© Гладкий В.Д., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

Спокойные голубовато-серые воды реки сливались с бездонным небом; если долго и пристально всматриваться в это невероятное смешение двух стихий, – водной и воздушной – то возникало ощущение полной потерянности, оторванности от земных реалий. Противоположный берег терялся в колеблющейся дымке туманного утра, и казалось, находился не на земле, как должно, а в небесах.

Тело вдруг становилось невесомым, человек растворялся в разверзшейся перед ним бездне и поднимался ввысь в никогда прежде не испытываемой неге, теряя последние крохи благоразумия. Конечно же, это было не так, земля цепко держала человека в своих ласковых материнских объятьях, воспаряла лишь его мятущаяся душа, тем не менее возвращение к реалиям чаще всего было оглушительно-беспощадным. Какое-то время потрясенный человек не мог прийти в себя, а когда наконец затуманенный взор очарованного созерцателя прояснялся, в его душе возникало чувство отнюдь не облегчения, а огромного разочарования и даже страдания.

В этот момент в голове бедняги билась только одна мысль: «Ну почему, почему человек не имеет крыльев?!»

В разные времена и у разных народов река именовалась по-разному. Скифы называли ее Данапер, Данар, древние греки – Данаприс и Борисфен, гунны – Вар, тюрки – Узу-су, печенеги – Варух, византийцы – Элисс. Были и другие имена у могучей реки, но их стерли из человеческой памяти неумолимые века вместе с многочисленными племенами, населявшими ее берега. Осталось одно-единственное название – Днепр.

В это раннее летнее утро в роли мечтательного созерцателя вы увидели бы русоголового мальчика лет двенадцати. Он находился на правом – высоком – берегу реки, изрезанном многочисленными оврагами и ярами. Левый берег Днепра был низким и представлял собой террасы: ближе к воде они были заболоченными, поросшими камышом, а те, что располагались повыше, занимали скромные по размерам поля и огороды, а также беспорядочно разбросанные немногочисленные летние курени, представлявшие собой землянки и мазанки, сплетенные из хвороста.

В летний период, когда начинались земледельческие работы, в них ютились жители небольшого, но хорошо укрепленного поселения, расположенного на противоположном берегу. В нем тоже жили поляне, однако они были в основном земледельцами, в отличие от рода, к которому принадлежал мальчик.

Обычно мужчины его поселения занимались ловничеством и рыбалкой, а женщины и дети занимались собирательством, заготавливая на зиму ягоды, орехи, грибы, пряные травы и мед в сотах. Только у немногих были небольшие огородики, где они выращивали разные овощи.

Мальчик лежал на крутом склоне невысокого холма и, как завороженный, всматривался в горизонт, который растаял, растворился в небесных далях. Небольшая поляна, где он устроился, находилась на опушке леса. В это раннее утро лес притих, затаился, словно прислушиваясь к тихому плеску волн, которые накатывали на глиняные кручи далеко внизу.

Несмотря на расслабленность позы и мечтательное выражение на лице, все чувства мальчика продолжали служить ему как должно. В какой-то момент он вдруг насторожился, прислушался, а затем, заулыбавшись, издал странный звук, похожий на тихий рык какого-то зверя. В лесу раздался треск ломающегося сухостоя, звучное сопение, и на поляну вышел медведь-пестун[1], который уже начал входить в пору зрелости. Но мальчик совсем не выглядел испуганным. Наоборот – он весело рассмеялся и молвил, обращаясь к зверю:

– Опять у тебя, Одинец, не получилось застать меня врасплох!

Медведь рыкнул, оскалился и бросился на мальчика. Казалось, его уже немаленькая, хорошо упитанная туша раздавит худенькое тело мальчика, но тот проворно откатился в сторону, извернулся, уцепился за шерсть пестуна и мигом взлетел ему на спину, будто медведь был лошадью.

– Агей! – вскричал мальчик и ударил пятками пестуну под бока. – Скачи, мой конь ретивый!

Но в намерения медведя совсем не входило оказаться в качестве лошади, и он попытался сбросить юного наездника. Но не тут-то было. Мальчик был проворен и цепок, словно клещ. В какой-то момент медведь потерял равновесие, и они покатились вниз по склону холма. Мохнатый клубок остановила только толстая сосна, которая росла на краю обрыва. Мальчик так и остался лежать, заливаясь от хохота, а медведь поднялся и начал с нежностью вылизывать ему лицо.

От наигранной ярости не осталось и следа. Чудилось, что еще немного, и на морде пестуна появится почти человеческая улыбка. Он тихо урчал, и мальчик, перестав смеяться, тоже издал несколько звуков, похожих на рычание. Но прозвучали они нежно, ласково.

– Ну, будет тебе, будет! – наконец решительно сказал мальчик, проворно вскакивая на ноги. – Подлиза! Это же надо, какой хитрец! Откуда ты узнал, что сегодня моя очередь проверять борти[2]?

Медведь при слове «борти» сильно оживился и начал умильно качать своей лобастой башкой, будто и впрямь понимал человеческую речь.

– Ладно, сластена, полезли на верхотуру. Выделю тебе немного свежего медку. Лишь бы дедко не узнал – заругает. Он строго-настрого приказал больше тебя не кормить. Зверь должен сам себе добывать еду. Ты уже вон какой вымахал. Пора и честь знать. – Мальчик с опаской подошел к краю обрыва и глянул вниз. – Ой-ей… Вишь-ко, куда нас занесло. Упадешь в этот яр – костей не соберешь. Глубокий…

Они поднялись на вершину холма, мальчик проворно забрался на дерево, а когда спустился к медведю, ожидавшему его с огромным нетерпением, в его руках уже была большая кожаная сумка, источавшая приятный медовый запах. Его давно уже почуяли пчелы и осы, образовав возле сумки целый рой, и мальчик поторопился отмахнуться от них веткой.

– Лопай! – сказал мальчик, отломив добрый кусок сот. – И смотри не проболтайся деду! А то он насквозь тебя видит. Сегодня держись от него подальше. Понял?

Но медведю уже было не до мальчика. Он улегся и, положив соты перед собой, начал не спеша наслаждаться столь желанным лакомством. Мальчик улыбнулся, хотя его улыбка вышла несколько печальной. Он знал, что пройдет немного времени и Одинец уйдет в леса в поисках подруги. Уйдет и больше не вернется. Об этом позаботятся волхвы.

Даже хорошо обученный взрослый медведь всегда представлял собой в поселении большую опасность своей непредсказуемостью. Разве детям малым втолкуешь, что забавный пушистый комок, с которым они еще вчера затевали веселые игры, может в одночасье превратиться в кровожадного убийцу? Взрослого медведя могла разъярить любая малость – неожиданный жест, неосторожное резкое слово, тем более детская непосредственность, которая предполагала бесцеремонность в обращении со зверем. А уж этого взрослый медведь терпеть не мог. Конечно, волхвы, в том числе и дед мальчика, Чтибор, могли совладать с любым зверем, тем более с тем, который рос и воспитывался в поселении. Но ведь к каждому ребенку не приставишь зрелого мужа, чтобы тот постоянно держал его под надзором. У племени полян, к которому принадлежал мальчик, это было не принято.

Поляне с малых лет учились жить в единении с окружавшей их природой. Дети могли днями бродить по лесу, и никого из родителей это не беспокоило. Они были уверены, что с детьми ничего дурного не случится, потому что их охраняли многочисленные лесные духи. И впрямь, трагические случаи с детьми были чрезвычайно редкими. Каждый ребенок умел постоять за себя при встрече с обитателями лесных чащоб. В крайнем случае можно было забраться на высокое дерево и пересидеть там опасность. А уж лазали юные поляне по деревьям не хуже белок.

Одинец оказался в поселении случайно. Собственно говоря, и другие медведи попадали к полянам точно так, как Одинец – их находили в лесу. Медвежата нередко оставались без матери по какой-либо причине, – она могла погибнуть, напав на крупного лося или тура, ее мог убить какой-нибудь злобный медведь-шатун или ловники[3] – и тогда их участь была незавидной.

Дело в том, что главным божеством рода был Медведь – воплощение бога Велеса[4]. Поляне считали его своим предком. Поэтому и отношение к этому зверю было соответствующим. Ловчие племени просто не могли оставить в лесу брошенных медвежат, тем самым обрекая их на верную смерть. Обычно их держали в поселении до трех лет, а затем волхвы с помощью молитв и заговоров отваживали пестунов от людей, и повзрослевшие медведи уходили в лес, чтобы образовать семьи.

Одинец оказался медведем необычным. Чаще всего ловники приносили из лесу двух-трех крохотных медвежат, а этот был один-одинешенек (за что и получил свою кличку), к тому же гораздо крупнее своих погодков. Когда Одинец подрос, то оказалось, что и цвет его шерсти сильно отличается от окраса других медведей, которые были бурыми или черными. Великолепный густой мех Одинца на солнце сиял золотом. Только вокруг глаз у него были более темные круги, да по спине шла неширокая бурая полоса.

Многие в поселении завидовали Чтибору, так как со временем все поверили, что Одинец – это живое воплощение Велеса. Он был очень крупным, несмотря на возраст, а его клыки могли устрашить кого угодно. Дошло до того, что волхвы устроили возле дома Чтибора жертвенник, и он редко когда пустовал. Люди несли к нему разные лакомства, и Одинец, конечно же, был весьма благодарен за вкусное угощение.

Но годы шли, законы рода были неумолимы, и Одинец вскоре должен был отправиться на поиски подруги. Некоторые волхвы противились этому, они хотели оставить Одинца в поселении, соорудив ему достойное божества жилище, но Чтибор был непреклонен – старину нужно чтить. Тем более нельзя держать взаперти самого Велеса, воплощенного в Одинце. Зверю, как и человеку, нужна свобода. Тем более такому необычному зверю.

Зная, чем закончится его дружба с Одинцом, мальчик (его звали Сокол) сильно печалился. Медведь и юный полянин настолько научились понимать друг друга, что со стороны могло показаться, будто они могут беседовать между собой. Конечно, в поселении Сокол старался не показывать, что может общаться с медведем; ему совсем не хотелось стать волхвом и выполнять многочисленные обряды, занимавшие чересчур много времени.

Если узнают, что он в какой-то мере понимает медвежий «язык», его точно отдали бы в обучение к волхвам. Чем это может для него обернуться, Сокол уже знал на примере одного из своих друзей, который решил стать волхвом. Вернее, так за него решили старейшины рода. Бедолага с утра до ночи заучивал наизусть различные заговоры и заклинания, участвовал в частых жертвоприношениях божествам, коих насчитывалось огромное количество, исполнял самые грязные работы, спал урывками и почти никогда не имел свободного времени.

Обучал Сокола звериным «языкам» дедко Чтибор. Они не были родственниками. Просто Чтибор взял мальчика, который остался сиротой, на воспитание. Сокол был в семье первенцем, а второго ребенка мать так и не родила. Не успела. Когда родители Сокола возвращались с большого днепровского Торга, налетела шайка речных разбойников и их, скорее всего, пленили.

О дальнейшей судьбе матери и отца можно было только догадываться. Ватаги разбойного люда, состоявшие из тех, кого изгоняли за какие-либо провинности племена, населявшие берега Днепра, едва с реки сходил лед, спускали на воду лодки-долбленки и начинали промышлять разбоем, грабя небольшие прибрежные поселения. Взять у небогатых поселян было практически нечего, зато они сами представляли собой немалую ценность.

Чаще всего пленников продавали хазарам, которые славились торговлей живым товаром. Каждый год хазары совершали походы для поиска рабов и последующей их продажи в страны Востока. Отловом живого товара в первую очередь занимались хазарские печенеги. Это было угорское племя, находившееся на положении прислуги у своих господ-хазар. Они же составляли и костяк почти любой шайки речных разбойников.

Дедко Чтибор был весьма известным и уважаемым кобником[5]. Уж о птицах ему было известно все! Или почти все. Знал он и «звериные» языки. Сокол поражался его умению приваживать дичь. Для этого у старого кобника было много разных манков, но он мог обходиться и без них. Когда Сокол подрос, он тоже начал кое-что смыслить в звериной «речи»; конечно же, благодаря деду. А уж медвежий «язык» мальчик усвоил отменно. Да иногда он и не был нужен; ему достаточно было одного взгляда на Одинца, дабы понять, что у пестуна на уме.

Сокол не стал ждать, пока Одинец управится с желанным угощением. Взяв сумку, он вошел в лес, отыскал едва приметную в чащобе звериную тропу и споро начал пробираться по ней к поселению. Именно пробираться, потому как тропа нередко упиралась в бурелом, и тогда приходилось уподобляться белке – прыгать с одной поваленной лесины на другую. Из оружия у мальчика был только нож в простых кожаных ножнах и небольшой тугой лук, который висел сзади, перекинутый через плечо. Стрелы к нему он завернул в кусок холстины и приторочил к поясу с левой стороны – чтобы удобно было достать их в нужный момент.

Вообще-то, поляне не были воинственным народом, но постоять за себя могли. Правда, очень дорогие мечи и защитное снаряжение имели только немногочисленные закаленные в постоянных сражениях вои[6] и дружина кнеза[7], составлявшие костяк защитников поселения, а остальные мужчины, в основном добытчики-звероловы, довольствовались копьями, топорами, рогатинами и луками.

Сокол был еще слишком мал, чтобы орудовать боевым топором или держать в руках тяжелое копье, но с луком управлялся отменно. Он и имя-то свое получил совсем не случайно. Повитуха, принимавшая у матери мальчика роды, едва тот оказался в ее руках, сказала удивленно: «Диво дивное, люди добрые! У него взгляд чистый, осмысленный и вострый – как у сокола! Первый раз такое вижу…» С того момента вопрос с именем новорожденного был решен сразу и бесповоротно. Но никто не знал, что имя новорожденному дал сам Чтибор. Благодаря своему колдовскому дару он сумел внушить повитухе свое пожелание.

Конечно же, этому предшествовало гадание, и то, что старый кобник узнал во время магического ритуала, повергло его в священный трепет. Главное заключалось в том, что Сокол не просто птица, а воплощение бога Ярилы. Правители полян в древности считали себя живым воплощением сына Ярилы и Лады, которого звали Ладон. Поэтому Сокол был не столько собственным именем и даже не родовым прозвищем, сколько титулом, право на которые имели только потомки Ярилы и Лады.

Отец и мать мальчика были пришлыми, из племени ободритов[8]. История их появления в поселении полян давно забылась, хотя в свое время она долго служила темой для пересудов. Отец был сильным, смелым воином и очень добрым человеком, поэтому быстро прижился среди полян.

Конечно, столь звучное и многозначное имя, которое получил мальчик, поначалу вызвало некоторое недовольство главного волхва, но он, похоже, плохо знал предания старины и под нажимом Чтибора в конце концов смирился. Тем более что повитухой была одна из самых уважаемых ведуний, и ее слово многое значило.

Сокол сильно отличался от погодков. Он очень рано научился ходить и говорить, у него раньше всех прорезались молочные зубы, а уж зрение у мальчика было просто потрясающим. Когда дедко начал учить его стрельбе с лука, Сокол удивил даже старого, видавшего виды кобника. Буквально с первых уроков внук начал попадать точно в цель.

Однажды старый Чтибор не выдержал и спросил Сокола, как это у него так ловко получается, на что тот небрежно ответил – словно отмахнулся: «А, не знаю… Я просто смотрю на то место, куда должна ударить стрела, и отпускаю тетиву». Сказать, что дедко был поражен его ответом – это значит, ничего не сказать. Старик в изумлении покачал головой и с той поры начал брать мальчика на ловы, хотя по своему статусу кобника он мог бы и не бродить по лесам; ему вполне хватало того, что ему от своих щедрот давали соплеменники за предсказания. А гадальщиком он был просто отменным, и редко какой день обходился без страждущего прознать свою судьбу. В основном это были женщины, чаще всего преклонного возраста. Старый кобник лишь втихомолку посмеивался в свою длинную седую бороду, когда очередная бабка вопрошала его, как сложится ее дальнейшая жизнь.

Чего уж проще – сиди спокойно на лавке и жди, когда тебя позовут в Навь[9]. А это случится обязательно, рано или поздно. Так зачем волноваться? Не стоит напрягать кобника, чтобы тот часами наблюдал за полетом ласточек, дабы вынести свой вердикт, – не переживай, старушка, еще немного поживешь. А сколько именно и какая кончина тебя ожидает, про то знают лишь боги. Правда, именно пожилые женщины были с гадальщиком наиболее щедры, что примиряло его с необходимостью напрягаться и гадать с полной отдачей сил и возможностей; к своему жреческому призванию Чтибор относился со всей серьезностью.

Сокол показал себя на ловах с наилучшей стороны. Его стрелы не знали промаха. Однажды он поразил даже лося! Чем привел в восхищение старейшин рода.

Конечно, выследить и подманить столь крупного зверя для Чтибора не представляло особой сложности. А вот убить его с одного выстрела мог не каждый опытный ловник. А тут – малец, который с трудом натягивал тетиву боевого печенежского лука! Его подарил Соколу все тот же старый кобник, когда понял, что детский лук для мальчика уже не оружие, а забава.

Кибить – древко лука – было сделано из крепчайшего можжевельника, рога оклеены берестой, а по спинке проложено упругое сухожилие. В отличие от длинных славянских луков, печенежский был легким и сравнительно небольшим, чтобы с ним свободно мог управиться наездник. Он превосходно подходил и тем, кто занимался ловами в лесных зарослях. Пробираться через чащобу с длинным луком – еще та задачка.

Сокол научился делать и стрелы. Они были разными: камышовыми, березовыми, из древесины дикой яблоньки… Вот только тул – колчан – мальчик пока не осилил. Дедко не разрешал. Чтибор почему-то непременно хотел, чтобы колчан у внука был сафьяновый, украшенный заговоренным шитьем, да вот беда – это было очень дорогое удовольствие. Но старый кобник усиленно копил серебро, чтобы сделать внуку столь желанный подарок. Время от времени в поселении появятся купцы с низовий Днепра, у которых можно было купить или выменять все, что душе угодно.

Однако этот процесс сильно затянулся по времени, ведь самыми состоятельными людьми рода были воины-дружинники и старейшины. Кобнику попадали лишь крохи от большого пирога; хвала богам, хоть на еду хватало. Это было особенно важно в зимнее время, когда стояли сильные морозы или бушевала вьюга. В такие дни нельзя ходить на ловы, даже проверять силки на зайцев, поэтому старый Чтибор с нетерпением ждал, когда загудит деревянное било, подвешенное неподалеку от входа в его скромное жилище. Никто не мог входить в хижину гадальщика без предупреждения; вдруг кобник разговаривает в это время с богами?

Жилище Чтибора, несмотря на его довольно высокий статус, мало чем отличалось от хижин многих других жителей поселения. Это была обычная полуземлянка, правда, достаточно просторная, потому что в ней старый кобник хранил различные магические атрибуты, необходимые для гадания. Кроме того, он еще был и знахарем, поэтому все стены землянки и потолок были увешаны сухими травами и кореньями, обладающими целебной силой, а по углам стояли корзины, в которых хранились мешочки с готовыми снадобьями от разных болезней – чтобы не отсырели.

Сокол имел возможность лично поучаствовать в строительство жилища деда. Сооружали полуземлянку всем миром. Начали с того, что вырыли большую квадратную яму глубиной в его рост, а затем вдоль ее стенок соорудили сруб из толстых плах, укрепленных врытыми в землю столбами. Сруб возвышался из земли примерно на два локтя[10], а общая высота жилища равнялась чуть больше пяти локтей. С южной стороны в срубе был устроен вход с деревянными ступенями, который вел внутрь жилища. Крышу сделали двухскатной, плотно покрыли досками, сверху положили слой соломы, а затем насыпали толстый пласт земли.

Стены, возвышавшиеся над землей, присыпали вынутым из ямы грунтом, так что снаружи жилище напоминало невысокий, поросший травой холм. Земляная засыпка помогала удерживать в полуземлянке тепло, не пропускала воду и предохраняла от пожаров. Пол в полуземлянке сделали из хорошо утрамбованной глины. Он всегда был застелен: зимой – соломой или сеном, летом – душистыми травами.

Печь соорудили в дальнем от входа углу. Она была добротной – каменной. Сверху печи по желанию Чтибора мастера устроили глиняную жаровню, похожую на громадную сковородку. На жаровне старый кобник стряпал еду, – какую-нибудь похлебку или жаркое – но обычно там готовились различные целебные настои. Вдоль стен жилища плотники сколотили две дощатые лежанки, остальное место занимали лавки, прикрытые звериными шкурами, – для гостей.

Жилище получилось во всех отношениях превосходным. Но много неудобств доставляла сажа, сначала оседавшая на стенах и потолке, а затем падавшая оттуда большими хлопьями. Пришлось над лежанками и лавками устроить широкие полки. На них-то и сыпалась сажа, которую обычно убирал Сокол.

Но сажа – это еще полбеды. А вот дым был настоящей бедой. Приходилось терпеть эту напасть, иначе в холодные зимние ночи нельзя было согреться даже под одеялом из барсучьих шкур.

Полуземлянку Чтибор построил не от хорошей жизни. При живых родителях Сокола у них была новая красивая изба; в таких жили только волхвы и старейшины, к которым принадлежал и старый кобник. Ее сделали очень высокой – около восьми локтей от пола до крыши. Дым в ней поднимался под самый потолок, а внизу воздух оставался мало задымленным. Главным было хорошо протопить жилище к ночи. Толстая земляная засыпка не давала теплу уйти через крышу, а верхняя часть сруба хорошо прогревалась за день. Поэтому просторные полати для всей семьи были устроены высоко. Днем, когда топилась печь, дым клубился под потолком, поэтому на полатях никого не было; жизнь шла внизу, куда постоянно поступал свежий воздух с улицы. А вечером, когда дым выходил, полати оказывались самым теплым и удобным местом.

Жилище это пришлось оставить, о чем Сокол жалел не раз. Чтибор почему-то решил, что в нем поселилась Навь. А значит, живым там не место. Он вообще хотел сжечь избу, но глава рода запретил. Теперь в родительской избе находилась большая семья беженцев-полян. Их небольшой выселок на противоположном берегу Днепра разорили какие-то пришлые люди, а сами они спаслись чудом. Если таковым можно считать лодку, на которой они переплыли реку, – глава семьи был потомственным рыбаком.

Селение полян на высоком берегу Днепра было неплохо укреплено. Со стороны, обращенной к реке, его защищали высокие обрывы, а слева проходил глубокий овраг; преодолеть его обрывистые склоны было весьма сложно. А ведь еще имелась прочная ограда из вкопанных вертикально в землю толстых высоких лесин, заостренных при вершине. С внутренней стороны к ограде были приспособлены мостки, на которых во время осады неприятелем находились дружинники.

Собственно говоря, на памяти Сокола его соплеменникам пришлось отбивать внезапное нападение врага только раз. Но тогда он был слишком мал, дабы запомнить хоть что-то.

Несколько позже дедко рассказал, что на поселение напало племя Он-Огур[11], которое появилось в низовьях Днепра совсем недавно. Разбойничьи шайки этого племени рыскали по реке в надежде поживиться хоть чем-то. Люди Он-Огур были бедны, но очень воинственны, и с ними приходилось ухо держать востро.

Сокол миновал крепкие дубовые ворота, которые охранял (если так можно сказать) самый никчемный мужчина в поселении – старый Чурило. Временами казалось, что он спал на ходу. Когда-то Чурило был добрым воином, но про таких обычно говорят, что лень родилась впереди него. Он был ленив до безобразия. Вот и сейчас дневной страж ворот дремал, прислонившись к одной из створок (ночью ворота и стены поселения охраняли дружинники). Сокол затаил дыхание и попытался проскользнуть мимо него незамеченным.

Но не тут-то было. Чурило при всем том нес свою службу вполне исправно. Приоткрыв один глаз, он заметил сумку на плече мальчика, возле которой кружили пчелы, хихикнул и спросил елейным голоском:

– Не угостишь ли старика медком, хлопчик?

Отказать Чуриле было трудно. И опасно. Иногда Сокол выходил за ворота раньше положенного времени, всучив Чуриле что-нибудь вкусное – сладкий хлебец или кусок холодного вареного мяса.

Мальчик очень любил встречать восход солнца на своей любимой горушке, откуда открывался потрясающе красивый вид на реку, которая по мере появления из-за горизонта солнечного диска становилась сначала багровой, а затем золотой. Так что ссориться с Чурилой – себе дороже.

Тяжко вздохнув, Сокол полез в сумку, отломил кусок сот и протянул его стражу ворот. Тот схватил соты неожиданно быстрым движением и, блаженно улыбаясь, засунул их в рот. И снова закрыл глаза.

«Старый трухлявый пень!» – с раздражением подумал мальчик и едва не бегом направился к жилищу Чтибора. Дедко уже стряпал обед – на сковороде скворчали два больших линя, испуская чрезвычайно аппетитный запах. У изрядно проголодавшегося Сокола даже слюнки потекли.

– Хлебушка бы… – сказал мальчик, принимаясь за еду, и безнадежно завздыхал.

Он знал, что со вчерашнего дня в доме нельзя было найти ни единой хлебной крошки, не говоря уже о сухарях. Двое суток Чтибор колдовал над каким-то настоем, который постоянно нужно было подогревать. Поэтому жаровня была занята, и они остались даже без просяных лепешек.

Старик хитро улыбнулся, снял с полки сверток, который источал невыразимо приятный хлебный запах. Оказалось, что в куске полотна была завернута свежая ржаная коврига.

– Откуда?! – удивленно спросил Сокол.

– Когда человек знает какое-нибудь ремесло, от голода он никогда не умрет, – назидательно сказал старик. – Пришлось мне с утра заняться гаданием. Сразу после твоего ухода. А куда денешься – приходила Матилада.

– О-о! – Сокол округлил глаза.

Это была самая скверная баба во всем поселении. Ее вострого языка побаивался даже сам кнез. С утра до вечера она носилась по селению, разнося разные сплетни. Переговорить ее не мог никто. Но самым скверным было то, что она постоянно досаждала Чтибору просьбами погадать: то на ее «горемычную» судьбу, то на близких или дальних родственников, а иногда ее запросы простирались и вовсе далеко – Матилада желала знать, скоро ли будет большая война и когда появятся в селении сборщики дани хазарского кагана[12].

Это было неприятное событие, которое вызывало недовольство полян. В качестве дани хазары предпочитали «скору» – особо ценные меха, мед и воск. Все это с удовольствием покупали пришлые купцы на Торге, платили за «скору» серебром или щедро давали взамен разные товары, которые были отнюдь не лишними в хозяйстве полян. Но «скора» уплывала из их рук задарма. Сбор дани обычно приходился на зимний период и продолжался до весеннего вскрытия рек.

Тем не менее Матилада всегда исправно платила, а уж хлеб у нее получался удивительно вкусным. Отломив кусок, Сокол принялся уплетать за обе щеки мясо жирного линя, которого сам же и поймал вчерашним вечером. Рыбы в Днепре было не просто много, а очень много. До того места, где находилось поселение, доходили даже огромные белуги и осетры, не говоря уже о стерляди, голавлях, щуках, лещах и прочей мелюзге. А какие сомы таились в глубоких яминах! Одного сома хватало, чтобы накормить всех жителей селения.

Поев, Сокол занялся важным делом – стал плести новую сеть. Вечером он собирался отправиться на рыбалку вместе со своим закадычным дружком Баженом. В Днепре ловить рыбу без сопровождения взрослых они опасались, зато в мелководном затоне было самое то. Без хорошего улова друзья обычно домой не возвращались.

В это утро Соколу хотелось поспать подольше, да разве непоседа Бажен позволит? Тот заскочил в жилище друга и начал теребить его за сорочку.

– Вставай, лежебока! – Бажен был сильно возбужден.

А как не быть возбужденным, если на дворе началась четвертая неделя месяца червня, когда происходит летний солнцеворот и все добрые люди отмечают праздник бога Купалы! Тем не менее Сокол недовольно отбрыкнулся от друга – вот настырный! – и пробурчал, как старый дед, не открывая все еще сонных глаз.

– Отстань! Не то по уху съезжу.

– И получишь сдачи! Может, хоть тогда проснешься.

Конечно же, сон пропал мигом. Впрочем, Сокол и так хорошо выспался, так как лег рано. Ведь впереди его ждала купальская ночь с плясками, хороводами и другими забавами, когда нельзя было спать, так как именно в это время вся нечисть – лешие, русалки, оборотни, кикиморы, домовые, водяные – выходила из своих потаенных мест. Особенно опасными становились ведьмы, которые могли и молоко у коровы украсть, и порчу навести на людей, и урожай на полях испортить. Только купальские костры в эту ночь могли охранить людей от всяких напастей.

Сокол зацепил Бажена ногой и повалил на свою постель, где они устроили настоящее сражение. Спустя какое-то время, запыхавшиеся, но веселые и довольные, они уже подъедали запасы старого кобника, предусмотрительно заготовленные с вечера для внука.

В честь большого праздника Чтибор расщедрился и выделил Соколу вяленую лосятину, которую он готовил по-особому, – с разными пахучими травками и ароматной солью; ее изредка привозили купцы с низовья Днепра. Длинные полоски вяленого лосиного мяса были толще обычного и долго не высыхали до каменной твердости. Их можно было есть без опасения сломать зубы.

Чтибор ушел ранним утром в лес. Для него праздник Купалы сулил не отдых и веселье, а много разных забот. Дедко отправился на поиски целебных растений, так как лишь собранные до рассвета в праздник Купалы травы и цветы имели большую магическую силу. Он клал их под купальскую росу, а затем высушивал и бережно хранил до особых случаев.

Собранные лекарственные растения Чтибор использовал для окуривания своего жилища и больных людей, которые приходили к нему не только погадать, но нередко и за помощью. Купальские травы и цветы помогали бороться с нечистой силой, их бросали в затопленную печь во время грозы, чтобы охранить дом от удара молнии, а колдуньи применяли их для приворота или для того, чтобы разбить пару. Кроме того, купальские цветочные и растительные сборы использовались в различных магических обрядах, которые для Сокола оставались большой тайной. Дедко не позволял ему даже приблизиться к древней магии. В этом он был категоричен.

«У тебя другой путь, – строго говорил старик. – Нечего тебе лезть не в свои (тем более – опасные) дела».

«Откуда знаешь?» – вопрошал Сокол.

«Сорока на хвосте принесла!» – сердился дедко, который не хотел вдаваться в подробности.

Но внук был настырным, и старому кобнику пришлось поведать ему кое-что.

«Я спрашивал у Макоши[13], какую путеводную нить она сплела для тебя, – мрачно молвил старик. – Придет время, и ты покинешь родное селение. Вот что она ответила. По добру ли аль по худу – неизвестно. Макошь не шибко разговорчива».

«И когда наступит это время?» – не отставал чрезмерно любопытный мальчик.

«И мне бы хотелось это знать…» – буркнул старик и отправился по своим делам, оставив Сокола в глубокой задумчивости.

Ответ Чтибора затронул в душе мальчика потаенную струну, которая неожиданно зазвучала громко, как било. Мысль повидать свет зародилась у него давно; может, потому, что отец немало попутешествовал, охраняя купеческие караваны, и много чего рассказывал матери. А рядом всегда вертелся Сокол, который жадно ловил все то, о чем говорил отец.

Подвластные хазарам поляне обязаны были пускать в свои владения чужеземных купцов, приходивших из Хазарии. Но и они имели возможность ездить со своей лесной добычей и прочими товарами в хазарские города. Главными торговыми местами были Булгары, расположенные неподалеку от слияния Итиля[14] с Камой, а также хазарская крепость Саркел между Итилем и Доном, и столица хазар Итиль, где шла оживленная меновая торговля.

По Хвалынскому морю[15] арабские купцы приходили на своих кораблях в Итиль. Отсюда вверх по Итилю плыли они в страну булгар. Здесь в Великом Городе находился большой Торг. Сюда приходили со своими товарами славяне и воинственные русы, а с Варяжского моря[16] на своих хищных и быстрых кораблях-драккарах добирались до Торга северные купцы-урмане[17], которые разбойничали по дороге.

В страну булгар, в Великий Город, поляне шли по Днепру, Десне и Сейму, затем перетаскивали суда в Угру, приток Оки, и Окой попадали в Итиль. Варяги шли из Финского залива в Неву, потом Ладогой и Свирью плыли в Онежское озеро, а оттуда реками Вытегрой и Ковжей попадали в Белоозеро, и Шексной направлялись в Итиль.

Поляне не только торговали с пришлыми иноземцами, но и сами ездили в отдаленные страны. Они возили свои товары к Черному морю, в греческие города, где греки брали с их товаров десятину. Кроме того, купцы полян ходили на лодках по Итилю, спускались до хазарской столицы (владетелю которой тоже приходилось выплачивать десятину), затем плыли в Хвалынское море, проникая на его юго-восточные берега, а иногда даже привозили свои товары на верблюдах в столицу арабского царства – Багдад.

Особенно удачно торговали русы. Они отправляли свои купеческие караваны в сопровождении сильной охраны, и редко кто отваживался напасть на них. Поэтому и поляне пользовались услугами русов, так как были преимущественно мирными людьми, в отличие от своих воинственных соседей.

Русы вели торговлю с хазарами и Румом – Византией – постоянно. В страну булгар купцы русов приходили на лодках целыми дружинами; здесь они строили свои балаганы и раскладывали там товары, ожидая покупателей. В числе их товаров главное место занимали меха, которые ценились очень дорого у арабов и считались царским украшением.

Торг арабов со славянами шел на меха; со стороны славян они шли вместо монет. Обычно две куньи шкурки равнялись двум с половиной арабским диргемам[18]. Особенно ценили арабы мех черно-бурых лисиц. Кроме того, славяне продавали кожи, мед, смолу, а русы еще и плоды своих воинских удач – «челядь», то есть рабов.

Славянские купцы покупали у греков шелковые ткани, золото, кружева, всякие лакомства, вина, мыло, губки; у хазар и арабов они приобретали бисер, драгоценные камни, сафьян, сабли, ковры, пряности. С Варяжского моря урмане привозили на Торг янтарь, бронзовые и железные изделия, олово, свинец, а также особенно славившееся северное оружие – мечи и топоры.

Подкрепившись, друзья отправились на поиски острых ощущений. А их в праздник Купалы было предостаточно.

День выдался – загляденье. На небе ни единой тучки, солнце светило ярко, но жары, обычной в это время года, не было, к тому же дул легкий прохладный ветерок, который теребил русые кудри Сокола и ласково оглаживал оголенные части тела – лицо, руки и босые ноги. Навстречу мальчикам шли нарядно одетые юноши и девушки, их веселый смех мог разбудить даже покойника. А ведь было всего лишь раннее утро.

Сегодня у молодежи было много приятных и весьма серьезных дел. Девушки плели из полевых цветов и трав венки для парней, которые вызывали в них наибольшую симпатию, и опускали их в днепровские волны. Если венок тонул сразу, значит, суженый разлюбил и замуж за него не выйти. А у кого из девиц венок дальше всех проплывал, то по древнему поверью девушка будет счастливее всех своих подруг. Кроме того, запускали еще и огневицы – маленькие лодочки, изготовленные чаще всего из дощечек. В центр такой лодочки ставилась свеча или зажженная лучина, а вокруг из травы и листьев делалась оградка, чтобы ветер случайно не погасил пламя. У кого огонь продержится как можно дольше, тот проживет долгую-предолгую жизнь. Если девушка или парень не имели пары, они могли отправить огневицу в плавание самостоятельно, но в основном ее запускала пара – жених и невеста или муж с женой. Когда парень и девушка клали огневицу на воду, они загадывали желания – обычно перечисляли нехорошие черты своего характера, от которых хотели избавиться.

Праздник бога Купалы вообще был волшебным. В купальскую ночь деревья переходили с места на место и разговаривали друг с другом, шелестя листьями. Беседовали между собой животные и даже травы, которые этой ночью наполнялись особой, чудодейственной силой.

Однако главным героем этой ночи, несомненно, был папоротник. С цветком папоротника, раскрывающимся всего на несколько мгновений в купальскую полночь, можно было увидеть все клады, как бы глубоко в земле они ни находились.

Но прежде чем пускать на воду венки и огневицы, нужно было провести священный обряд жертвоприношения – бросить свои требы (пироги, блины, крашеные яйца, плоды садов и огородов, зерно, квас, вино, мед, канун[19]) в огонь Священного Жертвенника, чтобы все принесенное в жертву появилось на праздничных столах богов и предков. Лишь после этого обряда от живого огня зажигали свечи и лучины для огневиц, которые освещали просьбы людей, а вода реки запоминала их и, испаряясь, поднималась к небесам, донося до богов все то, что желали для себя люди.

Церемония спуска венков и огневиц на воду интересовала Сокола и Бажена меньше всего. Для них главным были события возле большого костра на лугу у берега Днепра, где находилась пристань. Когда мальчики спустились с круч к месту действа, там уже начал собираться первый хоровод. Людей было много, и друзья еле протиснулись в свой круг.

Кругов было три. Взявшись за руки, люди должны были двигаться в разных направлениях: первый и третий – посолонь[20], средний – противосолонь. При этом в процессе движения по знаку главного волхва рода хороводы трижды меняли направление. В первом кругу находились люди зрелого и преклонного возраста, в среднем – молодые и полные сил парни и девушки, а самый маленький круг, – тот, что был ближе всего к огню, – составляли дети.

Но и хоровод для Сокола и Бажена был достаточно скучным и утомительным занятием. Они горели желанием приступить к главному действу праздника – прыжкам через костер и погружением в реку, которая должна была смыть все плохое, что произошло в их жизни за прошлый год.

Конечно, кое-какие грешки за мальчиками водились, однако своим житьем-бытьем они были довольны, и их больше занимал сам обряд в исполнении всех жителей поселения (за исключением стариков, которые и ходили-то с трудом, опираясь на клюку; где уж им совершать молодецкие прыжки через высокие языки пламени).

Наконец ритуальные пляски закончились, и люди весело загомонили в предвкушении долгожданного развлечения. В костер, который уже начал затухать, подбросили дров, и огненные языки поднялись высоко. Огонь должен был очистить души людей от скверны. Все знали, что тот, кто удачнее и выше всех прыгнет и не заденет пламя, целый год будет счастливым и довольным жизнью.

Бажен пролетел над костром, как птица.

– Ух ты! – восхитился Сокол. – Здорово!

– Я готовился к празднику Купалы, – ответил сияющий Бажен. – Уходил в лес и прыгал через кусты.

– А я-то думаю, чего это ты с начала весны ходишь весь оцарапанный? Грешил на кошек.

– Ага, кошки, как же… Однажды влетел в терновник, так едва выбрался. Два дня мать лечила меня мазями, чтобы хоть немного поджили царапины. Глубокие! Сам знаешь, каково продираться сквозь заросли терновника. Зато потом я стал прыгать через любые кусты, как олень. Стоило мне лишь вообразить, что это терновник.

– Ладно, теперь моя очередь…

Сокол сосредоточился, собрал силы и рванул вперед. И надо же было такому случиться, чтобы в этот момент на луговину обрушился сильный порыв низового ветра, хотя до этого стояла благодатная тишь. Ветер вмиг раздул пламя, огненные языки взметнулись ввысь, и Сокол уже в прыжке ощутил, как они лизнули его босые ноги.

Он возвратился к Бажену сильно расстроенным. Сокол всегда прыгал лучше своего друга, с большим запасом, но сегодня из-за коварного ветра не рассчитал высоту прыжка. Бажен принялся его утешать, но Сокол горевал недолго, и они помчались к реке, где с разбегу бросились в воду. Она должна была очистить их тела.

Но оставалось еще третье, главное очищение, – очищение Духа. Мальчиков никогда прежде не допускали до этого ритуала. Он был очень опасным и мог повредить здоровью. Но Соколу и Бажену уже исполнилось по двенадцать лет, и они получили право пройти это серьезное испытание.

Когда все желающие очистились пламенем, из горящих углей костра создали огромный огненный круг, по которому все желающие должны были пройти босиком. Немногие решались ходить по пылающим угольям. Лишь для воинов этот ритуал был обязательным.

– Не-а! – стушевался Бажен при виде огненного кольца, которое показалось ему чересчур обширным. – Не смогу. Что-то мне не по себе.

