делать с верным, испытанным товарищем. А как быть, если у твоего случайного напарника отказали сразу и ноги, и руки? Неужто тащить его на себе?

Проклиная всё на свете, Цимбаларь кое-как одел Чеботару и, прихватив злополучную сумку, стал выталкивать его в коридор.

Но не тут-то было! Сверху каменной глыбой свалился офицер и, прошипев: «Стой, мусорило!» – сунул Цимбаларю под нос пистолет, явно не относящийся к категории табельного оружия.

Вот, значит, какой попутчик ехал с ними от самого Тирасполя! И как же это Цимбаларь сразу не раскусил его. Артист, да и только…

Впрочем, посыпать голову пеплом было некогда. Цимбаларь не собирался уступать ни Окулисту, ни, тем более, лжеофицеру, вознамерившемуся оглушить его рукояткой пистолета.

Насилия над собой Цимбаларь не позволял даже самым близким людям, а потому сразу впал в состояние боевого неистовства, некогда прославившего норманнских берсеркеров. Для этого ему даже не понадобилось пить отвар галлюциногенных грибов и грызть кромку своего щита.

В купе всё ходуном заходило. Освобождая место для схватки, Чеботару вылетел в коридор. На пол посыпались пустые бутылки со столика и постельные принадлежности с верхних полок. Выкручивая лжеофицеру руку с пистолетом, Цимбаларь бил его мордой то о плафон ночника, то о массивную дверную ручку.

Завладев чужим оружием и отшвырнув обмякшее тело в сторону, он вслед за Чеботару выскочил в коридор, ногами толкая перед собой сумку.

Там Цимбаларя поджидал новый сюрприз – выставив вперёд револьвер и раскачиваясь в такт движению поезда, словно матрос на палубе, к ним приближался Окулист…

Завидев вооруженного человека, пассажиры поспешно прятались в своих купе. Проводница металась в дальнем конце коридора, как курица-наседка, заметившая тень приближающегося ястреба.

Судя по всему, Окулист сразу узнал Цимбаларя, но это никак не повлияло на его дальнейшие планы.

– Отдай груз и сматывайся, – процедил он сквозь зубы. – Иначе здесь начнётся бойня.

Под акомпанемент детского плача и женских стенаний Цимбаларь добрался до туалета, втолкнул туда Чеботару, а уж потом швырнул расстёгнутую сумку Окулисту, да так, что все банки разбились вдребезги.

Пол сразу стал скользким от компота. Абрикосы раскатились в разные стороны. Окулист и присоединившийся к нему лжеофицер, чья рожа требовала срочного хирургического вмешательства, поспешно подбирали их и сразу выковыривали патроны. Похоже, что с боеприпасами у бандюганов была напряжёнка.

А колёса поезда продолжали ритмично стучать на стыках. На груди Окулиста покачивалась никелированная ладанка с бетилом. До Москвы было ещё ехать и ехать.

Из разъединяло сейчас шагов десять, не больше, а с такого расстояния Цимбаларю случалось сбивать летящих стрекоз. Соблазн решить все проблемы одним выстрелом был слишком велик, и он не устоял перед ним.

Пистолетик ему достался дрянной – польский вариант «макарова», собранный из штампованных деталей, – но судьбу следовало благодарить и за этот нежданный подарок. Вот только патронов было не густо – всего семь штук.

Цимбаларь выстрелил, целясь в голову Окулиста, выпрямившегося во весь рост, но тот вдруг наклонился за откатившимся в сторону абрикосом, и пуля пропала задаром. Цимбаларь немедля вновь нажал на спуск, однако Окулист, поскользнувшись, растянулся на полу. Казалось, что какая-то неведомая сила всякий раз убирает его с линии огня.

Если противник не повержен первым ударам, так и знай, что грядут большие неприятности. Это и произошло. Окулисту надоело служить живой мишенью, и он открыл ответную стрельбу, сразу окутавшись облаком сизого дыма. Не имея перед собой зримой цели, он наугад палил в сторону туалета, дырявя мощнейшими магнумовскими пулями стенки сразу нескольких купе.

Поставив Чеботару позади себя, Цимбаларь укрылся за вделанным в стенку стальным баком рукомойника. Дверь туалета он держал открытой, дабы не позволить Окулисту приблизиться к ним вплотную.

Эта тактика в какой-то мере оправдала себя. По-настоящему опасными оказались всего лишь два выстрела. Одна пуля навылет пробила бак, из которого тонкой струйкой хлынула вода, а другая, слегка задев Чеботару (очень уж тот был дороден), расколола крышку унитаза.

Внезапно поезд резко замедлил ход, в тормозной системе зашипел сжатый воздух, а застопоренные колеса истошно завизжали. Кто-то сорвал стоп-кран. Если бы не Чеботару, послуживший чем-то вроде амортизационной подушки, Цимбаларь обязательно разбил бы себе затылок. А так всё обошлось шишкой на лбу.

Незапланированная остановка могла обернуться бандитам и на пользу, и во вред, но в любом случае нужно было спешно провести разведку.

Наклонившись к самому полу, Цимбаларь выглянул из туалета. Коридор был пуст, только повсюду валялись осколки стекла и раздавленные абрикосы.

Поезд наконец остановился и тревожно, прерывисто загудел, словно предупреждая всю округу об опасности. Справа от полотна простиралось бескрайнее, тронутое инеем болото, слева виднелся довольно чахлый, но густой лес, в сторону которого и бежали сейчас оба бандита.

Одетый в военную форму пособник Цимбаларя не интересовал, а в главаря он расстрелял все оставшиеся патроны.

И опять провидение хранило Окулиста, заставляя уворачиваться от пуль даже помимо собственной воли. А вот лжеофицеру, в которого Цимбаларь и не думал целиться, повезло значительно меньше. Сначала он захромал, потом присел, потом опять заковылял вперёд и в конечном итоге упал ничком, хотя продолжал отчаянно извиваться.

Окулист, опередивший своего приспешника шагов на сто, не поленился вернуться и, ткнув ему револьвером прямо в лицо, выстрелил.

Облако дыма не помешало Цимбаларю рассмотреть жуткую подробность – на воронёном стволе «смит-вессона», словно комок слизи, висели остатки человеческого глаза.

Он выскочил из вагона, скатился вниз по насыпи и, хрустя молодым ледком, подбежал к лжеофицеру, ещё хрипевшему в агонии. В кармане его кителя, как и предполагал Цимбаларь, лежала запасная обойма, за– вёрнутая в носовой платок.

Окулист уже скрылся в лесу, но Цимбаларь, обладавший хасидским амулетом, не сомневался, что догонит его. По привычке он провёл ладонью по груди, но мезузы на прежнем месте не оказалось. Скорее всего, её тесёмка оборвалась во время схватки в купе.

Поезд уже уходил, быстро набирая скорость. Двери всех вагонов были плотно закрыты. Из каждого окна на Цимбаларя смотрели бледные, встревоженные лица пассажиров.

Помахав им рукой, он достал чудом уцелевший мобильник и сообщил Людочке:

– Формат операции меняется. Потребность в наружке отпала, но поезд всё же нужно встретить. Окажите медицинскую помощь гражданину Чеботару, его задело пулей. Кроме того, я обронил там мезузу. Ищите её в пятом купе седьмого вагона… Сам я сейчас преследую Окулиста, хотя чувствую, что дело тухлое…

Глава 17 Опасные связи

Назавтра, сидя в кабинете Кондакова, Людочка с воодушевлением рассказывала:

– Мы перерыли всё купе, содрали с пола линолеум и уже было отчаялись, но, как всегда, выручил Пётр Фомич. Он припёр проводницу к стенке, и та призналась, что присвоила понравившуюся ей серебряную безделушку… Сейчас мезузу ношу я. Вот только неизвестно, кто будет возмещать железной дороге убытки. Вы этот несчастный седьмой вагон просто разгромили. Чудом без жертв обошлось.