– Вольному воля… – ответил Сокол, хищно сощурившись. – А я попробую.

Тех желающих, кто впервые решился пройти по углям, вел через огненный круг за руку волхв, ответственный за это ритуальное очищение. И конечно же, он был босым. Казалось, что горящие уголья для него не более чем разогревшийся под солнцем песок на речной отмели.

Сокол не признался даже Бажену, что дедко давно готовил его к хождению по горящим угольям. В этом деле главным был соответствующий настрой, который приходил к человеку после молитвы, укрепляющей дух. Ни в коем случае нельзя было проявлять колебание, а тем более – боязнь. А еще старый кобник наказал внуку перед первым испытанием огненным кольцом смазать подошвы босых ног настоем из заговоренных трав. Похоже, и волхв, который водил первопроходцев по горящим угольям, тоже пользовался этим секретным снадобьем.

Собравшись, Сокол подошел к волхву и сказал:

– Я готов!

– Крепок ли ты в вере, отрок? – спросил тот, пристально глядя в глаза мальчика.

– Да!

– Не думай о том, что у тебя под ногами. Смотри на небо и твори молитву.

Отрешившись от всего земного, Сокол взял волхва за руку и без колебаний ступил на уголья. Поначалу ему показалось, что в подошвы впились мириады мелких иголочек, но затем он как бы воспарил под небеса и прошел круг на одном дыхании. Когда Сокол оказался вне огненного кольца, волхв наконец узнал, кого он вел, и одобрительно сказал:

– Узнаю выучку Чтибора… Теперь все зависит только от тебя, так как боги к тебе благосклонны.

Бажен лишь печально вздохнул, когда сияющий Сокол подбежал к нему поделиться новыми ощущениями…

Купальская ночь, как обычно, была бессонной. Мальчики присоединились к гурту сверстников и до самого утра предавались различным игрищам и увеселениям с неутомимостью и азартом, присущим их возрасту.

Многие, в том числе и Сокол с Баженом, приняли участие в купании коней. Купала был богом-покровителем Небесного Чертога Коня, поэтому лошадям в купальскую ночь уделялось особое внимание. Их тщательно чистили скребками, заплетали в гривы разноцветные ленты и украшали полевыми цветами. А как здорово было плыть по реке рядом с конем, держась за его пышную гриву!

Боевых коней в поселении насчитывалось около полусотни, и в обычные дни мальчишек к ним не допускали. Ведь лошади были верными друзьями дружинников, поэтому воины очень ревностно относились к уходу за ними. Ездовых лошадей поляне практически не держали, потому что мало занимались земледелием, а на рыбалке или на ловах в лесу животные только обуза. Боевые кони большей частью находились в стойле, так как на днепровских кручах особо не разгуляешься. Их в основном держали для выездки, ведь каждый дружинник обязан был крепко держаться в седле. Поэтому купание коня в праздничную ночь для мальчишек было чрезвычайно радостным и волнующим событием. Хвала богам, взрослым в купальскую ночь было чем заняться…

Когда Сокол возвратился домой, дедко уже стряпал завтрак. Перед входом в жилище старого кобника были разложены стебли злой крапивы – чтобы никакая нечисть, в особенности ведьмы, не могла проникнуть в полуземлянку. Чтибор явно был очень доволен своим походом в лес. Оказалось, ему здорово повезло – он наткнулся на старый муравейник и заготовил приличное количество муравьиного масла, которое в купальскую ночь приобретало бóльшие целительные свойства.

Конечно, и Сокол, и Бажен получили возле костра свою долю освященной пищи – немного каши, по одному яйцу, два блина и жбан кваса, – но что такое эта скудная еда для молодого организма, пребывавшего в постоянном движении? Поэтому мальчик с вожделением принюхивался к запахам жаркого, которое готовил дед. А старый Чтибор был весьма искусен в стряпне.

На сковороде скворчал большой кусок оленины, который принес кобнику один из молодых ловников рода третьего дня, чтобы кобник погадал ему в преддверии праздника Купалы на невесту. Так что мясо оказалось очень кстати, ведь в летний период поляне ели в основном пресные лепешки, кашу, рыбу, овощи и тюрю – квас, в который щедро крошили зеленый лук и хлеб…

Под конец сытной трапезы Сокол уже был совсем сонным. Он упал на свою постель и уснул сразу же – как убитый. Так может засыпать только молодость. Ему снились странные красочные сны, но они проносились мимо него так быстро, что он ничего из увиденного не запомнил.

В начале осени в селении поселилась тревога. В лесу и так хватало разной нечисти, а тут еще в нем объявился оборотень – волкодлак. Эту неприятную новость принесли не ловники, а, как ни странно, старый Чурило.

Он собирал на лесных полянах осенние ягоды да и придремал на пригорке, хорошо прогретом солнышком, которое все еще щедро сеяло на землю свои животворящие лучи. Проснулся Чурило – если верить его рассказу – когда начало темнеть, и поторопился в обратный путь. Тут-то все и случилось.

Едва Чурило добрался до небольшой лужайки, по которой протекал ручей (трава там всегда была сочной и зеленой, даже поздней осенью; от этого места до поселения рукой подать), как из зарослей выскочил огромный волчище и загрыз крупного еленя[21], мигом разорвав его на куски. Самки, которые паслись на лужайке, едва не притоптали опешившего Чурилу, убегая от серого лохматого страшилища, убившего их господина и вожака стада.

Страж ворот был ни жив ни мертв. Он словно врос в землю, потому что ему не повиновались ни руки, ни ноги. Чуриле оставалось лишь в смертном ужасе наблюдать, как волчище жадно поглощает большие куски еленя, да так, что только хруст шел от разгрызаемых костей. Зубы у него были длиной в человеческий палец, поэтому кости он перемалывал, словно жернова ручной мельницы зерно.

Волчище уже съел половину еленьей туши, когда наконец заметил Чурилу. Обычно сытый зверь очень редко нападает на человека, только когда его потревожат, но этот волк явно был необычным. Видимо, он решил, что человек зарится на его добычу. Оставив недоеденную тушу, он начал медленно приближаться к старику. Как потом рассказывал Чурило, в глазах зверя полыхал красный огонь, шерсть на загривке встала торчком, а ощеренная пасть, из которой вытекала кровавая слюна, напоминала капкан, который мог раздробить ногу лесного тарпана. Эти небольшие лошадки были осторожны и пугливы, подобраться к ним на расстояние выстрела из лука не могли даже самые опытные ловники, поэтому на лесных тропах, протоптанных зверьем, приходилось ставить на них капканы. Мясо тарпанов было очень вкусным и питательным, чаще всего его вялили и брали в дальние походы.

Видя неминуемую гибель, Чурило опомнился и с юношеской прытью (где и сила взялась!) вскарабкался на высокое дерево, почти до самой его верхушки. Только там он заметил, что задние ноги зверя согнуты в коленях, как у человека, – вперед. Это был волкодлак!

Ни живой ни мертвый, страж ворот мертвой хваткой вцепился в древесный ствол, с ужасом дожидаясь смерти. Ведь, по словам бывалых людей, оборотни могли лазать по деревьям. Но волкодлак поначалу издал свирепый рык, а затем завыл, да так страшно, что по лесу словно пронесся сильный порыв ветра. Какое-то время он кровожадно глядел на Чурилу, а затем вернулся к своей добыче, одним махом вскинул ее на спину и был таков.

Бедный старик просидел на дереве всю ночь. Он боялся, что оборотень не ушел далеко, а подстерегает его в зарослях. Сняли его с дерева ловники, которые отправились на промысел с утра пораньше. Чурило нес совершеннейшую чушь, все подумали, что он сошел с ума. Старик ни в какую не хотел продолжить путь в одиночестве, поэтому ловникам пришлось сопровождать его до самого поселения. А когда страж ворот оклемался, рассказ Чурилы потряс воображение всех, кто захотел послушать о его ночном приключении. Еще бы – в лесу появился волкодлак!

Однако ловники лишь посмеялись, услышав его бредни. Они не боялись волкодлаков. Им хорошо было известно, что оборотня можно убить хладным железом – стрелой или копьем. Так чего пугаться почем зря? К тому же словам Чурилы, прослывшего болтуном, веры не было. Тем более что волчьих следов на лужайке они не обнаружили. А кровь из туши еленя (если она там была) смыло дождем.

Прошло несколько дней. Конечно же, никто всерьез не воспринял слова Чурилы, и походы в лес – за ягодами, грибами, за лекарственными травами и на ловы – продолжались. До той поры, пока в лесу не исчезла Матилада. Ее отсутствие в поселении заметили сразу же. А как не заметить, если ее скрипучий, склочный голос будоражил тишину поселения с раннего утра и до позднего вечера?

Первыми всполошились ее товарки – такие же любительницы почесать язык, как и Матилада. Они начали теребить кнеза – главу рода, чтобы тот выслал на ее поиски ловников. Поляне хорошо знали лес, могли превосходно в нем ориентироваться, но иногда случалось, что лесная нечисть путала тропы, заводила в такую глухомань, откуда было непросто выбраться, особенно вездесущим подросткам, которые совали свои любопытные носы куда не следует.

В лесу были запретные зоны, где творилась разная чертовщина; туда опасались заходить даже бывалые следопыты. Нечистая сила могла там принимать разные внешности. Она показывалась в обличье соседа или родственника, старика или невинного ребенка, женщины и даже двойника человека, которого угораздило зайти в местность, где довлело древнее заклятье, как утверждали волхвы. А еще нечисть иногда принимала образ целого войска, вихря, огненного столба или разных зверей. Во внешности нечистой силы всегда было что-нибудь необычное. Вроде бы человек, а на ногах копыта, зубы железные, на теле шерсть или волосы дыбом. Повернется задом, а спины нет, и все кишки наружу. Но чаще всего в местах неизвестной темной силы появлялся хромой заяц, с виду подранок, которого стрелы не брали. С каждым выстрелом он становился все больше и больше, мало того, зловредный оборотень хохотал и предлагал поцеловать себя в зад, грозил ловнику лапой, а иногда гнался за ним до самого поселения, где в конце концов с шумом исчезал в вихре, оставляя после себя зловоние или превращаясь в смолу.

Нужно сказать, что особой охоты искать Матиладу ни глава рода, ни ловники не высказали. Мало того, многие вздохнули с облегчением. Сплетни, которые она разносила с таким усердием, немало испортили крови жителям поселения. Но и оставить заблудившуюся в лесу соплеменницу умирать нельзя было ни в коем случае.

Лучше бы ее не искали. Неведомый зверь затащил Матиладу в чащобу и разорвал ее на куски. Следопыты, которые нашли то, что осталось от скверной старухи, молились всем богам, потому что более страшного зрелища видеть им не доводилось, а по возращении в поселение они тут же принесли богатые жертвы богу Велесу. Судя по тому, что даже берцовые кости Матилады были разгрызены, у зверя были клыки побольше, чем у медведя. Все единогласно решили, что это мог сделать только волкодлак-оборотень.

С той поры жители поселения ходили в лес в сопровождении охраны – бывалых воинов. Но ведь вооруженного до зубов стража к каждому не приставишь. Чтибор лишь посмеялся над страхами соплеменников и по-прежнему бродил по лесу в одиночестве. Он надеялся на свое искусство опытного волхва, благодаря которому старый кобник мог справиться с любым зверем. Его примеру последовал и Сокол: еще чего, бояться оборотня, которого можно поразить стрелами. Ведь мальчик, несмотря на юные годы, был весьма искусным лучником.

Ранним утром к Соколу забежал его друг Бажен. Выражение его круглого, в россыпи веснушек лица было загадочным и таинственным.

– Чем занимаешься? – с порога спросил Бажен.

– Иду на ловы, – коротко бросил Сокол, набивая свою походную сумку всякой всячиной, необходимой лесному следопыту.

– С ума сошел! – воскликнул Бажен. – А ежели оборотень загрызет? Говорят, у него такие клыки, что тебя он враз перекусит пополам.

– Пущай попробует, – самоуверенно ответил Сокол.

Он как раз натягивал охотничьи лапти, сплетенные из заговоренного Чтибором лыка, наматывал конопляные онучи и крест-накрест оплетал ноги прочными оборами.

Лучше обуви для охоты, чем лапти, придумать было трудно. Даже князья, дружинники и богатые купцы не гнушались носить это изобретение простого народа. Зимой, в отличие от другой обуви, в лапти не набивался снег, в них легко было ходить по насту. Обычно к летним лаптям для прочности и против пыли пенькой или тонкими дубовыми волокнами, распаренными в кипятке, крепились кожаные подметки. В дождь и грязь на лапти надевались выдолбленные дощечки-колодки – на каждую ногу по две, чтобы благодаря зазору между ними сохранялась гибкость немудреной обувки. Дощечки пропитывали дегтем, чтобы они не гнили и не промокали.

Лапти Сокола, мало того, что были заговорены (дабы зверь не учуял запах юного ловника), имели еще и особенные подметки – из прочной заячьей шкурки густым зимним мехом наружу, вычиненной особым способом. Она была очень прочной, но главным достоинством таких подметок был чрезвычайно тихий ход, даже среди сухостоя. Со стороны казалось, что Сокол не шел, а плыл по воздуху между деревьев, настолько бесшумно он передвигался. Ведь главное в любой охоте – не вспугнуть зверя.

– Эх, какая досада! – разочарованно сказал Бажен и в сердцах стукнул рукоятью остроги о пол жилища; похоже, он собрался на рыбалку.

– Почему? – поинтересовался Сокол.

– Я нашел место, где лини, что ваша сковородка! – выпалил его друг, указывая на печь. – Вот такие! – Для большей убедительности он развел руками, дабы показать размер линя.

– И где это?

– У Черных скал.

– Погоди, погоди… Но ведь в том месте глубина – ого-го. Как ты достанешь линя острогой?

– В том-то и дело, что никто не знает тайны Черных скал! А я все разведал третьего дня. Взял у отца малый челнок и сплавал к скалам. Едва не попал в водоворот! Нечистый знаешь, как там крутит? Страсть! Между скалами я нашел проход и попал в мелкий залив, поросший камышом. Вода в нем чистая, как слеза. Я глянул – и обомлел. Дно в заливе песчаное и отливает золотом, так много там линей. Лежат, бока греют на солнышке перед зимними холодами. И почему я, дурень, не взял острогу?!

К Черным скалам рыбаки полян старались не приближаться. О них шла дурная слава. То, что Бажен сумел избежать гибели в водовороте, было поистине чудом. Конечно, смелости его другу не занимать, да и реку он знал, как никто другой, ведь его отец промышлял в основном рыбалкой и часто брал Бажена с собой. Но водоворотов у Черных скал было несколько. Притом они неожиданно появлялись и также внезапно исчезали. Если лодка с рыбаками попадала в эту водяную ловушку, то обычно камнем шла на дно, утаскивая за собой и людей.

Как могли появиться у высокого глинистого берега черные глыбы, напоминающие издали огромные медвежьи клыки, трудно было даже представить. Таких камней в округе больше нигде не наблюдалось.

Волхвы утверждали, что их сбросил на головы своего врага Велеса буйный Перун-Громобой[22], когда в незапамятные времена случилось сражение богов. Велес, конечно же, избежал гибели, но под камнями лежат схороненные мелкие бесы, его помощники. Некоторые из них до сих пор живы, только придавленные тяжелым грузом, и устраивают добрым людям разные пакости.

Сокол некоторое время размышлял, – уж больно соблазнительным выглядело предложение друга – но затем, решительно тряхнув золотистыми кудрями, сказал:

– В следующий раз. Уж коль наметил что-то, нельзя отказываться от задумки, иначе пропадет удача. А нам нужны звериные шкуры. Скоро будет полюдье, ведь дань никто не отменял. Дедко и в ус не дует, днями ищет травки-корешки целебные, но кто-то же должен озаботиться оплатой повинности? Иначе жди беды. Сборщики дани знаешь, как лютуют…

– Да знаю, знаю… – Бажен помрачнел. – Не дашь звериные шкуры, возьмут дань людьми…

Сокол проверял капканы на куницу. Куний мех ценился очень высоко, куницами платили дань и расплачивались за разные заморские товары. Несколько меховых шкурок, связанных вместе, назывались «кунами». Количество шкурок благородного зверька в связке было разным и со временем менялось в большую сторону. Но этот вопрос Сокола волновал меньше всего. Его дело – добыть куницу, а все остальное зависело от решения главы рода и купцов.

Установить капкан на куницу, с одной стороны, как бы и несложно, а с другой – было головной болью ловников. Куницы не устраивали себе домики, они свободно перемещались по лесу, задерживаясь на одном месте только при наличии обильной пищи и удобного места для дневного отдыха (дневными убежищами для них обычно служили дупла деревьев).

В начале осени Сокол немало побродил по лесу, выискивая места, удобные для проживания куниц. Он делал зарубки и прикармливал зверьков, периодически раскладывая приманки в одних и тех же местах.

Всем другим способам ловли ценного зверька Сокол предпочитал маленькие шалашики из веток и сухой травы, где устанавливал хитрые петли из конских волос. Просунет куница голову в петлю – и все, назад ей ходу нет. Он соорудил шалашики давно, едва начали желтеть листья. Когда пришла пора охоты, Сокол установил приманки – привязал сбоку от шалашиков пучки тетеревиных перьев. Покачиваясь на ветру, они привлекали обладающую острым зрением куницу.

В качестве приманки Сокол использовал отходы от добытых зайцев, тетеревов и рябчиков. У куницы был слабый нюх, поэтому Сокол сделал «накроху» – длинную дорожку, состоящую из мелко покрошенных кишок, заячьей шкуры и перьев рябчика. Чем длиннее «накроха», ведущая к шалашику, тем больше было шансов добыть ценного зверька. Капканы, установленные на куницу, Сокол особо не маскировал – зверек был отчаянно смелым и чрезвычайно любопытным.

Кроме всего прочего, Сокол, по совету Чтибора, приготовил еще и приманку из пахучих куньих желез. Для этого он два дня настаивал их на рыбьем жире, после чего разложил по шалашикам. Дедко уверял внука, что запах остро пахнущих куньих желез обязательно привлечет внимание зверька, и он ни в коем случае не пройдет мимо ловушки.

– Есть! – в восторге воскликнул Сокол, проверив первый шалашик – в настороженной петле находилась великолепная куница.

Это было несомненной удачей, значит, лесные духи к нему благосклонны!

Достав зверька из петли, Сокол залюбовался добычей. Темно-каштановый мех куницы с желтоватым округлым горловым пятном был густым, длинным и шелковистым на ощупь. В ловушку попался крупный самец, длиною больше локтя. Он был молод и хорошо упитан. Его шкурка считалась очень ценной. Ее называли «темно-голубой», так как мех был без рыжего оттенка, а пух – серо-голубым в основании и светло-серым при вершине.

Приободренный хорошим началом, Сокол начал обход шалашиков еще с большим рвением. Он настолько увлекся своим занятием, что совсем забыл об осторожности, столь необходимой в лесу, где было много хищных зверей. А как не забыть, если почти в каждой ловушке он находил куницу! Дедко, как всегда, был прав, когда предложил Соколу добавить к обычным приманкам пахучие железы куницы.

Зверей на берегах Днепра, где росли густые леса, водилось такое множество, что они тотчас поселялись там, откуда уходил человек. Даже на пепелищах разрушенных войнами и набегами селений вновь водворялись дикие звери и пернатые. Пардусы[23], белки, бобры, кабаны, волки, дикие козы, куницы, лоси, медведи, ласки, олени, лисицы, рыси, туры, лебеди, дикие гуси, утки, перепела, рябчики, тетерева… Всех не перечислишь!

Сокол торопился обойти свои ловушки до начала большой охоты, в которой принимали участие все взрослые жители поселения, способные держать в руках оружие. Для этого несколько лет назад, вырубив деревья, на большой площади устроили плотный завал, способный удержать животных.

Пространство, окруженное завалом, оберегалось лесной стражей. Входы внутрь огражденного места оставили открытыми, чтобы крупные звери – в основном туры, олени и кабаны – свободно туда входили, после чего без особого труда эти ворота закрывали, и животные спокойно паслись там, не предвидя опасности.

Осенью, когда они изрядно нагуляли жир и когда многие деревья сбрасывали листву, поляне устраивали большую охотничью забаву. Но она была отнюдь не безопасной. Во время охоты на грозных туров страх охватывал не только зверя, но и ловников. Нередко случалось так, что невозможно было помочь друг другу. Каждый ловник заботился лишь о себе, каждый мог легко потерять жизнь, и малейшая ошибка приводила к трагическим последствиям. Единственной защитой и спасением ловника во время охоты на тура являлся конь – быстрый и поворотливый. Поэтому на туров охотились большей частью глава рода и знатные дружинники, которые имели лошадей.

Но Сокола в данный момент интересовали только его ловушки. Да и отрокам нельзя было присутствовать во время больших ловов; они могли лишь наблюдать за ними издали, забравшись на самую верхушку завала. Иногда особо удачливым даже удавалось подстрелить дикую козу или оленя, которые в страхе метались внутри ограды, пытаясь найти брешь в завале, через который можно было вырваться на свободу. В прошлом году отличился и Сокол – его меткие стрелы поразили подсвинка и двух коз.

В какой-то момент мальчик вдруг почувствовал себя неуютно. До этого азарт добытчика заглушил в нем чувство осторожности, да и погода стояла великолепная, не предвещавшая беды. Ему вдруг показалось, что от яркого солнца повеяло зимним холодом, а деревья начали шуметь предостерегающе. Сокол невольно сжал в кулаке свой оберег – большой коготь медведя, висевший на кожаном гайтане у него на шее.

Хозяин леса, которому поклонялись поляне, не был убит во время ловов. Его нашел Чтибор уже бездыханным. В лесу разыгралась очередная трагедия, коих всегда было предостаточно – медведь напал на могучего тура, но он уже был стар и не рассчитал своих сил. Тур поднял его на рога, а затем в ярости потоптался по медвежьей туше острыми копытами.

Медведя в торжественной обстановке сожгли волхвы – точно как усопшего человека – и даже справили по нему тризну. Негоже было оставлять лесного хозяина, кумира рода, на поживу лесному зверью. Шкуру забрал главный волхв рода, а Чтибору достались несколько когтей зверя. Один из них и пошел на оберег Соколу. Старый кобник тщательно обработал коготь, прочертил на нем какие-то таинственные знаки и вручил оберег внуку в начале новолуния – на удачу.

Сокол как раз подошел к месту, где была установлена очередная ловушка. Его ждало огромное разочарование – кто-то разворотил шалашик. От куницы осталась только голова, а трава и опавшие листья были залиты свежей кровью. Похоже, на добычу Сокола позарился какой-то крупный зверь, судя по тому разорению, которое он сотворил вокруг шалашика. Создавалось впечатление, что зверь был в ярости, потому что он не только уничтожил ловушку и съел куницу, но еще и погрыз своими острыми клыками ветки кустарника.

Конечно, любой лесной зверь – а в особенности хитрая лиса – не прочь полакомиться дармовщиной, что для ловников всегда было большим огорчением. Но обычно попавшая в ловушку добыча съедалась аккуратно, без спешки, в спокойной обстановке – торопиться-то незачем. Однако то, что увидел Сокол, заставило сжаться его сердце в предвкушении какой-то беды.

Он внимательно осмотрелся, но ничего подозрительного не заметил. Разве что птицы… Они исчезли. Даже назойливая сорока, которая долгое время преследовала мальчика, застрекотала в последний раз – и была такова.

Сокол застыл, прислушиваясь. Ему показалось, что в зарослях кто-то притаился. Он быстро сорвал с плеч лук, потянулся за стрелой… и в этот момент из чащи выскочило невиданное чудище. Его свирепый рык буквально парализовал Сокола. Это был волкодлак!

Размером с медведя, с тупой, широкой мордой и огромными клыками, волкодлак представлял собой страшное зрелище. Его серая лохматая шкура была испещрена темными пятнами и полосами, глаза горели красным огнем (по крайней мере, так показалось испуганному мальчику), а из широко разверстой пасти капала обильная густая слюна.

Все, что успел сделать Сокол, так это мигом взобраться на дерево. Временный ступор прошел очень быстро. Да и сильный испуг добавил сил. К тому же Сокол, выросший среди дикого лесного приволья, всегда был готов к разным неприятным неожиданностям, встречающимся в лесу. Он не смог воспользоваться луком – просто не успел бы; мальчик бросил свое оружие, потому как оно мешало карабкаться на дерево.

Едва Сокол добрался до его нижних ветвей, как волкодлак совершил неимоверный прыжок вверх. Его клыки звучно щелкнули у самой обувки юного ловника. Промахнувшись, волкодлак издал утробный рык, а затем завыл, да так громко, что у Сокола мурашки побежали по коже. А затем чудище снова прыгнуло. Мальчик в отчаянии понял, что для спасения выбрал не лучшее убежище. Сосна, на которую он забрался, была тонкая, и лезть выше не имело никакого смысла – дерево могло сломаться.

Волкодлак словно понял, что его жертве деваться некуда, и продолжил свои прыжки, время от времени злобно рыча и подвывая. Дерево расшатывалось все сильнее и сильнее, и Сокол удерживался на нем лишь каким-то чудом.

Он не знал, да и не мог знать, что кровожадное чудище не волкодлак. Это был реликт древней эпохи, сохранившийся каким-то чудом в непроходимых лесах Приднепровья. Позже ученые люди назовут его «ужасным волком». Он охотился на туров и оленей, но не брезговал более мелкой добычей и падалью. Длиной он был более пяти локтей и весил как небольшая лошадь.

Мальчик громко воззвал ко всем богам полян, чем вызвал еще большую ярость зверя. Его вой стал просто ужасающим, а рычанье разносилось по всему лесу. Сокол уже приготовился к смерти, потому что сосна начала подозрительно потрескивать и могла в любой момент сломаться, как неожиданно из зарослей выметнулся бурый лохматый клубок и набросился на волкодлака. Одинец!

Сокол сразу узнал своего любимца. Медведь еще с лета оставил поселение – ушел искать себе подругу. Сокол скучал по нему, но ничего поделать не мог. Однажды он встретил Одинца в лесу, но тот лишь злобно проворчал и поторопился скрыться. Он стал по-настоящему диким зверем.

Но что его заставило прийти на выручку своему другу? Видимо, в памяти зверя все еще оставались воспоминания о прежней жизни, и громкая молитва Сокола долетела до его ушей. Видимо, Одинец и впрямь был воплощением Велеса.

Мальчик с трепетом наблюдал за схваткой огромных зверей. Заматеревший Одинец сражался с неменьшей яростью, нежели волкодлак. Он давил древнего волка своей тяжелой тушей, однако уберечься от клыков волкодлака было трудно, и вскоре его шкура окрасилась кровью. Но и ужасный волк был изрядно изранен.

Неизвестно, как долго продолжался бы этот поединок, но тут Одинцу подоспела подмога. Проломив стену густого кустарника, на поляну выскочила медведица – судя по всему, подруга Одинца. Они вдвоем набросились на волкодлака, и под их ужасающей мощью древний волк сломался. Раздался хруст костей позвоночника волкодлака, и он, издав последний рык, – уже тихий и жалобный – оказался погребенным под медвежьими тушами…

Из предосторожности Сокол не стал спускаться на землю, пока медведи не отправились восвояси. Одинец, тихо урча, долго смотрел на мальчика с каким-то странным выражением, но медведица раздраженно подтолкнула его лапой и они ушли.

Оказавшись внизу, Сокол в изнеможении растянулся на земле. Он избежал страшной, смертельной опасности, но почему-то радости не испытывал. Ему казалось, что все это произошло не с ним, что ему приснился кошмар. Однако спустя какое-то время он встряхнулся, достал нож и начал снимать шкуру с волкодлака. Все это Сокол проделывал машинально; именно так поступил бы на его месте любой охотник рода.

Приключение Сокола наделало много шума. Когда он с трудом притащил в поселение тяжеленную башку волкодлака вместе со шкурой, сбежались все – от мала до велика. Дружинники и бывалые ловники только головами качали в тихом изумлении, глядя на то, что осталось от лесного страшилища, и на Сокола, который стоял несколько в сторонке, дабы его не затоптали в толпе, с гордым видом независимо сплевывая сквозь зубы.

Потом появились волхвы, старейшины и сам глава рода – кнез[24] Доброгаст. Его избрали кнезем прошлой осенью, после смерти старого правителя, которого ранили отравленной стрелой лесные разбойники из племени Он-Гур – мадьяры. Доброгаст был молод – ему едва минуло тридцать пять лет, но уже пользовался вполне заслуженной славой рассудительного, мудрого мужа и бесстрашного воина.

Волхвы сразу же разожгли большой костер посреди поселения и начали камлать и творить молитвы богам, а кнез позвал Сокола в свой дом. Он был просторным, с высоким потолком и богатой утварью – Доброгаст мог позволить себе такую роскошь. Он не раз ходил в набеги и обычно возвращался невредимым и с богатой добычей. Удачлив был кнез, ничего не скажешь.

Открыв один из сундуков, богато украшенный резьбой (явно работы заморских мастеров), он покопался в нем и выудил из его глубины изумительной красоты серебряную гривну. Она была сплетена из тонкой проволоки, имела хитрую застежку, а на ее концах щерились две волчьи морды, которые держали в зубах колечко с подвешенной к нему птицей. Распростершая крылья птица немного смахивала на скопу, только была уж больно грозной с виду. Казалось, еще немного – и птица бросится камнем вниз, чтобы достать из воды добычу – какую-нибудь большую рыбину.

И волчьи морды, и «скопа» были сработаны неведомым мастером чрезвычайно искусно. Можно было различить даже перышки птицы.

– Не зря я горел желанием догнать хазарского бека[25], ох, не зря, – сказал Доброгаст, полируя немного потемневшее серебро куском мягкой холстины. – Его отряд мы разбили, а сам он попытался скрыться в лесу вместе с телохранителем. Меня отговаривали преследовать его – хазары народ хитрый, могли устроить засаду. Однако меня словно на аркане тащило в чащу. Догнал я хазарина и поначалу срубил его слугу. А затем пришел черед и беку. Но я только ранил его. Он просил оставить ему жизнь и предлагал гривну в качестве выкупа. Говорил, что это не только большая ценность, но и очень сильный амулет, который приносит воину удачу. Однако я лишь посмеялся над его словами. Тащить тяжелораненого бека через заросли к нашей стоянке не было никакого смысла… и я прекратил его мучения.

Доброгаст нахмурился и умолк, погрузившись в воспоминания. Но пауза была недолгой. Тряхнув головой, он мрачно улыбнулся и продолжил:

– А бек-то не соврал – похоже, гривна и впрямь заколдованная. Несколько раз я мог погибнуть в тяжелой сече, изнемогая от усталости, но стоило мне прикоснуться к ней, как откуда-то прибывали новые силы, и я продолжал сражаться. И все равно, со временем гривна начала меня тяготить. Видать, не приняла она нового владельца. Наверное, древнее колдовство, заключенное в ней, не может простить гибель ее первого хозяина – хазарского бека – от моей руки. Поэтому я и держу гривну в сундуке. Возьми ее, может, она будет к тебе более благосклонна. Пока еще ты совсем невинная душа, никаких грехов на тебе нет, тем более – пролитой крови хазар. Бери, бери, не смущайся! Ты достоин такой награды. Пусть и не от твоего оружия погиб волкодлак, но это случилось в твоем присутствии. Значит, тебе благоволит сам Велес. В народе уже говорят, что это он вступился за тебя, приняв облик Одинца.

Немного поколебавшись, Сокол взял гривну. И неожиданно ему показалось, что металл начал нагреваться! С испугу он едва не уронил ценную награду, но собрал всю свою волю в кулак и мужественно преодолел мимолетную слабость.

Внимательно наблюдавший за ним Доброгаст одобрительно кивнул; похоже, ему была известна эта странная особенность гривны – встречать очередного владельца возмущением. А серебро и впрямь уже не грело, а жгло ладонь, но Сокол стоически переносил боль.

– Пока носить гривну ты не должен, – сказал кнез. – Спрячь ее подальше. Наденешь, когда станешь воином. А если гривна и тебя не примет, продашь ее. Она стоит немало – целое состояние. Купишь себе самое наилучшее оружие и защитное снаряжение.

Доброгаст дал Соколу кусок холстины, в которую тот завернул гривну и покинул жилище кнеза. Он был неглупым мальчиком, да и старый Чтибор учил его, что доверять можно не всем, даже если человек с виду кажется простодушным добряком. Но Доброгаст был жестким вождем и уж никак не отличался большой щедростью, скорее, был прижимист. Поэтому Сокол шел домой и размышлял в тревоге: с чего это Доброгаст проявил такую расточительность?

То, что шейная гривна – да еще такая! – стоила баснословно дорого, Сокол не сомневался. Но ведь кнез мог ее просто продать! Ан нет, он отдал ее мальчишке, который всего лишь присутствовал при схватке Одинца и медведицы с волкодлаком.

Сокол честно поведал соплеменникам, как ему досталась шкура и голова оборотня, кнезу были известны все перипетии этого удивительного события, поэтому мальчик не считал себя великим героем. Ему просто сопутствовала удача. И милость богов. Что, в общем-то, немало. Но получить столь ценную награду за подвиг, который не совершал… это было очень странно.

Сокол так и заявил Чтибору, когда оказался в своем жилище.

– Покажь! – потребовал кобник, который был не в духе.

Он был недоволен тем, что волхвы не взяли его в свою компанию для свершения важного и почетного очистительного ритуала, который они свершали над головой и шкурой волкодлака, несмотря на то что именно его внук избавил жителей поселения от оборотня. Пусть и не собственными руками, но ведь Одинца-то воспитывали он и Сокол!

Мальчик развернул холстину, и великолепная шейная гривна засверкала, заискрилась под солнечными лучами, которые врывались в открытую дверь полуземлянки. Чтибор долго смотрел на нее, а затем сказал сурово:

– Мне однажды довелось видеть почти такую же… У конунга[26] варягов. Мне пришлось некоторое время находиться в плену у русов, а они тогда с варягами были дружны. Конунг сколотил крупную разбойничью шайку и обирал честных купцов севера, которые везли свои товары на продажу грекам. Нынче варягов ни на Днепре, ни в Сугдейском[27] море днем с огнем не встретишь. Русы отбили у них охоту разбойничать в наших землях.

– Возьми гривну в руки, дедко, – сказал Сокол. – Она нагревается!

– Нет! – резко ответил старик. – Вижу я, это очень сильный оберег, да не тебе он предназначен.

– Я и сам это понял. Но почему Доброгаст отдал гривну мне, а не продал ее?

– Обереги не продаются. Их передают из рук в руки. Своим родичам он не рискнул ее подарить, а тут ты подвернулся. Конечно, Доброгаст зла никому из членов рода не желает. Просто он уверовал, что тебе покровительствует Велес, а это значит, что злая сила чужеземного колдовства, заключенная в гривне, может быть побеждена с его помощью.

– И что мне теперь делать? – растерянно спросил Сокол.

– Носить гривну, – ответил Чтибор. – От доли не уйдешь. Значит, так решила Макошь, богиня судьбы. Только сделаешь, как советовал кнез, – наденешь гривну, когда станешь воином. Но прежде я попытаюсь обезопасить тебя от зла, которое заключено в ней. Я чую его, как добрый пес спрятавшуюся в траве дичь! Получится ли, не знаю, но я попытаюсь. Оставь гривну на печи, а сам иди, погуляй…

Бажен все-таки сманил Сокола порыбачить на линей. Он больше не рискнул отправиться в одиночестве к Черным скалам, лишь постоянно манил друга небывало богатым уловом.

К осени рыба нагуливала жирок, и запеченный на вертеле линь, чрево которого набивали разными пахучими травками, был чрезвычайно вкусной едой. В конце концов Сокол махнул рукой на всяческие предосторожности, благо стояла хорошая безветренная погода, а Днепр катил свои воды тихо и сонно, словно уже готовился к зимней спячке подо льдом, и поддался соблазну.

Челнок друзья, конечно же, умыкнули у старого рыбака Волоха, который по причине старческой немощи редко оставлял берег. Теперь он ловил в основном сомов, закидывая в омуты – любимое место обитания крупных рыбин – бечевы с большими крючьями. Однажды огромный сомище едва не утащил старика на дно, да его спас большой рыбацкий опыт, – проверяя удочки, он предусмотрительно обматывал бечеву вокруг талии и привязывался к дереву.

Волоху пришлось проторчать в распятом виде полдня, пока на него не наткнулась рыбацкая артель, тянувшая невод. Сом буквально растерзал старика, едва не переломив его в пояснице. Хорошо, он сообразил прислониться к дереву, которое помогло ему устоять в неравной схватке.

О том, чтобы обрезать бечеву и отпустить сома, Волох даже не мыслил. Еще чего! Он готов был умереть, но не отпускать знатную добычу. А сом и впрямь оказался настоящим страшилищем длиной больше десяти локтей. Его едва вытащили на берег объединенными усилиями всей артели.

У Черных скал бурлили водовороты. Конечно, они не были такими большими, как ранней весной и в начале лета, но от этого опасность оказаться на дне не уменьшалась. Бажен, ловко лавируя между воронками, добрался до прохода между скалами, и они наконец очутились в обширной тихой заводи, поросшей вдоль прибрежной кромки камышом и русалочьими цветками[28].

Нужно сказать, что Сокол изрядно струхнул, пока Бажен преодолевал водную преграду в виде коварных омутов-водоворотов. Конечно, плавал он, как все дети полян, выросшие на Днепре, великолепно. Но из водоворотов выбираться могли очень немногие. Для этого требовались незаурядная храбрость, опыт и большая сила.

Оказавшись в заводи, Сокол первым делом подивился ее размерам и красоте. Со стороны берега заводь охраняли высокие обрывы, поросшие ползучими растениями, кустарником и разноцветным мхом, а остальное прибрежное пространство представляло собой песчаный пляж. Песок там был очень чистый и на фоне черных камней отливал золотом. А уж русалочьи цветы и вовсе казались богатым венком, похожим на те, что делали девушки в ожидании купальской ночи, только очень большим.

Цветы были настолько красивы, и Сокол так увлекся созерцанием дивной картины, что даже вздрогнул, когда Бажен толкнул его в плечо.

– Ты что, уснул? – спросил он сердито. – Зову, зову… Ты глянь, глянь! – указал он на воду.

Сокол перегнулся через борт лодки и посмотрел в глубину. Посмотрел – и невольно ахнул. Бажен не соврал!

Лини и впрямь были размером со сковородку – длиной больше локтя. Местами они сбились в стайки и стояли совершенно неподвижно, словно впитывая в себя последние, все еще не по-осеннему жаркие солнечные лучи. У многих из них чешуя была зеленовато-серебристая, но встречались лини и темно-бурые, с золотым отливом. Некоторые рыбины кормились – копали ил, медленно передвигаясь по дну. Муть от их трудов садилась быстро, так как на дне было много песка.

– Держи! – сказал Бажен, вручая Соколу острогу.

Его отец делал лучшие остроги в поселении. Поэтому Сокол оставил свою дома, так как она не шла ни в какое сравнение с той, которую предложил Бажен.

Острога была не простой, а составной. Один конец кованого железного прута – зуб – был заострен, а для удержания пойманной рыбы на нем вырубили несколько зазубрин. Но и это еще не все – чтобы сделать острогу более «добычливой», стержень зуба имел колено. Верхний кончик прута был отогнут под прямым углом и вставлен в паз, прорезанный в древке. Рукоять остроги с вложенными в нее зубьями была обмотана не только лыком, но и проволокой – для крепости. Острога предназначалась для крупной рыбы, так как размер зубьев по длине был чуть меньше пяди[29].

У самого Бажена острога была куда лучше той, которую он отдал Соколу – многозубчатая. Она тоже была составной, но складывались из двух частей, каждая из которых имела по четыре зуба.

Местами глубина заводи достигала четырех локтей, но длина древков острог позволяла добывать рыбу даже из самых глубоких мест. Обленившиеся за лето жирные лини бестолково перемещались по дну, когда острога впивалась в тело очередной рыбины, но отплывали недалеко. Главным было держаться так, чтобы солнце светило спереди, тогда тень от лодки и человеческих фигур не пугала линей.

Вскоре живое серебро и золото закрыло дно лодки, она сильно отяжелела, и Сокол сказал:

– Хватит! Всю рыбу не заберешь.

– И то верно… – не без сожаления ответил Бажен, который все еще горел рыбацким азартом; он глянул на небо и продолжил: – А пора и отобедать. Ты не против?

– Спрашиваешь! Голоден, как волк.

Костерок разложили прямо на берегу заводи. Для того, чтобы набрать сухих дров, пришлось лезть на обрыв, но в этом деле Сокол, цепкий и быстрый, как белка, был куда лучше друга, поэтому Бажену пришлось заниматься рыбой, а ему досталось сомнительное удовольствие лазать по скалам, где малейшая оплошность могла стоить Соколу сломанной руки или ноги.

Вскоре они уже наслаждались вкусным белым мясом линей и непринужденно болтали о всякой всячине, наслаждаясь уединением, полной свободой и тихой прелестью теплого осеннего дня.

– Скоро к нам русы нагрянут, – вдруг ни с того ни с сего сказал Бажен.

Сокол нахмурился. Русы были суровыми, яростными и умелыми воинами. Чтибор рассказывал, что они приучали своих детей к мечу буквально с первых дней жизни. В колыбель только что родившегося ребенка отец клал меч и говорил: «Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что ты приобретешь этим мечом».

Русы считались защитниками всех приднепровских славян. Но лучше бы они оставили их в покое. Русы были жестоки и не испытывали к своим «подопечным», с которых взимали дань, ни милосердия ни сострадания.

Полюдье русов было куда страшней хазарского. Если со сборщиками дани кагана Хазарии в голодные годы еще можно было договориться о снисхождении, пообещав рассчитаться сполна на следующий год, то русов не трогали ни просьбы, ни мольба. Им вынь то, что они требовали, да положь. А в случае неповиновения наказание за недоимку было страшным.

Русы проживали на собственной территории. Это был огромный остров, который они называли Русия. Они не утруждали себя земледелием, скотоводством или ремесленной деятельностью, отдавая предпочтение войне и торговле военной добычей.

Старому Чтибору довелось побывать на острове русов, и он рассказывал, что территория Русии покрыта лесом и очень обширна. На острове находились не только поселения, но и хорошо укрепленные города. А уж людей в них было – не счесть.

Владели русы и другими землями, где-то далеко. А всеми ими управлял вождь – главный хакан. Но где он находился, было великой тайной.

– Заплатить у нас есть чем, – буркнул Сокол. – Охота в этом году задалась. Куньего меха полно.

– Так-то оно так, да вот беда – кто знает, что русам в голову взбредет?

– Это ты о чем?

– Отец говорил, что по реке пошел слух, будто русы начали брать к себе в обучение отроков…

– А! – досадливо отмахнулся Сокол. – Похоже, все это не более чем досужий вымысел. Но даже если это правда, то что тут плохого? Хорошие воины всем нужны. А уж пройти обучение у русов – это прямой путь в дружину кнеза. Попасть в нее мечтают многие.

– Но вся беда в том, что отроки не вертаются домой, – рассудительно сказал Бажен. – Они должны какое-то время послужить хакану русов, тем самым оплатив за свое обучение. А так как русы постоянно с кем-нибудь воюют, то шанс возвратиться домой у повзрослевшего отрока совсем мизерный.

Сокол промолчал. Новость, конечно, была интересной, однако до приезда русов еще оставалось некоторое время (обычно они старались собрать дань до осеннего ненастья, когда в Приднепровье буйствовали сильные ветры), так зачем забивать себе голову разными сплетнями? Не лучше ли заняться потрошением линей, чтобы не возиться с ними дома?

Он так и сказал Бажену. Друг немного поколебался, все еще желая продолжить интересный разговор, но Сокол почему-то замкнулся (иногда на него находило такое настроение), и он тоже принялся за дело.

Сокол с неподдельным интересом наблюдал, как кузнец Будивой добывает для своих нужд железную руду.

Мальчик наткнулся на него случайно. К осени в лесах появилось огромное количество боровой дичи – глухарей, тетеревов и рябчиков, и Сокол, великолепный стрелок из лука, не преминул возможностью пополнить запас продуктов на зиму. Дедко солил, коптил, а затем вялил птичьи тушки, но в небольшом количестве – мясо быстро портилось, даже приготовленное таким сложным и долгим способом.

Однако у Чтибора был особый секрет длительного хранения боровой дичи, который даже умудренные древним опытом волхвы хотели у него выведать, но старый кобник не поддавался ни на какие уговоры – что мое, то мое, извините, и на этом разговор прекращался. Такая несговорчивость старика зиждилась на том, что удивительный продукт, приготовленный Чтибором, служил для их маленькой семьи весомым подспорьем в меновой торговле. О нем были наслышаны даже заморские купцы, а уж про своих и говорить нечего.

Особенно ценен он был для дружинников кнеза, которые нередко уходили в дальние походы. Одной плитки этого удивительного продукта, когда невозможно было добыть иной еды, хватало на весь день.

Вяленую боровую дичь старый кобник сушил до каменной твердости, затем растирал в порошок, замешивал его на меду, добавлял измельченных, хорошо высушенных лесных ягод, обладавших целебными свойствами, а также некоторые травки, восстанавливающие силу, все это замешивал на барсучьем жиру, формовал в плитки и на два дня оставлял под навесом – чтобы ценный продукт «заветрился». Свежий осенний ветер, утверждал Чтибор, способствовал длительной сохранности плиток.

Сокол уже уполевал трех глухарей и тетерку, но красавец-самец, который попался ему на глаза, когда мальчик наконец вышел на звериную тропу (по ней он намеревался добраться до соснового бора, где идти значительно легче), поразил его до глубины души. Птица была просто великолепной, как по своему немалому размеру, а значит, и весу, так и по внешнему виду.

Черная голова и шея глухаря были с зеленоватым отливом, на спине отчетливо виднелись серые, бурые и красноватые пятнышки, зоб цвета воронова крыла отсвечивал металлическим блеском, зеленовато-сизые перья на груди гармонировали с ярко-коричневыми крыльями, а уж пышный черный с белыми пятнами хвост и вовсе был выше всяких похвал. Чтибор в своих гаданиях нередко применял перья из хвоста глухаря, но таких красивых Соколу еще не доводилось видеть.

«Пусть дедко порадуется…» – мельком подумал мальчик, наложил стрелу на тетиву и прицелился.

Но выстрелить не успел. Где-то неподалеку раздалось звучное «Ух!», что-то плеснуло, глухарь с шумом вспорхнул и скрылся в чаще. Сокол сплюнул в досаде и осторожно пошел в сторону непонятного шума, держа лук наизготовку.

Он еле продрался через кусты к источнику непонятного звука, и только когда увидел воду, понял, что впереди находится Русалочье озеро. Только он подошел к нему с другой стороны.

Озеро пользовалось дурной славой. Лет пятьдесят назад в нем во время купания утонули несколько девушек. Их подруги, которые находились на берегу, потом рассказывали, что озеро вдруг вздыбилось, посреди него образовался высокий бурлящий горб, затем он исчез, и на его месте появилась воронка, в которую и утащило всех купальщиц.

Вода в озере нагревалась гораздо раньше, нежели в Днепре и других водоемах (уж непонятно, почему), поэтому соблазн искупаться, едва появлялась первая трава, всегда был велик у жителей поселения, особенно у молодежи. Да только после трагедии с девушками волхвы строго-настрого запретили даже приближаться к заколдованному озеру. Тем более, что в лунные ночи утопленницы выходили на берег и устраивали свои русалочьи игры. Тем не менее в озере кто-то копошился. Оно было мелководным – большей частью по грудь человеку – и вода в нем местами казалась тронутая ржавчиной. Но была она чистой и прозрачной.

Сокол присмотрелся – и облегченно вздохнул. В озере ковырялся кузнец Будивой. Узнав его, мальчик ничуть не удивился тому, что кузнец пренебрег запретами волхвов. А что ему сделается, ежели ему в работе помогают даже бесы? К тому же кузнецы в чести у богов.

Это ведь бог-кузнец Сварог научил людей ковать железо. Да и бог-громовик Перун не чурался кузнечного ремесла – собственноручно ковал свои стрелы-молнии, да с таким азартом, что гром его молота разносился далеко по земле.

Будивой добывал в озере железную руду, это Сокол понял сразу. Найти руду в землях полян было не труднее, чем гончарную глину. Да вот только нужно знать места, где ее много. Видимо, в Русалочьем озере руда была особо хорошей, потому что вещи, которые ковал Будивой, отличались отменным качеством.

Другие кузнецы пытались выведать у него, где он ее добывает, да только нелюдимый лохматый Будивой, смахивающий на лешего, отмалчивался, не желая выдавать эту тайну собратьям по ремеслу.

Похоже, Сокол нечаянно раскрыл секрет кузнеца и теперь не знал, что ему делать: возвращаться назад не хотелось, он уже изрядно устал, плутая по чащобе, а идти по берегу озера побаивался, так как Будивой мог его заметить. В замешательстве он притаился в кустарнике и невольно стал свидетелем занимательного зрелища – добычи железной руды.

Сокол уже знал, что болотная руда чаще всего залегает в земле тонкими слоями, но иногда выходит на поверхность в обрывистых берегах рек или озер. Однако чаще всего она таилась на дне болот и озер.

Будивой разделся догола и, войдя в воду по пояс, прощупывал дно острым железным рожном. Найдя рудную залежь, он брал в руки черпак на длинной рукояти, вычерпывал плотные тяжелые комья красно-рыжего оттенка и нагружал ими плотик. Обычно кузнецы копали руду в конце лета и начале осени, два месяца сушили, затем обжигали на кострах и по санному пути доставляли к месту выплавки, которое находилось неподалеку от поселения.

Некоторые зажиточные поляне даже строили себе погреба и фундаменты жилищ из болотной руды плохого качества – той, которая была не нужна кузнецам. Большие камни обрабатывали зубилами и железными секачами, переделывая их в бруски, затем накладывали друг на друга и скрепляли глиной. Болотная руда была очень прочным и долговечным материалом.

Сокол присмотрелся и увидел на противоположном берегу ржавые кучки. Похоже, Будивой ушел из поселения с утра пораньше, до рассвета, чтобы его никто не видел. И уже успел сделать солидный запас ценной руды.

«Нужно возвращаться. Не хочется, конечно, но что делать?» – печально подумал Сокол и начал осторожно отползать назад, как вдруг раздался низкий басовитый голос Будивоя:

– А кто там прячется на берегу? Покажись, иначе стрельну!

Сокол глянул на озеро и обомлел – кузнец держал в руках большой мощный лук, и длинная тяжелая стрела, которая могла пронзить насквозь даже лошадь, была нацелена точно в его сторону. Видимо, лук находился на плотике; Будивой всегда отличался большой осторожностью и недоверчивостью.

Мальчик знал, что кузнец – отменный стрелок, а значит, ему несдобровать. Стрела куда быстрее человека. И укрыться от выстрела негде – поблизости нет ни одного дерева с толстым стволом.

С виноватым видом, словно он сделал что-то нехорошее, Сокол выбрался на берег и оказался под прицелом острых глаз кузнеца. Конечно же, тот сразу узнал мальчика. После того как Сокол принес в поселение шкуру волкодлака, он сделался местной знаменитостью. Даже волхвы стали относиться к нему с некоторым почтением, несмотря на его малый возраст. И то верно: не может отрок, пусть и внук всеми уважаемого кобника Чтибора, быть обычным человеком. Встретиться с волкодлаком и остаться в живых не каждому дано. Значит, Сокол отмечен большой милостью богов.

– И что ты здесь делаешь? – после небольшой паузы строго спросил Будивой.

– Я нечаянно… Был на ловах… и вышел к озеру.

– Понятно. И как ловы, удачны ли?

– Вот… – Сокол показал кузнецу свою добычу.

– Знатно… – Будивой прищелкнул языком – похоже, от восхищения.

Сокол вдруг расхрабрился – неизвестно отчего. Он уже понял, что кузнец не злится на него, поэтому решил сделать ему подарок. Достав из сумки одного глухаря, Сокол положил его у ног кузнеца, который тем временем вылез на берег и облачился в длинную полотняную рубаху. Она была закопчена и вся светилась от прожогов.

– Это тебе на обед… – потупившись, сказал мальчик.

– Ну, одному мне целого глухаря не съесть. Ты небось тоже проголодался?

– Есть немного… – признался Сокол.

– Вот и добро. Испечем твою добычу и потрапезничаем вместе. Ты не против?

– Нет! – поторопился ответить мальчик.

– Тогда выпотроши птицу – только перья оставь! А я пока управлюсь со своими заботами.

Спустя недолгое время на берегу уже горел костер, а кузнец тщательно обмазывал толстым слоем глины выпотрошенную птичью тушку.

Сокол внимательно наблюдал за его действиями. Он знал этот древний способ готовки пернатой добычи, но никогда прежде им не пользовался – не было надобности.

Главным было отыскать подходящую глину. Она не должна была рассыпаться сразу после высыхания. Для этого обычно катали шарики и бросали их на угли – для пробы. Если шарики только трескались, значит, глина подходящая. Но за это можно было не беспокоиться – уж кто-кто, а кузнец хорошо знал, где найти нужную глину.

Пока Сокол таскал дрова для костра, он сходил куда-то в лесок и принес корзину красной глины. Из нее получалась отличная посуда, и Сокол отметил про себя, что гончары поселения понятия не имеют, какое сокровище находится неподалеку от их мастерских. Им приходилось ездить за этой глиной далеко, что было отнюдь небезопасно.

Но Будивой ревниво охранял свои секреты, что, конечно же, не делало ему чести. Однако таким уж он был человеком…

Сначала кузнец отрезал у глухаря голову, почти не оставив шеи, и удалил крылья вместе с хвостом. Мяса на крыльях было немного, а из-за перьев птица готовится долго и может подгореть в некоторых местах. Затем Будивой натер солью глухаря изнутри, набил тушку пряными травами (благо найти их возле озера не составило труда) и зашил ее тонким и гибким прутиком из лозы.

Когда костер прогорел, кузнец закопал тушку в горящие уголья и развел сверху маленький костерок – чтобы угли не затухли, ведь увесистая тушка глухаря будет долго доходить до полной готовности. Все эти процедуры проходили при полном молчании. Сокол не знал, о чем можно поговорить с Будивоем, а тот был чересчур увлечен своим занятием.

Сделав дело, он так же молча удалился, чтобы разложить добытую руду для сушки. Оказывается, в зарослях он построил просторный шалаш с непромокаемой крышей и открытыми боками – чтобы ветер гулял внутри его сушилки.

Вернулся Будивой к костру как раз вовремя. Вытащив из угольев глиняную болванку, которая скрывала тушку глухаря, он сначала дал ей немного остыть (у Сокола во время ожидания даже слюнки потекли, потому как запах печеного мяса пробивался через трещины в обмазке), а затем очистил мясо от спекшейся глины. Перья ушли вместе с глиняной обмазкой, и на листьях лопуха – импровизированном столе – осталось только хорошо пропеченное ароматное мясо.

– Налетай! – сказал кузнец и оторвал себе ножку. – Уж извини, соли больше нет. Посыпь мясо золой для лучшего вкуса.

Сокол так и сделал. Он был привычен к золе. На ловах Сокол сам не раз так делал. Этому научил его дедко.

Соль в поселении ценилась очень высоко, ее было мало, поэтому люди сдабривали жаркое солоноватой на вкус древесной золой. У любой хозяйки всегда под рукой был горшок с густой и вязкой жидкостью, которую они делали из золы.

Горшок до половины наполнялся просеянной золой, затем в него наливали воду и некоторое время кипятили. После этого воду отцеживали, а полученный осадок выпаривали, пока он не сгущался и не становился как осенний мед. Только жидкость эта была не сладкой, а соленой и с успехом заменяла дорогую привозную соль.

– Поди, страшно было? – вдруг спросил кузнец, обжигая Сокола своими черными глазищами.

Он и сам был не только лохмат, но и черен, как галка. Будивой был пришлый. Какого он роду-племени, знали немногие. Дедко говорил, что кузнец – гречин, да только в это мало верилось. Что он забыл в лесных дебрях Приднепровья?

Впрочем, какого он роду-племени, людям было безразлично. Главное, Будивой был превосходным мастером своего дела. Выкованные им мечи обладали великолепными качествами и ценились наравне с мечами варягов. Их клинки были узорчатыми и долго не тупились.

Сокол понял смысл вопроса; кузнеца интересовала его встреча с волкодлаком.

– Угу, – признался мальчик. – Но только потом, когда залез на дерево. До этого я почти ничего не соображал.

– Честный ответ… – Впервые на темном, словно обожженном в горне, лице кузнеца появилась улыбка. – Пожалуй, и я бы в такой момент отпраздновал труса.

– Жаль, что я посеял лук, когда карабкался на дерево, – словно оправдываясь, сказал Сокол. – Я бы этого оборотня…

– Ну-ну, не храбрись. После боя руками не машут. Это первое. А второе, волкодлака не так легко убить. Пока ты достанешь его стрелой, он успеет разорвать тебя на части пять раз.

– Посмотрим! – резко ответил мальчик. – Пусть только еще раз попадется мне какой-нибудь оборотень!

Сказал – и похолодел. Они сидели у самой кромки воды, напротив друг друга. Позади Будивоя высились заросли лозняка, и Сокол увидел, как оттуда на них таращится страшная бородатая физиономия с огромными совиными глазами. Чужак глядел на них злобно, с ненавистью; у него явно были недобрые замыслы.

Сокол сразу понял, кто этот человек. В последние два-три года в лесных угодьях полян завелись бойники[30]. Где они скрывались, не могли выяснить даже самые опытные следопыты рода. Бойники не только распугивали дичь, но еще и шалили на Днепре, нападая на рыбаков и купцов, у которых не было воинской охраны.

Бойники собирались в братства и поклонялись Волку. В свои сообщества они принимали всех, кто по желанию или вынужденно отрывался от общины: изгоев, «храбров»-одиночек и прочее отребье. Выходя на разбойный промысел, бойники наряжались в волчьи шкуры. Их кровавые обряды были пугающими; они считали себя волкодлаками.

У бойников был обязательный ритуал обагрения оружия – убийство первого встречного при приеме нового члена в братство. Они приносили на алтарь Волка человеческие жертвы и поедали печень и сердце человека, тем самым забирая себе его храбрость и силу.

Похоже, в кустарнике притаился бойник; и возможно, не один.

Сокол принял решение незамедлительно. Чужакам нечего делать в землях полян! Лук, который лежал рядом с ним, словно сам прыгнул ему в руки, и стрела понеслась в цель. С такого небольшого расстояния трудно было промахнуться, о чем свидетельствовал яростный вопль, вырвавшийся из многих глоток. Страшная физиономия исчезла, но ей на смену из кустов вывалил добрый десяток бойников, горевших местью.

Кряжистый кузнец подхватился на ноги с юношеской прытью. Сокол даже не заметил, как у Будивоя оказался в руках увесистый ослоп[31], окованный железом, утолщенный конец которого был утыкан шипами. Видимо, грозное оружие было припрятано под травяной подстилкой, на которой сидел кузнец.

Пока бойники добежали до них, Сокол успел выпустить еще две стрелы. И они нашли свои цели. Мальчик отрешился от всего земного и действовал совершенно хладнокровно, словно бывалый воин. А затем в схватку вступил Будивой. Он был страшен. Его глаза горели огнем, а ослоп вращался с такой скоростью, что едва был виден. Вскоре три бойника легли у его ног, а остальные в страхе отступили. Их топоры оказались бессильными против длинной дубины, окованной железом.

Пока Будивой сражался, Сокол держался за его спиной. Он был всего лишь отроком, и для зрелых вооруженных мужчин не составляло особого труда расправиться с ним. Один из бойников все же прорвался через защиту кузнеца и замахнулся на Сокола боевым топором, но мальчик не сплоховал.

Мигом нагнувшись, он схватил горсть песка и бросил его в глаза бойнику. Мелкий, как мука, песок сделал свое дело – на какое-то мгновение бойник ослеп. Будивою вполне хватило времени для того, чтобы нанести сокрушительный удар. Раздался хруст сломанных костей и бойник лег рядом с товарищами.

Все решилось, когда Будивой наконец добрался до своего лука. Завидев такое дело, напуганные бойники поторопились бежать. Некоторое время слышался треск сломанных веток, – они продирались через кустарник напролом – а затем на берегу озера воцарилась относительная тишина, прерываемая лишь стонами двух раненных стрелами Сокола грабителей; первому бойнику, который таился в кустарнике, стрела мальчика попала точно в сердце. Будивой подошел к ним и совершенно хладнокровно прекратил их страдания, размозжив головы своим страшным ослопом.

Сокол в этот момент отвернулся. Ему почему-то стало жаль бойников. Некоторые из них, насколько ему было известно, стали грабителями не по своей доброй воле, а в силу сложившихся обстоятельств. Изгоем в племени мог стать любой, чаще всего по навету недоброжелателей. И если главный волхв не желал вступиться за бедолагу, ему не оставалось ничего иного, как уйти в леса на вольный промысел.

Будивой некоторое время прислушивался, а затем деловито сказал:

– Нужно закопать эту падаль, – и указал на тела поверженных бойников. – Поможешь?

– А то как же!

С ямой управились быстро. У кузнеца были поистине богатырская сила и выносливость. Но и Сокол внес свою лепту при рытье могилы – он ровненько подчистил ее стенки. Покончив с похоронами, Будивой несколько буднично сказал:

– А ты молодец. Выходит на то, что ты спас меня. Будешь великим воином. Но воин без меча – это простой пешец[32]. А ты ведь хочешь быть дружинником кнеза?

– Да!

– Тогда без меча тебе никак. Будет тебе меч. Обещаю!

Сокол не поверил своим ушам. Цены мечей ему были хорошо известны, но получить белое[33] оружие от самого Будивоя – это было что-то. Лучше клинков, чем те, которые выходили из рук кузнеца, невозможно было сыскать во всем Приднепровье. Сокол был настолько ошарашен, что даже не поблагодарил Будивоя.

Впрочем, тому благодарность и не была нужна. Кузнец торопливо оделся, – как обычно, с хмурым, недовольным видом – уже не обращая внимания на мальчика, и они покинули берег озера.

Сокол стряпал свою любимую кулагу. Дедко с утра пораньше ушел в лес искать какие-то особые корешки, которые входили в силу только осенью. Из них он готовил настойки, пользующиеся особым почетом у семейных мужчин. И, как обычно, насчет еды в жилище старого кобника было шаром покати.

Чтибор не считал нужным придавать большое значение такому столь низменному вопросу бытия. Сам он ел, как его любимые птички, – клевал по зернышку. Чтибор и Сокола приучил к воздержанию в еде.

Но молодой растущий организм требовал своего, и Сокол даже был рад, что дедко отсутствовал. Хорошо, что в их скромной обители всегда имелись ржаной солод и ржаная мука, ну а нарвать калины, чтобы сдобрить кулагу, не представляло никаких трудностей – только выйди за ворота; неподалеку от поселения находился целый калиновый гай.

Сокол еще с вечера развел солод кипятком, дал ему хорошо настояться, затем подсыпал в горшок вдвое большее количество ржаной муки, замесил тесто и дал ему немного остыть. После этого он заквасил тесто ржаной хлебной коркой и, когда оно к утру закисло, поставил кулагу в печь, которая еще хранила тепло – вечера уже были прохладными, и на ночь пришлось разжечь в печи огонь. Горшок с кулагой он плотно закрыл крышкой и обмазал ее края тестом.

Обычно кулагу дополнительно не сластили – прихваченная первыми морозцами калина и так была сладкой. Но Сокол не удержался и добавил в тесто немного меда.

Процесс приготовления лакомого блюда был довольно длительным, а мальчик здорово проголодался, поэтому в ожидании, пока кулага будет готова, он достал из своих охотничьих запасов кусочек вяленой оленины, вышел наружу, сел на толстый чурбан и принялся жевать тугое мясо, с интересом наблюдая за событиями в поселении.

Неподалеку от жилища Чтибора старенький подслеповатый Мезеня трудился над большим ковшом для кнеза (это Сокол уже успел выяснить). Материалом для ковша послужил дубовый кап с красивым рисунком. Ковш сильно смахивал на лодью русов – плоское дно и заостренный нос, напоминающий шею лебедя.

Мезеня был великим мастером. Его ковши и братины благодаря прочности капа имели стенки толщиной с ореховую скорлупу. Ковш для кнеза уже был покрыт тонкой красивой резьбой, и теперь Мезеня вставлял его в серебряную оправу, тихо постукивая крохотным молоточком: тюк-тюк, тик-тик…

Чуть поодаль находилась гончарная мастерская хромого Дичко. В свое время ему пришлось немало повоевать в дружине кнеза, но затем увечье приковало его к табурету, на котором он сиживал с раннего утра и до вечера. И как-то так получилось, что у Дичко оказались золотые руки, приспособленные к гончарному делу. Сначала он делал простые вещи: свистульки, солонки, канопки[34], плошки, но затем вошел во вкус, и спустя какое-то время его посуду стали брать нарасхват – уж больно она была красива.

Особенно хорошо выходили у него огромные корчаги[35], которые Дичко покрывал замысловатыми узорами. А уж кувшины и латки – маленькие сковородки с крышкой – любая хозяйка поселения считала за честь иметь в своем жилище. Дичко делал их с большой выдумкой, не похожие друг на друга, и каждое его новое изделие обычно становилось предметом длительных обсуждений. А ведь известно, что женщин хлебом не корми, но дай поболтать всласть.

Неожиданно раздался звонкий голос кузнечного молота, который нарушил тишину предобеденной поры; Сокол даже вздрогнул. Казалось, что кузница находилась совсем рядом, но это было не так. Чтобы сильно не беспокоить жителей поселения грохотом железа, Будивой построил свою мастерскую за пределами ограды. Но все равно, когда он входил в трудовой раж, его большой молот и маленькие молоточки могли громыхать сутки, не давая спать младенцам и старикам.

После памятного сражения с бойниками слава Сокола достигла небывалых вершин. Обычно немногословный, Будивой разговорился (наверное, после сильных переживаний) и преподнес схватку с изгоями как эпическое сражение, в котором Сокол сыграл едва не главную роль. Волхвы в один голос заявили, что отрок явно пользуется покровительством самого Перуна – покровителя воинов, и прочили ему большое будущее. Сверстники теперь ходили за ним, как привязанные, единогласно признав его своим вожаком.

Все это не очень нравилось Соколу. Неожиданно свалившаяся на него популярность тяготила мальчика, который привык держаться несколько в стороне от детских забав под влиянием Чтибора, тайно обучавшего внука разным колдовским премудростям, предполагавшим отрешенность от всего земного. Поэтому он старался почаще уходить в лес на ловы. Но сегодня Сокол остался дома, чтобы приготовить хоть какую-то еду. Дедко вернется голодным, а он ведь уже старенький, и ему нужны силы. На отварах травок долго не протянешь, это Сокол точно знал. Поэтому кроме кулаги он почистил несколько больших рыбин, чтобы поджарить их на сковородке по возвращению Чтибора.

Рыбу принес Бажен, рыбачивший с отцом на зорьке. Улов, как обычно, был богатым, и Бажен щедро поделился с другом.

Из головы у Сокола не выходило обещание Будивоя отковать ему меч. Он не знал – верить ему обещанию кузнеца, или тот дал его под влиянием победы над бойниками. Зайти в кузницу мальчик не решался – Будивой не любил посторонних, особенно мальчишек, которые совали свои длинные носы куда не следует. А как долго будет продолжаться процесс ковки меча, он не знал.

– Эй, Сокол, тебя зовут! – вдруг раздался едва не над ухом звонкий мальчишеский голос.

Сокол резко обернулся и увидел сына кнеза, которого звали Яролад. Его имя было несколько необычным для полян; Доброгаст назвал первенца в честь своего побратима-руса. Яролад почему-то всегда относился к Соколу с ревностью, а в связи с последними событиями и вовсе начал тайно ненавидеть.

До сражения с бойниками именно Яролад верховодил отроками; его власть признавали и более старшие мальчики. Но все изменилось в одночасье, и сын кнеза вдруг оказался на вторых ролях. От этого он гневился, постоянно задирал Сокола, но тот не велся на провокации, понимая, что стычка с Яроладом до добра не доведет. Доброгаст тщательно оберегал не только свой авторитет среди членов рода, но и старался, чтобы сын унаследовал от него все качества, необходимые вождю.

Яролад получил меч уже в двенадцать лет – когда волхвы совершали над ним обряд посвящения. Чтобы обучить сына владеть белым оружием, Радогаст нанял одного из лучших мечников-русов. И нужно сказать, Яролад преуспел в этом нелегком деле. Мальчики поселения упражнялись на деревянных мечах и палках, зарабатывая синяки и ссадины, а сын кнеза бился настоящим оружием и часто с горделивым видом показывал царапины, которые время от времени наносил его учитель-рус, тем самым подчеркивая, что он уже почти взрослый воин и стоит на голову выше своих сверстников. Конечно, царапины были случайными, но от этого их ценность не становилась меньшей.

– Кто? – осторожно спросил Сокол, не спуская настороженных глаз с Яролада.

Не исключено, что сын кнеза в очередной раз придумал какой-нибудь злой розыгрыш, чтобы унизить Сокола.

– Кузнец, Будивой.

– Не врешь?

– Чего ради? – удивился Яролад. – Ты же сам знаешь, что с Будивоем шутки плохи. Не посмотрит, что я сын кнеза…

Сокол согласно кивнул – все верно. Будивой был суров со всеми. Он мог отстегать вицей[36] даже Яролада. И ничего ему за это не было бы. Будивоя все побаивались из-за его ремесла, от которого попахивало колдовством.

Рождение звонкого металла из бурых камней было сродни чуду. К тому же вещи, выходившие из-под молота кузнеца, были просто превосходными. Терять такого выдающегося мастера Доброгаст не рискнет, ведь обиженный Будивой может запросто уйти в другой род. Вольного человека не остановишь. Тем более, что он не привязан к поселению кровными узами.

Быстро подхватившись на ноги, Сокол помчался сломя голову в кузнечную мастерскую. Внутри нее приятно пахло горьковатым древесным дымом и металлической окалиной, а жаркое пламя горна завораживало. Будивой что-то ковал, и в полутьме кузницы его угрюмое лицо, освещенное красными языками пламени, казалось ликом демонического божества.

Сокол остановился на пороге мастерской, не решаясь заговорить первым – процесс ковки нельзя прерывать. Это он точно знал. Наконец Будивой закончил работу и сунул длинную полоску разогретого докрасна металла в бочку с водой. В бочке зашипело, словно там находился клубок рассерженных змей, над ней поднялось облако пара, и кузнец, довольно крякнув, сказал:

– Что стоишь, словно засватанная красная девица? Ты у меня желанный гость. Проходи. Туда…

Он указал на дальний конец кузницы, где возле крохотного оконца находились стол и два колченогих табурета. Сокол молча повиновался. Будивой подошел к столу, взял сверток, развернул грубую холстину, и перед взором мальчика появился редкой красоты меч.

– Держи обещанное, – буднично сказал кузнец и, держа меч в обеих руках, передал его Соколу.

Мальчик принял дар кузнеца с огромным волнением. Он – обладатель меча! Это возвышало его не только над сверстниками, но и вообще над многими юношами из поселения.

Сокол с благоговением принялся рассматривать богатый дар Будивоя. И сильно удивился – меч был сработан, конечно же, на совесть, но из какого-то странного голубоватого железа. Мало того, по всему клинку шли диковинные узоры. Кузнец понял его состояние и буднично сказал:

– Этот меч я сделал из небесного металла. Нашел в Ведьмином болоте. Дай-ка его мне…

Будивой взял в руки меч, коротко размахнулся и, к ужасу Сокола, рубанул им по железному бруску, который распался на две половинки.

– Гляди, – довольно осклабившись, сказал кузнец, показывая Соколу лезвие меча. – Ни единой зазубрины! Супротив этого клинка не устоят даже мечи варягов. – Тут он снова принял свой обычный мрачный вид и продолжил: – Ну, а ножны ты уж сам сделаешь. Мне недосуг…

Мальчик не шел домой, а летел – как та птица, от которой он получил свое имя. Меч был завернут в кусок холстины – дабы чей-нибудь недобрый взгляд не сглазил столь ценный подарок кузнеца. Ему предстояла сложная, но приятная задача – изготовить ножны. Для этого у Чтибора был запас материалов, и Сокол знал, где он хранится. Старый кобник будто предвидел, что у его внука будет меч, и припас все необходимое для богатых ножен.

Первым делом Сокол начал делать основу для ножен. Он взял две высушенные до звонкости тонкие дощечки, сделанные из древесины старого ясеня, и подогнал их под размер меча, вырезал стамеской углубление для клинка. После этого он отшлифовал углубление мелким песком и старательно стер оставшиеся песчинки, чтобы они впоследствии не царапали клинок меча.

Затем Сокол покрыл углубление прочным рыбьим клеем – чтобы сталь не истирала внутреннюю поверхность ножен и чтобы ничто не задерживало меч, когда нужно будет обнажить его как можно быстрее. Подождав, пока клей немного подсохнет, он склеил обе половинки заготовки, обвязал их тонкой бечевой и подвесил над печкой сушиться.

Сокол едва дождался, пока клей сделает свое дело. Он был уникальным, сделанным по тайному рецепту Чтибора. Клей очень быстро сох, не загнивал, не покрывался плесенью и обладал чрезвычайной прочностью.

Но мальчик не сидел сложа руки. Сокол начал подгонять бронзовый наконечник для будущих ножен. Видимо, он оказался среди трофеев дружины кнеза, и при распределении воинской добычи за ненадобностью его отдали старому кобнику.

Наконечник был очень красив, а главное – на нем неведомый мастер искусно отчеканил падающего с небес сокола, который атаковал свою жертву. Похоже, дедко взял себе наконечник именно из-за этого изображения. Да и отдали его Чтибору только потому, что на нем была изображена эта птица.

Ножны, для которых предназначался наконечник, были несколько ýже, и Сокол, изготовив дубовый клин, начал осторожно вбивать его в устье предварительно нагретого на сковородке наконечника. Добившись нужного размера, он начал шлифовать поверхность деревянной заготовки, чтобы мельчайшие неровности не выступили на коже, которой будут обтянуты ножны.

Перед тем как покрыть кожей деревянный каркас ножен, Сокол установил шнурки – под перевязь, чтобы она не слетала. Он обмотал их вокруг заготовки и закрепил клеем. А затем намочил в солевом растворе кусок хорошо вычиненной дубленой кожи, предварительно проколов отверстия под сшивку, и начал стягивать его края вощеной льняной нитью двумя иглами. Закончив обтяжку, он обметал нитью и кожаное устье ножен. Обычно его делали металлическим, но Соколу не хотелось, чтобы при извлечении меча раздавался лязг.

Ему оставалось сделать ремни перевязи, когда в жилище спустился по лесенке дедко. В руках у него была корзина, доверху наполненная корешками. Увидев на столе меч, старый кобник невольно ахнул. Как раз в этот момент солнечный луч проник через небольшое оконце и осветил клинок, который неожиданно заискрился, заиграл разными цветами.

– Откуда это чудо?! – удивленно спросил старик.

– Подарок кузнеца, – важно ответил Сокол.

Он уже говорил Чтибору о намерении Будивоя подарить ему меч, но, похоже, старик пропустил его слова мимо ушей. А может, не поверил.

Чтибор взял в руки меч, махнул им, и в жилище раздался тихий свист.

– Знатный подарок… – Чтибор с уважительной осторожностью положил меч на стол. – Но лучше бы кузнец этого не делал.

– Почему?!

– А потому, что сбывается пророчество… – Старик нахмурился и тяжело вздохнул.

– О чем ты, дедко?! Какое пророчество?

– Теперь уже можно сказать… При твоем рождении по Днепру пронесся страшный огненный вихрь. Такого чуда даже никому из самых древних стариков видеть не приходилось. И тогда ведунья Жива стала как безумная и начала вещать, что день, когда ты получишь меч, станет для тебя роковым. Подхваченный вихрем судьбы, ты унесешься в дальние края, где ждут тебя трудные испытания и слава великая.

– Дедко, я не собираюсь тебя бросать! Что мне делать в чужих краях? Здесь я родился и здесь буду жить всегда.

– Ах, Сокол… – Чтибор сокрушенно покачал седой головой. – Человек не может противиться воле богов. Он песчинка в их ладонях. А старая Жива никогда не ошибается. Боги наделили ее великим даром доносить до людей их волю.

– Жива…

Сокол невольно вздрогнул, вспомнив уродливую старуху. Она была горбатая и ходила, опираясь на клюку. Ее длинные седые патлы всегда были растрепаны, а взгляд имел какое-то дикое выражение.

Жива ходила, никого не замечая, и народ при виде ведуньи торопился уступить ей дорогу, а то и сбежать куда подальше. Все боялись ее пророчеств, которые нередко были страшными. Но самое худое заключалось в том, что они сбывались! Если предсказания других ведуний были туманными и почти всегда благостными, то Жива была предельно конкретна и рубила с плеча ужасные вещи, о которых лучше бы и не знать. Да и ведание ее было страшным. Она вдруг ни с того ни с сего падала на землю и, подкатив под лоб безумные глаза, начинала биться в корчах, что-то бессвязно выкрикивая. При этом изо рта у нее шла пена. Это состояние длилось недолго. Спустя небольшой промежуток времени старуха затихала, а затем, кряхтя и скрипя суставами, поднималась, созывала народ и говорила свои пугающие откровения.

У многих женщин поселения был ДАР, но Духовиц, которые могли осуществлять связь между землей и небесами, можно было сосчитать по пальцам. Духовицы ведали большие тайны, неподвластные обычному человеческому разуму. Они были мудры, предсказывали будущее и нередко лечили людей посредством своих магических сил. Но ведовские способности Живы были просто потрясающими.

Дедко занялся своими корешками, а Сокол продолжил заниматься мечом – начал делать перевязь. Ремни у него были – прочные, добротные, из хорошо вычиненной кожи тура. Осталось лишь вырезать их в размер. Конечно, у дружинников кнеза перевязи были богато украшены серебряными заклепками и чеканными фигурками зверей и птиц, но по бедности Сокол мог позволить себе лишь выжигание на коже, что требовало определенной сноровки. Но мальчик уже освоил этот процесс, поэтому дело у него спорилось.

Едва он закончил работу и приладил перевязь, как снаружи послышался шум, возбужденные голоса, а затем в жилище Сокола не спустился по лесенке, а буквально вкатился Бажен. Он сильно запыхался и какое-то время не мог произнести ни единого слова, только таращил на друга свои большие круглые глаза.

– Ты чего?! – удивился и обеспокоился Сокол.

– Русы! – наконец выпалил Бажен.

– Где?

– Подходят к пристани! Я как раз собирался с отцом порыбачить, а тут они…

– Бежим!

И друзья вихрем понеслись к пристани, где уже собралось изрядное количество людей, в основном юнцов и женщин. Что касается дружинников кнеза, то они уже были в полном боевом облачении. Мало ли что придет в голову русам, которые не отличались кротким нравом. Тем более что во время полюдья иногда случались стычки и нужно было ухо держать востро.

Лодьи русов уже причалили. Сокол насчитал пять судов. Все они были выдолблены из огромных дубов, по бортам у них висели щиты, – русы не ожидали сопротивления от полян, поэтому не сочли нужным вооружиться как следует – убранный парус был красного цвета с замысловатой вышивкой, а на высоко поднятых носах горделиво красовались фигуры волков, лебедей и оленей.

Русы не сходили на берег – стояли неподвижно вдоль бортов лодий в мрачном ожидании кнеза, который вскоре и явился вместе с десятком старейшин и волхвов. И только когда Доброгаст поклонился предводителю русов и произнес приветствие, подобающее в таких случаях, русы зашевелились и начали спрыгивать на дощатый настил пристани.

Предводитель русов был огромного роста и весь в броне. Собственно, как и остальные его воины. Сбор дани даже у дружественных племен полян мог закончиться плачевно. Нередко русы (а особенно хазары) попадали в засады, и их вырезали, а лодьи пускали на дно, чтобы не осталось ни единого следочка. Попробуй найди потом виновных в подлом злодеянии.

Поэтому русы всегда были настороже, а с теми, кто пытался на них напасть, расправлялись с большой жестокостью.