– Как себя чувствует Чеботару? – спросил Цимбаларь, мрачный, словно Галилей после отречения.

– Поправляется, – ответила Людочка. – Пусть пока полежит в нашем госпитале. Честно говоря, ему скорее нужен опытный психиатр, чем хирург.

– И неудивительно, – вставил Ваня. – Человека едва не замочили в сортире. Такое не всякий кре– щёный выдержит.

– Семью Чеботару мы поместили в закрытый пансионат под Можайском, – сообщила Людочка.

– Личность этого жука в офицерской форме установили? – вновь спросил Цимбаларь, хотя ощущалось, что эти подробности ему совершенно безразличны.

– Фамилия пока неизвестна, но отпечатки пальцев и оружие подходят под несколько ограблений обменных пунктов.

Кондаков, всё это время расхаживавший из конца в конец кабинета, остановился и похлопал Цимбаларя по плечу.

– Ну ладно, ладно, успокойся… К тебе претензий нет. Напишешь, конечно, рапорт в главк и объяснительную в прокуратуру, но уверен, что твои действия признают правомерными… Тем более что никто из посторонних не пострадал.

– Да я не из-за прокуратуры переживаю! – едва не вспылил Цимбаларь. – Я семь раз в него стрелял, понимаешь? Семь! Два раза почти в упор. И всё мимо… Да я свихнусь скорее, чем Чеботару! Никогда не верил бредням о том, что есть люди, заговоренные от пуль… И вот пришлось убедиться.

– Скоро Окулист останется без патронов, – посулил Ваня. – Посмотрим, что он запоёт тогда.

Цимбаларь возразил:

– Он запоёт: «Я милашку удавлю, я другую заведу…» Слыхал такую частушку? В Москве молдаван как собак нерезаных. Найдёт себе нового снабженца. Были бы только понты да деньги.

– Значит, надо перекрыть все каналы поставки, – сказал Кондаков. – Нажать через Интерпол на молдавскую полицию, чтобы она взяла под особый контроль торговлю крупнокалиберными боеприпасами и о каждой такой сделке сообщала нам.

– Нет, Окулиста надо брать прямо сейчас, – решительно заявил Цимбаларь. – Для меня это вопрос чести. Не было ещё такого случая, чтобы я два раза подряд упускал преступника, которого уже почти держал за горло.

– Бог троицу любит, – усмехнулся Ваня. – При следующей встрече всё и решится. Или ты его, или он тебя.

Кондаков снова попытался успокоить Цимбаларя.

– Уже сто раз говорено, что Окулист не какой-нибудь заурядный бандит, а настоящий чародей своего дела, – молвил он. – Его обычными средствами не одолеешь. А необычными мы не владеем.

– Пусть техническая служба думает, – огрызнулся Цимбаларь. – За что ей деньги платят? Есть же, в конце концов, испытанные орудия. Серебряные пули, осиновые колья, чесночная настойка.

– Ишь ты куда хватил! – воскликнул Кондаков. – Окулист, конечно, душегуб, но вампиризм на него нечего вешать. Граф Дракула обидится.

Махнув на него рукой, Цимбаларь обратился к Людочке:

– Лопаткина, ты в древних текстах ничего полезного не откопала?

– Копаю ещё, – ответила Людочка. – Их знаешь сколько! И все друг другу противоречат. Да и переводы страдают неточностью… Но ты в самом деле успокойся. Может, тебе валерьянки дать?

– Да нет… Мне бы чего-нибудь другого. – Он конфузливо потупился. – С градусами…

– Ладно уж, – сочувственно вздохнула Людочка. – У меня где-то спирт был. Сейчас принесу…

Хлобыстнув стакан неразведенного ректификата и запив его кефиром, оставшимся у Кондакова от завтрака, Цимбаларь действительно присмирел. Более того, начал мыслить логически.

– Подход к Окулисту можно найти только через знакомых ему людей, – изрёк он. – Но это всё законченные урки. Маловероятно, что они согласятся сотрудничать с нами. Да и Окулист держит их в ежовых рукавицах. Даже своего дружка по дисбату не постеснялся прикончить.

– Есть такие дружки, от которых сам бог велит избавиться, – заметил Ваня.

– Это ты о себе? – поинтересовался Цимбаларь, но тут же обратился к Кондакову: – Пётр Фомич, какова, с вашей точки зрения, лучшая пора для мужской дружбы?

– Ну не знаю, – тот пожал плечами. – Наверное, когда круг иных интересов ограничен. Нахождение в закрытых учебных заведениях, служба в армии, отсидка в зоне. Да мало ли что ещё!

– Вот и я такого же мнения. Следовательно, в дисбате у Окулиста должны были остаться душевные друзья, на зов которых он может клюнуть… Лопаткина, нужно срочно раздобыть список тех, кто вместе с Окулистом отбывал срок наказания в дисциплинарной части и сейчас проживает в Москве.

– А если таких не окажется?

– Тогда будем искать его друзей по детскому саду.

Вопреки сомнениям Людочки, товарищи Окулиста по несчастью нашлись. И не один, а сразу двое. Первый работал грузчиком на молочном комбинате. Второй, занимаясь частным предпринимательством, держал в пригороде небольшую мастерскую, изготовлявшую элитные гробы из дуба, ясеня, ореха и других ценных пород древесины.

Кинули жребий, по воле которого Кондакову достался грузчик, а Цимбаларю – гробовщик. Людочка продолжала изучать иудейские апокрифы и сочинения каббалистов. Ваня околачивался около молдавских рабочих, из среды которых Окулист мог бы завербовать себе нового поставщика патронов.

Поздней осенью коровы доились уже вполсилы, а потому в молочной промышленности наметился сезонный спад. Именно на это обстоятельство упирал грузчик Хабибулин, согласившийся обсудить с Кондаковым кое-какие деликатные вопросы, касавшиеся как своего прошлого, так и настоящего.

– А вот летом я стал бы разговаривать с вами только после принудительного привода, – говорил он, стараясь перекричать гул сепараторного цеха. – Летом у нас работы не огребёшься. По две смены подряд пашем. Молоко рекой прёт, и с каждой тонны я имею свою копейку. Во, видишь? – Хабибулин продемонстрировал массивный золотой перстень. – В июле на премиальные купил.

Узкое личико с короткой верхней губой, из-под которой торчали вперёд острые резцы, делало его удивительно похожим на зайца. Видимо, понимая это, он при разговоре прикрывал рот ладошкой.

Когда Кондаков вкратце изложил Хабибулину цель своего визита, тот согласно кивнул и затараторил в ответ:

– Какими делишками занимается Степанов, я уже давно знаю. Возле каждой ментовской конторы его фотки висят. Хоть целый день любуйся! Конечно, мужик зарвался. Давно его надо к ногтю брать. Только я вам в этом деле не помощник.

– Это почему же? – осведомился Кондаков, чья обувь успела отсыреть от молочной сыворотки, реки которой буквально текли по кафельному полу цеха.

– Потому, что я Степанова только на словах осуждаю, а сердцем целиком на его стороне, – охотно пояснил Хабибулин. – Это как алкоголизм. Можно не пить годами, но при этом испытывать неутолимую тягу к спиртному. Я не ворую и не мокрушничаю, но ощущаю себя прирождённым бандюгой. Стоит мне только попасть в компанию Степанова, и я пойду по кривой дорожке. Вам это нужно? Нет. И мне не нужно… Я и так каждый день борюсь со зверем, затаившимся в душе. Думаете, мне сейчас не хочется задушить вас? Ох как хочется!

– Трудная у вас жизнь, – на всякий случай пересаживаясь подальше, посочувствовал Кондаков. – Так и шизофреником недолго стать.

– А что делать? Я иногда, конечно, позволяю себе расслабиться. То носок у соседа по раздевалке украду, то случайному прохожему поджопник дам. Глядишь, и полегчало на душе.

– Неужто на производстве не воруете? – без всякого подвоха поинтересовался Кондаков.

– Зачем же здесь воровать? Говорю вам, я от каждой тонны молока свой навар имею. В конце месяца тридцать штук набегает. Чем не жизнь! Хотите, я вас фирменным йогуртом угощу? Офигенная вещь.

– Против йогурта возражений не имею, – ответил Кондаков. – Если он, конечно, без цианистого калия.

Гробовщик Осипюк, человек столь же импозантный и основательный, как и его штучный товар, назвал совсем другие причины, не позволявшие ему общаться с Окулистом.

– Мы с ним в казарме на одной шконке спали, – говорил он, угощая Цимбаларя водочкой, настоянной на палисандровых стружках. – Только я внизу, а он на втором ярусе. И с самого первого дня Степанов почему-то невзлюбил меня. Впрочем, он почти всех ненавидел. Даже нашему ротному коту хвост отрубил. Чуть что, в драку кидался… Полюбуйтесь. – Поддёрнув рукав сорочки, Осипюк продемонстрировал тонкий розовый шрам, тянувшийся от сгиба локтя к запястью. – Это он мне писалкой так заделал. Я после чуть инвалидом не стал. До сих пор пальцы до конца не сгибаются.

– Что ему за это было? – спросил Цимбаларь.

– В мориловку посадили. Он, если посчитать, из четырёх недель две в карцере проводил. Уже тогда было ясно, что путного человека из него не выйдет. Перед освобождением он мне прямо в глаза сказал: дескать, особо не радуйся, когда я откинусь, всё равно тебя пришью. Вот такой у меня был сослуживец. Не дай бог с ним опять встретиться. Уж скорее бы вы его замели.

– А давайте мы вас вместо подсадной утки используем, – со свойственной ему прямотой предложил Цимбаларь. – Сначала сделаем так, чтобы Степанов узнал о вашем местонахождении, а потом подкараулим гада и накинем ему на голову мешок.

– Нет уж, увольте! – категорически возразил Осипюк. – Если я делаю гробы, сие ещё не значит, что мне невтерпёж туда лечь… Вы лучше с Приходько потолкуйте. Это, наверное, единственный человек на свете, к которому Степанов испытывал хоть какое-то душевное расположение.

– А кто он? – осведомился Цимбаларь, не встречавший такой фамилии в списке сослуживцев Окулиста.

– Замкомандира нашей роты, – пояснил Осипюк. – Капитан. Сердечный, между прочим, мужик, хотя и служил в поганом месте. Поговаривали, что он сам был не без греха. Если бы не Приходько, от Степанова, наверное, и костей давно бы не осталось. Он его и защищал, и подкармливал, и из всяких некрасивых историй вытаскивал. Как к родному относился.

– Где же нам этого Приходько искать? В Дальневосточном военном округе?

– Он здесь, в Москве. Уволился из армии. Служит мелким чиновником в какой-то префектуре. Мы пару раз встречались. Я ему даже гроб со скидкой обещал. Можете срисовать его данные. – Осипюк раскрыл объёмистый кляссер, на страницах которого вместо почтовых марок были помещены визитные карточки.

К отставному капитану Приходько, с которым теперь были связаны все надежды на поимку Окулиста, опергруппа отправилась в полном составе, за исключением разве что Вани Коршуна, занятого свободным поиском.

Встреча должна была состояться во время обеденного перерыва, то есть на все дела отводился час времени.

Приходько был приветлив, моложав, сохранил военную выправку, и даже такой знаток человеческих душ, как Кондаков, не мог разглядеть в нём никакой червоточинки.

Он прекрасно помнил и времена своей службы в дисциплинарном батальоне, и рядового переменного состава Степанова, к которому до сих пор сохранял тёп– лые чувства.

– Он был очень похож на моего младшего брата, погибшего по собственной глупости в шестнадцать лет, – рассказывал Приходько. – Такой же вспыльчивый, ершистый, неустроенный. Бывало, гляжу на него, и комок к горлу подступает. Вот я и выделял его среди других, хотя делать это строжайше запрещалось… А почему Степановым интересуется милиция?

– Разве вы сами не догадываетесь? – Кондаков задал встречный вопрос.

– Признаться, нет… Наверное, опять что-то натворил?

– Скорее наворочал… Как волк в овечьем стаде. – В голосе Кондакова появились металлические нотки. – О подвигах вашего Степанова расскажет наша сотрудница Людмила Савельевна.

– Кроме всего прочего обладающая несомненным эпическим даром, – добавил Цимбаларь, пока остававшийся как бы в тени.

Кратко, без эмоций, строго придерживаясь фактов, Людочка рассказала о нынешней деятельности Степанова, больше известного под кличкой Окулист, и в подтверждение своих слов предъявила фотографии его жертв.

– У меня просто нет слов. – Выдержки Приходько хватило лишь на то, чтобы просмотреть первые три-четыре снимка. – Никудышными мы оказались педагогами. Не разобрались в человеке… А он из мелкого пакостника превратился в кровожадное чудовище.

– Не надо казнить себя, – сказал Кондаков. – Горбатого, как говорится, могила исправит. Не верю я во все эти бредни о перековке. Человек не волк. Его не обезвредишь, вырвав клыки и когти. Зло, однажды поселившееся в человеческой душе, неискоренимо. Рано или поздно оно себя покажет.

Людочка прокомментировала эти слова так:

– Пётр Фомич высказывает свою личную точку зрения, не во всём совпадающую с положениями современной криминальной психиатрии.

– Почему вы обратились именно ко мне? – спросил Приходько.

– Мы надеемся, что вы поможете нам выйти на след Степанова, – сообщил Кондаков. – Только не говорите, что с армейских времён вы с ним ни разу не встречались.

– Встречался, почему же… Какой мне смысл вас обманывать. Однажды, чисто случайно, мы буквально столкнулись с ним на Павелецкой площади. Меня ещё удивило, что под его курткой был бронежилет. Я в своё время понюхал пороху и в таких делах разбираюсь. Степанов сказал, что работает в частном охранном предприятии и сейчас идёт домой после дежурства.

– Когда это было?

– Да месяца три назад. В самом начале осени.

– Изменился ли он с тех пор, как вы виделись в последний раз? – спросила Людочка.

– Конечно, – кивнул Приходько. – Из мальчика превратился в мужа. Заматерел. Я сразу обратил внимание на внешнее спокойствие Степанова. Раньше его глаза бегали, как у шелудивого щенка. А теперь от бурных и неуправляемых эмоций не осталось даже следа.

– Ничего удивительного, – заметил Цимбаларь. – В Новосибирской школе киллеров с ним работали весьма опытные психологи.

– О чём вы со Степановым говорили? – поинтересовался Кондаков.

– Сейчас разве вспомнишь… – Приходько задумался. – Недобрым словом помянули прошлое. Он благодарил меня за человеческое отношение к себе. Обещал, что не останется в долгу… Когда я вскользь упомянул о своих стеснённых жилищных условиях, он предложил денежную помощь.

– Вы согласились?

– Конечно же нет.

– Он настаивал на своём предложении?

– В общем-то, да. Советовал хорошенько подумать.

– Источник своих доходов Степанов не называл?

– Сказал, что в последнее время очень хорошо зарабатывает.

– Тут он вас не обманул… Как вы должны были связаться со Степановым в случае положительного решения?

– Система была довольно сложная, – усмехнулся Приходько. – Он посоветовал мне дать частное объявление в газету «Из уст в уста». Вот только его текст я подзабыл. Надо дома поискать… А через денёк-другой после выхода газеты Степанов обещал сам позвонить мне. Свою визитку я ему оставил.

– Он чем-нибудь объяснял эти сложности?