– Хакан![37] – раздался тревожный шепоток среди старейшин, которые узнали в предводителе сборщиков дани правителя русов. – К нам пожаловал сам хакан русов!

– Быть беде… – угрюмо молвил один из волхвов.

Встревоженный Доброгаст отдал распоряжение посыльному, и тот со всех ног побежал в поселение – дабы предупредить оставшихся за его стенами дружинников, чтобы они были наготове. И в особенности стражу на сигнальной вышке. Там находились бочки с горючей жидкостью, которую зажигали при появлении врагов, чтобы предупредить ловников, которые находились в лесу. Столб черного дыма и звонкий голос била[38] служил для них приказом немедленно вернуться домой для защиты поселения.

Сокол обратил внимание на то, чем были загружены лодьи русов – они полнились мехами и звериными шкурами. Значит, хакан и его дружина уже посетили все роды полян, расположенные ниже по течению Днепра.

Год выдался урожайным на пушного зверя, и полюдье для русов оказалось весьма удачным. «Что ж, и у Доброгаста есть чем откупиться от своих “защитников”», – не без некоторого самодовольства подумал мальчик. Ведь среди собранных кнезом шкурок куниц есть связка и от «дыма»[39] кобника Чтибора – охотничья удача Сокола.

Дань уже принесли. Гора мехов и шкур лежала на разостланной кошме, дожидаясь опытного оценщика русов, который придирчиво осматривал всю мягкую рухлядь, чтобы в ней не было изъянов.

Но хакан русов даже не глянул на пушнину. Он что-то коротко сказал Доброгасту и в сопровождении двух воинов-телохранителей направился вместе с кнезом и старейшинами в поселение. Видимо, он решил отдохнуть за пиршественным столом, пока будет длиться полюдье.

Волхвы остались у причала. Их главной задачей было не допустить влияния злых потусторонних сил на берегу Днепра. Иначе они могут навести на людей порчу, и тогда прольется кровь.

Не было никакого секрета в том, что русы и дружинники кнеза давно не в ладах. История кровавой стычки между полянами и русами была давняя, ее старались не вспоминать, и тем не менее остатки былой вражды все еще давали о себе знать. Вот и сейчас русы и дружинники полян выстроились на берегу в две шеренги и молча стояли друг против друга в готовности немедленно обнажить оружие – если потребуется.

Сокол был удивлен – оценщик хакана даже не появился возле места, где находилась дань. Его в поселении хорошо знали; это был невзрачный на вид скверный старикашка, обладающий чрезвычайно острыми взором. Одного взгляда на кунью шкурку ему хватало для того, чтобы вынести вердикт – годна или не годна мягкая рухлядь для пополнения казны хакана. Спорить с ним было бесполезно; старикан был непоколебим, как скала.

Тем временем в недавно построенном общинном доме разворачивались нешуточные события. Дом был просторным, его украсили цветами, пол устилала душистая лепеха, по стенам висели щиты, а посреди помещения стояли длинный стол и лавки. В доме происходили собрания старейшин и волхвов, а в ненастную пору пировали дружинники кнеза.

– …Это невозможно! – Багровый от возмущения Доброгаст злобно смотрел на хакана русов.

В отличие от кнеза, тот был спокоен и хладнокровен.

– Не думаю, что мы этот вопрос должны долго обсуждать… – Бас хакана рокотал, как боевой рог. – Нам и вам нужны хорошо обученные вои. Только у нас ваши отроки смогут приобрести необходимые боевые навыки, чтобы стать хорошо обученными, сильными мечниками. Это ты хорошо знаешь. Уже не секрет, что вскоре всем нам придется столкнуться с хазарами. Их наглость и жадность не имеют границ. Сам посуди – вы платите двойную дань, нам и хазарам. А мои дружинники проливают кровь за кагана хазар. Ладно бы два-три десятка воинов, как было раньше. Ан нет, теперь каган требует выставлять две-три сотни. Лучших! И треть из них не возвращается с поля брани. Не потому, что мои дружинники не умеют сражаться или слабы, а по той причине, что военачальники хазар – тупые бараны. Они пытаются выиграть бой числом, а не умением.

– Все это понятно… – Доброгаст заерзал на скамье от сильного волнения. – Но у меня и так дружина небольшая, и я очень надеюсь на пополнение. А где его взять? Подрастают отроки, которые родились в голодные годы. Их и так мало, а ежели отдать тебе часть из них, то мне тогда что останется?

– Ты забыл, что мы ваши главные защитники! – Хакан русов, которого звали Руяр, надменно вскинул голову.

– Так-то оно так, да ваш остров далеко, а наши враги близко – под боком. Мы можем и не дождаться появления твоей дружины. Голубь с весточкой летит быстро, да челны вверх по Днепру плывут медленно.

Руяр внимательно посмотрел на Доброгаста и коварно ухмыльнулся. Хакан русов видел кнеза полян насквозь. Он решил, что пора привести последний, самый веский довод. Руяр поманил одного из телохранителей, которые настороженно стояли по обе стороны входной двери, и тот принес ему небольшой сверток.

Хакан русов развернул его и Доброгаст даже зажмурился от увиденного – перед ним лежала кучка византийских златников![40] Это было целое состояние.

Пользуясь смущением кнеза полян, Руяр сказал:

– А еще я не буду требовать от твоих дымов дань два года. Так что ту мягкую рухлядь, что ты приготовил, оставь себе.

Доброгаст сдался. Но терять лицо не стал. Кнез полян начал выкладывать свои, на ходу придуманные, соображения о полезности обучения отроков полян у знатных воинов-русов. Он старался не любоваться манящим блеском златников, хотя в душе ликовал.

Теперь у его дружинников будет самое наилучшее оружие, которое только существует в мире! Да и свою личную казну, изрядно отощавшую за то время, когда его избрали кнезом, не грех пополнить. Ведь он должен что-то передать сыну, который заменит его после того, как он отправится в Ирий[41]. Обязательно заменит, чтобы там не говорили древние законы! А для этого нужно злато и серебро, которые станут для Яролада ступеньками к заветной позолоченной скамье кнеза, покрытой шкурой огромного медведя, реликта древней эпохи.

Именно это соображение пришло ему на ум, когда он вместе со старейшинами и волхвами составлял список отроков, которые должны были отплыть от родных берегов вместе с русами. На память ему вдруг пришел Сокол, и Доброгаст нахмурился.

Кнезу очень нравился не по годам сильный и развитой отрок. Подвиги и приключения внука кобника Чтибора, связанные с огромным риском для жизни, никого не оставили равнодушным. И это в его годы! Каким же витязем станет Сокол, когда войдет в зрелую пору?! Мальчика явно ждало большое будущее. Вот его-то и начал страшиться кнез.

Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что в случае своей смерти в бою или от какой-нибудь хвори при избрании нового кнеза у Яролада супротив Сокола не будет никаких шансов. Внук Чтибора уже был едва не талисманом поселения. Еще бы – отроку помогает сам Перун!

И Доброгаст принял решение, хотя и не без внутренней борьбы. Когда он назвал имя внука Чтибора, старейшины и волхвы сначала в растерянности переглянулись, – как можно?! – а затем дружно накинулись на кнеза, требуя оставить Сокола в поселении. Тем более что он был единственным у Чтибора, всеми уважаемого кобника, тогда как в список включали одну голытьбу – отроков из многодетных семей. Но кнез уже твердо вознамерился избавиться от Сокола, надеясь, что тот никогда не вернется обратно, поэтому все доводы его советников были тщетны и разбивались, как речные волны о скалу. Ведь кроме того, что боги явно предрекли внуку Чтибора большое будущее, старый кобник (и кнез это знал! наушников в поселении хватало) научил Сокола разным колдовским штуками. А это будет опасность почище его нынешних заслуг. Яроладу перед натиском магических сил точно не устоять.

– Если Соколу благоволит сам Перун, – резко сказал Доброгаст, – значит, его жизненная стезя уже определена. Воля богов священна! Я не сомневаюсь, что с течением времени, получив надлежащую воинскую выучку на острове русов, он станет выдающимся военачальником, который принесет много пользы нашему роду.

Старейшины и волхвы умолкли и потупились. А что тут скажешь? Воинскими делами заправлял кнез, за ним и главное слово. Конечно, среди умудренных годами и большим жизненным опытом старцев глупцов не водилось, многие понимали, откуда ветер дует, но стоит ли заводить распри по столь ничтожному поводу? К тому же с Доброгастом много не поспоришь. Это не прежний мягкосердечный кнез, из которого можно было веревки вить. Доброгаст тверд, как хорошо закаленная сталь.

И впрямь – воля богов священна… Список отроков, которые должны отправиться в обучение на таинственный остров русов, был составлен.

Наставник отроков[42] Волчило – лохматый, кряжистый муж, смахивающий на медведя, – строго поучал своих подопечных:

– Сражаться нужно до конца, но за жизнь! Храбрость и непобедимость дружин русов происходит от того, что мы или остаемся жить победителями, или умираем со славой, но живыми в плен никогда не сдаемся. Запомните это накрепко! Трусам вечный позор, мужественным воям, сложившим головы за землю свою, за други своя, благодарная память на века и место за столом пирующих витязей в Ирии.

– А почему тогда нас обучают, как отступать? – спросил один из юнцов.

– Потому, дурья твоя башка, что вовремя отступить – это воинская хитрость! – сердито ответил Волчило. – Именно отступить, а не бежать с позором. Если враг одолевает, замыкающие строй вои закидывают за спину щиты, создавая непробиваемую «стену», а остальные – стрелки и копейщики – под их прикрытием отражают атаки преследующих.

– Но ведь можно оказаться и в окружении… – не унимался юнец. – Тогда как?

Его звали Фаст. Он был сыном хакана русов Руяра, поэтому мог позволить себе некоторые вольности в общении с Волчилой. Старый дружинник сердился, осаживал его, но Фаст был упрям и настойчив, чувствуя за спиной поддержку отца.

– Повторяю для особо глупых! – свирепо ощерился Волчило. – А мечи воям на что? Оказавшись в окружении, мы прокладываем себе дорогу мечами, и еще не было такого случая, чтобы враги задавили русов своим количеством, как слепых щенков. Свирепая атака в одном направлении, яростный натиск, – и противник в панике открывает нам выход из окружения.

Бои на мечах стали для Сокола проблемой. Почти все отроки-русы, в особенности Фаст, упражнялись в мечевом бое с младых ногтей. Их отцы могли позволить себе приобрести для своих отпрысков легкие учебные мечи из стали, которые стоили не дешевле боевых. Когда пришла пора серьезного обучения, юные русы получили настоящие клинки, и теперь звон мечей раздавался в крепостце с раннего утра и до позднего вечера.

Сокол старался запомнить все хитрые приемы мечевого боя, которому учил помощник Волчила, высокий и гибкий, как лоза, муж по имени Совен, но никак не мог сравниться в мастерстве с отроками русов. А они не давали ему никакого снисхождения, и тело Сокола было сплошь покрыто царапинами и ссадинами. Хорошо, что на прощанье дедко дал ему особую мазь, которая быстро заживляла раны. Сокол и сам мог ее составлять, да времени у него для этого не было. Чтибор отдал ему свой последний запас.

Что касается упражнений в стрельбе из лука, где Сокол мечтал показать свое умение, то для начинающих обучение отроков, набранных русами из славянских племен и родов во время полюдья, лук был на последнем месте. Он считался оружием вспомогательным и в большей мере использовался бедными пешцами[43], которым не по мошне было приобрести меч и серьезное воинское облачение, стоившее неимоверно дорого. Поэтому он терпеливо сносил насмешки товарищей, которые были на голову выше его в бое на мечах.

Терпению научил его Чтибор. «Только терпеливый одолеет длинный путь, а торопливый упадет, – поучал дедко своего внука. – Как теплая одежда защищает от мороза, так выдержка защищает от обиды. Умножай терпение и спокойствие духа, и обида, как бы горька ни была, тебя не коснется».

Конечно, отроков-новобранцев учили не только искусно обращаться с главным оружием русов – длинным и тяжелым мечом. Юнцов приучали к боевому топору, заставляли метать дротики и орудовать копьем. А еще они бегали взапуски, боролись, овладевали приемами кулачного боя, лазали по деревьям, как белки, учились плавать и подолгу задерживать дыхание, находясь под водой.

Особенно увлекательными для Сокола были прогулки под водой. Остров русов, где происходило обучение отроков, находился в дельте Данастриса (как называли реку совсем еще недавно) – Днестра. Дно в речной излучине возле острова было песчаным, вода чистая, и, шагая по дну с грузами, подвешенными к поясу, которые не давали всплыть на поверхность, Сокол с восхищением любовался подводным царством, благо разнообразной рыбы в Днестре было большое множество.

Правда, иногда на его пути попадались огромные колоды сомов, таившиеся в камышах, которые запросто могли проглотить человека. Но для таких случаев наставник вручал отрокам трезубец на длинной рукояти без насечек на остриях, которые могли задержать трезубую острогу в теле большой рыбины. Сома нужно было лишь отогнать, хотя за исход сражения между речным гигантом и мальцом не мог поручиться никто.

Для ходьбы по дну мастера-умельцы русов изобрели специальные очки. А в качестве дыхательной трубки использовался полый стебель камыша. Очки представляли собой деревянную оправу, в которую вставлялись кусочки стекла, которое изготавливали местные стеклоделы. Привозное заморское стекло было очень дорогим, поэтому хакан умудрился во время одного из походов на Византию пленить нескольких мастеров-ромеев, которые научили ремесленников-русов строить стеклоплавильные печи – гуты.

Любознательный Сокол, который впитывал знания, как губка, несмотря на большую занятость и усталость после обучения военному делу, нашел время посетить место, где сутками дымились плавильные печи. Они как раз находились на том острове, где стояла крепостца, в которой обучались военному делу отроки. Остров был сплошь покрыт лесом, поэтому дров для плавки хватало.

Стеклоделы плавили стекло в больших глиняных горшках. Спекшиеся куски мастера бросали раскаленными в воду, где они растрескивались, а затем обломки стекла растирали в пыль жерновами и снова плавили.

Одна гута предназначалась для предварительной выплавки стекла, а другая – для плавки стеклянного порошка. Выложенная из дикого камня на глине, гута была с низким сводом – чтобы подольше удерживать ее раскаленной. Плавильная печь служила недолго, но надолго не хватало и запаса дров. Поэтому, вырубив участок леса вокруг гуты, ее сооружали в другом месте, где деревья стояли стеной.

Кусочки стекла получались разного цвета – голубоватыми, зеленовато-голубыми, но больше светло-желтыми. В очки были вставлены прозрачные голубые стеклышки, которые делали подводный мир особо прекрасным.

Хождение под водой считалось у русов одним из главных секретов военного искусства. Благодаря этой хитрости воины могли скрытно подобраться к вражескому лагерю по дну реки или по морскому мелководью и неожиданно обрушиться на ничего не подозревающего противника.

Зрелище продвигающихся по дну отроков было захватывающим. Уставший после занятий Сокол, расположившись на крутом берегу, с восхищением следил за тем, как тренируются отроки старшего возраста, набранные годом-двумя ранее. Если не знать, что под водой находятся вооруженные вои, готовые в любой момент подняться из глубины, как морские чудища, и разить холодной сталью ошарашенных врагов, то на водной поверхности нельзя было заметить ничего такого, что вызвало бы у охранения лагеря подозрения.

Картина была вполне умиротворяющей: тихо шумели камыши, радовали глаз зеленые листья кувшинок и их белые, розовые и желтые цветы, тихо плескалась рыбья мелюзга, устроившая игрища у самого берега, медленные воды несли мимо обрыва листья, мелкие ветки и прочий речной мусор… Разве можно углядеть в этой совершенно мирной картине два десятка камышовых трубочек, возвышавшихся на водной поверхностью не более чем на ширину ладони?

Камышинки двигались медленно, с виду хаотично, но Сокол быстро сообразил, что они надвигаются полукругом на небольшой пляж под обрывами, откуда можно по вырубленным в плотной глине ступенькам подняться наверх. Но вот последовал неслышный сверху подводный сигнал предводителя (одного из наставников) – стук меча о край медной оковки щита – и водная гладь у берега взбурлила. Мускулистые отроки в полном боевом облачении ринулись на сушу, поднимая тучи брызг. Боевой клич русов разбудил благостную тишину предвечерней поры, и спустя небольшой промежуток времени отроки оказались наверху обрыва, готовые принять бой.

Сокол невольно восхитился слаженностью их действий. Младший отряд уже начал этому учиться, но до старших товарищей им было еще далеко.

Особенно занимательно было наблюдать за свирепым выражением раскрашенных замешанной на барсучьем жиру несмываемой красной глиной лиц отроков, быстро построившихся в плотно сбитый кулак. Обычно застигнутый врасплох враг от одного вида русов в боевой раскраске впадал в панику, а уж когда в дело вступали их разящие клинки, то противнику и вовсе ничего не оставалось другого делать, как обратиться в бегство. Все знали, что русы в бою страшнее лютого зверя.

– Бездельничаешь?

Голос позади невольно заставил Сокола вздрогнуть. Он обернулся и увидел Фаста в окружении его подпевал – троих отроков, отпрысков знатных фамилий.

– Отдыхаю… – коротко ответил Сокол.

Он недолюбливал Фаста и не особо это скрывал. Сын хакана почему-то с первых дней пребывания в крепостце стал относиться к Соколу предвзято. Особенно ему доставляло удовольствие скрестить с ним клинки в учебном поединке. Фаст был безжалостен; он лупил своим мечом по щиту Сокола с такой злостью и таким упоением, что тот сдерживал его натиск с огромным трудом. А если учесть, что Фаст обладал немалой силой, то Соколу и вовсе приходилось несладко.

Именно после тренировок с Фастом (а сын хакана старался составить пару именно с Соколом) на его теле появлялось множество синяков и порезов – мечи ведь были хоть и учебными, притупленными, но раны могли нанести серьезные. Чего и добивался Фаст – уж неизвестно, почему. Сокола выручали лишь великолепная реакция и увертливость.

Конечно, он мог применить против Фаста колдовские приемы, которые долго и тщательно учил под руководством Чтибора. Но решил приберечь их до поры до времени. Способность «отводить глаза» была великой тайной старого кобника. Ею владели лишь самые старые волхвы и некоторые вои-ветераны.

Несмотря на свой возраст, Чтибор всегда опережал Сокола. В учебном бою он мог мгновенно оказаться позади Сокола, при этом глаз мальчика улавливал лишь какое-то странное мельтешение.

Со временем Сокол, конечно, все понял, но эта колдовская наука давалась ему с огромными трудами. Главным в ней было погрузиться в странное состояние, когда человек находится на меже Яви и Нави – загробного мира. Для мальчика с его неокрепшей психикой уроки Чтибора нередко выливались в болезнь, когда он мог сутки пролежать в странном оцепенении, полностью отрешившись от окружавших его реалий.

Старик понимал, что колдовские приемы забирают слишком много душевных сил у внука, однако упорно продолжал обучение, потому как человеческий век недолог (ведь ему уже было много лет), а ведовские знания Соколу были край как необходимы, чтобы в предстоящих сражениях, когда тот станет взрослым, он мог не только выживать, но и побеждать.

– А потрудиться не хочешь? – спросил Фаст.

В его голосе явственно прозвучала издевка. Сокол насторожился. Иногда старшие отроки из русов устраивали новичкам разные каверзы, нередко опасные для жизни. Наставники не поощряли эти проделки, но особо и не препятствовали лихим забавам своих воспитанников. Ведь будущий воин всегда должен быть готов к любым неожиданностям, а главное – обязан уметь стойко выдерживать боль и унижения, если не готов ответить своему обидчику как должно.

– Я уже потрудился, – коротко ответил Сокол.

Сегодня день выдался не из легких. С утра младших отроков поставили на Тропу. На Тропе было столько неприятных неожиданностей в виде ловчих ям, петель, которые вмиг поднимали за ногу зазевавшегося воспитанника к верхотуре дерева, капканов и даже настороженных самострелов (правда, снаряженных стрелами без наконечников; но от этого легче не становилось – деревянные палочки били очень больно), что пройти ее без сучка и задоринки редко кто мог. А Соколу это удалось с первого раза, что стоило ему огромного душевного напряжения.

Наставник Волчило лишь крякнул от удивления, но промолчал. Знал бы он, как Чтибор натаскивал внука ходить по незнакомой местности… Ведь подходы к поселению полян тоже изобиловали разными ловушками.

О них знали все, начиная с малышни, тем не менее бывали и печальные случаи, когда какой-нибудь юнец терял бдительность. Поэтому в лесу нужно было превратиться в хищного зверя, чтобы чувствовать защитные западни на расстоянии. Они были предназначены только на человека, и ловчие специально оставляли в них что-нибудь дурно пахнущее, дабы звери обходили капканы и ямы стороной.

Но ведь человек не обладает острым звериным нюхом, поэтому приходилось надеяться только на способность запоминать мельчайшие изменения в окружающей обстановке и на внимательность. Лес, тем более чужой, незнакомый, всегда представлял собой повышенную опасность.

– А ты еще потрудись, – ответил Фаст и бросил на землю изрядно поржавевший учебный меч и доспехи. – Очисти от ржавчины. Да побыстрей.

Сокол плавным, хорошо отработанным движением, практически без видимых усилий, встал на ноги. Этому его тоже обучил дедко.

«Наблюдай за водой! – поучал он внука, когда они оказывались у реки. – Смотри, как она обходит препятствия – плавно, незаметно, тихо. Но это видимость. Появись на ее пути запруда, вода взбурлит и прорвет ее вмиг. Так и воин должен уметь. Ни единого лишнего движения, чтобы не растрачивать напрасно силу, все должно быть просто и размеренно, чтобы в нужный момент ударить со всей своей мощи и поразить врага».

– Ты не мой наставник и приказывать мне не можешь, – спокойно сказал Сокол.

Он понимал, что это очередная злая выходка сына хакана, и ждал неприятного продолжения. Так и случилось.

– Дерзишь, Сокол, дерзишь… – Фаст хищно ухмыльнулся. – Впрочем, какой ты Сокол? Скорее, ощипанная ворона. Меч в твоих руках – словно палка.

– На твоем месте я бы поостерегся оскорблять меня. – Сокол неожиданно разгневался.

– С какой стати? Кто ты есть? Всего лишь неумеха, жалкая личность. Короче – бери в руки песок и выдрай железо до блеска. Иначе…

– Что иначе? Договаривай.

– Некрас, покажи! – приказал Фаст.

Из-за спин товарищей вперед выступил самый главный подлипала сына хакана, Некрас. Он был ярко-рыжим и каким-то нескладным. Казалось, что его тело составили из нескольких человек: длинные худые ноги, руки почти до колен, торс мускулистый, как у зрелого воя, а на физиономии словно бесы горох молотили. В детстве он переболел какой-то опасной болезнью, и теперь на лице у него не было живого места от прыщей и рытвин.

В руках Некрас держал пучок злой крапивы. Порка крапивой было тягчайшим оскорблением для воспитанников. Обычно она следовала, когда кто-нибудь проворовался – что-то стащил у товарища. Это могла быть какая-нибудь безделушка или кусок хлеба (отроков держали впроголодь; каждый из них добывал добавку для пропитания как мог), тем не менее наказание считалось очень суровым.

После порки бедолага с неделю не мог спать на спине – вся она была в волдырях, а сидеть старался бочком, потому как седалищное место жгло немилосердно.

– Уяснил? – насмешливо поинтересовался Фаст.

– Да пошел ты!.. – не сдержался рассвирепевший Сокол.

– Экий ты дурень… – Фаст по-волчьи оскалился. – Ну, не говори потом, что тебя не предупреждали…

Его удар был стремительным. Не будь Сокол настороже, кулак сына хакана попал бы ему точно в челюсть. А Фаст был силен не по годам, поэтому Сокол мог и зубов недосчитаться.

Однако Фаст сильно просчитался. Сокол нырнул к границе Нави, как в омут. И в следующий миг он сшиб с ног Фаста, который так и не понял, почему его неотразимый удар попал в пустоту. А затем Сокол, который перемещался с немыслимой быстротой, неуловимой для глаз, в два счета разобрался с остальными тремя своими обидчиками. Вырвав из рук обеспамятевшего Некраса крапиву, он с мстительным удовольствием отхлестал подпевал Фаста жгучим растением, благо их торсы были обнажены.

Но сына хакана он трогать не стал. Что-то его остановило. Может быть, жалкое выражение, которое появилось на лице поверженного. Своим ударом под ноги (этому приему его научил все тот же Чтибор, который в молодости был знатным воем) Сокол на некоторое время парализовал Фаста, и тот лишь ворочался на земле, будучи не в состоянии подняться.

Отшвырнув крапиву в сторону, Сокол, насвистывая, с независимым видом удалился с места схватки.

– Вот так дела… – удивленно пробурчал себе под нос Волчило, который оказался невольным свидетелем происшествия. – А малец-то, оказывается, далеко не прост. Вишь оно как…

Здесь было над чем поразмыслить. Воспитанник-полянин звезд с неба не хватал, был наравне со всеми, разве что отличался превосходной реакцией, а тут такое. Волчило, опытный воин, сразу уловил, что в схватке отроков не обошлось без колдовства. Но откуда у мальца такие опасные познания? Они были доступны только телохранителям хакана, да и то не всем. Их обучением долгие годы занимались жрецы, которые проживали в далеком северном племени.

«Надо бы к нему присмотреться, – решил Волчило, вылезая из кустов, где он справлял нужду. – И рот на замок! Не стоит будить Лихо[44], пока оно спит тихо…»

Наконец наступил день, когда юные ученики воинской премудрости вышли на стрельбище, чтобы овладеть мастерством лучника. Отроки полян, лесные жители, приободрились – большинство из них владели луком превосходно. А как не владеть, если от охоты на зверя зависела их жизнь.

День выдался солнечным, ясным, но уже давала о себе знать осенняя прохлада. Отроки русов ежились, поплотнее запахивая одежонку, зато закаленные поляне, которые жили северней своих новых товарищей, чувствовали себя превосходно. Что касается Сокола, то его и вовсе согревала мысль о предстоящих стрельбищах, где он собирался наконец доказать, что тоже не лыком шит. Объяснять, как нужно прицеливаться и как стрелять, Волчило не стал. Этого не требовалось – едва встав на ноги, малыш первым делом тянулся к луку – уж неизвестно, почему.

Даже девочки на первых порах предпочитали военные забавы, поэтому русы всегда могли рассчитывать на своих подруг, когда отправлялись в дальние заморские походы. Ведь крепости и города нужно было кому-то охранять и защищать. Эти обязанности несли ветераны и женская рать. И нужно сказать, в бою женщины русов нередко были страшней бывалых воев. Ведь они защищали не просто крепости, а своих детей.

Женщины действовали с выдумкой, хитро, чем почти всегда ставили врагов в тупик. Иногда ватаги хазар, пользуясь моментом, пытались поживиться, нападая на степные укрепления русов, но лучше бы они этого не делали. Прекрасные наездницы, женщины русов были отменными стрелками, даже лучше хазарских ларисиев[45], слава о которых гремела на всем Востоке.

Однажды они заарканили самого тархана[46] – военачальника из высшей хазарской знати. Позже его выкупил престарелый каган хазар Ашина-Хушело-Шад, но опозоренный тархан на всю оставшуюся жизнь запомнил, как с ним обращались боевые подруги русов. Лучше бы он был убит…

Мишенями служили древесные пни, расположенные на некотором отдалении друг от друга. Они были окорены и стесаны с одной стороны.

Упражнения начали с самого ближнего пня. Волчило хотел присмотреться к мальчикам. Ведь важным был не только сам выстрел, но и подготовка к нему: настолько сноровисто и быстро юный лучник накладывает стрелу на тетиву, где держит запас стрел (они должны быть под рукой), как он целится – уверенно или с дрожью в коленках, и наконец, как быстро отрок выпускает три стрелы, ведь от этого нередко зависела жизнь воя. Что касается меткости, то в этом вопросе Волчило был снисходительным; хорошими стрелками не рождаются, просто нужно упражняться в стрельбе побольше, и все сладится.

Сокол выпустил свои три стрелы, практически не целясь. Для него первая мишень не представляла никаких затруднений. Глядя на него, Фаст сделал то же самое. Он тоже был превосходным стрелком, Сокол сразу это отметил.

После памятной стычки на берегу Днепра сын хакана больше не задирал Сокола, а присматривался к нему с некоторым удивлением. А как не удивляться, если полянин, играясь, расправился с четырьмя старшими отроками, которые были сильнее его.

Но особенно памятным для Фаста стал день, когда Волчило наказал воспитанникам взять в руки не учебные, а боевые мечи. Уверенный в своем превосходстве над остальными товарищами, сын хакана продемонстрировал всем свой великолепный меч-махайру, который изготовили кузнецы ромеев. Его рукоять была богато отделана золотом и драгоценными каменьями, а на клинке искрился сложный узор, что говорило о большой стоимости оружия. Все отроки глазели на махайру с восхищением, лишь Сокол скептически улыбнулся. Этим кривым мечом ромеев в основном можно было наносить только рубящие удары, и в ближнем бою он был практически бесполезен. Лезвие махайры было заточено с лицевой стороны, а тыльную сторону кузнецы-оружейники сделали с утолщением – для повышения прочности. При длине в полтора локтя меч ромеев сохранял удивительную гибкость.

Соколу было известно, что у махайры мог быть только один, постоянный хозяин. Продавать махайру или обменивать считалось святотатством. Оружие павшего в бою обычно передавалось близкому другу убитого или его родным. Похоже, меч Фаста (а он явно был старинной работы) достался ему от какого-то родича, возможно, деда.

Свой меч Сокол до этого дня никому не показывал. Он был завернут в холстину, и лежал у изголовья его постели. Никому из товарищей Сокола даже в голову не пришло поинтересоваться, что хранится в свертке, а тем более – без спроса рассмотреть оружие. Это было, во-первых, неприлично, а во-вторых, просто невозможно, так как этим поступком чересчур любопытный мог стать лютым врагом Сокола, что предполагало немедленное выяснение отношений, которое нередко заканчивалось смертельным поединком.

Соколу довелось присутствовать при таком разбирательстве. Уж по какой причине сцепились два отрока, так и осталось тайной. Но один из них нашел свое упокоение в глубоком омуте, а второй долго залечивал рану, тая ее от наставников.

У Сокола неожиданно появился друг – древлянин Добран. Это был немногословный, стеснительный отрок. Но силушку он имел немереную.

Видимо, Добран почувствовал в Соколе родственную душу (полянин тоже был замкнутым и малообщительным) и проникся к нему доверием. В один из вечеров Добран робко попросил Сокола стать ему побратимом в предстоящем поединке с воспитанником на три года старше его. Для Сокола в крепостце все было внове, а уж насчет поединков не на жизнь, а насмерть, да еще тайных, – чтобы не узнали наставники, он понятия не имел. Тем не менее свое согласие он дал, и в лунную ночь на берегу Днепра, у тихой заводи на песчаной косе, разыгралась настоящая трагедия.

Обидчик Добрана был уличанин. Какого рода он нанес обиду Добрану, Сокол так и не узнал. Но это было что-то из ряда вон выходящее, ежели потребовалась кровная месть, пусть и облаченная в благопристойные одежды поединка под надзором временных побратимов.

Уличанин сильно прогадал, с высоты своего статуса связавшись с Добраном. Древляне были воинственным и многочисленным племенем, в котором процветали грубые нравы. Они даже русов ни во что не ставили, а своих отроков отправляли к ним на обучение только по доброй воле. Ведь лучше воина-руса во всем подлунном мире нельзя было сыскать, все это знали.

Кряжистый Добран расправился с уличанином в два счета, несмотря на довольно серьезное ранение. Казалось, он был нечувствителен к боли. Возвышаясь над поверженным обидчиком, Добран взвыл, как волк, подняв голову к полной луне, которая сияла, словно золотой византийский солид, а затем бестрепетной рукой перерезал своему противнику горло.

Часть ночи ушла на то, чтобы замаскировать следы поединка и спрятать труп уличанина в глубине днепровских вод, а остальное время – до самого рассвета – два временных побратима поединщиков (Добран вернулся в крепостцу сразу же, тайным путем, который был хорошо известен всем воспитанникам) просидели на берегу, справляя по убиенному тризну.

Об этом Добран и уличанин позаботились заранее, приготовив страву, – поминальную пищу: жареного зайца, горшочек каши, яблоки, хлеб и медовуху. Ведь кто-то из кровников обязательно должен был отправиться в Ирий. А без обряда поминок, пусть и неполноценных, не по исстари заведенному канону, это было просто невозможно.

Уличанина, конечно же, искали, но недолго. Кто-то нашел его одежду на берегу реки и на том все успокоились. Дело обычное: отрок пошел купаться в неурочное время и угодил в водоворот, из которого так и не выбрался…

Сокол неторопливо развернул свой сверток, обнажил меч и быстрым движением поднял его к небу. Отроки невольно ахнули.

Произведение кузнеца Будивоя сверкнуло под неяркими солнечными лучами, словно черная молния. Волчило лишь крякнул, однако ничего не сказал. Тем не менее в пару с Фастом Сокола не поставил, хотя сын хакана и горел желанием примерно наказать своего обидчика, ведь он считал, что владеет махайрой в совершенстве. Но Волчило точно знал, что от колющего удара меча полянина Фасту не спастись…

– А теперь бейте по самому дальнему пню! – наказал Волчило.

Некоторые отроки смутились; уж больно цель была мала, да и расстояние показалось весьма приличным. Не всякий лук мог добросить туда стрелу. Но делать было нечего, и тетивы снова загудели.

Цель и впрямь была едва видна. Пенек тонкой осины терялся на фоне зарослей, и нужно было обладать поистине соколиным зрением, чтобы разглядеть его, а тем более – поразить хотя бы одной стрелой. Самыми меткими стрелками оказались трое: Сокол, Добран и, конечно же, Фаст. Все его три стрелы встали частоколом на мизерном расстоянии друг от друга.

Сокол, увидев свой результат, прикусил губу до крови, – его последняя стрела лишь скользнула по пеньку, оставив глубокую царапину. Он сразу понял свою ошибку. Целясь, юный полянин не заметил тонкой веточки, которая встала на пути стрелы.

Добран тоже был недоволен; в цель попала только одна его стрела. Он скрипнул зубами от злости на самого себя и отошел в сторонку.

– Неплохо… – Волчило довольно огладил вислые усы. – Из вас троих выйдет толк.

– Я лучший! – выкрикнул Фаст, победно вскинув вверх руку; его подпевалы разразились криками.

– Это еще нужно доказать, – процедил Сокол сквозь зубы.

– Ты что-то сказал? Или мне послышалось? – Фаст побагровел.

– Э-э, тихо, тихо! – подал голос Волчило. – Вы оба отличные стрелки!

Наставнику не нравилось соперничество полянина и сына хакана. Оно могло закончиться печально. И с кого тогда спрос? Конечно же, он останется крайним. Волчило уже знал, что Сокол не так прост, как кажется с виду. Скромность полянина некоторые отроки принимали за боязливость, из-за чего могли здорово пострадать.

Вои, обладающие колдовскими знаниями, в бою были неуязвимы. Конечно, полянин еще слишком юн, он вряд ли мог раскрыть свое колдовское дарование в полной мере, но и того, чем Сокол обладал, вполне хватало, чтобы отправить любого воспитанника в Ирий. А если им окажется сын хакана…

– Нет, я не согласен! – вскипел Фаст. – Все мои три стрелы торчат в пне! Я самый меткий! Пусть полянин попробует добиться такого же результата! Только у него кишка тонка!

Не говоря ни слова, Сокол срезал тонкую ветку орешника, окорил ее и направился к дальнему пню. Волчило и отроки озадаченно наблюдали за своим товарищем. Что задумал Сокол? Даже Фаст наконец заткнулся, перестал возмущаться мнением наставника. Подойдя к пню, Сокол воткнул рядом с ним окоренный прут и спокойным, размеренным шагом возвратился к черте, у которой по очереди становились отроки, чтобы показать свою меткость в стрельбе из лука.

– Докажи, что ты лучший стрелок, – спокойно сказал Сокол, с дерзким вызовом глядя в глаза Фаста. – Попади в прут.

– Еще чего! – взвился сын хакана. – Ты мне не указ!

– Струсил… – Сокол ехидно ухмыльнулся. – Смотри…

Он решительно натянул тетиву, тщательно прицелился и, выбрав момент, когда легкий ветерок затих, послал стрелу в цель, при этом сопровождая ее взглядом, хотя это и казалось невозможным, с точки зрения обычного человека. Но Соколу хорошо было известно состояние, в которое он погрузился перед выстрелом. Ему казалось, что стрела летит очень медленно, и Сокол даже «подправил» ее взглядом, чтобы она ударила туда, куда он задумал.

Отроки, а вместе с ними и Волчило ахнули – стрела Сокола расщепила прут! Если пенек едва просматривался на фоне зарослей, то окоренная палка и вовсе была почти невидима даже для тех, кто обладал чрезвычайно острым зрением.

– Вот так-то, – с видом победителя сказал Сокол и с ехидством добавил: – «Лучший стрелок»… хе-хе…

Фаст неожиданно для всех успокоился. Его взгляд потяжелел, он набычился, и отрокам вдруг показалось, что перед ними сам хакан, только изрядно помолодевший – сын был сильно похож на отца.

Не говоря больше ни слова, Фаст стал на позицию, долго выбирал стрелу, придирчиво рассматривая оперение, а затем еще дольше целился, напрягая зрение. Наконец он отпустил тетиву и радостно вскрикнул – прут покачнулся!

– Попал! Я попал! – Фаст от переизбытка эмоций пустился в дикий пляс.

Он танцевал древний охотничий танец. Его исполняли ловники русов после каждой большой охоты. При этом они не подпускали женщин к своему костру ближе чем на расстояние выстрела из лука. Иначе божество охоты могло обидеться, и тогда не жди удачи в ловах.

Конечно же, мальчики русов наизусть знали все телодвижения танца, которые были освящены временем. Ведь он пришел к ним из древности, с темных веков. При этом ни в коем случае нельзя было терять ритм или искажать танцевальные фигуры.

– Стрела лишь скользнула по пруту! – сказал Сокол, который удивился меткости Фаста.

Он не поленился и принес ореховую палку к гурту отроков.

– Выстрел засчитан! – решительно заявил Волчило. – Будь на месте прута человек, от стрелы Фаста он уже отправился бы к праотцам. Вы оба лучшие.

– Ну уж нет! – Сокол скрипнул зубами.

Какое-то мгновение он стоял в нерешительности, а затем вдруг схватил лук, прицелился и пустил стрелу в по-осеннему блеклые небеса. Отроки замерли; никто не мог понять, что надумал Сокол, пока к их ногам не свалился комок перьев, пронзенный стрелой полянина. Это был ястреб, который с вышины зорким глазом высматривал добычу.

Раздались восхищенные возгласы, а Волчило, хмурясь, только и сказал:

– Ну да… неплохо…

Фаст потупился и быстрым шагом отправился прочь. Теперь спорить с Соколом, кто из них лучший стрелок, уже не имело смысла. Попасть в ястреба на лету было практически невозможно, а полянин сумел.

В том месте, где Дикая степь смыкалась с вековыми лесами Приднепровья, природа показывала себя во всей своей первозданной красе. Особенно мощно это проявлялось весной, когда в разнотравье степи на фоне светлой молодой зелени зажигались яркие звездочки первоцветов. Они окружали березовые рощи и дубравы, оторвавшиеся от сплошной стены деревьев, и, если посмотреть с высоты, казалось, что на огромном пространстве, которое не окинешь оком, небрежно брошена яркая цветочная гирлянда, которой русы украшали своих воинов-победителей, вернувшихся из дальнего похода.

Раннее утро посеяло на траву крупную росу, и первые лучи восходящего солнца, преломившись в каплях воды, накрыли лесостепь радужным покрывалом. Над Дикой степью постепенно тающий предутренний туман сверкал и переливался разноцветными брызгами, которые медленно поднимались к чистому небу, расцвеченному у горизонта яркими красками восхода.