– Да что-то говорил… Якобы по контракту с работодателями ему запрещается сообщать кому-либо свой телефонный номер.

– Вам это не показалось странным?

– Уж чего-чего, а странностей у Степанова всегда хватало.

– Нужно немедленно отыскать текст объявления. – Людочкины пальчики, каждый ноготь на которых был отдельным произведением маникюрного искусства, коснулась ладони Приходько. – Оно должно появиться в газете не позже среды. Возможно, это спасёт не одну человеческую жизнь… Конечно, вы вправе отказаться. Но тогда эти мертвецы будут еженощно сниться вам. – Она веером развернула на столе жуткие снимки. – А после каждого нового преступления мы будем присылать вам очередную партию фотографий. Трупы женщин, трупы мужчин, трупы детей. Если вы не законченный эгоист, муки совести превратят вашу жизнь в ад.

– Если других способов найти Степанова нет, я, конечно, помогу вам. – Чувствовалось, что слова Людочки, как говорится, задели Приходько за живое. – Хотя у меня совершенно нет опыта оперативной работы.

– Он есть у нас, – веско произнесла Людочка. – От вас потребуется только максимальная естественность. И, ради бога, не пробуйте играть какую-нибудь роль. Люди, подобные Степанову, обладают звериным чутьём на опасность… Скажите, у вас есть семья?

– Была когда-то. Мы с женой в разводе.

– Следовательно, наша защита ей не понадобится?

– Не думаю. Она живёт за пределами России.

– Тогда не будем зря терять время. – Людочка встала, давая понять, что предварительные разговоры окончены. – Поехали искать текст объявления.

– Но у меня могут возникнуть проблемы на службе…

– Сегодня вы получите на руки повестку из мобилизационного отдела военкомата, – сказал Кондаков. – Сроком на две недели.

– Вижу, что у вас всё заранее схвачено, – с уважением и даже с некоторой завистью произнёс Приходько.

– Кроме Степанова, – буркнул Цимбаларь.

Отставной капитан ютился в коммуналке, и его крохотную комнатку, доставшуюся в наследство от покойного отца, почти целиком занимали кровать, шифоньер и письменный стол. Однако везде царила идеальная чистота, и каждая вещь, будь то кофейная чашка или веник, имела своё строго определённое место. Этот безупречный порядок как бы служил немым укором другому холостяку, Кондакову, обожавшему разводить в квартире пыль, паутину и тараканов.

Объявление, которое Окулист продиктовал своему бывшему благодетелю, хранилось в специальной папочке вместе с квитанциями на уплату коммунальных услуг, товарными чеками и аптечными рецептами. Текст его был краток и незамысловат: «Пора собирать камни».

– Под порядочного косит, – заметил Цимбаларь. – Эрудицию демонстрирует.

– Да нет, просто это была любимая фраза нашего ротного, – пояснил Приходько. – Он на каждом разводе втолковывал переменному составу, что время разбрасывать камни для них закончилось в момент вынесения приговора, а теперь надлежит собирать их, иначе говоря, каяться в содеянном. За это ему даже кличку дали – Булыжник.

– Звоните в редакцию и заказывайте объявление, – сказала Людочка. – Этот телефон оформлен на вас?

– Так точно.

– Вот и хорошо. В редакции могут зарегистрировать номер, с которого поступил заказ. И где гарантия того, что впоследствии Степанов не проверит этот факт? Всё у нас должно быть безукоризненно.

– Столько предосторожностей из-за какого-то недоумка, – покачал головой Приходько.

– Предосторожностей никогда не бывает слишком много, – наставительно произнёс Кондаков. – Жизнь учит, что досадный прокол может случиться буквально на пустом месте… Помню, в ангольской провинции Касинга…

Однако дальнейшего продолжения эта нравоучительная история не получила, поскольку Людочка поспешила вернуть себе инициативу.

– Не исключено, что Степанов пожалует к вам в гости, – сказала она. – Тогда для пользы дела я представлюсь вашей супругой. Однако в этой квартире абсолютно не ощущается женское присутствие. Поэтому за ночь здесь придётся многое переделать. Заменим шторы, повсюду расставим цветы и всякие милые безделушки, перевезём часть моих вещей.

– Особенно впечатляюще будет смотреться дамское бельё, развешанное для просушки на батарее, – с самым серьёзным видом посоветовал Цимбаларь.

Людочка, не обратив внимания на эту колкость, продолжала распоряжаться:

– Вы, Пётр Фомич, срочно сделаете нам новые документы. Свидетельство о браке, паспорта и так далее. Чтобы даже комар носу не подточил.

– И ты согласишься перейти на фамилию Приходько? – удивился Цимбаларь.

– Почему бы и нет? Одно время за мной ухаживал молодой человек по фамилии Жопалэу. Но меня оттолкнула от него отнюдь не фамилия, а редкая занудливость, сравнимая разве что с твоей. – Затем Людочка вновь обратилась к Приходько: – У вас много соседей?

– Две старушки, – ответил тот, потрясённый перспективой стать мужем, пусть и фиктивным, такой красавицы. – Одна сейчас лежит в больнице, а другая уехала к дочери в Калининград.

– Тем лучше… В их комнатах можно тайно разместить наших сотрудников. Телефон поставим на прослушку. Возле дома организуем пост наружного наблюдения. Ну вот, кажется, и всё… А ты, Сашка, свою работу знаешь. – Она сделала жест указательным пальцем, словно бы нажимая на спуск.

– Грязная работа почему-то всегда достаётся мне, – буркнул Цимбаларь, вспомнив кошмарный сон, посетивший его в поезде Кишинёв—Москва.

– Ничего не поделаешь, – сказала Людочка. – Есть ангелы-хранители, и есть ангелы-истребители. Ещё неизвестно, кто из них важнее.

– Да-а, – вздохнул Кондаков. – Чую, нам предстоят горячие денёчки. Лишь бы только Степанов клюнул.

И тот клюнул уже на следующий день после публикации объявления.

Поздним вечером в четверг Окулист позвонил Приходько, который сразу узнал голос своего бывшего подопечного. Поздоровавшись, тот развязно спросил:

– Какие трудности, командир?

– Да всё те же, – ответил Приходько, согласно наставлениям Кондакова старавшийся вести себя предельно естественно. – Женился, а жену даже привести некуда. Свой единственный стул я держу на шкафу и снимаю только для почётных гостей.

– Ты женился, командир? – удивился Окулист. – Тогда поздравляю. Почему меня не пригласил на свадьбу?

– Да не было никакой свадьбы. Расписались, выпили бутылку шампанского – вот и всё.

– И кто же твоя избранница?

– Красивая девушка. С высшим образованием. Моложе меня на двадцать лет.

– Да ты орёл, командир! Ладно, финансовые проблемы обсудим попозже. Пока я к этому не готов. Жди звонка.

– И долго ждать?

– Ну, не знаю… Думаю, в течение недели всё образуется.

– Зашёл бы в гости. А то у меня в Москве знакомых мало. Даже выпить не с кем.

– Заманчивое предложение… Я подумаю. – Окулист положил трубку.

Члены опергруппы, утром прослушавшие запись разговора, признали поведение Приходько безупречным.

– Молодец мужик, – похвалил его Кондаков. – Достойно себя вёл. Вряд ли Окулист заподозрил подвох.

– Не забывайте про бетил, – напомнил Цимбаларь. – Почуяв потенциальную опасность, он может как-то повлиять на своего хозяина.

– Приходько находится под защитой мезузы, которую я вчера оставила ему, – призналась Людочка. – Вам я сказать об этом не решилась.

– Партизанщиной занимаешься, подруга, – упрекнул её Ваня, развалившийся поперёк кресла, в которое иные работники особого отдела даже зад свой поместить не могли. – Все наши решения – строго коллегиальные.

– Разве вы со мной советуетесь, когда идёте с Сашкой пить? – парировала Людочка. – И вообще, не лезь в мою личную жизнь. Приходько по документам мой муж. Я просто обязана заботиться о нём.

– Не пора ли нам окончить обмен любезностями и приступить к делу? – Кондаков постучал карандашом по графину, который в отечественных присутственных местах повсеместно заменял председательский колокольчик. – Похоже, что встреча Приходько с Окулистом всё же состоится. При этом возможны самые разные варианты. Первый: Окулист явится к Приходько домой, что лично мне кажется маловероятным. Второй: Окулист вызовет Приходько на стрелку в какое-нибудь укромное место, недоступное для слежки. Третий: Окулист, выследив Приходько, организует как бы случайную встречу. И четвёртый, самый нежелательный для нас: Окулист вообще не пойдёт на контакт с Приходько, а лишь сообщит по телефону, где лежат предназначенные для него деньги.

– Последнее сомнительно, – возразил Цимбаларь. – Окулист не похож на бескорыстного человека. Одаривая своего бывшего командира, он хочет вдоволь понаслаждаться его унижением. Поэтому визит в квартиру совсем не исключён… Уж если Лопаткина взвалила на себя всю эту обузу с фиктивным браком, ей сейчас нужно неотлучно находиться возле Приходько. Прогуливаться с ним под ручку в парке, совместно посещать магазины. Возможно, даже сходить в театр или ресторан. Короче, почаще появляться на людях. Но постоянно быть начеку.

– Я об этом уже сама думала, – сказала Людочка. – Сразу после совещания немедленно отправлюсь к Приходько… Кстати, место, из которого звонил Окулист, определено?

– Да, – кивнул Кондаков. – Таксофон на Профсоюзной улице. Мобильникам он не особо доверяет.

– Завтра или послезавтра мы вновь столкнёмся с Окулистом, – сказал Цимбаларь. – А у нас до сих пор нет никакого плана реальных действий. Как мы собираемся брать его на этот раз, если все предыдущие попытки со стрельбой, погонями и окружением закончились пшиком?

– Коль он так ловко уворачивается от одиночных выстрелов, может, стоит пальнуть в него из автомата? – предложил Кондаков. – А ещё лучше, сразу из двух. Попробуй увернись от целого роя пуль.

Однако Цимбаларь зарубил эту идею на корню.

– Думаю, что качественный фактор в борьбе против Окулиста не поможет, – сказал он. – Одна пуля или десять – какая разница! Не забывайте, что его защищают сверхъестественные силы. Окулисту не страшен сейчас ни автомат, ни огнемёт, ни гранатомёт. Кроме тех случаев, когда его лишат подвижности, загнав в угол.

– Позвольте сказать мне. – Людочка, словно школьница, подняла руку. – Конечно, моё предложение может показаться вам абсурдным и даже кощунственным, но другого выхода я не вижу… Изучая самые разные тексты, имеющие хоть какое-то отношение к интересующей нас проблеме, я пришла к одному парадоксальному выводу… Ковчег завета, бесспорно, защищал своих хозяев, но он не обладал, если можно так выразиться, чувством самосохранения. Об этом свидетельствует немало примеров. Вспомните хотя бы его пребывание в филистимлянском плену. А бесславная гибель во время штурма Иерусалима? Ну что, спрашивается, мешало ковчегу покинуть пылающий город, если он обладал многими чудесными свойствами, в том числе и способностью к левитации. Так нет же – взял себе и сгорел!

– К чему ты клонишь? – покосился на неё Кондаков.

– Да в общем-то ни к чему. – Похоже, Людочка уже и сама была не рада, что затеяла этот разговор. – Но если вас интересует моё мнение, я предложила бы стрелять не в Окулиста, а в бетил, как известно, висящий у него на груди. Являясь производным от ковчега завета, бетил унаследовал многие качества предшественника. Он не сможет защитить себя и тем самым погубит своего хозяина. Остаётся лишь подобрать оружие, способное пробить сразу и футляр с бетилом, и бронежилет Окулиста.

– Да ты хоть отдаёшь отчёт своим словам? – Кондаков перешёл на зловещий шёпот. – Наша задача не уничтожить бетил, а заполучить его в целости и сохранности.

– Если события будут развиваться в том же ключе, что и сейчас, мы никогда не получим бетил, – горячо возразила Людочка. – А Окулист будет благополучно творить своё черное дело, пока не умрёт собственной смертью. То есть ещё лет тридцать-сорок. Со временем он станет величайшим киллером в истории человечества. И всё благодаря заступничеству бетила и нашей нерешительности.

Неизвестно, чем бы завершился этот спор, но сторону Людочки неожиданно принял Ваня.

– Если Окулиста нельзя шлёпнуть иным способом, я бы пожертвовал бетилом, – сказал он. – Хватит платить человеческими жизнями за перспективу призрачного счастья.

Его, хотя и с оговорками, поддержал Цимбаларь.

– Идея Лопаткиной, конечно, спорная, но другой-то у нас всё равно нет, – произнёс он, перекатывая в пальцах незажжённую сигарету. – Мы должны быть готовы к этому варианту действий, но оставим его на самый крайний случай.

– Я обязан присоединиться к большинству, но сохраняю своё особое мнение, – проворчал Кондаков.

Последнее слово осталось за Людочкой, и вот что она сказала:

– Пётр Фомич, поступайте так, как считаете нужным. Хотя я почти уверена, что ваша точка зрения изменится в течение считаных дней. Как вы думаете, почему Окулист попросил у Приходько неделю отсрочки? Именно за этот срок он надеется собрать необходимую сумму. А его методы добывания денег нам хорошо известны. Поэтому в самое ближайшее время ожидайте новых преступлений.

Однако на сей раз Людочка ошиблась в сроках.

В тот же самый день неизвестный преступник расстрелял из крупнокалиберного револьвера экипаж инкассаторской машины, подъехавшей к автосалону «Триумф».

Прежде чем забрать мешки с выручкой, в которых находилось около полумиллиона долларов – цена нескольких только что проданных иномарок, – он обо– шёл инкассаторов, как ещё живых, так и уже мёртвых, отметив каждого выстрелом в правый глаз.

Охрана салона и прибывший ей на помощь наряд милиции не сумели задержать преступника, продемонстрировавшего чудеса изворотливости и дерзости. В завязавшейся перестрелке пострадало несколько случайных прохожих.

Узнав о случившемся, Цимбаларь сказал:

– Значит, не сегодня завтра Окулист даст о себе знать.

Находившийся тут же Кондаков добавил:

– Ну тогда пошли в оружейку подбирать тебе клё– вую пушку.

Глава 18 Ветер и вода

Оружейка особого отдела располагалась в одном из закоулков огромного подвального помещения. К ней примыкал тир, где, по слухам, в тридцатых годах расстреливали «врагов народа», а сейчас испытывали в деле разные образцы стрелкового оружия.

Всем этим хозяйством заправлял майор Шестак, человек атлетического сложения, способный одним ударом кулака расправиться с любым противником. В свете этого обстоятельства его почти детское пристрастие к пистолетам, автоматам и винтовкам выглядело не совсем мотивированным.

Когда Кондаков завёл с ним разговор об оружии, чья убойная сила превышала бы аналогичные показатели табельных образцов, Шестак подал ему рогатку, которую с непонятной целью хранил в ящике своего письменного стола.

Заметив недоумение, отразившееся на лице Кондакова, Шестак, кстати говоря, считавшийся его добрым приятелем, любезно пояснил:

– Для старых пердунов, вроде тебя, это самое мощное оружие. Внуку собирался подарить, да уж ладно, бери…

Колючий характер Шестака, благодаря которому он, в сущности, и оказался в этом подвале, был хорошо известен всему отделу, а потому Кондаков и не подумал обижаться. Указав на Цимбаларя, он произнёс:

– Это не мне, а ему.