Над одной из небольших рощиц, если хорошо присмотреться, прохладный утренний воздух вибрировал и колебался. Все указывало на то, что в роще горел костер, куда подбрасывали сухие ветки, которые почти не давали дыма. Похоже, люди зажгли ранним утром огонь, чтобы приготовить себе пищу, и старались не выдать свое присутствие возможным наблюдателям.

В рощице остановился на ночлег отряд угров. Весной в их селения обычно приходил голод, и отряды молодых воинов отправлялись на разбойный промысел, дабы благодаря воровской добыче прокормить свои семьи до того времени, когда появится первая огородина и созреют злаки.

Угры были одвуконь – каждый воин имел запасного коня – из-за чего они передвигались так быстро, что слыли неуловимыми. Немногочисленная конница русов, состоящая в основном из лошадей крепких, мускулистых, но несколько тяжеловатых, никак не могла угнаться за легкой и быстроногой конницей угров. Их небольшие мохнатые лошадки неслись по степи, как ветер.

Конечно, угры уже были далеко не те, что несколькими веками ранее. Две тысячи лет гремела их воинская слава по всей Евразии. Древние угры произвели переворот в Великой степи, вытолкнув большую часть иранских племен из Средней Азии в Индию, Иран, Афганистан и в причерноморские степи. Северная часть скифов, жившая в лесостепи, отхлынула на север из привычных степей в дебри северной тайги, дойдя до устья Оби, Вычегды и верховий Печоры. Тогда же скифы, вытесненные древними уграми из Великой степи, появились на южных и восточных берегах Балтики.

Именно угры вели славян на покорение Европы. Особенно активно славяне заявили о себе после смерти гуннского царя Аттилы, когда многочисленные его наследники разошлись царями среди славянских племен. Арабский историк IX века Ибн-Русте отмечал, что славянские цари, в отличие от простого народа, питаются кобыльим молоком, что совсем не характерно для самих славян, но вполне соответствует обычаям угров.

Поделив между собой всю территорию от Алтая до Рейна, племена угров расселились среди местного покоренного населения как княжеские и царские роды. Подобный раздел был в обычае у древних кочевых народов.

Но затем многие угры погибли в боях с воинственными славянами, пришедшими на Итиль и Днепр с Дуная и Балкан. Эти славяне получили хорошую военную закалку в боях с войсками Рима и Византии. Сюда же, на Верхний Итиль и в Прикамье, пришли свирепые в боях лютичи и ратари, ушедшие с берегов Эльбы от жестокого владычества германцев.

В конечном итоге изрядно ослабевшие угры стали данниками хазар, пополнив их войско своими отрядами. Хазарский каганат был гигантским государством, занимавшим все Северное Причерноморье, большую часть Крыма, Приазовье, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье и Хвалынское Заволжье.

В результате многочисленных военных сражений Хазария[47] превратилась в одну из могущественнейших держав. Во власти хазар оказались важнейшие торговые пути: «Великий путь по Итилю», путь «из варяг в греки», а также Великий шелковый путь из Азии в Европу. Хазарам удалось остановить арабское нашествие на Восточную Европу и несколько столетий сдерживать рвавшихся на запад кочевников.

Огромная дань, собираемая с многочисленных покоренных народов, обеспечивала процветание и благополучие Хазарии, которая представляла собой смесь тюрков и угров, ведших полукочевой образ жизни. Зимой хазары проживали в городах, в теплое же время года кочевали и обрабатывали землю, а также устраивали регулярные набеги на соседей. И конечно же, воинственные угры никак не могли остаться в стороне от соблазнительной возможности поправить свои дела за счет тех же русов…

Отряд угров возглавлял Алмуш, ом[48] одного из племен угров. Он проснулся вместе с кашеварами и теперь сидел на цветастой кошме – своем походном «троне» – и медленно потягивал пенистый молочный напиток, который бодрил и добавлял сил.

Несмотря на тихую прелесть утренней поры, Алмуш ощущал внутренне беспокойство. Внешне он отличался от своих подданных, которые были невысокими, темноволосыми, с несколько раскосыми черными глазами. Ом был рослым, его волосы, заплетенные в две косицы, были русыми, а большие глаза – зелеными. Похоже, в его жилах текла кровь славян.

Дозорный страж угров, который забрался на самое высокое дерево, был зорким и имел отменный слух, но даже он не заметил, как участок степи, который отделял рощу от лесного массива, пришел в движение. Оно было настолько незаметным, что казалось, это всего лишь колышется высокая трава под дуновением легкого ветерка, который начал усиливаться по мере того, как сияющий малиновым золотом солнечный диск торжественно всплывал над горизонтом.

Рощицу окружали русы. Это был небольшой отряд воспитанников Волчилы, который возглавлял Фаст. Недавние отроки превратились в отменно подготовленных юных воинов, которым нужно было выдержать первое испытание. Отряд отправился на поиск приключений третьего дня, и лишь сегодня зоркий, как та хищная птица, от которой он получил свое имя, Сокол заметил дымок костра над рощей.

В том, что там ночевали враги, никто из русов практически не сомневался. Русы редко появлялись в Дикой степи, разве что шли походом на Византию или на хазар. Дело в том, что у русов практически не было конницы, за исключением гридей-фаревников[49], телохранителей хакана. Но в таком случае напасть на крупный отряд русов никто бы не рискнул. Да и ночное охранение у русов было куда как надежней вражеского. Обычно «молодь» (или «младшая дружина») перекрывала все возможные пути для нападения на походный войсковой лагерь. Да так, что даже мышь не могла проскочить незамеченной.

– Возьмем на меч? – с воодушевлением спросил Фаст юных воев, собравшихся в кружок на лесной опушке.

Он мог бы и приказать – в походе глава отряда имел право требовать беспрекословного подчинения, но что-то его сдерживало. И, конечно же, сомнение первым высказал Сокол.

– Как бы нам, пойдя за шерстью, не вернуться стрижеными, – негромко молвил он себе под нос.

Но его слова услышали все. Ведь после Фаста полянин обладал наибольшим авторитетом среди юношей. Он превосходил сына хакана во всем, даже в мечевом бое. Что однажды и доказал.

Волчило долго не разрешал им схватиться в тренировочном поединке. Но такое состояние было противоестественным, потому что Сокол и сын хакана демонстрировали отменное владение холодным оружием и считались лучшими среди набравшихся опыта отроков, постепенно превращавшихся в хорошо обученных воинов. И наконец долгожданный день наступил.

На этот раз наставник приказал юнцам облачиться в учебные брони, которые были гораздо тяжелее и надежнее боевых. Ведь драться им нужно было всерьез; поединок считался своего рода экзаменом. И выяснением отношений – кто из двоих лучший. Это понимали все, в том числе и многострадальный Волчило, который не без оснований опасался исхода схватки.

Сокол как-то незаметно подрос и уже не выглядел мальцом по сравнению с Фастом. Да и силушки у него изрядно прибавилось. В кулачном бою ему мало находилось равных; за исключением Добрана с его железными кулачищами. И рубился он знатно; но мало кто знал, что сражается Сокол вполсилы и не использует все те приемы мечевого боя, которые подсмотрел у руса, наставника Яролада, сына кнеза Доброгаста.

Этот достойный муж и впрямь был одним из лучших мечников среди русов. Долгое время он служил манглабитом – личным телохранителем византийского кесаря, где перенял многие уловки мечевого боя, так как среди наемных воинов Византии можно было встретить и франков, и варягов, и инглинов, и печенегов, и хазар, не говоря уже о знатных воинах-славянах. И все они были лучшими среди своих племен; других капризные изнеженные ромеи не приглашали.

Когда Сокол и Фаст схлестнулись в центре песчаного круга на берегу Днепра, раздался такой грохот, словно где-то рядом молотили цепами рожь на твердом току не менее трех десятков земледельцев. Фаст старался своей махайрой прорубить щит Сокола, чтобы потом обрушиться со всей своей мощью на доспехи противника.

Они хоть и были очень надежными, но хитрый сын хакана знал, что сыромятные ремешки, соединявшие железные пластинки панциря, уже изрядно поистерлись, и несколько хороших ударов позволят ему добраться до открытых участков тела Сокола.

Поначалу казалось, что его замысел удается. В скором времени щит Сокола превратился в кучу щепок, которые едва держались благодаря кожаной обтяжке, скрепленной заклепками. И тут произошло неожиданное: полянин вдруг отбросил в сторону то, что осталось от щита, и встал перед Фастом в какой-то необычной стойке, держа меч за рукоять обеими руками.

Сын хакана несколько опешил, даже приостановился на миг, но горячая кровь, которая по-прежнему бурлила в его жилах, снова ударила ему в голову, и он яростно набросился на «беззащитного» (как ему показалось) соперника. Мечи выкресали сноп искры, зазвенели, а затем раздался треск… и великолепный клинок старинной махайры был разрублен пополам!

Фаст с недоумением уставился на то, что осталось от его оружия, а затем перевел взгляд на Сокола. Он знал, что поединок без крови не будет засчитан, и мужественно ждал разящего удара. Где-то в глубине души Фаст надеялся, что Волчило остановит бой, но наставник молчал. Старому воину изрядно надоело выгораживать заносчивого не в меру сына хакана, и он решил – пусть давно соперничающих юнцов рассудят боги.

Выпад Сокола был молниеносным. Фаст ждал рубящего удара и готовился отбить его – с горем пополам; что можно сделать обрубком клинка? – но полянин нашел щель в доспехах и поразил сына хакана в предплечье. Как потом оказалось, рана была неглубокой и неопасной; правда, обильно кровоточила.

С того времени отношения между ними выровнялись. Фаст старался не показывать свое превосходство как сын хакана и будущий кнез, а Сокол не по годам мудро держался с ним предупредительно и не лез на рожон. Но в островной крепостце, своего рода школе воинского мастерства, все твердо знали, что среди будущих воев самый лучший Сокол. Фаст скрипел зубами, но ничего поделать не мог.

– И то верно, – неожиданно согласился Фаст, хотя его снедало нетерпение. – Значит, нужно разведать, что там и как.

– Я пойду, – буднично молвил Сокол, и Фаст кивнул, соглашаясь.

Никто лучше полянина не мог маскироваться ни в лесу, ни в степи. Он буквально растворялся на глазах изумленных наблюдателей. Только Волчило знал, почему так получается.

«Опять эти колдовские штучки! – ворчал старый воин. – Вишь, что творит, бесово семя!» Даже он, со всем своим огромным боевым опытом, не мог сообразить, как это выходит у полянина – исчезать, что называется, на ровном месте. А ведь ему приходилось бывать в походах с подобными штукарями. Но они и в подметки Соколу не годились.

Сокол вернулся быстро. Наверное, Алмуш покрылся бы холодным потом, узнав, что враг подобрался к нему на расстояние удара мечом. Сокол быстро определил, что перед ним предводитель отряда и что это ненавидимые русами разбойники-угры. Он мог убить ома угров незаметно и совсем тихо и уйти незамеченным, но тут его голову посетила интересная мысль. Сокол хищно ухмыльнулся и медленно отполз в заросли. Его одежда была утыкана зелеными ветками и пучками сухостоя, и со стороны он казался бугорком, коих в степи было великое множество.

Вернувшись, он обрисовал ситуацию, и юные вои начали быстро маскироваться. Вскоре все они стали похожими на Сокола. Полянин сосчитал угров, которых было втрое больше, чем юных воспитанников Волчилы, но русов это не смутило. Они знали, как нужно действовать…

Град стрел обрушился на сонных разбойников, словно кара небесная. Оторопевший Алмуш хотел закричать, чтобы разбудить отряд, но тут его горло сдавила петля аркана, и полузадушенный ом угров «вознесся на небеса». Сокол забрался на дерево как раз над тем местом, где сидел Алмуш, и поймал его, как глупую птицу в силок.

Он знал, что просто убить ома – невелика честь, а вот пленить – это стоит дорогого. Сокол сразу понял по богатой одежде Алмуша, что предводитель угров – важная шишка. А значит, и выкуп за него будет весьма солидный. Но особенно Сокола привлекло оружие угра – великолепный меч и нож в богатых ножнах. Оно должно было принадлежать тому, кто пленит главаря разбойничьей шайки.

Вскоре на поляне воцарился хаос. Проснувшиеся угры не знали, куда бежать и где спрятаться от разящих стрел. Мало того, они просто не понимали, где находятся их враги-невидимки. А русы засели на деревьях, в густой листве, и были совершенно незаметны в своей маскировке.

Опорожнив колчаны, юные вои свалились на головы обезумевших от страха врагов, и пошла знаменитая рубка русов, которой страшились все племена в подлунном мире. Свист мечей, предсмертные вопли, жалобные стоны раненых, храп и ржанье испуганных коней на привязи – вся эта неразбериха, сдобренная запахами густой красной крови поверженных угров, могла свести с ума любого здравомыслящего человека. Но азартные юнцы рубились, как полоумные, и остановились лишь тогда, когда поляна оказалась заполненной изрубленными телами разбойников-угров.

В живых остался только один Алмуш, которого предусмотрительный Сокол спрятал за коновязью, крепко привязав к дереву. А затем полянин бросился в самую гущу сражения, и его страшный меч превратился в серп, которым выкашивают сорную траву. В него словно вселился демон. Сокол впервые применил свое колдовское зрение!

Он долго ждал этого момента. И теперь хищно резвился, походя парируя удары угров, и легким движением снимая им головы с плеч. Его едва остановил Добран, потому как Сокол вошел в раж и мог наделать бед, перепутав врагов со своими товарищами.

Воспитанники Волчилы мешкать не стали. Быстро собрав добычу – оружие и коней (одежда угров представляла собой рванье) – юные русы поторопились обратно в лесные дебри. Ведь никто не мог дать гарантию, что где-нибудь поблизости не таится еще один вражеский отряд. На отдых они остановились лишь в глухой чащобе, куда не всякий зверь забредет, не говоря уж о человеке.

Алмуш, которого тут же допросили, отпираться не стал. С гордым видом он назвал свое имя, и Фаст лишь присвистнул от приятного удивления (которое все-таки было немного омрачено тем фактом, что ома угров заарканил не он, а Сокол). Это была несомненная удача! Теперь в крепостце об их отряде будут рассказывать легенды. А кто был его предводителем? Фаст, сын хакана Руяра!

Сокол с невозмутимым видом обобрал Алмуша – изъял у него оружие и кошель с деньгами и отошел в сторону. Никто даже не заикнулся, что он поступает неправильно. Ведь на такое действо должен был отдать приказ Фаст. Но тот тоже даже глазом не моргнул. Сокол был в своем праве, хотя немного и нарушил издревле заведенный порядок.

Но то, что произошло дальше, ошеломило Фаста. Сокол подошел к нему и, держа на вытянутых руках превосходный меч Алмуша, молвил:

– Прими это оружие от меня в дар, Фаст. Ты хороший предводитель, честь тебе и хвала.

Изумленный Фаст взял меч дрожащими от волнения руками. (Его старинная махайра оказалась навсегда утерянной, и теперь у пояса сына хакана висел невзрачный византийский меч.) Уж чего-чего, но от Сокола он такой щедрости не ждал. Отказаться от столь ценной добычи? Нет, не ценной – бесценной!

При ближайшем рассмотрении меч оказался изделием оружейников Востока. Его клинок был узорчатым, словно голубоватая сталь покрылась изморозью. Меч стоил целое состояние!

Не говоря ни слова, Фаст достал нож и полоснул себя по руке острым лезвием. Сокол мигом понял, что желает сын хакана. Нимало не мешкая, он тоже сделал надрез на своем предплечье.

Они соединили руки таким образом, чтобы их ранения плотно сомкнулись, а затем нацедили немного крови в медный кубок, который Добран быстро наполнил из походной фляги хмельным медом, и выпили его до дна, поочередно прикладываясь к чеканному венцу.

Фаст и Сокол стали побратимами! Теперь они были ближе друг к другу, чем родные братья. Конечно, хитроумный Сокол не ожидал такого эффекта от этого дара. Он просто хотел наладить отношения с сыном хакана, от которого многое зависело в его судьбе, и загладить свою вину. Ведь ему было хорошо известно, что мечом кузнеца Будивоя можно перерубить все, что угодно. Возможно, за исключением особо прочных мечей из Хузистана[50]. Но они были чрезвычайно редки.

Лес огласился криками. Юные вои ликовали. Им очень не нравились отношения двух своих товарищей, которые могли в любой момент перерасти в откровенную вражду. Теперь их отряд был сплочен, как никогда прежде. Воспитанники Волчилы были готовы к новым подвигам.

Иудей Иегуда ибн Абитур, главный придворный врач и советник кордовского эмира Абд ар-Рахмана II из династии Омейядов, внимательно вслушивался в неторопливый говорок своего личного секретаря.

Несмотря на довольно скромную должность при дворе, он был обласкан эмиром, который иногда поручал ибн Абитуру различные (в основном сложные) дела дипломатического свойства. Абд ар-Рахман II покровительствовал наукам и искусству, отличался веротерпимостью. Но добродушный от природы, он позволял влиять на государственные дела даже женщинам из гарема. Политические интриги опутали весь двор эмира, поэтому Иегуде ибн Абитуру приходилось лавировать между разными партиями, которые боролись за власть и за благосклонность повелителя Кордовы.

Тем не менее, несмотря на свой мягкий покладистый характер, Абд ар-Рахман II в 837 году вернул эмирату Толедо, а в 844 году отразил набег викингов, высадившихся в Кадисе, занявших Севилью (за исключением цитадели) и напавших на Кордову.

Секретарь читал Иегуде ибн Абитуру письмо правителя Хазарского каганата, а-мэлеха[51] Захарии[52]. Однажды посол Хорасана рассказал Иегуде о Хазарском царстве, расположенном на берегах Чермного[53] и Хвалынского морей. Хазары – доблестные воины и храбро обороняются от соседних воинственных племен. Жили они как евреи, соблюдая Тору.

Иегуду сильно взволновали эти новости: может быть, этот странный народ является одним из десяти затерянных колен Израилевых?

Когда византийский посланник подтвердил Иегуде, что в славянских землях существует держава хазар, исповедующих иудаизм, он спешно снарядил в Константинополь своего доверенного представителя. К великому сожалению Иегуды ибн Абитура, византийский василевс[54] не разрешил посланнику отправиться в Хазарию, оправдывая свой запрет опасностью пути.

Второй раз возможность связаться с Хазарией представилась, когда в Кордову вместе с очередными послами прибыли два купца-еврея из Восточной Европы. Иегуда приказал своему секретарю написать письмо а-мэлеху. В этом послании он выразил восхищение фактом существования иудейского государства, отметив, что эта весть вселила радость и надежду в сердца всех евреев.

«Если сведения о еврейском государстве верны, – писал он, – то я без колебаний оставил бы свою семью и пустился странствовать, пока не пришел бы к месту, где находится господин мой, царь, чтобы увидеть его величие. Как я могу успокоиться и не думать о разрушении нашего великолепного Храма, когда нам говорят каждый день: “У каждого народа есть свое царство, а о вас даже не вспоминают на земле”?»

Иегуда попросил Захарию рассказать об истории, географии и политическом устройстве его державы. В конце своего послания Иегуда ибн Абитур поинтересовался, в большой надежде услышать от Захарии великое откровение, когда наступит «конец чудес», избавление еврейского народа.

Письмо в Хазарию доставили кружным путем, через Венгрию и Булгарию. А-мэлех Захария получил его, и теперь Иегуда ибн Абитур с волнением вникал в подробности жизни столь неожиданно образовавшегося иудейского государства.

Секретарь вопросительно взглянул на своего господина – нет ли какого-либо недовольства его неторопливым чтением? – и Иегуда милостиво кивнул: все хорошо, продолжай в том же духе. И снова в просторном кабинете главного раввина Кордовы зазвучала неторопливая речь секретаря:

– …Извещаю тебя, что пришло к нам письмо твое, увенчанное красотой твоей речи, через одного иудея из страны немецкой. Мы обрадовались тебе и восторгались твоим разумением и твоей мудростью. И было написано в нем о местонахождении твоей страны, об отдаленности этого места от черты равенства дня и ночи; о происхождении Абд-Рахмана, царствующего над нею; о почете и великолепии царства и величии его, и о помощи, оказанной ему Богом в отношении подчинения областей Востока, как они были ранее под властью его предков. Стало известно нам и о тех затруднениях, благодаря которым твое письмо поздно пришло к нам вследствие отдаленности всех народов отсюда и прекращения прихода купцов. И как ты сомневался в этом, пока о могуществе вашего государства не стало слышно во всех концах земли и не стали все цари земли воздавать почет вашему царю. Как стали приходить в вашу страну посланцы Кустандины[55] с дарами от ее царя и как они рассказали вам истину о нашем государстве и нашей вере, известия о чем вы считали раньше лживыми и чему не верили.

Секретарь вежливо, в кулачок, прокашлялся и продолжил чтение:

– Ты просил сообщить верные сведения о нашем государстве и нашем происхождении, о том, как наши предки приняли религию Израиля, которой Бог осветил наши глаза и сокрушил наших врагов. Ты просил еще сообщить о размерах нашей страны и о народах, живущих вокруг нас, – как тех, которые с нами в дружбе, так и тех, которые с нами воюют. И о том, случается ли нашим посланцам приходить в вашу страну, чтобы воздать почет вашему уважаемому царю, – да сохранит Творец его! – который своим хорошим поведением заставил все сердца полюбить его и прямотой своих поступков привязал их к себе. Мы отвечаем, давая тебе ответ по каждому предмету, в ответ на твое письмо, будучи в восторге от тебя и в радости от твоей мудрости, с которой ты говоришь о своей стране и происхождении того, кто над нею царствует. Ты спрашиваешь меня в своем письме: «Из какого народа, какого рода и племени ты?» Я сообщаю тебе, что происхожу от сынов Иафета, из потомства Тогармы. Так я нашел в родословных книгах моих предков, что у Тогармы было десять сыновей. Вот их имена: первенец – Авийор, второй – Турис, третий – Аваз, четвертый – Угуз, пятый – Басил, шестой – Турн, седьмой – Хазар, восьмой – Янур, девятый – Булгар, десятый – Савир. Я происхожу от сыновей Хазара, седьмого из сыновей.

Иегуда ибн Абитур шевельнулся, меняя позу – у него затекли ноги, – и секретарь, как хорошо выдрессированная собачка, мигом насторожился и вопросительно посмотрел на своего хозяина. Тот милостиво кивнул, и секретарь снова взялся за пергаментный свиток:

– У меня записано, что, когда мои предки были еще малочисленны, Всесвятой, – да будет он благословен! – дал им силу, мощь и крепость. Они вели войну за войной со многими народами, которые были могущественнее и сильнее их. С помощью Божией они прогнали эти народы и заняли их страну, а некоторых заставили платить дань до настоящего дня. В стране, в которой я живу, жили прежде хунногундуры[56]. Наши предки, хазары, воевали с ними. Они были более многочисленны, так многочисленны, как песок у моря, но не могли устоять перед хазарами. Хунногундуры оставили свою страну и бежали, а те преследовали их до реки по имени Дуна[57]. После того ушли поколения, пока не появился один царь, имя которого было Булан. Он был человек мудрый и боящийся Бога, раб Господа, уповавший всем сердцем на своего Творца. Он удалил из страны гадателей и идолопоклонников и искал защиты и покровительства у истинного Бога. Ему явился во сне ангел и сказал: «О Булан! Господь послал меня к тебе сказать: “О, сын мой! Я услышал моление твое и вот благословлю тебя, распложу тебя и умножу тебя, продолжу царство твое до тысячи поколений и предам в руку твою всех врагов твоих”». Он встал утром и возблагодарил Господа, и стал еще больше почитать его и служить ему. И явился к нему ангел вторично и сказал ему: «О, сын мой! Я увидел твое поведение и одобрил твои дела. Я знаю, что ты будешь всей душой и всей силою твоей следовать за мной. Я хочу дать тебе закон и правило. Если ты будешь соблюдать мои заповеди и законы, я благословлю тебя и умножу тебя».

Иегуда ибн Абитур снова зашевелился – на этот раз от нетерпения. Велеречивость послания пока не давала ответ на главный вопрос: действительно ли этот странный народ – одно из десяти затерянных колен Израилевых? Секретарь снова выдержал вежливую паузу, ожидая каких-либо распоряжений, но Иегуда промолчал. И снова неспешно полилась речь секретаря:

– …Царь собрал всех князей и рабов своих и весь свой народ и изложил перед ними все это. Они приняли новую веру, пошли и стали под покровительством Шехины[58]. Этому уже триста лет. С того дня, как вступили мои предки в эту веру, Бог Израиля подчинил им всех их врагов и ниспроверг всякий народ и племя, живущее вокруг них, как царей Эдома, так и царей измаильтян и всех царей прочих народов земли, и никто не поднимался пред ними, а все они стали служить и платить дань. После этих событий воцарился из сыновей его сыновей царь по имени Обадья. Он поправил царство и утвердил веру надлежащим образом и по правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили ему двадцать четыре книги Священного Писания, Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв. Он был человек, боящийся Бога и любящий закон, раб из рабов Господа. Да даст ему дух Господен покой! После него воцарился его сын Езекия и сын того, Манассия; после него воцарился Ханукка, брат Обадьи, и сын того, Исаак, затем его сын Завулон, его сын Моисей, его сын Нисси. Его сын Аарон, его сын Менахем, его сын Вениамин, Аарон и я, Иосиф, сын царя Аарона… Чужой не может сидеть на престоле Хазарии, но только сын садится на престол своего отца. Таков наш обычай и обычай наших предков с того самого дня, как они находятся на этой земле. И да благоволит воцаряющий всех царей! – навсегда сохранить мой царский престол до конца всех поколений.

Послышался пронзительный, заунывный клич муэдзина, вспугнувший мысли Иегуды бен Абитура. Он недовольно поморщился, но тут же надел на лицо маску благочестия. Негоже придворному врачу сиятельного величества эмира Кордовы относиться к вере его подданных с неприятием. И тем более это показывать. Так недолго и голову потерять…

Секретарь читал:

– …Ты еще настойчиво спрашивал меня касательно моей страны и каково протяжение моего владения. Я тебе сообщаю, что живу у реки по имени Итиль, в конце реки, примыкающей к морю Гирканскому. Начало этой реки обращено к востоку на протяжении четырех месяцев пути. У реки расположены многочисленные народы в селах и городах, некоторые в открытых местностях, а другие в укрепленных стенами городах. Вот их имена: буртасы, булгары, сувары, арису, черемисы, вятичи, северяне, славяне, русы. Все они мне служат и платят дань. Оттуда граница поворачивает по пути к Хуварезму, доходя до Гургана. Все живущие по берегу этого моря на протяжении одного месяца пути тоже платят мне дань…

Секретарь запнулся. Текст послания был нелегким для прочтения, и он устал. Он протер глаза, несколько раз глубоко вздохнул и начал снова читать:

– Ты еще спросил меня относительно «конца чудес». Наши глаза устремлены к Господу, нашему Богу, и к мудрецам израильским, к Академии, которая находится в Иерусалиме, и к Академии, которая в Вавилонии. Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух, что по множеству наших грехов спутались подсчеты, так что мы ничего не знаем. Но да будет угодно Богу сделать это ради своего великолепного имени; да не будет ничтожно в его глазах разрушение его храма, упразднение служения ему в нем и все беды, которые нас постигли, и да осуществит он в отношении нас слова Писания и войдет в храм свой.

«Не то, все не то! – с горечью подумал Иегуда ибн Абитур. – Я ошибался!»

– …Живу я у входа в реку и не пускаю прибывающих на кораблях воинственных русов проникать к перечисленным мною народам. Точно так же я не пускаю всех других врагов, приходящих сухим путем. Я веду с врагами упорную войну. Если бы я оставил их в покое, они уничтожили бы всю страну измаильтян[59] до самого Багдада. А еще я сообщаю тебе, что в моем царстве есть три города. В одном из них живет царица со своими прислужницами и евнухами. Длина и ширина его, с пригородами и примыкающими к нему селениями, составляет пятьдесят на пятьдесят фарсахов[60], и живут в нем иудеи, измаильтяне и христиане. Проживают в этом городе также и другие народы, в том числе и язычники, из разных племен.

Секретарь выдержал паузу, пытаясь понять смысл какого-то неизвестного ему слова, но затем прокашлялся и продолжил чтение – уже более уверенно:

– Второй город со своими пригородами занимает в длину и ширину восемь на восемь фарсахов. В третьем городе живу я со своими князьями, рабами и всеми приближенными служителями. Он велик и занимает в длину и ширину три на три фарсаха. Между его стенами течет река Итиль. Мы живем всю зиму в городе, а в месяце Нисане[61] выходим за его стены и направляемся каждый к своему полю и саду. Страна наша не получает много дождей. В ней имеется великое множество больших и малых рек, в которых плодится много рыбы. Страна плодородна и тучна, состоит из полей, виноградников, садов и парков. Все они орошаются из рек. У нас много разных фруктовых деревьев. А еще я сообщу пределы моей страны. В восточную сторону она простирается на двадцать фарсахов пути, до моря Гирканского, в южную сторону – на тридцать фарсахов пути, и в западную сторону – на сорок фарсахов пути. Мой дворец находится на острове. С помощью Всемогущего я живу спокойно…

Иегуда ибн Абитур задумчиво покивал и погрузился в размышления. В такие моменты его лучше было не тревожить, и секретарь это хорошо знал. Он с почтением смотрел на высокий лоб мыслителя, прикрытый белой шапкой с широким черным околышем (кипу при дворе эмира носить было не принято во избежание недоразумений), где сейчас рождались чрезвычайно интересные замыслы, до которых не мог додуматься даже весьма искушенный в придворных интригах секретарь.

Личный врач повелителя Кордовы был одет просто: темно-серый длинный халат с неярким голубым подбоем, под ним светло-серая туника, подпоясанная широким шелковым поясом цвета перезрелой вишни, а на груди, на широкой красной ленте, висела большая золотая медаль, которой эмир отметил своего личного врача за его верную службу. Широкая седая борода лопатой была аккуратно подстрижена, в отличие от длинных волнистых волос Иегуды, которые рассыпались по спине. В руках он держал свой неизменный посох из акации – священного Дерева Гофер, из которого сделана Скиния Завета. Рукоять посоха была украшена семью серебряными кольцами.

В послании к хазарскому а-мэлеху Иегуда ибн Абитур задавал много вопросов, но самыми главными были таковы: «Из какого вы колена, сколько царей было до тебя и каковы их имена, сколько лет царствовал каждый из них и на каком языке вы говорите?» И, конечно же, ответ Захарии его не удовлетворил. А-мэлех сообщил, что хазары – не потомки древних израильтян, как предполагал Иегуда, а тюркский народ, принявший иудаизм. Но самым скверным было то обстоятельство, что иудеи составляют меньшинство в Хазарии, а магометане и христиане – большинство.

Иегуда размышлял, как помочь а-мэлеху Хазарии. То, что у иудеев образовалось государство, с одной стороны его радовало. А с другой – тревожило. Советника эмира совершенно не удовлетворили слова Захарии: «…Я живу спокойно». Он уже достаточно хорошо разобрался, кто такие русы, которые не боятся воевать даже с Византией. И часто выходят победителями в больших сражениях. Да и жителям Востока, измаильтянам, тоже от них немало достается.

Захария зря почивает на лаврах. Русы народ упорный, если судить по скудным сведениям, которые доходили в Испанию от еврейских купцов. А значит, рано или поздно они всерьез займутся Хазарией, которая перекрывала им выход в Гирканское море. А ведь собственно иудеев в хазарской державе очень мало, в основном правящая верхушка. Будут ли сражаться за них, не щадя живота своего, те же исмаилиты или христиане? Русы – язычники, им нет никакого дела до чужих верований.

Язычники… Об этом стоило крепко подумать. Ничто так не сплачивает людей, как единая вера. Наступают новые времена, христианство постепенно теснит язычество, но кто сказал, что иудейская вера хуже других? Будь подданные а-мэлеха и русы заодно, Хазария стала бы могущественнейшим государством. В этом у Иегуды не было ни малейшего сомнения. Дело оставалось за малым – предложить русам перейти в иудейскую веру, посулив золотые горы, молочные реки и медовые берега…

Раввин скептически хмыкнул – вопросы веры всегда были главным стержнем любой дипломатической проблемы. С единоверцами работать легко и просто. Но к язычникам нужен особый подход. Тем более к воинственным русам.

Судя по письму Захарии, иногда русы сражаются на стороне хазар, не обращая внимания на то, что те исповедуют чуждую им веру. Это хорошо. Плохо лишь то, что русы платят Хазарии дань. Это уже не лезет ни в какие ворота!

Как можно рубить посреди бурного моря днище лодки, в которой сидишь сам? Никогда закабаленный народ не будет относиться к своим правителям с должной ответственностью и уважением.

Иегуда ибн Абитур слушал и размышлял…

Евреи стали селиться в Андалусии во времена финикийской колонизации, когда корабли Тира и Соломона отправлялись в Таршиш. Совместной еврейской и финикийской колонией был даже знаменитый Гадес. Евреи жили на юге Испании во времена Таршиша, при власти Карфагена, при римлянах, при вестготах и вандалах.

Во время вторжения мусульманского (берберского) войска во главе с Тариком в Испанию в 711 году, в этой армии были и еврейские части из Африки во главе с Кауланом аль-Ягуди. Африканские евреи в армии Каулана аль-Ягуди принимали участие в решительной битве при Херес-де-ла-Фронтера в 711 году.

Несколько позже завоеванные города Кордова и Севилья были вверены надзору иудеев, и Севилья благодаря значительному еврейскому населению стала известна под именем «города евреев». После долгого угнетения под властью вестготских королей евреи начали пользоваться при мавританских эмирах полною свободою. Им были даны все гражданские права, и поголовная подать – диммах – была единственным лежавшим на них фискальным бременем.

Но в 718 году Каулан аль-Ягуди поднял восстание одного из берберских племен против испанского наместника Альгорра. В армии Каулана сражались и евреи. Но восстание было подавлено, и евреи были сильно наказаны за свое участие в нем. С той поры к евреям в Кордове начали относиться настороженно. Что не могло не волновать ибн Абитура. Никто не мог дать гарантии, что при следующем эмире на евреев не начнутся гонения. И к этому нужно быть готовым. Возможно, именно Хазария станет для иудеев «землей обетованной»…

Иегуда ибн Абитур принял решение. Его влажный мечтательный взгляд вдруг стал жестким, большие глаза сверкнули черной хорасанской сталью, и он спросил:

– Где сейчас находится Моше ибн Сахл?

Секретарь с пониманием улыбнулся и ответил:

– Скорее всего, за стенами. В квартале мосарабов.

Иегуда ибн Абитур недовольно поморщился. Моше ибн Сахл был лучшим из его разведчиков. Он знал несколько языков и был очень изворотлив. Чаще всего ибн Сахл выдавал себя за купца и, нужно сказать, понимал толк в торговле. Мог он представиться и уважаемым раввином, когда того требовали обстоятельства – Тору он знал едва не наизусть. Единственным его недостатком было пристрастие к вину, которое имелись в изобилии лишь в кварталах мосарабов – христиан.

Многие мосарабы, несмотря на приверженность христианству, переняли восточную атрибутику, жизненный колорит, владели арабским языком, хотя родным для большинства из них по-прежнему оставался мосарабский язык. Свой язык сами мосарабы называли просто «латинским». Обычно они селились в особых кварталах, чаще всего за стенами Кордовы, однако в повседневной жизни поддерживали постоянный контакт с мусульманами.

В Кордове существовал специальный чиновник – дефенсор, который представлял христиан и защищал их интересы при дворе эмира. В маленьких селениях имелись судьи, избиравшиеся самими мосарабами.

Судья первой инстанции, ведавший разбором тяжб между христианами, назывался «цензором». Судьей второй инстанции был «граф». При этом мосарабы в течение долгого времени применяли свой кодекс законов – «Фуэро Хузго». Но все дела, наказываемые смертной казнью, в частности, преступления против ислама, рассматривали судьи-мусульмане.

– Приведи его ко мне. Только не во дворец!

– Значит, в синагогу…

– Именно так. Только если Моше пьян, как свинья, пусть его окунут в ледяную воду. Мне нужно, чтобы он хорошо соображал.

– Будет исполнено, господин…

Секретарь удалился с низким поклоном. А Иегуда ибн Абитур снова погрузился в размышления. Они были наполнены печалью и грустью.

Находясь на вершине успеха, имея большое влияние на эмира, он не мог не испытывать горечи, ибо был одинок. Его положение целиком зависело от воли Абд ар-Рахмана II. А тот, опасаясь гнева своих единоверцев, не давал своему личному врачу и советнику вполне заслуженного им официального поста везира[62], хотя Иегуда ибн Абитур занимался в эмирате не только разведкой, но и дипломатическими делами из-за своего знания многих языков.

Нередко он и сам ездил в другие страны с поручениями разного характера. И всегда справлялся с порученным ему делом с блеском, за что эмир его очень ценил. Но все это было не то.

Иегуда ибн Абитур хотел быть не просто придворным врачом и тайным советником эмира, он мечтал получить соответствующий его способностям статус при дворе, чтобы иметь возможность защищать единоверцев не только в Кордовском эмирате, но и за его пределами.

Сокол сосредоточенно зачищал внутреннюю поверхность большой морской лодьи. Широкой стамеской с округлым лезвием он аккуратно снимал тонкий обугленный слой, который образовался после того, как мастера выжгли сердцевину толстенной осины. Ему как уже бывалому мечнику русов можно было и не заниматься черной работой, для этого хватало рабов. Но любознательный по своей природе полянин хотел докопаться до самой сути изготовления морских лодок, слава о которых гремела не только в море Майотис[63], но и по всему огромному Чермному морю, и даже за его пределами.

При значительной вместительности (в морских лодьях помещалось до шестидесяти воев), суда русов были настолько легки, что их свободно переносили на плечах. Вместе с тем они были достаточно устойчивы для того, чтобы совершать длительное морское плавание, и очень подвижны, что являлось главным их преимуществом перед неповоротливыми византийскими кораблями.

Изготовление лодьи требовало большого умения и значительной затраты времени. Сначала в выбранной осине, которая еще была на корню, делали посредством вбитых клиньев трещину, соответствующую намеченной длине челна. Спустя некоторое время трещину осторожно расширяли при помощи распорок. Эти подготовительные действия занимали от двух до пяти лет. Когда трещина принимала нужную форму, дерево срубалось. Лишнюю древесину выжигали или вырубали, затем внутрь колоды наливали воду и оставляли ее там на неделю.

Вылив воду, колоду распаривали на огне, чтобы сделать сырое дерево достаточно мягким и гибким. После этого распорками придавали окончательную форму внутренности челна, а снаружи обтесывали его топорами. Чтобы увеличить грузоподъемность судна и сделать более устойчивым и мореходным, к его корпусу пришивались доски, плотно пригнанные одна к другой. Такую лодью называли «набойной». Морская лодья отличалась от «набойной» лишь большими размерами и наличием мачты с широким парусом, необходимым для дальних морских путешествий.

Лодьи были приспособлены как для речного, так и для морского плавания. Они мелко сидели в воде и в то же время обладали устойчивостью на высокой морской волне. Лодьи русов были плоскодонными, потому как, прежде чем достигнуть моря, необходимо было проплыть значительное расстояние по рекам, нередко мелководным.

Сокол занялся несвойственным воям делом не только по причине любознательности. Его снедало огромное волнение, и он таким способом хотел успокоиться. Еще бы не волноваться – вскоре предстоял большой морской поход, где ему предстояло возглавить отряд «младшей» дружины!

Теперь его уже звали не Сокол, а Рерик[64]. Так пожелал сам хакан русов Руяр. Это случилось после того, как Сокол спас ему жизнь во время охоты на тура. Огромный зверь подмял Руяра под себя и уже готов был потоптаться на нем своими острыми копытами, но тут запела длинная и толстая стрела Сокола, выпущенная из большого мощного лука, и широкий лепесток зазубренного наконечника пронзил сердце тура, да так удачно, что повелитель лесных дебрей, толстую лохматую шкуру которого трудно было пробить даже рогатиной, свалился на землю, как подкошенный.

Руяру здорово повезло: во-первых, потому, что на место его схватки со зверем первым подоспел Сокол, во-вторых, из-за того, что хакан по какому-то наитию решил перед охотой облачиться в кольчужную рубаху (это было для него несвойственно), а в-третьих, что тяжеленная туша тура рухнула рядом с ним. Иначе зверь просто раздавил бы его. Конечно, тур все-таки немного помял хакана, но это были мелочи по сравнению с тем, что могло случиться.