– Так бы сразу и сказал. – Шестак спрятал рогатку обратно в стол. – На какую зверюгу собираетесь охотиться?

– На человека, естественно, – ответил Цимбаларь. – Но обвешанного всякими защитными приспособлениями.

– Каким именно?

– Бронежилет первого или второго класса, а поверх него что-то вроде нагрудника, толщиной около двух сантиметров, предположительно изготовленного из золотого сплава.

– Ишь ты! – удивился Шестак. – Отродясь не видел нагрудников из золота. Вы мне хоть кусочек на зубные коронки принесите.

– У нас, знаешь ли, с временем не особо. – Кондаков уже проявлял признаки нетерпения. – Ты бы поторопился…

– Не зубную щётку выбираете, – веско произнёс Шестак. – А оружие, от которого, возможно, будет зависеть ваша жизнь. В этом деле спешка неуместна.

Он нацепил на специальный манекен лёгкий кевларовый бронежилет, а поверх него пристроил старинную бронзовую сковородку, уже имевшую вмятины от пистолетных пуль. Полюбовавшись своим творением, оружейник поинтересовался:

– С какой дистанции будете вести огонь?

– Это уж как повезёт, – ответил Цимбаларь, с сомнением рассматривая сковородку. – От двадцати метров до ста.

– Тогда возьмите снайперскую винтовку, – посоветовал Шестак. – Пятизарядка под штатный крупнокалиберный патрон. Вес, правда, солидный, зато более мощного стрелкового оружия не бывает. Пуля с металлокерамическим наконечником пробивает пятнадцатимиллиметровую броню. Комплектуется глушителем, пламегасителем и прицелом для ночной стрельбы.

– Нет, винтовка не подойдёт, – сказал Цимбаларь. – Не исключено, что мне придётся встретиться с противником лицом к лицу. Что тогда – прикладом его дубасить?

– Тоже верно, – согласился Шестак. – А чем предположительно будет вооружен твой противник?

– «Смит-вессоном» сорокового калибра и заступничеством высших сил, – небрежно обронил Цимбаларь.

– Насчёт высших сил обращайтесь к священнослужителям, а против «смит-вессона» советую применить его земляка – пистолет под названием «орёл пустыни». Пятидесятый калибр, что, наверное, возможно только в Америке. Вес два кило, длина ствола десять дюймов, газоотводный механизм по типу автоматного. Лосей и медведей бьёт наповал. Шварценеггер снимался в кино именно с такой пушкой.

– Весьма соблазнительно… А ничего российского в этом классе нет? Как патриот своей страны, я предпочитаю бороться с мировым злом отечественным оружием.

– У нас такого класса вообще нет, – ответил Шестак. – Не привился… Зато имеется несколько весьма любопытных новинок традиционного калибра, разработанных для нужд спецназа. Больше всего мне нравится «вектор», называемый также «гюрзой». – Он продемонстрировал зловещего вида пистолет, массой заметно превосходивший привычный «макаров». – Предназначен для борьбы с защищёнными целями, совсем как в вашем случае. С дистанции в пятьдесят метров пробивает тридцать слоёв кевлара и пятимиллиметровую титановую пластину. А если в упор, да ещё специальной пулей, то пробьёт, наверное, и рельс… Будем испытывать?

– Обязательно, – сказал Цимбаларь, уже завладевший новинкой. – Чудная какая-то конструкция… Даже предохранителя нет.

– Их там сразу два, причём оба автоматические, – пояснил Шестак. – Кнопка с тыльной стороны рукоятки и шпенёк на спусковом крючке. Но кнопку лучше сразу примотать изолентой, надёжней будет… Вот тебе магазин с пятью патронами, заряжай.

После хлёсткого, хотя и не очень звучного выстрела сковородка отлетела в сторону. И в ней самой, и в передней стенке бронежилета образовалось аккуратное сквозное отверстие. Пуля, надо полагать, застряла в манекене, плотность которого соответствовала плотности человеческого тела. То же самое произошло и при последующих попытках. Сковорода превратилась в дуршлаг, а бронежилет – в решето.

– Беру! – заявил Цимбаларь. – Надёжная штука. Целиться удобно, а отдача даже слабее, чем у «макарова».

– Одного магазина хватит? – осведомился Шестак. – Учти, он рассчитан сразу на шестнадцать патронов.

– Думаю, что хватит. Долгой стрельбы не предвидится.

– Сразу собираешься его уложить?

– Конечно. А иначе деваться некуда. Если не решу дело с двух-трёх выстрелов, мне несдобровать. Как колобку в сказке.

– Ну тогда удачи вам! – Шестак по очереди пожал руки Цимбаларю и Кондакову (первый скривился, а второй – застонал). – Только не забудьте зайти в хозяйственную службу и всё путём оформить. Я ведь лицо материально ответственное, вроде как кладовщик в колхозе.

– Может, тебе и стреляные гильзы вернуть? – скептическим тоном поинтересовался Кондаков.

– Не помешало бы…

* * *

Сутки прошли в тревожном ожидании. Полной уверенности в том, что Окулист вспомнит о своём обещании, не было. Завладев такими деньгами, он мог вообще свалить куда подальше.

Приходько, в сопровождении Людочки, регулярно прогуливался в скверике возле дома. Их страховал Ваня, вновь обрядившийся в бродягу, и Кондаков, принявший обличье дряхлого деда (надо сказать, что в этой роли он выглядел весьма органично).

Сверху за всем происходящим наблюдал Цимбаларь, временно обосновавшийся в комнатке захворавшей старушки. Её дверь, конспирации ради, была заперта снаружи на навесной замок.

Как-то раз парочка вернулась домой чуть раньше обычного. Ещё издали Цимбаларь заметил, что в зубах Приходько торчит спичка, означавшая, что мезуза почуяла приближение Окулиста. Однако в тот день ничего примечательного больше не случилось. Ни Ваня, ни Кондаков, ни «молодожёны» нынешнего хозяина бетила воочию так и не увидели. Очевидно, он издали следил за Приходько, желая убедиться в отсутствии какой-либо опасности.

То же самое повторилось и на следующий день, хотя угроза возросла, о чём свидетельствовало поведение хасидского амулета. Когда «супруги» поднимались по лестнице в квартиру, мезуза буквально душила Приходько.

Не успел он вставить ключ в замочную скважину, как на его плечо легла рука неизвестно откуда взявшегося человека, при ближайшем рассмотрении оказавшегося Окулистом. Как он сумел проникнуть в строго охраняемый подъезд, так и осталось загадкой.

Расфранчённый и надушенный киллер в правой руке держал букет роз, а в левой – бутылку шампанского. На его губе висел сигаретный бычок. Обращаясь к Приходько, но с нескрываемым вожделением поглядывая на Людочку, он небрежным тоном произнёс:

– Не ожидал, командир? А почему такой красный?

Слегка растерявшийся Приходько пояснил:

– Ветер на дворе. Вот и надуло в лицо… Заходи в квартиру.

Выламываясь, словно мартышка в цирке, Окулист сказал:

– Ты бы сначала со своей женой меня познакомил.

– На лестнице такие дела не делаются, – возразил Приходько, стремившийся поскорее попасть под защиту шестнадцатизарядной «гюрзы», боевыми свойствами которой накануне очень восхищался.

Тем не менее Окулист всё же всучил Людочке розы и отпустил галантный комплимент, в его устах обернувшийся скабрёзностью. Надо сказать, что, несмотря на фартовый прикид, дорогой парфюм и свежевыбритую физиономию, он выглядел ряженым напёрсточником, в крайнем случае – рыночным торгашом. Ещё в большей степени его реноме портил шепелявый, приблатнённый говорок. К сожалению, в школе киллеров хорошим манерам не обучали.