Правитель русов, конечно же, знал, кто такой Сокол, – после пленения князя угров Алмуша юный воин приобрел большую известность. Но таких молодцов в дружине хакана было не счесть, поэтому Руяр даже не стал с ним встречаться, лишь отметил его удачу посылкой в дар довольно неплохого панциря, чем Сокол и довольствовался с большой радостью, ведь защитное снаряжение стоило очень дорого и юные вои обычно добывали броню для себя в боях.

В день спасения Руяра от разъяренного тура и состоялось наречение Сокола. По этому случаю хакан затеял пир, на который собралась лишь «старшая» дружина – закаленные в боях мужи.

А когда торжество было в самом разгаре, пригласили и Сокола. Все уже знали о его подвиге, – поразить тура, да так метко, мог только великий стрелок, незаурядный воин, – поэтому появление юного витязя было встречено одобрительным ревом луженых глоток и звоном скрещенных мечей, которые образовали коридор. По нему смущенный до крайности Сокол и приблизился к «трону» Руяра – толстому пню, покрытому медвежьей шкурой.

– Садись рядом со мной! – приказал Руяр.

Он положил на большую деревянную миску самый аппетитный кусок турьего мяса для юноши и кликнул виночерпия:

– Вина! В заговоренную чашу!

Сокол даже поперхнулся, когда виночерпий поставил перед ним золотой византийский кубок, доверху наполненный пряным византийским вином, сдобренным анисом и розой. Оно было очень редким, притом цены неимоверной, юноша это знал и от этого совсем потерял голову – с какой стати хакан так расщедрился?!

– Братья! – возвысил Руяр свой громоподобный голос. – Сегодня мы принимаем в наш круг нового воя, которому я обязан жизнью. Это редкий случай, когда кто-либо из «младшей» дружины вливается в «старшую», не пройдя испытание горнилом многих сражений. Но сей юный полянин достоин называться русом! Он уже совершил несколько подвигов, поэтому все мы сочтем за честь, когда он станет в наши ряды. Я уверен, что он не посрамит нашего доверия. Если кто-нибудь против моего решения, пусть возвысит свой голос. А ежели все согласны, то – агой! Агой! Перун! Перун!

– Перун! Перун! Агой! – грянул боевой клич русов, которые начали самозабвенно стучать мечами о щиты; с оружием они не расставались никогда, даже на мирных пирах.

– Пей! – приказал Руяр юноше. – Испей живительную влагу ромеев до дна, не оставь врагам ни капли!

Под страшный грохот железа Сокол осушил кубок одним духом, с ужасом понимая, что быстро опьянеет. Ведь ему еще не приходилось употреблять крепкие напитки в таком количестве. А сладкое византийское вино отличалось не только крепостью, но и коварством. Пилось оно легко, с приятностью, от него становилось весело, человек начинал нести совершеннейшую чепуху с блаженной улыбкой, но вот встать и пройтись несколько шагов становилось для него серьезной проблемой.

– Сокол! – снова грянул басище Руяра. – В «старшей» дружине принято нарекать воев прозвищами, дабы иноземные колдуны не могли сотворить зло, пользуясь именами, которые мы получаем при рождении. Отныне ты Рерик!

– Рерик! Рерик! – снова взревели дружинники.

Сокол-Рерик уже мало что соображал. Он жадно набросился на свой кусок жаркого, чтобы не быстро опьянеть, но хмель все равно взял свое, и вскоре он самозабвенно орал песни вместе со зрелыми мужами, распугивая лесное зверье, которое поторопилось покинуть дубраву, где пировали русы.

Только сороки возмущались гвалтом, который разрушил благостную тишину лесного раздолья. Их стрекот разносился по дубраве едва не дальше песнопений русов…

С того времени Сокол-Рерик вошел в ближний круг хакана Руяра. Ему, конечно же, завидовали, особенно Фаст, но, будучи побратимом, он старался давить в себе нехорошие чувства. Да и что он мог поделать, если Сокол-Рерик превзошел его по всем статьям. Полянин стал шире в плечах, на его руках бугрились железные мышцы, а со своим мечом он управлялся так ловко, что даже зрелые вои перед ним пасовали, не говоря уже про одногодков.

Сокол-Рерик удостоился высокой чести ходить в походы с самим Руяром. Лишь несколько позже юноша смекнул, что хакан присматривается к нему, оценивает, не поторопился ли он с принятием полянина в «старшую» дружину.

Раззадоренный высоким доверием, Сокол-Рерик дрался как настоящий берсерк[65]. Только при этом он не лез напролом, а применял свои колдовские познания. Юноша, который стал могучим витязем, косил своим чудо-мечом врагов, словно косой, чему сильно дивились видавшие виды мужи из личной охраны хакана. А среди них были лучшие рубаки русов.

Наконец Руяр решил испытать Сокола-Рерика в серьезном деле, которое было не под силу русам уже много лет. Юные воспитанники Волчилы были гораздо сильнее прежних выпусков школы боевого мастерства. Отменной воинской выучкой отличались не только Сокол, Фаст и Добран, но и многие другие юноши. Их набеги на хазар, булгар и угров были дерзкими, неожиданными. Они всегда возвращались с богатой добычей, при этом никого не потеряв из своего состава.

Волхвы русов единогласно решили, что юнцам помогает сам Перун. Поэтому хакан, с общего одобрения старейшин, решил рискнуть – отправить их в настоящий ад, откуда не смогли выбраться несколько отрядов, состоящих из мужей «старшей» дружины. А командовать «младшей» дружиной должен был Рерик…

Покончив со своим делом, – эта лодья должна была стать головным кораблем его флотилии, поэтому Сокол-Рерик старался отделать ее наилучшим образом, – юноша поторопился в конюшню. Там у него образовался новый приятель – старый конюх, бывший раб по имени Язы[66].

Он был из племени печенегов, которые знали толк в лошадях. Язы прижился у русов и не хотел ни под каким видом возвращаться в родные края, хотя за верную службу хакан давно дал ему вольную.

Но Язы обзавелся семьей, поменял веру и занимался любимым делом – растил боевых коней для дружины хакана. Он был худой, как пересохшая рыба-тарань, и темен лицом, что полностью оправдывало его имя. Завидев Рерика, конюх открыл свой щербатый рот в поистине лошадиной улыбке – зубы у него были крупными, редкими и желтыми.

– Ай, Тиван, хорошо-то как, что посетил старика! – воскликнул он, кланяясь. – До меня дошли слухи, что ты теперь не просто гридин[67], а воевода! Это правда?

Язы упрямо называл Сокола-Рерика печенежским именем Тиван, что переводилось как «коршун».

– Ну, где-то так… – несколько смутился юноша.

– Вай как хорошо! Я всегда знал, что ты эртим[68]!

Сокол-Рерик пропустил его слова мимо ушей и сказал:

– Мне бы немного размяться…

– Ну конечно, Тиван, непременно! Возьми Боро[69]. Это конь-огонь!

– Знаю…

Боро, молодой серый жеребчик, и впрямь был очень быстрый и выносливый. В набегах на хазар Рерик всегда предпочитал Боро другим лошадям. Жеребец был полукровкой – смесь чрезвычайно выносливых в беге арабских коней и неприхотливых печенежских лошадок, хорошо поддающихся обучению. Когда Боро мчался во весь опор, казалось, что он летел.

Главной его особенностью, полученной от полудиких печенежских лошадей, было то, что Боро каким-то невероятным чутьем угадывал бугорки и рытвины в высокой траве и никогда не спотыкался. Но и удержаться на нем было трудно. Боро не всем разрешал садиться на себя. Если всадник был ему не по нраву, жеребец мог на полном скаку остановиться, как вкопанный, и незадачливый наездник превращался в птицу. Вот только полет его был недолгим…

Завидев Рерика, Боро заволновался. Он знал, что тот припас ему угощение – соленую коврижку. Так было и в этот раз. С удовольствием съев угощение, Боро спокойно дал себя взнуздать, и вскоре Сокол-Рерик мчался по неширокой дороге к дальним лесам.

Лошадей у русов было немного. Прежде они в основном предназначались для телохранителей хакана, который иногда делал пышные выезды – в основном по праздникам или по случаю очередной победы. Ведь русы воевали в основном на море.

Но с появлением «младшей» дружины – выучеников Волчилы – было решено увеличить количество лошадей. Дерзкие юноши начали нападать на степняков, которые долгое время чувствовали себя безнаказанными. Ведь за конем не угонишься. Те же печенеги или угры устраивали молниеносные набеги на поселения славян, которые находились под опекой русов, и, захватив пленников, – ценный живой товар – растворялись в бескрайних степях, недосягаемые для мести дружинников Руяра.

Теперь все изменилось. Юнцы, ведомые Соколом, тихо, в основном ночью, окружали слабо укрепленные стойбища печенегов, и ближе к утру начиналась жестокая резня. Испуганные степняки просили защиты у хазар, но тем воевать с русами было не с руки – уж они-то из горького опыта знали их силу – и людоловам приходилось убираться подальше в Дикую степь.

Главная ставка русов находилась на большом острове под названием Русия. Кроме того, они населяли многочисленные острова в море Майотис – Меотиде, у его южных берегов. Это была целая страна протяженностью в три дня пути. Остров Русия был ограничен с одной стороны рукавом реки Къобан[70], которая впадала в Чермное море, а с другой стороны, на востоке, ее протокой. Остров окружали плавни, земля на нем была сырой, болотистой, что способствовало его защите.

Русы жили на острове издревле. Их стихией были море и реки. Часть русов, ушедших с моря Майотис к Днепру, основала во главе с хаканом Кием город Киев. Руяр в какой-то мере был зависим от главного киевского правителя, который назывался кнезем, но в основном управлял Русией самостоятельно и только иногда, в больших сражениях, поддерживал кнеза Киева своей сильной дружиной.

Жители Русии не утруждали себя земледелием и скотоводством, отдавая предпочтение войне и торговле, в основном пушниной. Русы-островитяне ходили в дальние края с целью набегов, часто нападая в Чермном море на купеческие караваны других народов. Вои русов, слава о которых бежала впереди них, воевали на Кавказе, на берегах Хвалынского моря против арабов, защищали Павию – столицу лангобардов – от войска Карла Великого. А однажды дружина русов дошла даже до Севильи.

Остров был многолюдным[71]. Престольный град Руяра тоже назывался Русия – как и остров. Он был огражден высокими валами и двойным дубовым тыном. Впрочем, охотников взять приступом главную твердыню русов почему-то не находилось. Даже войска сильной Хазарии, когда между Руяром и каганом пробегала черная кошка, предпочитали не приближаться к территории русов. Они точно знали, что те не дрогнут и будут стоять насмерть.

Поэтому отношения выясняли на свободном пространстве, чаще всего в степи, где, казалось бы, конники хазар имели преимущество. Но пробить ощетинившуюся копьями «стену» – боевой порядок воинов-русов – подданные кагана Захарии не могли. К тому же русы часто прибегали к разным воинским хитростям, а уж их мечники были выше всяких похвал. Случались и такие витязи среди русов, которые разрубали хазарина-всадника своим длинным тяжелым мечом вместе с конем пополам.

Кроме главной твердыни, престольного града, существовали и города поменьше, а также множество селений. И все они отличались мощными укреплениями. Воинственные русы не могли оставить свои семьи беззащитными, отправляясь в очередной поход. Когда такое случалось, за оружие брались женщины. В бою они действовали не хуже мужчин.

Неожиданно впереди раздался чей-то крик. Похоже, кричала женщина. Рерик уже въехал в лес и неторопливо рысил по дороге, которая вела к главной крепости русов на побережье моря Майотис. Там находился Добран, которому было поручено заниматься провиантом.

Древлянин был большим докой во всем, что касалось оснащения отряда съестными припасами. И всегда из запасов хакана выбирал самое лучшее, хотя тивун[72] старался подсунуть юным «волкам» – так с некоторого времени стали называться воспитанники Волчилы – залежалые продукты, уповая на то, что с голодухи молодые желудки безо всяких последствий могут перемолоть даже гвозди.

Боро вдруг захрапел и остановился, как вкопанный. Никакие понукания и просьбы на него не действовали, а стегать нагайкой своего друга Рерик не хотел. Тогда он соскочил с коня и побежал на крик.

На небольшой полянке, красной от ягод, ему представилась страшная картина. Огромный медведь уже встал на задние лапы и, злобно рыча, наступал на юную девицу, которая пятилась назад, не сводя обезумевших от страха глаз с пасти зверя, в которой торчали огромные клыки. Она пыталась достать из колчана стрелу, но ее руки дрожали, и девушка никак не могла захватить ее оперение двумя пальцами – как должно. Впрочем, попытки девицы спастись с помощью меткого выстрела происходили скорее от ужаса перед зверем. Достать до сердца медведя с его косматой шкурой можно было разве что рогатиной, а стрела только разъярила бы его еще больше.

– Отойди! – вскричал Рерик, оттолкнув девушку, которая упала на траву, неловко задрав ноги.

Встав перед медведем, он издал глухое протяжное рычание, которое сменилось мягкими хрюкающими звуками. Зверь озадаченно уставился на юношу и остановился. Он никак не мог сообразить, как может хорошо знакомый ему голос матери-медведицы, которым она пестовала его и братьев, находиться в чреве человека.

Воспользовавшись временным замешательством медведя, Сокол-Рерик затянул заунывную мелодию, которую годами вбивал ему в голову Чтибор. Благодаря древней песне-молитве он общался с Одинцом, когда тот начинал злиться и бушевать.

Юноша так вошел в раж, что даже не заметил, как медведь сначала помотал своей лобастой башкой из стороны в сторону, словно пытаясь избавиться от назойливого песенного мотива, затем что-то недовольно пробурчал, – точно, как человек – встал на четыре лапы и скрылся в чащобе, время от времени оглядываясь назад, все еще во власти непонятных сомнений.

Сокол очнулся от звонкого девичьего голоса.

– Эй, ты, хватит ныть!

Рерик обернулся – и невольно вздрогнул от неожиданности. Девицей, которую едва не задрал медведь, оказалась Хельга, дочь самого уважаемого и богатого старейшины, который стоял едва не вровень с самим хаканом!

Это было еще то создание. Она стреляла из лука лучше всех своих товарок, а уж как Хельга скакала на лошади, нужно было посмотреть. Ее чистокровный гнедой араб будто имел крылья. Он перескакивал через такие высокие завалы, которые были не под силу ни одному коню из конюшни хакана, в том числе и Боро. А еще Хельга умела обидно отшивать женихов. Она была очень красива, и Рерик, который давно ее приметил, старался держаться от Хельги подальше. Он считал, что со всеми своими мужскими достоинствами ему далеко до чистокровных русов. Ведь только они имели право женихаться к дочери уважаемого старца.

Впрочем, тот не спешил выдавать Хельгу замуж. Рерик краем уха слышал, будто ей прочат дальний путь в Миклагард[73], где Хельгу якобы ждет богатый и влиятельный сановник-ромей. Возможно, это были всего лишь слухи, но Рерик-Сокол избегал общаться с Хельгой, не по годам мудро полагая, что рубить дерево нужно по себе.

Тем не менее она иногда появлялась в его снах, и смущенный юноша по утрам бегал на берег, где долго сидел в полной неподвижности, глядя на воду и стараясь обрести внутренне спокойствие и равновесие.

Заниматься самовнушением его научил все тот же дедко. Правда, Соколу не нравилось длительное бездействие, и он всячески увиливал от необходимости заниматься скучным ничегонеделанием. Тем не менее толк от этого был, и немалый. После длительных бдений на берегу голова Сокола очищалась от дурных мыслей, а в тело вливалась неведомая сила.

– Я не ною, – осторожно ответил юноша, покраснев до корней волос.

– А что же ты делаешь?

– Спасаю тебя, – ответил Рерик, стараясь не смотреть в зеленые глаза юной красавицы; он боялся в них утонуть.

– Фи! – фыркнула девушка. – Он спасает… Я бы и сама прогнала медведя. А ты не дал! Еще и толкнул меня… грубиян!

Рерик разозлился; что она себе позволяет?! Ведь он уже принят в «старшую» дружину, он гридь, наконец, он воевода в предстоящем походе, а эта юная пигалица говорит с ним, как с незрелым отроком.

Юноша поднял голову с потемневшими от гнева голубыми глазами и молвил:

– В следующий раз, коль ты такая умная, будешь спасать сама себя. Прости… – Тут он слегка кивнул, изобразив поклон. – Мне недосуг с тобой болтать. Я тороплюсь.

С этими словами Рерик круто развернулся и пошагал к Боро. Хорошо обученный жеребец беспокоился, однако не убегал, хотя медвежий рык изрядно его напугал. Но Боро был смелым боевым конем, который привык к шуму битв, поэтому у него было сильное средство против зверя – острые копыта, которыми в сражении он крушил ребра вражеских воев.

– Постой! – раздалось позади. – Стой, кому говорю! – Сокол продолжал шагать, даже не обернувшись. – Ну пожалуйста…

Голос девушки вдруг стал мягким, словно мех самой ценной куницы. Это смутило юношу; он нехотя развернулся и пошел обратно.

– Что ты хотела? – грубо спросил Рерик.

– А я тебя знаю. Отец говорил, что ты лучший среди «молодой» дружины.

– Допустим. И что с того?

– Не злись… – Голос девушки по-прежнему был мягким и таял, как воск под солнцем. – Я хочу поблагодарить тебя за спасение.

– Это все?

– Нет. Помоги мне собрать ягоды. Очень прошу…

Она указала на лукошко, которое валялось в траве.

Рерик хотел было отказаться, но что-то неуловимое в выражении лица девушки заставило его изменить свое намерение. Он молча опустился на колени и начал собирать рассыпанные ягоды. Хельга тоже приняла такую же позу, и какое-то время на поляне царило молчание. Постепенно они приблизились друг к другу и неожиданно столкнулись лбами.

– Ой! – вскрикнула девушка. – Теперь шишка будет… – Она осторожно потрогала свой лоб.

И вдруг расхохоталась, да так заразительно, что Сокол не удержался и последовал ее примеру. Они смеялись долго, взахлеб, – уж непонятно, почему, – затем девушка упала ничком в траву, раскинув руки, и засмотрелась на кучевые облака, краем глаза наблюдая за Рериком.

Он почувствовал себя неловко. Во взглядах девушки, которые она бросала в его сторону, чувствовался призыв, это Сокол понял сразу, ведь он обладал колдовским даром. Но что он означает, юноша не понимал.

– Поцелуй меня, – тихо сказала Хельга. – Прошу…

Рерик оторопел. Ему никогда не доводилось целовать девиц. Юноши-русы нередко похвалялись своими победами на любовном поприще, но полянин вел себя очень скромно, все еще считая себя чужаком.

– Ну же! – нетерпеливо воскликнула девушка.

Ее розовые пухлые губки раскрылись, как цветочный бутон, и Рерик не устоял против искушения. Он буквально рухнул рядом с Хельгой. Их губы слились в страстном поцелуе, и юноша надолго погрузился в абсолютное беспамятство, расцвеченное радужным сиянием.

Безлунная ночь рассеяла на небе крупные звезды. Близился рассвет. Небо на востоке начало светлеть, и мощная крепость на высоком мысе начала постепенно обретать очертания. Сокол-Рерик и Добран затаились в невысоком кустарнике и внимательно наблюдали за окрестностями Саркела.

Так называли крепость русы. Сами хазары именовали ее Шаркил – «Желтый дом», поскольку стены крепости были сложены из желтого кирпича.

По просьбе хазарского кагана Саркел построили сто лет назад на левом берегу Дона, служившего северо-западным рубежом Хазарии, византийцы во главе с протоспафарием[74] Петроной Каматиром в правление василевса Феофила. Крепость отделялась от материковой части глубоким рвом, и в плане представляло собой четырехугольник. Ее стены толщиной в восемь и высотой в двадцать локтей были возведены на скальном грунте из обожженных кирпичей, скрепленных известью, которую византийцы выжгли прямо на месте строительства из речных ракушек.

Крепость имела четыре высокие башни и с десяток промежуточных, в северо-западной стене располагались главные ворота, а в северо-восточной – ворота поменьше, выходившие к пристани. Рерик уже знал, что внутри Саркел делился второй линией обороны в виде невысокой стены на две неравные части. В юго-западной стороне находилась массивная башня – донжон. Гарнизон насчитывал около трехсот человек, и Сокол-Рерик мысленно сокрушался, что не настоял увеличить свою дружину хотя бы до полутора сотен воев.

А ведь Волчило предупреждал…

Сведения о гарнизоне молодые «волки» из отряда Рерика почерпнули по дороге, перехватив караван хазарского купца. Тяжело груженные суда хазар не смогли уйти от быстроходных лодий русов. Узнав все, что было необходимо, русы опустили на дно и купца, и весь его груз вместе с челнами, забрав лишь оружие, деньги и съестные припасы. Иначе поступить Рерик просто не мог, хотя купчишку стоило пожалеть – тот выболтал все, что знал и о чем только догадывался. Ведь на первом же хазарском посту он непременно сообщит об отряде русов, которые интересовались Саркелом, и гонец на быстроногом скакуне мигом доставит тревожное известие в крепость. Попробуй потом к ней подступиться…

По словам купца, мирное население Саркела было немногочисленным. Оно жило в землянках и занималось торговлей и обеспечением гарнизона крепости продуктами земледелия. Эти люди занимали западную, наиболее доступную, часть Белой Вежи (так именовали крепость русы и славяне; при ярком солнечном свете стены и строения Саркела казались белоснежными), в которую вели наружные ворота. Что касается военных, – в основном тюркских наемников, которыми командовал тархан, звавшийся Ахмад Синджибу, – то они жили в юртах и круглых хижинах с конусообразной крышей и помещались за поперечной стеной, в восточной, наименее доступной, части крепости, представлявшей собой хорошо укрепленную цитадель с мощными башнями.

Вне крепостных стен находился Большой Торг с купеческими подворьями и мазанками ремесленников, пастухов, рыбаков, погонщиков скота, мелких торговцев, мытников и простого люда из многочисленных племен, которые жили в Приднепровье, на Дону, по берегам Хвалынского и Чермного морей. Они исповедовали разные веры, и когда наступал молитвенный час, над Саркелом стоял многоязыкий гул.

По негласной договоренности все старались обращаться к своим богам в одно и то же, заранее оговоренное, время, чтобы надолго не прерывать торговлю-кормилицу. Благодаря торговле, в частности речной, город постепенно превращался в один из самых богатых городов Хазарии.

Саркел поначалу строили вовсе не для контроля за водным путем по Дону, и тем более – за переволокой из Дона в Итиль. Крепость стояла не на речной, а на торговой сухопутной дороге при переправе через реку и призвана была укрепить пошатнувшееся положение хазар в их западных и северо-западных владениях, куда вела эта дорога из центра Хазарии – Итиля, расположенного в устье одноименной реки. Именно этим объясняется невыгодное расположение Саркела для наблюдения за рекой, чем и хотел воспользоваться Рерик.

Его дружина укрылась в плавнях и ждала своего часа. Крепость была защищена от врагов, появляющихся с запада, не только стенами, но и широкой рекой, что предполагало утрату бдительности у ночных стражей. Именно за ними и наблюдал юный воевода вместе с Добряном. И остался своими умозаключениями доволен – хазары редко появлялись на стенах со стороны реки. Разве что позевать, справить малую нужду и подлить масла в большие жировые светильники, которые слабо мерцали, освещая боевую площадку для воинов.

– Уходим… – шепнул Рерик, когда стало совсем светло, и тихо скользнул по склону к реке.

Вскоре они уже плыли к зарослям рогоза, где их ждала крохотная лодчонка. Несколько таких однодеревок тащили за собой большие лодьи. Они были легкими, очень быстроходными и предназначались для разведывательного поиска.

В стане русов распоряжался Фаст, ближайший помощник Рерика. Впрочем, теперь он был уже Ингварь. Сын хакана тоже получил второе имя.

И русы и славяне имели два имени. Было имя ложное, для чужих, и имя тайное – для самого обладателя и близких ему людей. И русы, и славяне верили, что второе имя защищает человека от нечистой силы и неправедных людей. Ложное имя часто было нарочито неприятным на слух – Крив, Злоба, Некрас, Неждан, Шевляга, Козел… Согласно древним верованиям такие плохие имена защищали своего обладателя гораздо лучше.

Что касается русов, то они большей частью давали своим детям имена варягов, с которыми были близки и дружны. Дружба эта завязалась не в одночасье. Арабы окрестили «варягами» ту ветвь викингов, которых византийцы звали «росами». Эта ветвь происходила из свеев[75], тогда как Западная Европа стонала от набегов норгов[76] и данов[77]. Их именовали «урманами» – северными людьми. Набеги урманов были сезонными, в основном летом и ближе к осени, с островных цитаделей, где находились их склады с оружием и провиантом.

В отличие от урманов, росы-варяги предпринимали разбойничьи экспедиции в южном направлении – по Итилю к Хвалынскому морю и по Днепру в Чермное море. Первый путь лежал через территории воинственных булгар и хазар, а второй – по землям различных славянских племен (полян, вятичей, радимичей, северян и других), заселявших северо-западную окраину Хазарии и плативших дань кагану. Славяне, в основном земледельцы, были более мирными, чем их тюркские соседи на Итиле, и стали естественными жертвами варягов-разбойников. Недаром варяги предпочитали не Итиль и Дон, а могучий и свирепый Днепр, невзирая на его опасные пороги.

Днепр стал «Великим водным путем» из Варяжского моря в Чермное, а значит, и в Миклагард. Варяги даже дали свои названия семи главным днепровским порогам: Эссупи, Улворси, Геландри, Аифор, Варуфорос, Леанди и Струкун.

Наконец варяги – а это было неизбежно – столкнулись с русами. Хакан русов возмутился, что пришлые разбойники обложили данью славянские племена, которые были под его защитой. Несколько засад и сражений, в которых росы-варяги потерпели сокрушительное поражение, быстро восстановили нарушенный порядок.

Обескураженные таким поворотом событий, варяги даже собрали большое войско, чтобы отомстить за погибших товарищей, но угодили в западню, откуда намечался только один выход – в Вальхаллу[78]. Окружившие их русы были более многочисленны и прекрасно вооружены. А как они умеют драться, варяги уже знали.

Тем не менее бойни не случилось. Русы уважали воинственных пришельцев с Севера. К тому же хакану не хотелось терять своих воев в кровопролитном сражении. А что потери будут, и немалые, у него сомнений не было – варяги сражались до последнего и, чтобы не сдаться в плен, часто резали сами себе горло. Поэтому он предложил росам мир, который и был принят с благодарностью. С той поры русы и росы настолько сдружились, что их перестали различать, тем более что между ними появилось много родственных связей…

Сын хакана не мог иметь скверное имя по определению. Его нарекли в честь побратима Руяра, конунга[79] варягов-росов, с которым хакан, тогда еще простой мечник, находился в охране самого василевса Византии.

То, что воеводой дружины на время похода Руяр назначил Рерика, совсем не волновало Ингваря. Он смирился с тем, что полянин лучше его по всем статьям. Никто не мог сравниться с Рериком ни на стрельбище, ни в бое на мечах.

А во время сражений в него словно вселялась нечистая сила. Он не был берсерком, как один из «волков», молодой рос[80] Сигвальд, сын варяга-изгнанника, который нашел пристанище в Русии. Рерик даже в самой отчаянной схватке был холоден, как лед, мыслил вполне здраво, в отличие от охваченного боевым безумием Сигвальда, но дрался исступленно, кидаясь в самую гущу схватки.

Обычно Добран защищал ему спину, но и он остерегался ненароком оказаться на пути знаменитого меча Рерика, который был острый как бритва. Неистовство полянина вызывало страх. Со стороны казалось, что он двоится, так быстро перемещался Рерик, когда начинал пользоваться своим колдовским даром.

– Когда?.. – спросил Фаст-Ингварь.

– Завтра, поутру, – коротко ответил Рерик. – Выставь охранение, чтобы нас ненароком не заметили рыбаки.

– На дно?..

– Да. Всех нечаянных лазутчиков на корм рыбам. Нам сейчас пленники не нужны. С ними одна морока.

Задача, которую поставил перед юными «волками» Руяр, казалась невыполнимой. Русы (и не только они) уже пытались взять Саркел приступом, но крепость оказалась твердым орешком, о который все сломали зубы. Белую Вежу можно было захватить лишь при наличии многочисленного войска и осадных машин.

Тащить за тридевять земель тяжеленные пороки[81], чтобы захватить крепость, не было разумным выходом. Тем более что Саркелу на помощь немедленно прибудет подкрепление, и тогда впору думать о том, как спасти свои головы. Но Рерику не нужна была сама крепость. Его интересовало лишь то, что хранилось в подземелье донжона – дань, которую хазары собрали с подвластных им племен, и мыто с иноземных купцов.

Плененный хазарский купец подтвердил, что сундуки с серебром и золотом все еще находятся в Саркеле. Ведь для того, чтобы отправить их в Итиль, нужна была сильная охрана, которую ждали со дня на день. «Значит, лазутчик русов, который принес эту весть в Русию, не подвел», – удовлетворенно думал Рерик. Теперь все зависит от него и дружины «волков»…

Рерик пытался уснуть, но перед его внутренним взором, едва он закрывал глаза, появлялась Хельга. Безумие, которое охватило на лесной поляне его и девушку, объяснить было невозможно. Время для них остановилось, и они опомнились только тогда, когда начало темнеть и когда уставший от долгого ожидания Боро подошел к ним и начал тихонько ржать и касаться обнаженной спины Рерика своими бархатными губами.

Они уехали на жеребце, позабыв про наполненное ягодами лукошко, и юноша чувствовал, как сильно бьется сердце Хельги, которая тесно прижалась к его спине всем телом. Они встретились еще два раза, и эти свидания показались ему счастливым сном.

Но пробуждение наступило быстро – на пятый день дружина «волков» уселась в лодьи, и утренний туман растворил корабли в своей сизой бездонной глубине. Хельга провожала «младшую» дружину вместе со всеми, Рерик чувствовал ее зовущий взгляд, но рядом с девушкой стоял ее отец-старейшина, и он не осмелился даже махнуть ей на прощанье…

Как стайка хищных рыбин, устремились молодые «волки» по направлению к берегу. Ночь еще не уступила свои права рассвету, но зыбкая речная вода могла самым предательским образом выдать их передвижение, поэтому, миновав заросли рогоза, русы «пошли по дну» – поплыли под водой, используя длинные камышовые трубки.

Берег был пустынен. Рерик кивнул Добрану, завидев на светлом песке несколько неподвижных фигур. Это были жители Саркела, которые, на свою беду, решили порыбачить с утра пораньше. Короткой взмах рукой, и по беззвучному приказу Рерика тела осторожно, без плеска, погрузили в воду, и медленное течение понесло их в низовье. Добран и еще двое юношей исполняли роль передового охранения и оказались на берегу несколько раньше остальных молодых «волков».

Все дальнейшее вершилось в полнейшей тишине. Словно тени, скользили «волки» мимо все еще сонных кибиток и мазанок предместья. Здесь строений было немного – Рерик выбрал наиболее удобный подход к крепости. Где-то неподалеку лениво брехали псы, но на русов не залаяла ни одна шавка. Лучшие стрелки были готовы немедленно убрать любую преграду на пути отряда, будь то пес или человек, но собаки словно почуяли смертельную опасность и где-то попрятались. А что касается людей, то они все еще досматривали сладкие предутренние сны.

Рерик точно определил время, когда нужно подступить к стенам Саркела. Юноша хорошо запомнил науку Чтибора, который рассказывал ему, когда сон наиболее крепкий. Он длится недолго, но в это время можно делать с человеком, что угодно, хоть его самого выноси из дому.

Этими знаниями ловко пользуются опытные хитники, но и вои-лазутчики должны эту нехитрую науку знать назубок. Так учил Чтибор, и крепкая память Сокола-Рерика его не подвела – казалось, что жители предместья не просто спят, а все умерли.

Возле крепостной стены, Рерик ловко метнул тонкий, но крепкий волосяной аркан с гаком на конце и зацепился за край стены. Затем он дал сигнал взмахом руки, и лучники, которые затаились в некотором отдалении от стен, приготовились к стрельбе. Их задачей было снять любого бдительного стража, который мог заметить карабкающегося вверх Рерика.

Подъем на стену крепости был наиболее опасным предприятием. Особенно для того, кто лез первым. Фаст-Ингварь было запротестовал – воевода не должен столь серьезно рисковать и предложил свою кандидатуру на эту опасную роль – но Рерик лишь отмахнулся. Он издал негласный приказ, чтобы «волки» берегли сына хакана особо, как зеницу ока, потому как понимал, что ему несдобровать, если с Ингварем случится беда. Слишком выразителен был взгляд Руяра, брошенный на Рерика, когда Ингварь встал рядом с полянином.

Отец не хотел отпускать его в поход, который с большой долей вероятности мог закончиться поражением и смертью многих молодых «волков», но юноша настоял. Он не имел права поступить иначе, потому что потерял бы уважение товарищей. Рерик оценил его поступок, и они сдружились еще больше.

Карабкаясь по стене, Сокол-Рерик с благодарностью вспомнил Волчилу, который гонял своих воспитанников по деревьям и скалам до седьмого пота. Это было еще то удовольствие. В конечном итоге молодые «волки» научились лазать, как белки, хотя это стоило многим не только синяков от падения с верхотуры, но и переломов. Правда, нетяжелых – падать правильно Волчило научил их прежде, чем они взялись за оружие. Ведь падение – это всего лишь смена позиции, которая предполагает дальнейшие действия.

Поверженный на землю, воин должен продолжать сражение. Ведь быстро встать на ровные ноги ему не удастся из-за тяжести брони. С нижней позиции можно подсечь ноги лошади или вражеского воина, и защититься от такого нападения очень сложно, если не сказать невозможно, в толчее сражения.

Оказавшись на гребне стены, Рерик мигом спрыгнул на боевую площадку для воинов, развернулся – и встретился взглядом с ночным стражем. Тот был настолько изумлен и ошарашен, что крик замер в его горле. Страж был наемником-мусульманином из тюрков – на его голове несколько кривовато сидела большая чалма. Похоже, он только что проснулся и вознамерился справить малую нужду, поэтому в неверном колеблющемся свете жирового светильника Рерик показался ему спросонку Иблисом, джинном, наилютейшим врагом людей, сбивающим их с верного пути.

А как не поверить, что перед тобой джинн, ежели полянин был обнажен до пояса (тяжелые доспехи перед подъемом он снял) и размалеван красной краской до бритой головы, на которой торчал лишь длинный клок волос – знак принадлежности к касте воинов-русов. Изумление стража длилось недолго – короткое мгновение. Тихо пропел меч Рерика, и голова в чалме покатилась по плитам площадки. Быстрым движением полянин подхватил бесчувственное тело тюрка и оттащил в тень – чтобы не загремело оружие стража и разные причиндалы, подвешенные к его поясу.

Все дальнейшее происходило с потрясающей быстротой и слаженностью. Рерик поднял наверх несколько веревочных лестниц, закрепил их и сбросил свободные концы к подножью крепостной стены. Считанные мгновения – и боевая площадка уже полнилась свирепыми молодыми «волками», которые жаждали крови. Бесшумно расправившись с ночной стражей, которая почивала в халабуде, – некоем подобии небольшого шатра из кафтанов, устроенном на копьях (ночи у берегов Дона были не только сырыми, но и прохладными), русы по каменным ступенькам спустились вниз и направились мимо островерхих каменных кибиток и шатров к донжону, который был их главной целью.

Донжон охранялся более тщательно. Подле него горел костерок, у которого грелись четверо воинов. А двое застыли, как истуканы, по обе стороны широкой входной двери, представлявшей собой дубовые плахи, скрепленные металлическими пластинами на крупных заклепках.

Со стражей разобрались с ходу, быстро и бесшумно. Никто из наемников-тюрков так и не понял, почему из груди каждого вдруг выросли длинные жала. Они умерли, даже не охнув, – лучшие стрелки русов знали, куда целить. Рерик подбежал к двери, попытался ее открыть и понял, что это бесполезно – она была заперта изнутри. Тогда он зашвырнул крюк на вершину башни, который прочно зацепился за каменный зубец.

– Я сам, – сказал он Ингварю, когда тот уже готовил ему «волков» в помощь. – Следите за дверью, чтобы никто не выскочил и не поднял шум.

– Понял, – ответил сын хакана. – Удачи…

Он знал, как Рерик умеет драться. И впрямь, в тесных помещениях донжона особо не развернешься, много воинов там не нужно, они будут лишь мешать друг другу. А Рерик с его невероятными способностями мог заменить десяток воев.

Донжон был жилым. Это стало понятно, когда в одном из окон под самой верхотурой появился свет. Рерик приблизился к окну, заглянул – и сразу же отпрянул назад. Его охватило сильное смущение.

За окном находилась спальня, и ее хозяйка как раз поднялась, чтобы подышать свежим воздухом. Она была совершенно голой и настолько красивой, что у юноши дух перехватило. Кровь ударила ему в голову со страшной силой. Ему до сердечной боли захотелось умыкнуть красавицу и увезти ее в Русию. Так нередко поступали воины-русы во время своих набегов. Но он понимал, что это невозможно. Главное – сундуки с драгоценным металлом. Если он добудет их, слава о нем пронесется по всей Русии. А то и дальше, дойдет до земель варягов-росов.

Рерик посмотрел вверх и подумал, что выход на верхнюю площадку донжона может быть закрыт. А значит, самый надежный путь внутрь башни – через спальню красотки. Она как раз отворила узорчатое окно с разноцветными стеклами.

Юноша ворвался внутрь башни, как демон. Девушка обомлела и потеряла сознание при виде страшной дикарской рожи, покрытой красными полосами. Рерик поднял красавицу на руки и отнес на ее ложе, застеленное какими-то воздушными белоснежными покрывалами. Там он прикрыл ее прелести одеялом и начал связывать. Убить девушку – у него даже мысли такой не мелькнуло.

Когда он начал связывать ей руки, девушка очнулась и хотела закричать, но жесткая мозолистая длань Рерика закрыла ей рот.

– Помолчи! – приказал он строго на хазарском языке.

Под чутким руководством Чтибора он изучил несколько языков, в том числе и хазарский. «В походах чужая речь ой как пригодится, – говаривал дедко. – Лишние знание на горбу не тащить… А ты не ленись, учи, кому говорю!» – И следовал легкий подзатыльник. Сокола ждали товарищи, у них намечались веселые игрища, а тут приходится сидеть в полутемном жилище и зубрить незнакомые слова, от которых воротило, как от падали.

– Говори тихо, иначе убью, – сказал Рерик, для убедительности достав кинжал. – Поняла?

Девушка кивнула. Юноша закончил связывать руки и, поискав глазами, сорвал длинные занавеси, которыми привязал девушку к ее ложу.

– Будешь вести себя спокойно, останешься в живых, – сказал он, глядя на нее в упор горящими, как у настоящего волка, глазами.

В его душе творилось что-то невероятное. Даже при общении с Хельгой такого не было. Видимо, девушка поняла его состояние и немного успокоилась.

Она вдруг рассмотрела через боевую раскраску, что перед ней юноша, притом очень симпатичный. А уж его мускулистое тело вообще было божественно красивым, потому что краска, покрывавшая торс, лишь подчеркивала мощные мышцы. У девушки было много поклонников, но такого витязя она видела впервые.

– Тебя как зовут? – спросил Рерик.

– Гюзель, – тихо ответила та.

– Прекрасная… – перевел юноша на свой язык тюркское имя. – Что ж, имя соответствует твоему облику. Вот что, Гюзель, я сейчас завяжу тебе рот, – так надо! – а ты полежишь некоторое время спокойно. Как только стража в крепости всполошится, тогда можешь освободиться от пут (если удастся) и кричать во все горло. Если попытаешься поднять тревогу раньше, то умрешь. Дошло?

– Дошло… А ты кто?

– Я воевода русов, – гордо ответил юноша. – И зовут меня Рерик. Запомни это имя – Рерик!

При упоминании русов изрядно побледневшая от страха девушка и вовсе помертвела. Русами хазары пугали детей – чтобы они не уходили далеко от крепости.