В прихожей Приходько тайком стянул со своей шеи мезузу, готовую превратиться в удавку. Людочка, напустившая на себя вид этакой светской дамы, проворковала:

– Муж много рассказывал о вас. Вы были ему чем-то вроде младшего брата.

– Скорее сына, – ухмыльнулся Окулист, тем самым как бы намекая на далеко не юный возраст «новобрачного». – Но беда в том, что родительская опека иногда бывает чересчур навязчивой.

Приходько, проглотив эту дерзость, явно направленную против него, пригласил гостя зайти в жилую комнату. Сказав: «Щас!» – тот прошёлся по всей квартире, без стеснения заглянув в каждый угол, а в туалете шумно справил свои естественные надобности. Потом его внимание привлекли комнаты отсутствующих старушек. Он, как бы ненароком, подёргал висячий замок на одной двери и заглянул в замочную скважину другой.

– Соседки, слава богу, в отъезде, – пояснил Приходько. – Никто не помешает нашему медовому месяцу.

Не обращая внимания на его слова, Окулист заметил:

– А квартирка-то миленькая. Мне, по крайней мере, нравится.

– Мне тоже нравилась, пока я один жил, – сказал Приходько. – А с семьёй не очень развернёшься.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – неопределён– ным тоном произнёс Окулист.

Жеманно извинившись за скромное угощение – дескать, гостей сегодня не ждали, – Людочка накрыла на стол. Количеством и качеством блюд предстоящее застолье мало чем отличалось от солдатского ужина, подававшегося в дисбатовской столовке. По расчётам Кондакова, взявшего большую часть хозяйственных забот на себя, это должно было лишний раз напомнить Окулисту о бедственном положении молодой семьи.

Приходько, державшийся молодцом, по-гусарски откупорил шампанское, окропив благородным напитком не только всех присутствующих, но и старомодный шёлковый абажур, а Людочка налила гостю водочки, в которую был подмешан клофелин.

Окулист произнёс незамысловатый и довольно пошленький тост, но вместо того, чтобы выпить, неловко расплескал содержимое рюмки – то ли намеренно, то ли случайно. Не притронулся он и к котлетке, нашпигованной нембуталом. Во всём этом несомненно ощущалось влияние бетила, чей футляр едва угадывался под застёгнутым на все пуговицы пиджаком Окулиста.

– Что-то не идут мне в последнее время наши напитки и разносолы. Всё палёное. И водка, и коньяк, и даже колбаса. Потом не заснёшь от изжоги… Командир, не сочти за труд! Сбегай в магазинчик, который тут у вас за мостиком. Купи чего-нибудь деликатесного. Французского вина, шотландского виски, закусочки соответственной. Только обязательно проверь, чтобы всё натуральное было.

Свои пожелания он подкрепил двумя зеленоватыми бумажками, с которых учёный и политик Бенджамин Франклин печально взирал на неведомый ему народ, хотя и освоивший практическое применение электричества, но не пожелавший воспринять идеи подлинной демократии.

Поймав одобрительный взгляд Людочки, Приходько поспешил к выходу, пожелав жене и гостю не скучать без него.

– Не боись, не заскучаем, – бросил ему вслед Окулист и пересел поближе к Людочке.

Находившийся в соседней комнате Цимбаларь слышал этот разговор слово в слово, но из соображений конспирации не мог довести его содержание до Вани и Кондакова, даже не подозревавших, что операция по захвату Окулиста вступает в свою заключительную фазу.

Хотелось бы надеяться, что отлучившийся из дома Приходько посвятит оперов в нынешнее положение вещей, а вернувшись, тихонько отопрёт дверь комнаты, в которой продолжал томиться Цимбаларь. Дальнейшее должно было произойти в считаные секунды… Гоп-стоп – и ваших нет!

– Что же вы не кушаете? – поинтересовалась Людочка, в очередной раз отодвигаясь от Окулиста, который так и льнул к ней.

– Да не лезет мне эта кормёжка в глотку, – с обескураживающей откровенностью признался Окулист. – Пусть её негры в Африке жрут.

– Увы, у нас сейчас полное безденежье, – печально вздохнула Людочка. – Я временно не работаю, а у мужа зарплата – кот наплакал.

– Повезло тебе, – ухмыльнулся Окулист. – Угробишь в этой дыре свои лучшие годы. Пока руки, ноги, потроха и всё остальное в порядке, надо брать от жизни по максимуму.

– Вы шутите! – воскликнула Людочка. – А я ночи напролёт рыдаю. Туфелек приличных не могу себе позволить. Как нищенка хожу.

– Ничего себе проблема! Бросай старого хрыча и подваливай ко мне. Прямо сейчас! И у тебя этих туфелек целый вагон будет. Да что там туфельки – бриллиантами засыплю! – Расстегнув пиджак, Окулист выхватил из его внутреннего кармана внушительную пачку долларов.

– Как вы смеете так говорить! – Людочка отшатнулась. – Мы ведь знакомы всего полчаса.

– Я за тобой уже второй день наблюдаю! – Окулист попытался засунуть доллары в вырез её платья. – Влюбился, как дешёвый фраер. Ради тебя готов в ле– пёшку расшибиться.

– А как же муж? Он тоже меня любит. И никогда от себя не отпустит.

– Тем хуже для него! – Окулист схватился за полу пиджака, под которой, надо полагать, находился револьвер. – Мозги вышибу!

– А что это у вас? – Чтобы хоть как-то унять пыл своего кровожадного ухажёра, Людочка попыталась коснуться округлого блестящего предмета, висевшего у того на груди, словно медальон.

– Неважно! – Окулист отстранил её руку, но девушка всё же успела ощутить и притягательное тепло бетила, и упругую прочность бронежилета, поддетого под рубашку. – Короче, всё решено! Как только старик вернётся, я его шлёпну – и ты свободна. Завтра же свалим отсюда. В Грецию, Швецию, Венецию – куда пожелаешь. Отказ не принимается. Тогда здесь по-явится не один труп, а сразу два.

– Вы убьёте себя? – Даже в этой дикой ситуации у Людочки хватало духу на шутки.

– Ага, дождёшься! – Окулист саркастически осклабился.

– Я согласна. – Людочка для приличия пустила слезу. – Только не убивайте, пожалуйста, мужа.

– Нет, это вопрос решённый, – категорическим тоном заявил Окулист. – Соперников я терпеть не могу.

– Тогда пусть это случится не на моих глазах!

– Замётано! Но не надейся, крошка, что меня можно одурачить. Посиди пока здесь. – Окулист как был в расстёгнутом пиджаке, так и выскочил из квартиры. Но перед этим он приковал девушку к трубе отопления – приковал безжалостно и умело, вывернув руки за спину.

Едва топот Окулиста затих, как Людочка закричала:

– Сашка, он хочет убить Приходько! Догони его! Почему ты сидишь там, как мышь в норке?

– А что мне остаётся делать? – огрызнулся Цимбаларь. – Стрелять через стену? Или ломать дверь? Он бы меня своей пушкой в коридоре встретил.

– Как же нам быть?

– Надо дождаться Окулиста. Вот тогда я и покажу ему кузькину мать. Но сначала выберусь из этой проклятой конуры.

Он несколько раз с разгона бросался на дверь, но с таким же успехом можно было штурмовать кирпичную стену. Тогда, дабы заглушить звук выстрела, он приложил к двери подушку и нажал на спуск. Навесной замок, сбитый пулей, отлетел прочь вместе с проушинами, сквозь которые была пропущена его дужка. Цимбаларь получил свободу, а «гюрза» ещё раз доказала свою эффективность – на аналогичную операцию у «макарова» ушло бы, наверное, полмагазина.

Всё это время Людочка рвалась из оков и орала, что не позволит умереть человеку, которого они обманным путём втравили в свою аферу.