Поняв ее состояние, Рерик улыбнулся и сказал:

– Не бойся. Я не зверь. И запомни – я за тобой вернусь. Обязательно вернусь!

С этими словами он наклонился над девушкой и крепко ее поцеловал, а затем наложил повязку на рот. Гюзель не сопротивлялась; она была ошеломлена. Это был ее первый поцелуй.

Дочь тархана еще не испытала любовных приключений, и поцелуй руса потряс ее до глубины души. Теперь она готова была молчать хоть до Киямата – Судного дня, когда все люди получат воздаяние за свои дела. Гюзель не могла выдать того, кто в нее влюбился. Даже не имея надлежащего житейского опыта, она поняла это благодаря своей интуиции, данной любой женщине с рождения…

Закрыв за собой двери опочивальни Гюзель, он увидел стража – скорее всего, евнуха, притом явно славянина, – который дремал, сидя на дифре[82] и привалившись спиной к стене. Он был уже в годах, и Рерик пожалел старика. Короткий сильный удар рукоятью меча в нужное место – и юноша спокойно начал спускаться по ступенькам вниз. Он точно знал, что евнух будет без памяти до самого рассвета.

На каждой площадке донжона были двери. Куда они вели, кто за ними находился, Рерика не интересовало. Он стремился в подземное хранилище сокровищ. И в самом конце своего пути он наткнулся на преграду. Прежде чем попасть в подземелье донжона, нужно было пройти караульное помещение, в котором находились четверо воинов-тюрков. Они сидели на коврике, подогнув под себя ноги, и увлеченно играли в какую-то замысловатую игру.

Перед ними лежали две толстые доски, соединенные перешейком и расчерченные на квадраты, закрытые пластинами из желтоватой слоновой кости. На каждой пластине искусный мастер вырезал разные хитрые символы, неизвестные Рерику. У каждого игрока были круглые фишки, – белые или черные – каждая с пятью «глазками». Игроки по очереди бросали кости и перемещали свои фишки по доске; наверное, к какой-то цели. Юноша очень удивился бы, узнав, что наблюдает за старейшей настольной игрой, которую называют «Королевская Ура».

Но экскурсы в историю старинных игр его не интересовали. Казалось, что в караульное помещение ворвался вихрь. Двое стражей были убиты Рериком сразу, но остальные – явно опытные воины-ветераны – взвились вверх, словно кошки (юноша мимолетно удивился; как это они сумели сделать из сидячего положения?), и обнажили оружие, кривые тяжелые сабли.

Драться с ними было еще той задачей; несмотря на увлечение игрой и то, что они находились в запертом изнутри донжоне, тюрки так и не сняли свои брони. Видимо, опасались строгого тархана, который, скорее всего, находился наверху и мог в любой момент спуститься в караульное помещение. Поначалу они испугались, – все-таки красная боевая раскраска могла навести страх на кого угодно, – но затем быстро сообразили, что перед ними не джинн, а какой-то разбойник, и дружно накинулись на Рерика. Им даже не пришло в голову поднять тревогу. Еще чего: полуголый дикарь супротив двух опытных воинов в броне практически обречен. Но они не знали, с кем имеют дело.

Боевой транс всегда сваливался на Рерика мгновенно. Стены караульного помещения неожиданно начали расплываться, размазываться в пространстве, словно они были слеплены из воска, а снизу зажгли огонь. Движения стражей стали замедленными, будто они сражались не в воздушной среде, а под водой. Когда Сокол-Рерик участвовал в тренировочных поединках, и время от времени применяя свое колдовское зрение, он часто начинал хохотать, настолько нелепыми казались ему движения соперника.

Волчило, который понимал причину смеха, сердился и заставлял юношу вернуться в Явь, потому что никто не мог противостоять полянину в учебных боях, даже сам наставник. Ведь колдовство может и подвести, неровен час, а хорошая выучка, которая вошла в кровь и плоть, всегда придет на помощь в самых сложных ситуациях.

Рерик убил тюрков, играясь. Когда до второго – видно, начальника караула, – дошло, что он здорово ошибся, приняв столь опасного бойца-мечника за глупого варвара, страж хотел закричать, но хладное черное лезвие лишило его этой возможности. Меч Рерика вошел ему в горло под кадыком и вышел на спине. Это был хитрый удар – сверху вниз, с верхней позиции. «Так сражаются франки», – говорил дедко, который обучил внука этому приему.

Дорога к заветному хранилищу была открыта! Рерик бросился к входной двери и с трудом поднял перекладину – тяжеленный дубовый брус, который запирал вход. В донжон ворвались «волки», но их постигло разочарование – делать там было нечего. Впрочем, работа нашлась – для самого молодого из них, но самого ушлого.

Его звали Вятко. Он был из племени радимичей. От второго имени Вятко отказался наотрез. «У нас не принято», – объяснил он Волчиле. И тот вынужден был согласиться – Вятко отличался беспримерным упрямством. Ежели ему в башку втемяшится какая-нибудь блажь, колом ее оттуда не вышибешь.

Воин он был первостатейный. Шустрый, гибкий, словно угорь, с мышцами, как бычьи жилы, Вятко мог одолеть любого. Конечно, за исключением Сокола-Рерика. Именно поэтому он относился к полянину с большой любовью и был верен ему, как добрый пес. Но было на совести светлого ликом и белобрысого Вятко большое черное пятно. Об этом знали немногие: конечно же, хакан Руяр, затем Волчило, наставник и воспитатель отроков, и, наконец, Сокол-Рерик как лучший друг. Вятко просто должен был поделиться хоть с кем-то своим наболевшим.

Вятко был хитник, вор. Кто-то в детстве показал ему, как открывать замки, малец увлекся, и к отрочеству во всем Смоленске не было более искушенного вора, чем Вятко. Он мог справиться с любым замком, самым сложным. И все было бы хорошо (Вятко был сиротой и жил у двоюродного дядьки; он воровал понемногу – для себя), да связался он с разбойниками, которые полили его талант невинной кровью ограбленных мещан.

Убийц поймали, а Вятко удалось в последний момент сбежать. Наверное, в конце концов его словили бы и казнили, но как раз в эти дни большой купеческий обоз русов возвращался в родные края, и шустрый малец тайком забрался в сани и укрылся рогожей. Бедного отрока нашли полузамерзшим, еле вернули к жизни и, движимые чувством сострадания, – а куда податься сироте зимой? – привезли в Русию.

Там-то он и рассказал хакану все, как на духу. Вятко не сомневался, что его будут искать, а значит, ему нужна защита. Но своим еще некрепким мальчишеским умом он понял, что лучше сказать правду. Выгонят – уйдет, нет – значит, еще поживет.

Вятко оказался прав – его путь проследили до самого острова. Но когда потребовали выдать, Руяр сказал, как отрезал: «Из Русии выдачи нет!»

Конечно, Вятко здорово повезло – на тот момент между Смоленском и Русией по какой-то причине пробежала черная кошка. Но выдать беглого хитника все равно могли. Тем не менее Руяр, который хорошо разбирался в людях, решил радимича оставить на острове и отдал его в обучение к Волчиле. И не прогадал – Вятко оказался превосходным воином. Но теперь требовались совсем другие его качества. Именно это шепнул ему на ухо Рерик перед походом. Вятко трудился над воровским инструментом два дня и две ночи вместе с опытным кузнецом, который не мог отказать Рерику в помощи. Слава полянина сделала его выдающейся личностью даже среди воев «старшей» дружины.

– Ну, что смотришь? – сказал Рерик, обращаясь к Вятко. – Начинай! Время поджимает.

Тот стоял перед массивной дверью, перекрывающей вход в подземелье, в какой-то странной задумчивости.

– Не спеши, – процедил – вернее, прошипел – сквозь зубы Вятко. – Я разговариваю с замком, прошу его милостей, чтобы он не сопротивлялся и пустил нас внутрь.

Рерик пожал плечами и обратил свой взор на Фаста-Ингваря. Тот успокоительно кивнул: все в порядке, возле каждой двери на всех уровнях донжона стоят по два-три «волка». Если кто-нибудь появится на лестнице, то это будут его последние шаги.

Рерик улыбнулся – Ингварь прирожденный вождь. Он был куда расторопней Рерика в делах, которые касались снабжения провиантом, размещения на ночлег, когда нужно было обустраивать лагерь и оснащать отряд всем необходимым для сражения.

Но вот Вятко решительно подошел к двери, запусти руку в кожаный кошель, подвешенный к поясу рядом с мечом, достал оттуда какие-то хитрые крючки и начал колдовать над замочной скважиной огромного навесного замка.

Душу Рерика переполняла тревога. А ну как в подземелье не окажется заветных сундуков?! Он даже тихо простонал, словно ему стало больно. Это же какой позор – вернуться с пустыми руками… Но тут Рерик вспомнил Гюзель и решительно сказал сам себе: если не будет серебра и злата, заберу с собой девушку.

В это время замок тихо звякнул и сияющий Вятко тихо шепнул Рерику:

– Не забыл! Все помню!

– Твой пай будет в двойном размере! – сказал обрадованный Рерик.

У русов было заведено, что половина добычи принадлежала дружине, а остальное – хакану. Казна ему в основном была нужна не для личных нужд. Из нее брались средства на выкуп пленников, на приобретение дорогого оружия, панцирей и боевых коней для дружины (в последнее время на лошадей шла большая часть накоплений), для отправки посольств с подарками иноземным правителям и деньги на подкуп осведомителей… Да мало ли где появлялась дыра, которую нужно было заткнуть золотом и серебром.

То, ради чего «волки» проделали длинный путь, полный опасностей, было на месте. Сбив замки (некогда было с ними церемониться) русы подняли крышки сундуков и дружно ахнули – они почти доверху были набиты серебряными арабскими дирхемами и византийскими златниками!

– Быстро пересыпали все в котомки! – приказал Рерик.

Каждый «волк» имел котомку с лямками, которую удобно было носить за плечами. Она не сковывала движений и не мешала сражаться. Это была выдумка Рерика. Такую котомку имел дедко. С ней он ходил по лесу и по речному берегу в поисках целебных камней, которые потом молол в муку и добавлял в лекарства.

Спустя немного времени «волки» уже были на стене – в том месте, где находились веревочные лестницы под присмотром нескольких человек. Набег прошел на удивление гладко.

Наверное, они сильно удивились бы, почему так получилось. Разгадка заключалась в том, что вчера тюрки-наемники отмечали какой-то свой праздник, а вместе с ними и жители Саркела. Кислое вино и хмельное перебродившее кобылье молоко лилось рекой. Поэтому все и спали мертвецким сном. В том числе и сторожевые псы, которых накормили до отвала.

– Удачлив твой бог, – не без некоторой зависти сказал Ингварь, когда лодьи наконец вышли на середину Дона и подняли алые квадратные паруса с изображением золотого солнечного круга – ветер как раз дул попутный. – Даже Стрибог[83] к тебе неравнодушен, послал ветер с кормы.

Рерик рассмеялся и обнял побратима за плечи.

– Это наш бог удачлив, – сказал он весело. – Наш!

И в это время на башнях Саркела зажглись костры, раздался звук сигнального била, крики… В крепости наконец обнаружили, что ее навестили незваные гости.

Прикусив нижнюю губу, Рерик пристально смотрел на освещенное окно донжона, видное издалека. Там осталась красавица Гюзель. Гюзель! Какое прекрасное имя! Юноша совсем забыл про Хельгу. Лишь иногда она мелькала в его голове смутной тенью, оставляя после себя ощущение комариного укуса.

Он вернется сюда – скоро вернется – и увезет Гюзель в Русию. Если не добром, так умыкнет. Она должна – обязательно должна! – стать его женой. Об иной он теперь и не мыслил.

Иегуда ибн Абитур стоял за спиной Абд ар-Рахмана II и наблюдал за войсками, которые шли парадным строем мимо раззолоченной трибуны, на которой находился эмир со своими приближенными. В андалузской армии Омейядов большое внимание уделялось военным смотрам. После объявления истинфара – мобилизации – каждая провинция выставляла заранее определенное число воинов, которые маршем прибывали в Кордову во главе со своими арифами – командирами.

Смотр начинался бурузом – большим парадом в Кордове или в соседнем городе-дворце Мадина аль-Захра. В течение двадцати-сорока дней эмир Абд ар-Рахман II жил в поле, в царском шатре, проводя смотр своей армии. По результатам смотра составлялись планы военной кампании.

Войско, несмотря на некоторые трудности с финансами, было экипировано вполне прилично. Андалузия была одной из наиболее богатых железом стран. Однако во времена владычества вестготов большинство старых римских рудников оказалось в запустении, и только недавно железорудное дело в Кордовском эмирате снова начало расцветать. Но все равно хорошие мечи приходилось закупать в христианской Европе, а доспехи – в Египте или Хорасане. Особо ценное оружие для знати и военачальников закупалось даже в Индии, которая славилась своими непревзойденными клинками из красного железа[84].

В свою очередь Кордова вывозила на продажу в другие страны очень дорогое позолоченное оружие, чеканные доспехи и парадную конскую упряжь. Обычно в июне месяце по стране ездили чиновники, собиравшие рога оленей и диких козлов, использовавшиеся при изготовлении мощных составных луков, которые были гордостью Андалузии.

Воины Кордовы обычно использовали три вида мечей: ифанджи – франкский меч, идви – берберский меч и арабский меч. Некоторые мечи серебрили, золотили, украшали эмалью или драгоценными камнями. Нередко украшались и ножны.

Иегуда ибн Абитур с удовлетворением наблюдал за «джундом», потомками мамлюков (воинов-рабов) и наемников-христиан, – главной ударной силой армии Кордовы. Это была его идея – создать кроме гвардии (гашама) и элитное соединение воинов-профессионалов.

Над «джундом» колыхался лес длинных копий и дротиков-харба, широкие лепестковые наконечники которых по длине могли сравниться с мечами франков. Все элитные полки блистали джавшанами – пластинчатыми панцирями, голову каждого воина защищала байда – яйцевидной формы шлем, украшенный позолотой. Такие шлемы были очень прочными, так как их ковали из цельного куска железа. Лицо, шею и плечи воинов защищала кольчужная бармица – мигфар.

Оружие элитных полков хранилось в правительственных арсеналах, из которых крупнейший «Хизанат аль-сила» находился в Кордове и Мадина-аль-Захра. Там ежегодно собирали три тысячи шатров, тринадцать тысяч щитов и двенадцать тысяч луков. Ежемесячно арсенал пополнялся двадцатью тысячами стрел.

Профессиональные полки квартировали в Кордове и ближайших окрестностях столицы эмирата. Вторую часть армии составляли провинциальные отряды и добровольцы. Управлением армией занималось военное министерство – диван. Жалованье определялось статусом солдата, а статус зависел от его происхождения – был он из сирийского «джунда» или местного «балади». Наиболее отличившиеся солдаты получали дополнительные премии и подарки, но большинство из них могло рассчитывать только на долю в трофеях. Иногда выделялась третья категория – «нузара», солдаты-резервисты. Это могли быть сирийцы или местные жители…

После смотра кавалькада вельможных всадников направилась в город-дворец Мадина-аль-Захра. Три его стороны защищали двойные стены толщиной в десять локтей и такой же ширины проход между ними, башни замка соединялись между собой аркадой, а северная сторона была прикрыта монументальной одиночной стеной, более широкой, чем остальные.

Иегуда ибн Абитур трясся на буланом иноходце, которого сам же и подобрал для себя в конюшне эмира. Лошадка была приятна во всех отношениях, на ней можно было без устали совершать дальние путешествия, но в этот день Иегуда почему-то чувствовал себя разбитым и нездоровым, и размашистая иноходь лошади отдавалась болью во всем теле. Личного врача и тайного советника эмира терзало какое-то нехорошее предчувствие, и он мучительно пытался понять, что кроется за дурными мыслями, которые роились в голове, как зеленые навозные мухи.

Город возник на пустом месте по приказу самого эмира и, по слухам, был назван в честь его любимой фаворитки. (Ее имя переводилось как «цветок».) Однако было и другое значение названия – Сияющий или Блистательный Город. Скорее всего, именно это и имел в виду эмир, называя свой престольный город Мадина-аль-Захра.

Основная причина постройки Мадина-аль-Захра носила принципиальный характер – титул эмира требовал от Абд ар-Рахмана II основать новый город как символ власти, в подражание другим восточным эмиратам. А еще великолепный город-дворец должен был демонстрировать превосходство над злейшим врагом Кордовы, Фатимидским эмиратом, расположенным в Северной Африке. Оба эмирата являлись противниками в вопросах веры; Фатимиды придерживались шиитского направления ислама, а Омейяды в большинстве своем были суннитами.

Город был распределен между тремя террасами. Дворец находится на самой высокой точке, а входящие в него здания уступами располагаются на склоне горы. За дворцом эмира следовали Дом Визирей, Дар аль-Юнд (Военный Дом), богато отделанный Зал Приемов (тронный зал), хозяйственные постройки, затем шли сады, жилые дома, ремесленные мастерские и мечеть Альхама. Город-дворец строился под руководством мастера-каменщика Маслама бен-Абдаллаха. Строительным работам не видно было конца, и это очень раздражало эмира.

Роскошь и показное великолепие приемов и церемоний, проводимых эмиром довольно часто, потрясали воображение. Поднявшись сквозь тесные шеренги солдат в богатых раззолоченных доспехах, вооруженных сверкающим оружием и расположенных в идеальном порядке, послы и другие высокопоставленные персоны входили в Зал Приемов с террасой, стены которого покрывали богатые ковры. Эмир восседал на подушках в дальнем конце зала в окружении высокопоставленных лиц своего блистательного двора подобно божеству, почти недостижимому. Посетители падали перед ним ниц и Абд ар-Рахман II с заметным воодушевлением подавал им руку для поцелуя.

Оказавшись в дворцовом городе, Иегуда ибн Абитур постарался незаметно отстать от вельмож, сопровождающих эмира, которых ожидал богатый пир. Набивать желудок под завязку ему вовсе не хотелось; его ждали неотложные дела.

Сначала он направился в сторону Военного Дома. Оттуда шел прямой путь к Северным воротам. Они находились посередине северной стены, и именно отсюда начинался самый короткий путь к Кордове. У ворот была построена просторная караульная, а в ней Иегуду ждал начальник пограничной стражи. Он был ответственен за отправку посольства в Хазарию.

Пограничные укрепления Кордовского эмирата обустраивались с учетом обеспечения их гарнизонов водой. Как правило, запасы воды хранились в больших цистернах. Для связи укреплений с источником воды строили длинные стены, усиленные башней на конце. Хисн – основные укрепления – имели постоянные гарнизоны. Меньшие по размеру укрепления – куба, кала или бурджрибат – обычно защищались добровольцами. Выдвинутые небольшие передовые посты служили опорными пунктами правительственной почтовой связи – барид.

Начальник пограничной стражи располагался в небольшом, но хорошо укрепленном замке, который назывался «саджра». Он был построен у вершины высокого холма и располагался на вероятном направлении вторжения противника, коим являлись войска Фатимидов. Вытащить его в Кордову мог только эмир – начальник пограничной стражи был чересчур самостоятельным, и ни один придворный сановник самого высокого ранга не имел над ним власти. Но по зову Иегуды ибн Абитура он явился незамедлительно.

В свое время личный врач Абд ар-Рахмана II излечил его любимого сына-наследника от тяжелой, практически смертельной болезни. И с той поры Хишам ибн Мерван (так звали начальника пограничной стражи) считал себя обязанным Иегуде ибн Абитуру.

Поприветствовав друг друга, они уселись за низкий столик, на котором тут же появились рахат-лукум и хорошо охлажденный шербет. Жестом отправив слугу за дверь, Иегуда с тревогой спросил:

– Хишам, почему не присылаешь ко мне гонцов? С посольством что-то случилось?

Иегуда ибн Абитур все-таки уговорил Моше ибн Сахла отправиться в варварские края – далекую Хазарию, хотя тот упирался руками и ногами. Моше со всеми своими достоинствами и недостатками был еще и большим строптивцем. Он никогда не брался за заведомо гиблое дело. В этом отношении у него было потрясающее чутье. Но его миссию хитроумный Иегуда ибн Абитур преподнес как религиозный подвиг. И конечно же, Моше бен Сахл не мог не попасться на крючок – наживка была блистательной. И главное – его миссия хорошо оплачивалась. Уж об этом он озаботился прежде всего; дело делом, а личная выгода на первом месте.

Моше бен Сахл настоял лишь на одном – чтобы с ним отправился и его единственный сын; Моше был вдовцом. Веские доводы, что это путешествие может изобиловать опасностями, на него не подействовали. «Чему быть, того не миновать, – невозмутимо отвечал Моше. – Господь все видит, он позаботится обо мне и о моем сыне».

Хишам должен был обеспечить посольство надежной охраной. Иегуда не очень доверял воинам «гашама» – столичной гвардии, которые были несколько развращены вольготной и безбедной столичной жизнью. Воевали они редко, походы для них больше были приятной прогулкой, нежели тяжелым, опасным трудом, поэтому в случае серьезной опасности они могли задуматься о спасении своей шкуры, а не о защите бен Сахла с сыном Ханохом. Что касается профессионалов «джунды», то их храбрость и верность не вызывали сомнений, но подобрать наилучших воинов для охраны посольства Хисдай ибн Абитур не мог. Ведь это было его личное дело, а командир «джунды» – ариф Умар ибн Язид – относился к врачу повелителя с подозрением, и объяснять ему что-либо, тем более просить об одолжении, не имело смысла.

Тогда Иегуда и вспомнил о Хишаме. Он знал, что солдаты-берберы из отряда пограничной стражи точно не подведут. Они были неприхотливы, отважны и закалены неустроенным бытом пограничья с его постоянными стычками с разбойниками и вражескими отрядами, которые разведывали удобные тропы для прохода своей армии. Именно такие трудности ждали посольство по дороге в далекую Хазарию; ибн Абитур не заблуждался насчет нелегкого пути. А еще Хишам ибн Мерван мог обеспечить людей своего благодетеля надежным судном, которое способно было идти как по морю, так и по мелководным рекам.

Хишам не подвел. Он нашел добротный корабль с превосходной командой, дал лучших воинов, позаботился о провианте и даже где-то отыскал опытного медикуса-латинянина. В дальнем путешествии врач никогда не лишний.

Жители Андалузии имели различное происхождение. Арабская военная элита была малочисленной, а наиболее многочисленными были берберы и евреи. К началу X века все пришлые и местные народы и племена окончательно перемешались, образовав новую андалузскую нацию. Арабский язык был языком государства, религии, культуры и коммерции, однако для повседневного общения применялась альхами или латина – романский язык.

Поэтому приезжие европейцы, которых манили рассказы о блистательной Кордове, где можно запросто обогатиться, не испытывали никаких трудностей в общении с жителями эмирата, благо латинский язык в Европе знали многие.

– Почтенный Иегуда, три дня нет ни единой птички! Я весь в большом волнении. Мои голуби никогда меня не подводили!

– Может, потому, что они не приучены летать над морем? – высказал предположение врач эмира.

– Ни в коей мере! Я дал к-б-тану[85] гураби[86] целую корзину моих лучших птичек, которых специально готовили для таких целей. Они могут преодолевать над морскими просторами огромные расстояния! И всегда находят дорогу домой. Это проверено, почтенный сайид[87].

Иегуда ибн Абитур задумчиво отхлебнул прохладительный напиток и поморщился – слишком сладкий. Как ни странно, он не любил сладостей. При дворе существовал обычай, когда эмир собственноручно награждал отличившегося сановника куском особым способом приготовленной «королевской» халвы, запихивая его прямо в рот «счастливчика», и ее нужно было съесть под одобрительный гул пирующих. Эта награда для Иегуды была сущим наказанием. Он давился халвой, едва сдерживая слезы. Чего только ни вытерпишь ради теплого местечка вблизи сиятельного повелителя правоверных…

Голуби давно использовались пограничной стражей. Этому способствовало увлечение Хишама ибн Мервана. Он души не чаял в умных птичках и разными путями старался для своей личной голубятни добывать совершенно экзотические экземпляры. Правда, голуби для связи между пограничными постами большей частью были серыми, невзрачными. Зато летели быстро и были неутомимы.

Поговорив еще немного с начальником пограничной стражи, – в основном о таможенных делах, – Иегуда ибн Абитур отправился во дворец в сумрачном настроении. Похоже, с кораблем, на котором путешествовало его посольство в Хазарию, случилась какая-то беда.

Конечно, быстроходная гураби была оснащена великолепно, в том числе и специальной огнеметной машиной, которая изливала на вражеские суда «огонь ромеев». Тайну этого огня помогли добыть Иегуде ибн Абитуру его единоверцы из Константинополя. В состав «огня ромеев» входили земляное масло с добавлением серы и селитры, канифоль, негашеная известь, фосфор и несколько совершенно секретных компонентов, разгадать тайну которых составило немалого труда. Потушить «огонь ромеев» водой было невозможно. Это приводили только к более сильному возгоранию. «Огонь ромеев» был легче воды и мог гореть на ее поверхности, поэтому создавалось впечатление, что пылает море. Это было ужасное зрелище.

«Огонь ромеев» выбрасывался на большое расстояние с помощью специальных труб, но чаще горючая смесь в глиняных сосудах выстреливалась из баллисты или иной метательной машины. Кроме того, во время абордажа, когда корабли сближались, использовались горшки с «огнем ромеев», крепившиеся на длинных шестах. Их сбрасывали точно на палубу вражеского судна, которое сразу же загоралось, как факел.

А еще гураби охраняли полторы сотни храбрых и воинственных берберов, которые могли справиться с командой любого пиратского судна. Уж больно много морских разбойников появилось в последние годы. Тем не менее Иегуда чувствовал, что Моше бен Ханох попал в какой-то нехороший переплет. Оставалось надеяться лишь на его красноречие и на знание множества языков…

Иегуде ибн Абитуру предстояла нелегкая задача – успокоить в очередной раз своего господина, Абд ар-Рахмана II. И облегчить его мучения – эмир страдал от какой-то неизвестной болезни. Иегуда опасался, что дни эмира сочтены, но не показывал виду. Да и сам он уже был далеко не молод и подыскивал себе преемника. Нельзя было еврейской общине Кордовы упускать место в свите повелителя.

Несмотря на озабоченность делами государственной важности, в голове Иегуды нет-нет, да и мелькала тревожная мысль – что случилось с посольством в Хазарию? Неужели его опять не пустил дальше василевс Византии? Впрочем, это был бы самый наилучший выход из трудного положения, в которое мог попасть Моше бен Сахл. Но ведь на пути в варварские страны существовало и множество других опасностей…

Начальник дворцовой охраны, командир одного из подразделений «джунды», завидев хаджиба – личного лекаря эмира, вытянулся перед ним в струну и преданно прокричал приветствие, тут же подхваченное остальной стражей. Но когда тот скрылся за дверью, на лице араба появилось злобное выражение. Он, как и его начальник, ариф Умар ибн Язид, терпеть не мог Иегуду ибн Абитура, считая его выскочкой, незаконно занявшим место у подножья сиятельного трона властелина Кордовы.

Две большие лодьи русов плыли по реке Итиль, стараясь держаться у крутого правого берега, изобиловавшего небольшими бухточками, где можно было легко укрыться в ожидании добычи. На передней стоял сумрачный Рерик, держась за носовую фигуру в виде огромной головы сокола с хищным клювом.

Деревянное резное изваяние было раскрашено, да так искусно, что казалось живым. Особенно потрясали глаза хищной птицы. Они наводили страх на врагов, потому что горели огнем. Этот эффект был достигнут благодаря хорошо отполированным полупрозрачным каменьям красного цвета с золотой подложкой. Стоили они баснословно дорого, но после налета на Саркел полянин сильно обогатился, получив свою часть добычи как воевода.

Деньги для него мало что значили. У него из головы не выходила Гюзель. Когда дружина «волков» вернулась, на него насела Хельга, которая страстно звала юношу на знакомую поляну, но посуровевший и неожиданно повзрослевший Рерик резко ответил отказом. Тогда гордая девушка, обиженная таким грубым обхождением своего возлюбленного, каким она его считала, решила ему отомстить – отдалась сыну хакана Ингварю.

Все это было проделано вызывающе, не особо скрываясь от людей. И так уж случилось, что Хельга понесла. (Правда, неизвестно от кого – от Рерика или от Ингваря.) Поэтому в новый поход «волки» вышли без сына хакана. Тот готовился к свадебному пиру. Ведь оставить дочь уважаемого старейшины брюхатой было невозможно – позора не оберешься. Да и Хельга ему нравилась.

Когда «волки» отправлялись в поход, многие жители Русии провожали их. Но Хельги на пристани не было. Только Сокол точно знал, что одинокий всадник на дальнем холме, прячущийся в зарослях, не кто иной, как будущая супруга Ингваря.

И впрямь, это была Хельга. Из ее глаз лились горькие слезы, а пухлые губы шептали: «Что же я наделала… Что я наделала, дура! Сокол, любимый…»

Но этого Рерик не мог слышать. Он даже не дернулся, хотя ему вдруг захотелось помахать Хельге рукой. Однако Рерик сдержался. Перед его внутренним взором вновь появилась Гюзель. И ее облик не оставлял его все то время, что дружина «волков» разбойничала на Дону…

Замысел снова прищучить хазар возник, конечно же, у Рерика. Мало того, он намеревался пробраться в саму столицу Хазарии – город Итиль. Это была совершенно безумная идея. Руяр так прямо и сказал. Но юный воевода убедил хакана, что он сделает это – дабы разведать оборонительные сооружения главного города-крепости хазар и наметить слабые места в его обороне.

Двести лет русы и славяне были в большей или меньшей степени зависимы от хазар. За это время они потерпели несколько поражений в крупных битвах. Русы и хазары соперничали за контроль над торговым путем, проходившим через хазарскую столицу Итиль и Киев по Днепру. В основном по нему путешествовали еврейские купцы, раданиты[88] – «знающие пути», которые торговали с Китаем.

Воспользовавшись тем, что в Хазарии разгорелась междоусобица, русы предложили союз василевсу Византии Феофилу. Однако византийцы предпочли сохранить дружбу с хазарами, построив для них крепость Саркел.

Руяр был не прочь урвать для Русии кусок сдобного пирога от торгового пути богатых раданитов. Но для этого нужно было полностью освободиться от влияния хазар и перестать платить им дань. Конечно, она была мизерной, практически символической – беличья шкурка «с дыма», щеляг[89] от рала[90]. Тем не менее отдавать хазарам даже такую малость гордые воинственные русы считали позором.

Отряды русов наверстывали упущенную выгоду разбойничьими походами на земли Хазарии. Но Руяр мыслил объединить русов и славян – полян, северян, радимичей и вятичей, чтобы нанести последний, разящий удар прямо в сердце Хазарского каганата. Он хотел захватить его столицу Итиль. А для этого ему нужны были точные сведения об оборонительных сооружениях города, количестве войск, защищавших город и наиболее скрытные пути подхода к нему. Поэтому авантюрный замысел Рерика упал на благодатную почву. И Руяр скрепя сердце согласился отправить дружину славных «волков» на разведку.

Хакан понимал, что дело это практически безнадежное – хазары были опытными воинами, и так просто мимо их летучих пограничных отрядов не проскользнешь. Они действовали и на суше, и на воде. Да уж больно юный воевода Рерик был удачлив. А вдруг его замысел выгорит?

Знал бы хакан, что юношу меньше всего занимали такие серьезные государственные проблемы. Все его мысли и чаяния были поглощены прекрасным обликом Гюзели. Он уже знал через купцов, что ее отец-тархан отправил красавицу-дочь в Итиль – от греха подальше. И теперь Рерик намеревался отыскать ее и умыкнуть, чего бы ему это ни стоило…

– Купец! – вдруг закричал впередсмотрящий, самый востроглазый из всех «волков» юноша, которого звали Карн.

Он забрался на мачту и, привязавшись к ней поясом, вертелся вокруг нее, глядя во все стороны.

– Где?! – нетерпеливо вскричал Рерик.

– Догоняет. Справа по борту лодьи. Вон там… – Карн указал. – Прижимается к противоположному берегу. Идет ходко – знать, на веслах много людишек. Большое судно. Наверное, богатый купец…

В том, что купеческое судно держалось ближе к пологому левому берегу Дона, не было ничего необычного. Так поступали почти все иноземные купцы, даже если шли большим караваном. Только русы и большинство славян выбирали водную дорогу по стремнине. И не потому, что были шибко храбрыми или безрассудными. Просто у левого берега всегда можно налететь на коварную мель или скрытый под водой валун, поэтому купеческие суда еле ползли, промеряя глубину длинными шестами.

То ли дело простор и большая глубина; корабль идет ходко, только на весла налегай. А ежели спускаешься вниз по реке, то и вовсе благодать – лежи себе на боку да в небо поплевывай.

– Прячемся и ждем! – приказал Рерик, немного подумав.

Для этого ему пришлось слазать почти на самую верхушку мачты и убедиться, что купеческий корабль уж больно большой и странный. Таких громадин ни на Днепре, ни на Дону ему видеть еще не приходилось. А значит, на нем может быть серьезная охрана. Такую воинскую силу с наскока не возьмешь, только людей угробишь. Значит, нужно пойти на хитрость…

Скрытые ветками деревьев, которые росли у самой воды, русы сумрачно глядели на проплывавшую неподалеку гураби. К-б-тан, не мудрствуя лукаво, решил не рисковать и вывел корабль на глубокую воду, потому что у берега пошли сплошные мели. Гребцы ободрились, весла ударили о водную гладь с большой силой, и гураби значительно прибавила ходу.

– Это кто такие? – с удивлением спросил Добран, указывая на воинов-берберов, чалмы которых торчали над бортом, как головки сухого мака.

– Чего не знаю, того не знаю, – сухо ответил Рерик. – Но бойцы они, похоже, знатные. Вишь, сколько оружия на себя понацепляли…

– Ну да… – В голосе Добрана прозвучало сомнение. – Может, ты и прав…

Рерик невольно улыбнулся. Добрану не был ведом страх. Он мог сражаться хоть с самим нечистым. А уж эти головастики на чужеземном корабле, закованные в броню, и вовсе не вызывали в нем никаких эмоций.

Добран любил сражаться боевым молотом, хотя и мечом владел превосходно. Обладая большой силой, он крушил своим молотом и щиты, и железные шлемы, которые трескались, как скорлупы орехов, и панцири, да так, что трещали вражеские ребра.

– Что будем делать? – спросил кормчий лодьи, кряжистый мужик по имени Донарь.

– Отдыхать, – коротко бросил Рерик. – Пока купец не скроется с глаз. А затем через рукав обгоним его посудину и выйдем ему навстречу. Это должно случиться ближе к вечеру. Лихим наскоком нам купца не взять.

– Это почему же?! – взвился варяг Сигвальд, который уже начал заводиться перед предстоящим сражением. – Я один половину этих чужеземцев раскидаю!

– Никто в этом не сомневается, – миролюбиво сказал Рерик. – Да только тебе они не дадут даже приблизиться к ним.

– Как так? – растерялся Сигвальд.

– Присмотрись к этому кораблю. Видишь, на носу длинные трубы?

– Вижу.

– Знаешь, что это?

– Откуда?

– Вот-вот… Похоже, это ромеи. Их корабли плюются огнем, который нельзя потушить. Как раз из этих труб… – Сокол-Рерик весьма кстати вспомнил рассказ Чтибора, которому в юности пришлось воевать против византийцев. – Поэтому брать их нужно по-тихому, ночью. Лучше всего перед рассветом.

На том и порешили…

Стоявший на якоре гураби медленно переваливался с борта на борт, почти невидимый в полной темноте. Ночью к-б-тан плыть не рискнул. Луна спряталась за тучами, стояла удивительная тишина, и лишь легкий плеск речной волны, которая накатывалась на песчаный берег, нарушал спокойствие весенней ночи. Страж-бербер, наблюдавший за водой с левого борта, был зорким малым; он видел в темноте, как кошка. Но все равно не обратил внимания на странное движение камышинок, которые плыли вниз по течению, постепенно приближаясь к гураби.

Эка невидаль – река всегда несет какой-нибудь мусор. Тем более что вместе с камышинками небыстрый поток тащил пучки травы и ветки деревьев. Похоже, в верховьях Дона задул сильный ветер и прошли дожди, потому что прежде прозрачная вода окрасилась в желтоватый цвет.

Бербер так и не успел понять, почему в его сердце вдруг угнездилась резкая боль. Перед ним что-то мелькнуло, а затем он свалился за борт, где его бережно подхватили сильные руки и тихо отправили по течению в последний путь – чтобы не вспугнуть остальных стражей. Рерик с удовлетворением ухмыльнулся; небольшой лук с плечами из козлиного рога, которому не страшно пребывание в воде, и тетива, скрученная из тонких воловьих жил, не подвели. Пущенная им стрела вонзилась ровно туда, куда он и хотел, – между пластинами панциря, как раз под сердцем бербера.

Камышинки медленно начали всплывать. Как и рассчитывал Рерик, иноземное судно бросило на ночь якорь, и, конечно же, у мелководного левого берега. Что было русам только на руку. Лодьи были спрятаны в камышах выше по течению реки, и, когда наступила предрассветная пора, лучшие пловцы среди «волков», дыша через длинные камышинки, пошли по дну, чтобы незаметно подобраться к купеческому судну.

Лодьи готовы были ринуться вперед, когда передовая команда пойдет на абордаж. Главной задачей пловцов было не дать арабам (а это точно были мусульмане; об этом доложил лазутчик, которого с вечера послали разведать обстановку) пустить в ход страшный «огонь ромеев», который может сжечь лодьи.

Взлетели в воздух волосяные арканы с крюками, обмотанными тряпками, на конце, чтобы не стучали о дерево борта. Еще несколько мгновений – и русы в красной боевой раскраске, которую не смывала вода, похожие на злых дэвов[91], созданных в виде человека Ангро-Манью, князем тьмы, оказались на борту гураби.

Засвистели стрелы – Рерик стрелял с поразительной быстротой. Он опустошил колчан, что называется, в мгновение ока, и ни одна стрела не ушла мимо цели. Вся немногочисленная ночная стража была уничтожена.

– Факелы! – вскричал Рерик.

Он понимал, что людей у него маловато. Как ни старались «волки» действовать тихо, все равно чуткие берберы-пограничники подняли тревогу и ощетинились копьями. Боя Рерик не боялся, он не сомневался, что победа будет за русами, но ему не хотелось терять товарищей. Поэтому юный воевода придумал блестящий ход.

Загорелись факелы, которые были замотаны в просмоленную ткань, – чтобы не подмочить в воде. И сразу же факельщики бросились к трубам, где хранились горшки с зажигательной смесью. А Рерик громко прокричал на хазарском языке:

– Сдавайтесь! Иначе все вы умрете! Мы сожжем ваш корабль!

Он сообразил, что купец должен знать язык хазар; ведь судно явно направлялось в Итиль.

Берберы хищно оскалились. Они не знали хазарского языка, но поняли смысл сказанного Рериком. И все равно храбрые воины готовы были умереть, но защитить господина, который был вверен Хишамом ибн Мерваном под их защиту. Они были преданы начальнику пограничной стражи до мозга костей.

Один из них, гигантского роста бербер, воин-ветеран, завыв по-волчьи, метнул в Рерика дротик-харбу. Казалось, с такого близкого расстояния он просто не мог промахнуться, тем не менее Рерик легко уклонился, и страшный наконечник, размером с добрый меч, просвистел на расстоянии двух пальцев от его груди. Разъяренный неудачей, бербер выхватил свой меч-идви и бросился на Рерика, который спокойно ждал его приближения, даже не делая попыток обнажить свой знаменитый клинок.

Бербер замахнулся… и все дальнейшее произошло, как в дурном сне. По крайней мере, так показалось охране Моше бен Сахла. Что касается русов, то Рерик лишь слегка удивил их – но только своим ледяным спокойствием перед смертельной опасностью. То, как он орудует мечом, все хорошо знали.

Казалось, меч Рерика сам вылетел из ножен. Миг – и голова бербера в большой голубой чалме, которая была наверчена на шлем, покатилась по палубе под ноги его товарищам. Берберы невольно шарахнулись назад, но тут взыграло их ретивое, и они уже готовы были вступить в смертельную схватку (тем более бывалые пограничники уже сообразили, что страшных «дэвов» немного, всего ничего), но тут раздался чей-то властный голос, который крикнул на языке берберов:

– Отставить! Всем стоять на местах!