– Угомонись! – прикрикнул на неё Цимбаларь. – Не на сцене! Спасём мы твоего суженого-ряженого… Только где его в этой темноте искать?

Цимбаларь выскочил в глухую ноябрьскую ночь, и колючий ветер сразу накинулся на него, словно огромная хищная птица.

Прохожих на улице было мало, а фонарей и того меньше. Он свистнул, подзывая друзей, но те как под землю провалились. Пользоваться рацией было рискованно – кто-то из оперов мог оказаться сейчас в двух шагах от Окулиста.

Решающие события должны были развернуться где-то между домом Приходько и продовольственным магазином, находившимся за рекой Сетунью, взятой здесь в гранитные берега. Поставив «гюрзу» на боевой взвод, Цимбаларь со всех ног помчался к мосту.

Миновав несколько кварталов, он достиг реки, в ночное время выглядевшей довольно зловеще. Мост, слава богу, был освещен, пусть и довольно скудно. На противоположный его конец уже вступили две человеческие фигуры, в которых можно было распознать Кондакова и Приходько. Окулист пока ничем себя не обнаруживал, но в том, что это рано или поздно случится, сомневаться не приходилось.

Цимбаларь уже хотел было подать сигнал опасности, но вовремя передумал. В момент казни злодея всё должно умолкнуть – и рёв толпы, и грохот барабанов, и даже стенания стихии. На это ещё будет время.

Расстояние между Цимбаларем и парочкой Кондаков – Приходько неуклонно сокращалось. Соответственно нарастало и напряжение. Все свои планы Окулист доводил до конца, и сейчас даже трудно было себе представить, какую новую подлянку он задумал.

Внезапно через левый парапет перемахнул кто-то маленький, как собачонка, и стремительно кинулся через мост вправо – туда, где за бездействующей осветительной мачтой затаился неизвестный человек. Произошла короткая схватка, закончившаяся не в пользу малыша. Матерная брань, которую он издал, бултыхнувшись в воду, сразу выдала в смельчаке Ваню Коршуна. Приходько и Кондаков остановились. Первый от неожиданности загремел бутылками, распиравшими пластиковый пакет, а другой квакающим голосом выкрикнул: «Стой, стрелять буду!»

Однако это грозное предупреждение не возымело желаемого результата. Держа «смит-вессон» чуть на отлёте, Окулист двинулся вперёд. Замысел его был предельно ясен – полагаясь на защиту бетила, подойти к противникам как можно ближе и уж тогда действовать наверняка.

Кондаков посылал в обнаглевшего противника пулю за пулей, но всё без толку. И тут набежавший сзади Цимбаларь пустил в ход свою «гюрзу». Ситуация на мосту изменилась самым кардинальным образом.

Оказавшись между двух огней, Окулист счёл за лучшее не рисковать. То обстоятельство, что путь к отступлению лежал по реке, ничуть не смущало его. В бурной жизни киллера бывало и не такое. Поговаривали, что Окулисту случалось благополучно выплывать даже из канализационных коллекторов и промышленных отстойников, где давно издохло всё живое.

В последний момент он обернулся к Цимбаларю, желая отогнать настырного опера выстрелом. Сосуд для бетила, прошедший через руки стольких великих и низких людей, зазывно блеснул. Такую возможность упускать было нельзя.

Пуля «гюрзы», угодившая в грудь Окулиста, издала не чавкающий, а лязгающий звук. В то же мгновение ветер взвыл особенно зло, словно дисковая пила, наскочившая на гвоздь.

Цимбаларь выстрелил снова. Киллера отшвырнуло спиной на парапет. Несколько секунд он ловил равновесие, а затем в воздухе мелькнули его ноги, обутые в щегольские, ещё почти неношеные ботинки. Глухое – «плюх» – прозвучало как бы последним аккордом этой драмы.

Людочка опять оказалась права. Обладая многими чудесными свойствами, пепел ковчега не умел защищать себя. Будучи неуязвимым щитом, он одновре– менно являлся и ахиллесовой пятой. Дело, на которое было потрачено столько времени, сил и нервов, закончилось на удивление буднично… если только смерть человека можно считать будничным событием.

Общими усилиями Ваню выловили из реки. Он хоть и дрожал мелкой дрожью, но не выпускал из зубов цепочку, на которой болтался продырявленный футляр от бетила.

– Еле успел снять, – просипел он, кутаясь в пальто, позаимствованное у Кондакова. – Он, гад, уже пузыри пускал. Посмотрел на меня как-то странно-странно и пошёл на дно… Мне бы чего принять для сугреву, а то околею.

– Нет проблем! – Приходько тряхнул пакетом, из которого раздался сладкозвучный перезвон. – Что предпочитаете? Французское вино или шотландское виски?

– Стеклоочиститель, – сообщил Ваня. – Но на худой конец подойдёт и виски.

Кондаков между тем излагал предысторию происшедшего. Узнав, что Приходько послан Окулистом в магазин, они набились к нему в провожатые, искренне полагая, что Цимбаларь с Людочкой вполне управятся и без них. Впрочем, на середине моста Кондаков одумался и оставил Ваню в дозоре.

Укрыться здесь было в общем-то негде, и шустрый лилипут перелез через парапет, ниже которого над водой нависал довольно широкий карниз. Такие номера он практиковал и раньше.

Окулист, появившийся в самом скором времени, занял позицию за осветительной мачтой по другую сторону моста. Волею случая бандит и сыщик оказались рядышком.

– А всё остальное ты и сам видел, – закончил Кондаков.

– Почему же вы за мезузой не следили? – с упреком сказал Цимбаларь.

– Я её сунул в карман да и позабыл, – признался Приходько. – Душила она меня…

Найдя самое освещённое место, они принялись рассматривать добычу. Футляр был безнадёжно пуст. То, что не выдул ветер, унесла вода. На душе у всех кошки скребли. Исключение составлял лишь Ваня, раз за разом прикладывавшийся к бутылке.

– Куда сейчас дует ветер? – неожиданно спросил он.

Приходько, подняв вверх обслюнявленный палец, доложил:

– Вроде бы на восток. В сторону Мурома и Владимира.

– Как называется эта река?

– Сетунь.

– Куда она впадает?

– В Москву-реку.

– А дальше?

– Дальше, через Оку, в Волгу.

– Тогда всё нормально, – заявил Ваня. – Бетил остался в России. Превратился, так сказать, в коллективную собственность. Глядишь, и исполнятся наши сокровенные желания… Дай бог, чтобы они пошли не во вред, а на пользу.

– Возможно, ты и прав, – вздохнул Кондаков. – Но вот как убедить в этом полковника Горемыкина?

Спустя пару дней Людочка отправилась к цадику Нахамкину, чтобы вернуть ему амулет, а заодно поблагодарить за неоценимую помощь, оказанную опергруппе.

Однако на месте крепкого бревенчатого дома, словно бы предназначенного для круговой обороны, она застала лишь свежее пепелище, из которого торчали закоптелые печные трубы.

– Что здесь случилось? – спросила Людочка у проходившей мимо женщины.

– Разве сама не видишь? – ответила та. – Сгорела хата. Пока приехали пожарные, от неё одни головешки остались.

– Люди спаслись?

– Слава богу. Только старик, который у них за главного был, преставился. Не захотел из своей комнатушки выходить. Или не успел…

– Вы про Самуила Герцевича говорите? – Сердце Людочки зачастило.

– Не знаю я, как его звали… Маленький такой, носатый, с бородой, ровно у Маркса.

– А куда после пожара подевались жильцы?

– Да говорят, что всем кагалом в Америку отбыли. Там их духовные братья проживают… Сюда они теперь ни ногой. Проклятое это место… А что ты хотела?

– Нет, ничего… Спасибо…

Глотая слёзы, Людочка повернула обратно, но сослепу проскочила мимо машины, и таксисту, доставившему её сюда, пришлось посигналить.