Рерик скосил глаза и узрел приятного с виду господина, который смотрел на него вполне доброжелательно и даже слегка улыбался. Видимо, это и был купец. Что ж, с хозяином легче договариваться, нежели с его верными псами…

Моше бен Сахл был совсем не против, чтобы берберы смели с палубы гураби непрошеных гостей, явно разбойников. Но он единственный из всех на корабле успел заметить, что к гураби на большой скорости приближаются две боевые лодьи, и понял, что шансов уцелеть у команды корабля и берберов почти не осталось. Моше бен Сахл не боялся смерти, но в каюте находился сын прожженного авантюриста, его надежда и опора. И сына нужно было спасти от верной гибели любой ценой. Любой!

– Мы послы эмира Кордовы, блистательного Абд ар-Рахмана II, да пребудет с ним благословение Аллаха, – начал свою речь Моше, улыбаясь все так же доброжелательно и спокойно. – Вам должно быть известно, что послы неприкосновенны. Поэтому забудем про этот маленький инцидент…

Тут Моше бен Сахл скосил глаза в сторону головы бербера, которая лежала в луже крови, и невольно вздрогнул. Но тут же быстро собрался с мыслями и продолжил:

– И разойдемся с миром.

– С какой стати? – насмешливо поинтересовался Рерик; он, как и бен Сахл, говорил на хазарском языке. – Ваш эмир нам не указ.

В этот момент к гураби подошли лодьи, и на борт кордовского судна начали перепрыгивать вооруженные до зубов «волки». Они уже вознамерились наброситься на берберов, но Рерик властно поднял руку и приказал:

– Не трогать! Возможно, мы возьмем все без боя.

– Вы… русы?! – дико удивился Моше бен Сахл.

Он обучился языку, на котором разговаривали разбойники, в Константинополе, где русы и варяги служили в гвардии василевса.

– Какая удача! – продолжал прожженный хитрец.

– Ну да, и я так думаю, – насмешливо сказал Рерик. – Нам есть о чем поговорить. И хорошо, что ты знаешь нашу речь, посол. Нам легче будет объясниться.

– Я готов обговаривать с тобой, о, могучий воин, – бен Сахл не преминул подлить в свою речь немного грубой лести, – любые проблемы.

– Долгий разговор у нас не получится, – отрезал Рерик. – У меня к тебе первый вопрос: куда направляется посольство?

– В Итиль, к великому и мудрому кагану Хазарии, – торжественно провозгласил авантюрист.

Он надеялся, что русы все еще находятся в зависимости от а-мэлеха Захарии. По крайней мере, в Византии Моше бен Сахл был наслышан, что они платят налоги в казну кагана.

Рерик весь подобрался, как перед прыжком. Итиль! Посол эмира Кордовы направляется туда, куда он сам намеревался пробраться – в логово врага! Это было интересно. Очень интересно!

В голове юноши забрезжил некий план, но в нем чего-то не хватало, какой-то очень нужной детали. И, как всегда, Рерику на помощь пришла удача.

Ханох, сын ребе, проснулся и с удивлением обнаружил, что отца рядом нет. А ведь наступил рассвет. В это время Моше бен Сахл одевался соответствующим образом и, не выходя из каюты, чтобы не смущать команду гараби, читал «шахарит» – утреннюю молитву. Пройдоха мог бы и обойтись без этого каждодневного ритуала, но ведь отец – пример для сына, поэтому бен Сахл скороговоркой бубнил древние тексты, иногда пропуская целые абзацы.

Выйдя на палубу, Ханох увидел отца в окружении каких-то страшных уродов, голых до пояса и раскрашенных в красный цвет. И все они были вооружены до зубов. «Разбойники!» – мелькнула страшная мысль в голове юноши, и он бросился к отцу со словами:

– Отец, я с тобой! Кто эти люди?!

– Вернись обратно! – строго приказал Моше бен Сахл. – Потом я тебе все объясню. Ну же!

Юноша нехотя повиновался, но его остановил Рерик. Он мгновенно сообразил, несмотря на чужую речь, что перед ним сын посла. К тому же они были очень похожи.

– А погоди-ка чуток, добрый молодец… – На демоническом лице Рерика появилась скверная ухмылка. – Мы еще не договорили с твоим отцом.

– Ему здесь нечего делать! – резче, чем следовало бы, воскликнул Моше. – Я сам отвечу на все твои вопросы.

– Ответишь, а как же. У нас становятся разговорчивыми даже немые. Не правда ли, Сигвальд?

– Ге… Ну да. Ге-ге-ге… – заржал здоровенный детина, окинув своим полубезумным взглядом юного Ханоха с головы до ног.

Он уже был готов сражаться и теперь ждал лишь команды, возбуждаясь все больше и больше. Поняв его состояние, Рерик что-то шепнул Добрану, и тот увел Сигвальда к огнеметным трубам – якобы для защиты от нападения охраны корабля. Рерик знал, что, несмотря на свой грозный вид и отличное вооружение, берберы будут перед варягом-берсерком в роли овец, которых режет огромный волчище.

Моше быстро разобрался, что собой представляет огромный увалень, и с благодарностью кивнул Рерику.

– Что ж, а теперь второй вопрос, – продолжил Рерик. – Чем ты можешь поделиться с нами? Согласись, мы потратили много времени и сил, чтобы устроить вам западню. А это стоит денег. Не так ли, посол?

Вкрадчивый тон юного руса не ввел в заблуждение бен Сахла. Мысленно издав тяжелый стон, он принял решение поделиться с русами теми скарбами, которые находились в трюме – чтобы не потерять главную ценность, голову.

– Именно так, благородный воин! – горячо воскликнул Моше. – Но ты ведь не станешь нас грабить и выгребать все до единого шекеля?

– Ни в коем случае! – успокоил его Рерик. – Посольство неприкосновенно. Ты это сам сказал. И мы это знаем. Поэтому возьмем с вас самую малость. По согласию. Люди мы небогатые, и несколько монет каждому из моих воинов, надеюсь, не будут столь обременительны для твоей казны.

– Нет, нет, ни в коем случае! – Бен Сахл облегченно вздохнул.

Юный предводитель разбойников оказался вполне приличным человеком. Моше хорошо знал, что за все в этом мире нужно платить, поэтому несильно расстроился. Услышав требование руса, он посчитал его вполне разумным.

– Тогда пусть твои люди тащат на палубу мошну с монетами, – сказал Рерик.

Бен Сахл сказал несколько слов берберам, и вскоре один из посольских сундуков раскрыл перед русами свое соблазнительное нутро.

– Этого нам достаточно, – сказал Рерик.

Добран недовольно заворчал; он был уверен, что в трюме таких сундуков еще много. Рерик глянул на своего друга и ближайшего помощника с грозным прищуром и тот покорно пожал плечами – мол, тебе видней, делай что хочешь.

Обрадованный Моше вежливо поклонился Рерику и промолвил:

– Значит, мы в расчете. Позволь нам, о мудрый не по годам воитель, продолжить свой путь.

– Да, мы в расчете. Но это еще не все…

Моше насторожился. В ровном голосе руса что-то ему очень не понравилось.

– То есть как это «не все»? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Дело в том, почтенный, что я никогда не бывал в Итиле. Что, если ты возьмешь меня с собой?

– А… – Бен Сахл облегченно вздохнул и заулыбался. – Конечно, возьму! Чего проще!

– Вот и договорились. А чтобы у тебя не возникло какой-нибудь дурной мысли, например, предать меня, – ну, так иногда бывает – твой сын останется у нас заложником.

– Нет! – вскричал Моше.

– Да! – резко ответил Рерик. – И не беспокойся – он будет жив и здоров, и с ним будут обращаться как с царственной персоной. Даю в этом свое слово! Но если ты меня предашь… – Голубые глаза Рерика потемнели. – Если это случится, твой сын будет умирать мучительно и долго, очень долго. Мы нарежем из его кожи ремней, а раны будем посыпать солью. Понял, посол?

– Как не понять… – Бен Сахл вдруг ощутил головокружение и едва не рухнул на палубу, но сын вовремя подхватил его под руку.

– И последнее… – Рерик перевел взгляд на большую клетку, где ворковали почтовые голуби. – Этих птичек мы заберем с собой. Потом вернем…

Голубиной почтой пользовались и русы. Поэтому Рерик сразу понял, для чего предназначены с виду невзрачные поджарые голуби. И ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то посторонний узнал о некотором изменении в составе посольства.

Итиль был расположен по обеим берегам одноименной реки. Впрочем, Итилем его называли в основном иноземцы. Местный люд чаще всего именовал свою столицу Хамлидж. Восточная часть города называлась Хазаран. Западная, окруженная кирпичной крепостной стеной, большей частью располагалась на большом острове посреди реки, соединенном с берегом наплавным мостом (доски, уложенные на лодки), и именовалась Итиль. Там размещались дворцы, жилища слуг кагана и чистокровных хазар. В стене было четверо ворот, из которых двое выходили к речной пристани с купеческими складами, а двое позади города – в степь.

Дворцы двух правителей Хазарии – кагана и бека, который большей частью занимался военными делами, – были единственными сооружениями, выстроенными из обожженного кирпича. Остальным жителям столицы, даже высшим сановникам, не разрешалось строить свои дома из этого прочного и красивого материала.

На противоположном, восточном, берегу жили мусульмане и язычники. Здесь находились мечети, базары, бани и другие общественные службы. Рерик бродил по городу и дивился большому количество мечетей в арабском квартале (их насчитывалось около тридцати) и огромной высоте главного минарета. Он впервые попал в большой город и дивился всему, что ему встречалось на пути и о чем рассказывал посол Кордовы.

Он узнал (Моше бен Сахл просветил его и на этот счет; наверное, на всякий случай), что в хазарской столице было семь судей: двое из них для мусульман, двое – для хазар, которых судили в соответствии с Торой, еще двое судей – для христиан, судивших в соответствии с Евангелием, и один судья для сакалибов (славян), русов и других язычников; суд над ними творился согласно языческому обычаю, то есть по велению разума. Судебные заседания происходили в мечетях, синагогах, христианских храмах и языческих капищах, коих в Итиле тоже хватало.

В Хазарии находилось много мусульманских купцов и ремесленников, которые приехали в страну из-за безопасности и по причине справедливости господствующих там обычаев и нравов. У мусульман была соборная мечеть с минаретом, а также другие мечети со школами, в которых дети изучали Коран.

Прежде столицей многоликой хазарской империи считалась крепость Беленджер в северных предгорьях Кавказа. После войны с арабами в прошлом веке столица была перенесена на западный берег Гирканского моря, в Семендер, и, наконец, в Хамлидж, находившийся в дельте Итиля. Кроме столичного града в Хазарии были и другие города: Булгар, Семендер, Сувар, Беганд, Кайшва и Байда.

Двор кагана в Хамлидже насчитывал около четырех тысяч человек. Но Рерика больше интересовали укрепления и гарнизон Итиля. Он был очень многочисленный, почти двенадцать тысяч воинов. Жилища простых хазар представляли собой войлочные юрты, деревянные шатры и землянки. В таких же домах жили и военные. Особенно хорошо вышколенной была гвардия кагана, в которой служили выходцы из Хорезма. Рерику довелось наблюдать парад, и он подивился, какие прекрасные лошади были под седлом у хорезмийцев.

Особенно любил Рерик слоняться по огромному базару столицы Хазарии – Большому Торгу. Кого только там ни встретишь! В Хазаране всегда царило столпотворение, в любое время дня и ночи.

Он был конечным пунктом торговли и купцов-русов, которые платили (как и все остальные иноземцы) на таможне обязательную десятину – десятую часть от стоимости своих товаров в качестве налога. Затем они продолжали свой путь в Хвалынское море. Ремесленники и купцы, проживающие в Хазаране, вносили в казну кагана особую подать – ваза'иф. Она была весьма щадящей; правители Хазарии не были заинтересованы в разорении подданных.

Главным источником дохода казны кагана была внешняя торговля. Купеческие караваны, приходившие в Итиль, поражали воображение. В одном караване, который пришел из Средней Азии, Рерик насчитал около пяти тысяч человек и три тысячи лошадей! Немалую часть его груза составляли ткани, сушеные фрукты, мед, воск и специи.

Другой важный торговый путь вел через Кавказ в Армению, Грузию, Персию и Византию. По третьему разветвленному пути шли речные караваны русов, спускавшиеся по Итилю и устремлявшиеся к восточным берегам Чермного (или Хазарского) моря и перевозившие в основном ценные меха, пользовавшиеся спросом у мусульманских вельмож, и рабов с севера, продававшихся на невольничьем рынке Итиля. Учитывая дань от булгар, угров, буртасов и других народов, легко представить, как процветала Хазария; однако ее процветание в значительной степени зависело и от военной мощи, а также от уважения, внушаемого ее сборщиками налогов и таможенными чиновниками.

Не считая плодородных районов юга с его виноградниками и садами, Хазария была бедна природными богатствами. Почти единственным ее продуктом, который приносил большой доход в казну от торговли с иноземцами, была слюда. Главная торговая деятельность хазар состояла в перепродаже товаров, поступавших из других стран. Среди них особе место занимали мед и свечной воск. Кроме того, в числе главных товаров первое место занимали меха, которые ценились очень дорого, особенно у арабов, и считались царским украшением. Весь торг мусульман со славянами шел на меха. Две куньи шкурки равнялись двум с половиной арабским дирхемам. Но особенно гонялись арабские купцы за мехом черно-бурых лисиц.

Славянские купцы покупали у ромеев шелковые ткани, золото, кружева, всякие лакомства, вина, мыло, губки… У хазар и арабов они приобретали бисер, драгоценные камни, сафьян, сабли, ковры, пряности. С Варяжского моря привозили янтарь, бронзовые и железные изделия, олово, свинец и особенно славившееся тогда оружие викингов – мечи и топоры.

При торговле с ромеями и арабами славяне употребляли иностранные монеты – «арабчики», или «глатницы». Но чаще всего просто меняли товар на товар. На Большом Торге в столице Хазарии было представлено все многообразие товаров Востока, Юга и Севера.

Кроме торговли в Хазарском каганате процветали еще и ремесла, а также различные искусства, в том числе вышивка золотой и серебряной нитью. Когда будущий византийский василевс Константин V Копроним женился на дочери хазарского кагана, она привезла с собой в качестве приданого роскошное платье с потрясающе красивой вышивкой. Оно так поразило византийский двор, что превратилось в Константинополе в мужской церемониальный наряд, названный «чичакион» – по тюркскому имени принцессы (Чичак – цветок). Конечно же, ее окрестили, и в крещении она получила другое имя – Ирина.

Когда другая хазарская принцесса выходила за мусульманского наместника Армении, ее кавалькада состояла, не считая множества слуг и рабов, из десяти колесных шатров, сшитых из тончайшего шелка, с дверцами из золотых и серебряных пластин, с полами, покрытыми соболями. Еще двадцать повозок были нагружены золотой и серебряной посудой и прочими сокровищами, составлявшими ее приданое. Сам каган разъезжал в еще более великолепном передвижном шатре, увенчанном золотым гранатом.

Внимательно приглядываясь и прислушиваясь к разговорам на рынке и в бане (юный полянин был восхищен банным обычаем хазар, почерпнутым ими у мусульман), Рерик, к своему дикому изумлению, узнал, как в Хазарии происходит управление государством. Несмотря на то, что главная власть принадлежала кагану, управлял страной не он, а его наместник – бек. Когда новый наместник являлся к кагану, тот накидывал ему на шею шелковую петлю и спрашивал полузадохшегося бека, сколько лет он думает править. Если бек к назначенному им самим сроку не умирал, то его умерщвляли.

В своем дворце каган жил совершенно замкнуто с двадцатью пятью женами и с наложницами, число которых доходило до шестидесяти, окруженный двором из «порфирородных» и многочисленной гвардейской стражей из верных хорезмийцев. Своим подданным он показывался раз в четыре месяца. Каждодневный доступ к нему был открыт лишь беку и некоторым другим сановникам. После смерти кагана место его погребения тщательно скрывали – чтобы не ограбили богато снаряженную могилу.

Но походы по городу и на Большой Торг, а также разведка укреплений Итиля не были главной целью Рерика. Он усиленно искал Гюзель. А она как в воду канула. Многие видели приезд богатого тархана, который командовал гарнизоном Саркела, в столицу, но его дочь привезли в закрытой кибитке, и куда ее потом девали, никто не знал. Рерик нашел и дом тархана и познакомился с его слугами – это были рабы-сакалиба, славяне, – но они ничего толком не могли ему рассказать. Ведь в дом их не пускали.

Теперь узнать Рерика было сложно. Когда он впервые предстал перед глазами Моше бен Ханоха, ребе ахнул от изумления. В боевой раскраске рус был сущий дикарь, но одетый по последней византийской моде (чего-чего, а различного ценного барахла среди добычи «волков» хватало), он казался вылитым ромеем. Цивилизованным ромеем.

Впрочем, ребе уже успел убедиться, что рус не так прост, как казался поначалу. Он был умен не по годам, весьма скрытен, и его молниеносные, казалось бы, необдуманные решения нередко ставили всех в тупик, хотя они и были, как потом оказывалось, правильными.

Чтобы не смущать окружающих, Рерик спрятал свою обритую голову и длинный клок волос – главные признаки воина-руса – под красивую цилиндрическую шапочку, вышитую золотой нитью и украшенную драгоценными каменьями. Все его дорогое платье и длинный меч у пояса явственно говорили искушенным наблюдателям, что перед ними ромей высокого происхождения, а к ним в Хазарии относились весьма предупредительно и не приставали с глупыми расспросами.

Рерик поселился на гураби, без лишних объяснений заняв каюту к-б-тана. Впрочем, она была куда хуже той, в которой поселился полномочный представитель Иегуды, ибн Абитура, со своим сыном. Каюта представляла собой небольшую халабуду, сплетенную из хвороста и укрытую сверху плотной, изрядно выцветшей тканью. Но в сырые ночи или во время дождливой погоды это примитивное сооружение представляло собой несомненную ценность.

Что касается лодий с «волками», то они тянулись поодаль, скрытно. На одной из них пребывал сын ребе, и Моше бен Ханох надоедал Рерику просьбами о встрече с ним. Но это было еще полбеды. Главной проблемой для Рерика стали берберы. Они не могли простить ему смерть товарищей. Конечно, Моше бен Ханох приказал им строго-настрого выкинуть из головы мысли о мести, но для них ребе не был авторитетом, как тот же начальник пограничной стражи Хишам ибн Мерван. Рерик постоянно был настороже. Он напоминал волка в окружении собачьей стаи. Псы пока не решались броситься на серого разбойника, но глухо ворчали, хищно обнажая клыки – ждали удобного случая, чтобы растерзать своего злейшего врага. От берберов можно было ждать в любой момент удара ножом в спину или, того хуже, коварной стрелы, от которой не спасешься.

И тогда Рерик решил раз и навсегда объяснить озлобленным берберам, что связываться с ним – себе дороже. Случай такой представился быстро. Каждый день берберы от нечего делать упражнялись на палубе гураби во владении оружием. При этом они всегда многозначительно посматривали в сторону Рерика, демонстрируя чудеса во владении своими идви – мечами, которые европейцы называли «флисса». Они представляли собой узкий и длинный клинок, сужающийся к острию, клинообразный в сечении. Рукоять флиссы не имела гарды, а ее навершие украшали головы хищников, которые выглядели устрашающе. Но разобрать, кого мастер-оружейник хотел изобразить, было трудно.

Оружие берберов считалось очень опасным, и Рерик это знал. Флиссой можно было легко пробить любую кольчугу или нанести тяжелое ранение через щель между железными пластинами панциря. Но Рерик решил рискнуть. Быть в состоянии постоянного напряжения – врагу не пожелаешь. Иногда ему хотелось позвать «волков» и устроить берберам кровавые игрища с вполне предсказуемым исходом – коль уж им этого хочется. Однако Рерик понимал, что уничтожением охраны он отвратит от себя Моше бен Сахла, с которым у него завязались вполне приятные, почти дружеские отношения и которого он считал ученым человеком. А лучшего способа оказаться в Итиле, нежели в составе посольства Кордовского эмирата, и придумать было нельзя.

Бен Сахл с удовольствием вел длительные беседы с варваром, все больше и больше убеждаясь в том, что рус имеет какие-то непонятные, глубинные знания, до которых ему не дотянуться. Это была головоломка. К тому же Рерик не спешил открыться перед ним, хотя сведения о мироустройстве, о военном деле, об управлении государством и прочих интересных вещах, которые обязан был знать авантюрист из-за своей профессии, рус впитывал, как губка…

День клонился к вечеру, когда берберы снова начали свои упражнения. Рерик наблюдал за ними со скептической усмешкой – чтобы раззадорить стражу. И вскоре своего добился. Один из берберов, немного владеющий хазарским языком, спросил:

– Не хочет ли сайид размяться?

При этом на его побитом оспой смуглом лице появилось зловещее выражение.

– С удовольствием! – откликнулся Рерик, сбрасывая на доски палубы свой легкий кафтан. – Только одного человека для меня маловато…

Изумленный бербер перевел ответ Рерика остальным, и воины загоготали, как гуси. Что они говорили, понять было трудно; похоже, их уязвил ответ руса.

– И со сколькими ты будешь драться? – не скрывая злобного удовлетворения, спросил бербер.

Он уже считал Рерика покойником, потому как для охраны посла начальник пограничной стражи отобрал лучших воинов, блестяще владеющих оружием. А еще он знал то, что бой будет не совсем учебным. Ведь кто может укорить воина, который не соразмерил силу и точность удара?

– А со всеми, – легко и непринужденно ответил Рерик, словно речь шла о каком-то пустяке. – Сколько вас тут?

Конечно же, он уже сосчитал количество противников. Их было семь человек. Остальные играли в какую-то замысловатую берберийскую игру или спали, готовясь к ночной страже.

Бербер ответил.

– Начнем! – решительно молвил Рерик. – До первой крови?

– До первой крови… – Бербер хищно осклабился.

Рерик выхватил из ножен свой меч, который отозвался тихим, леденящим душу свистом, и отсалютовал берберам. Он знал, что черная сталь его клинка вызывает у них смущение вперемешку со страхом, хотя мужественные воины и старались не показывать своего состояния. Видимо, это было связано с какими-то предрассудками.

Рерик вышел на границу Нави сразу же. Берберы были очень быстры и опасны, играть с ними нельзя было ни в коем случае. Моше, который оказался невольным наблюдателем схватки, хотел вмешаться, так как сразу понял, чем она закончится, но не успел даже крикнуть, как Рерик обезоружил двоих берберов, еще троих легко ранил, – нанес пустяковые царапины, показав этим, что мог их убить, – а остальные двое в страхе отступили.

– Азраил![92] – в ужасе вскричал один из них, и опустился на одно колено, протягивая свой идви неистовому русу, движения которого оказались настолько только быстры, что их нельзя было уловить глазом. – Не губи нас!

Что он сказал, Рерик не понял, но смысл уловил. К тому же он знал, кто такой Азраил. Приняв строгий вид, Рерик милостиво кивнул, спрятал меч в ножны и отправился в халабуду – чтобы не выдать своего торжества. Он и впрямь мог быть доволен собой – его мастерство колдовского боя росло вместе с ним.

Бен Сахл был поражен не меньше, чем берберы. Такого мастерства владения мечом видеть ему еще не доводилось. А ведь он и сам знал много интересных приемов мечевого боя и мог поразить коварным ударом любого. Рус перемещался по палубе с такой потрясающей воображение скоростью, что у Моше двоилось в глазах. Это было невероятно!

С того момента он начал приглядываться к Рерику еще пристальней. Бен Сахлу было известно, что язычники обладают некими тайнами, ведь они близки к природе как никто другой. А божественные знания могут хранить и земля, и вода, и воздух, и лес, и даже трава, которая живет недолго – от весны до осени. В этом как раз никакой тайны не было. И Моше это знал, потому как воспитывался до шестнадцати лет в бродячем племени кале. Так именовались цыгане Испании…

Берберов словно подменили. Теперь Рерик был для них только сайид. Они смотрели на него как на божество. Так управляться с мечом мог только демон. Превосходные воины, не раз смотревшие смерти в лицо, знали толк в мечевом бое. Но то, что показал рус, было выше их понимания. Поэтому берберы смиренно склоняли головы, когда Рерик выходил на палубу, и старались убраться побыстрее и подальше с его глаз. Никаких разговоров о мести больше не было. Наконец Рерик мог свободно вздохнуть и выспаться как следует…

День выдался на славу: жаркое солнце время от времени скрывали небольшие тучки, дул легкий ветерок, который приятно ласкал открытые части тела, и приподнятое настроение Рерика постепенно улучшалось с сокращением расстояния до полюбившегося ему хаммама – мусульманской бани, которая находилась на отшибе, у берега реки. Ему довелось побывать и в хазарском банном заведении, но он не получил там никакого удовольствия.

То ли дело хаммам в Хазаране. Он был невзрачный снаружи, зато роскошно оформленный внутри – почти как дворец кагана. Купола мусульманской бани были приземистыми, а ее стены сложили из массивных блоков красноватого каменного известняка, привезенного издалека, так же, как и мрамор, которым хаммам отделали изнутри.

Баня обогревалась снизу благодаря двойному полу, внутри которого свободно гулял горячий воздух, а печь обустроили снаружи. Горячая вода поступала внутрь по хитроумной системе труб. Ее набирали в высокий бак, установленный на водозаборном колесе, которое вращал старый верблюд, любитель плеваться в не понравившихся ему посетителей хаммама. Из бака по желобам и трубам вода текла не только в купальню, но и к маленькому бассейну с фонтаном.

Полы в зале и купальне неизвестные мастера выложили мозаикой, стены по нижнему краю облицевали мрамором, а окна были забраны красивыми решетками с цветным стеклом. Они особенно нравились Рерику, который подолгу разглядывал красочные узоры на окнах и роспись в верхней часть стен и на своде.

Оказавшись в раздевальне, он сменил свою одежду на набедренную повязку и надел деревянные башмаки, которые назывались «кабкаб», – чтобы в парильне не обжечь ноги о горячий пол. Оружие и верхнее платье у Рерика принял служитель, тщедушный раб-сакалиба, который следил за сохранностью вещей посетителей хаммама.

Парился Рерик недолго. Ему было недосуг. Он должен был встретиться в бане с одним человеком, чистокровным хазарином, исповедующим мусульманскую веру (что в Хазарии случалось сплошь и рядом; иудаизм был верой в основном правителей), который за определенную мзду согласился помочь полянину в поисках дочери хакана.

Из парильни Рерик попал в руки дюжего банщика, который так основательно помял его, что полянин еле добрался до раздевальни. Впрочем, вскоре он почувствовал себя полностью обновленным – волосатый звероподобный банщик творил чудеса своими лапищами.

Круглый бассейн с чашей фонтана был устроен под куполом, посреди выстланного звездчатой мозаикой пола. Две противоположные стороны занимали лежанки. На одной из них Рерика уже дожидался нужный ему человек. Он очень не нравился полянину. Его лисья физиономия так и лучилась в хитрой слащавой улыбке, а тощие руки, напоминающие птичьи лапки, беспокойно шныряли по телу, словно он ловил невидимых глазу вшей.

– Господин… – Хазарин (его звали Изу) изобразил любезный поклон, вскочив с лежанки, но Рерик лишь холодно глянул на него и уселся рядом.

Изу побаивался мрачного немногословного руса, сложенного как божество. Рерик был широкоплеч, мускулист, а его тонкой талии могла бы позавидовать любая юная красавица из гарема повелителя Хазарии.

– Ну? – Рерик требовательно посмотрел на Изу.

Хазарин подобострастно осклабился и зашептал:

– Нашел! Дочь тархана пребывает в своем земельном владении… – Изу достаточно толково объяснил, где оно расположено и как до него добраться.

Рерика охватило огромное волнение: «Есть! Он скоро увидит возлюбленную!» Полянин, занятый своими мыслями, не замечал волнения хазарина. А тот ерзал на лежанке, будто она стала горячей, словно пол в парилке.

Наконец Изу робко пискнул:

– Господин, а как насчет… платы за мою услугу?

– Платы? Ах, да-да, прости! – Рерик запустил руку в свою набедренную повязку и достал несколько дирхемов-«арабчиков».

Он приготовил деньги заранее.

Изу схватил вожделенные монеты своей цепкой худой рукой и поторопился уйти, словно боялся, что рус передумает и отберет серебро. С соседней лежанки поднялся кряжистый Добран, который пришел в баню несколько раньше. Рерик глянул на него и на мгновение прикрыл глаза.

Добран хищно ухмыльнулся – все понятно – и последовал за Изу. Никто не должен знать, что Рерик разыскивает дочь тархана. А хазарин был болтлив и не отличался порядочностью. Рерику это было известно. Поэтому Изу должен бесследно исчезнуть…

Население Итиля проводило в столице только зиму. Весной знатные хазарские роды выходили в степь и не возвращались до наступления зимы. У каждого богатого хазарина имелось наследственное земельное владение, где росли виноградники и были разбиты поля и огороды, которые обрабатывали рабы. Селений, как таковых, не существовало, были только разбросанные пашни с укреплениями в виде небольших примитивных замков.

Собранный урожай перевозили в Итиль на повозках или по реке на судах. Хазары выращивали большей частью просо и рис. Кроме земледелия они занимались еще и рыболовством. Одним из главных предметов вывоза из Хазарии был белужий клей, который славился своей прочностью. Но главной заботой для хазар было скотоводство. Они разводили в большом количестве овец и лошадей, имели много верблюдов. Дельта Итиля с ее обильным подножным кормом на островах, становившихся доступными после замерзания бесчисленных протоков реки, давала возможность содержания здесь в зимних условиях большого количества различных животных. Весной скот отгоняли в степь на летние пастбища, а в городе оставались только бедняки, которым не с чем было кочевать или которые обязаны были обслуживать хозяйство своих господ.

Даже сам хазарский каган вместе со своим двором отправлялся весной в кочевание. Путь Захарии поначалу лежал на юг – туда, где раньше всего степи покрываются свежей травой. А к северу находились Черные земли с прекрасными весенними пастбищами для скота. Именно туда и поворачивал вскоре каган, а затем, когда трава выгорала под горячим летним солнцем, шел по долине Дона к северной оконечности своей страны, откуда уже глубокой осенью возвращался в Итиль.

Кроме царя с его двором, в той же стороне кочевали и многие хазарские роды, каждый на своем участке. Время летнего кочевания для них было самым приятным. Хазары отправлялись в степь в радостном, приподнятом настроении и с песнями…

Жеребчики, купленные на Торге, были превосходны. Их выбирал Добран, который понимал в лошадях толк. Это были невысокие печенежские коньки – мохнатые, неприхотливые, чрезвычайно выносливые в длинном беге и очень быстрые. Когда они мчались по степи, со стороны казалось, будто высокую траву волнуют порывы ветра. Сверху торчала только голова всадника, и то не всегда.

До места, где находилось наследственное владение тархана Саркела, было не близко. Кроме всего прочего, приходилось опасаться еще и тюрок, летучие отряды которых могли появиться в любой момент.

Конечно, русы (их было чуть больше двух десятков; Рерик выбрал из команд лодий лучших наездников) могли дать отпор любому противнику, значительно превосходящему их количественно, но зачем терять испытанных в многочисленных боях товарищей, которые стали Рерику почти братьями, когда можно просто быть осторожным.

Чтобы не нарваться на засаду, впереди и по бокам мчались летучие дозоры. Любая возвышенность, любой курган был для них желанной находкой. Однажды русам повстречались торки[93], которых не смогли заметить даже самые востроглазые дозорные. Исконные кочевники, торки отлично знали степь и могли превосходно маскироваться.

Их было много, и поначалу они хотели окружить отряд, чтобы захватить пленников, которые в Итиле ценились довольно высоко. Но разобравшись, что перед ними русы, торки в страхе отступили. Они вообще относились к русам неплохо, а уж сражаться с ними у них и вовсе желание испарилось. Торки знали, что русы дерутся до последнего и владеют любым оружием превосходно. К тому же у русов не было ничего ценного – такого, чтобы за него можно было положить жизнь.

Наконец отряд добрался до обширной долины, на дне которой пробегала небольшая речушка. Поля и огороды во владениях тархана Ахмада Синджибу были превосходны. Сказывалось, что их постоянно поливали – вода ведь была рядом.

Но этот вопрос интересовал Рерика меньше всего. Его внимание привлекли хорошо укрепленные строения – небольшой дом, овчарня и конюшни. Вся усадьба была обнесена высоким валом с изгородью. Поэтому взять ее с наскока не представлялось возможным.

И потом, Рерику вовсе не хотелось лишать Ахмада Синджибу жизни. Хорош будет зять, повинный в смерти отца своей жены… А что драка может случиться нешуточная, было понятно по многочисленной охране, которая бдительно охраняла владения своего господина. Это были наемники-тюрки, скорее всего, из гарнизона Саркела. И конечно же, для своей охраны тархан взял лучших.

– Вал нас не сдержит, – уверенно заявил Трувор, один из самых приближенных к Рерику воев. – Войдем ночью и перережем всех, как баранов.

Трувор, как и Сигвальд, был из семьи беглых росов-варягов, которые оказались в землях русов, спасаясь от кровной мести, уготованной им на родине. Его смелости можно было позавидовать. Но она часто перекликалась с безрассудностью. Трувор был способен на совершенно безумные поступки. Юного варяга мог сдержать только его брат по прозвищу Синие Усы.

С этим прозвищем у брата Трувора была связана целая история. Однажды он забрался на подворье красильщика, у которого была красавица-дочь. И конечно же, под покровом ночи. Неизвестно, ждала его девушка или нет, но большой котел, в котором красилось полотно в синий цвет, оказался в нужном месте и в нужное время.

Как случилось, что брат Трувора выбил из-под котла подпорку, которая удерживала его в равновесии, про то история умалчивает. А вот ту ее часть, которая касалась въедливой прочной краски, растворенной в горячей воде, утаить не удалось. Лицо незадачливый ловелас кое-как отмыл, одежду постирал, но характерные для всех варягов вислые усы оказались окрашенными в ярко-синий цвет, чего молодой повеса поначалу не заметил.

Зато заметили воспитанники Волчилы. А им только дай позубоскалить. С той поры брат Трувора получил прозвище Синие Усы, которое со временем сократилось до Синеус. Так он получил свое третье имя; второе – Хускарл[94] – у него уже было.

– Нет! – отрезал Рерик, мучительно напрягая мозги; он искал приемлемый выход из создавшегося положения.

– И что нам делать? – несколько растерянно спросил Синеус, который никогда не отрывался от брата, ходил за ним, как тень.

– Ждать, сколько потребуется, – отмахнулся Рерик. – И думать.

Маскироваться молодые «волки» умели отменно, хотя местность вокруг была открытой. Лишь в долине виднелись одинокие деревья и небольшие рощицы. Вскоре ничто не напоминало о грозных русах, которые таились в кустарнике вместе с лошадьми. Хорошо обученные печенежские коньки лежали покорно рядом со своими наездниками, не издавая даже обычного для лошадей фырканья. И Рерик в который раз мысленно поблагодарил Добрана за великолепный выбор, хотя жеребчики стоили немало.

Ближе к вечеру вдруг отворились ворота усадьбы, и оттуда выехала небольшая группа воинов-тюрок, окружавших двух женщин, тоже конных. Сердце Рерика заколотилось, как бычий хвост, которым животное отмахивается от оводов. Гюзель! Несомненно, это была она! В сопровождении почтенной матроны; наверное, няньки. Несмотря на преклонные годы, женщина уверенно держалась в седле, а когда ее лошадь пошла рысью, она лихо свистнула, и красивая каурая кобылка прибавила ходу.

То, что женщины тюрок – прекрасные наездницы, не было для Рерика новинкой. В этом деле они могли обставить даже мужчин. Для хазарской знати прогулки на лошадях по степи были обыденностью, которая тем не менее дарила женщинам превосходное настроение и помогала сохранять цветущий вид.

– Приготовились! – Рерик принял решение незамедлительно. – Только сделаем все тихо, без лишнего шума!

– А это как получится… – проворчал Трувор. – Тюрки вооружены, словно на битву.

– Перехватим их вон у той рощицы. Постарайтесь, чтобы ни один из всадников не смог сбежать и поднять тревогу! Иначе от погони нам не уйти. Нужно время, чтобы мы убрались отсюда подальше.

Замысел Рерика умыкнуть для себя у хазар невесту не вызвал у дружины «волков» никаких возражений. Напротив, юные русы горячо поддержали своего воеводу. Причина этого всеобщего одобрения была проста, как выеденное яйцо, – они хотели поиздеваться над чересчур надменными хазарами, совершив деяние, немыслимое с точки зрения жителей Хазарии. Пусть знают, что с русами нельзя обращаться как с данниками-славянами.

А еще почти каждый из «волков», большей частью неженатых, мысленно ставил себя на место Рерика и надеялся, что в будущем и у него появится шанс умыкнуть красавицу-невесту, получив поддержку от товарищей, потому как девиц на выданье в воинственной Русии было маловато. Женщины почему-то рожали чаще всего мальчиков.

Рерику не хотелось убивать тюрок, но иного выхода у него не было. Он лишь тешил себя мыслью, что воины стражи не представляют для тархана Ахмада Синджибу большой ценности. Заносчивость и черствость представителей хазарской верхушки позволяла на это надеяться. К тому же тархану будет не до оплакивания своих солдат; ведь исчезло главное его сокровище, красавица-дочь Гюзель.

Стрелки «волков» были точны; тюрки пали все до единого. Правда, некоторые оказались всего лишь ранены. Но Рерик был неумолим, о милосердии не могло быть речи, и они отправились к своим предкам. Их быстро и сноровисто добили.

Испуганные женщины даже не делали попыток умчаться на своих лошадях в степь, хотя могли. Однако старая матрона, похоже, имела здравый рассудок. Она точно знала, что от стрелы не сбежишь.

Рерик подъехал к женщинам и сказал дрожащим от волнения голосом:

– Я исполнил свое обещание, Гюзель. Я вернулся! Теперь ты моя.

– Кто ты, витязь? – с трудом выдавила из себя испуганная девушка, которая, конечно же, не могла узнать его.

– Я Рерик, рус! – гордо ответил юноша. – Вспомни Саркел. Тогда я поцеловал тебя…

Гюзель вдруг успокоилась. Она вспомнила все. Поцелуй вымазанного красной краской руса даже снился ей несколько раз. Она млела и мысленно пыталась восстановить события той незабываемой ночи. Это приносило ей ни с чем несравнимое удовольствие. Знала бы матрона, заменившая девушке мать, о чем думает ее воспитанница…

Рерик в боевом облачении был красив той мужественной красотой, которая присуща молодым, но бывалым воинам. Внешне он был гораздо приятней женихов, которые приходили свататься в дом тархана и которых Гюзель отвергала одного за другим, к большому изумлению отца. Ведь все женихи были из знатных семей Хазарии, породниться с которыми тархан считал за честь.

Но Гюзель думала иначе, и Ахмад Синджибу, который боготворил дочь, лишь сокрушенно вздыхал и давал женихам от ворот поворот.

– А теперь вперед! – скомандовал Рерик. – Добран, Трувор, присмотрите за женщинами!

– Куда мы едем? – стараясь быть спокойной, спросила матрона.

– Далеко, – ответил Рерик. – Я беру Гюзель в жены. Не волнуйтесь, вам никто не причинит зла.

– Рус, тебя найдут и повесят на осине, как паршивого пса, – грубо сказала женщина.

Она была смелой.

– Это мы еще посмотрим… – Рерик хищно ухмыльнулся. – Однако мне нравится твоя откровенность, старуха. Но вот что я тебе скажу: придет время – скоро! – и Хазария падет. Да, я рус, и мы разрушим сначала Саркел, а затем Итиль. И ты будешь потом благодарить своих богов за то, что сейчас находишься под моей защитой. Ахой! – вскричал полянин и стегнул нагайкой своего жеребчика.

Отряд поднял лошадей в галоп, и поляна на опушке рощицы опустела. Только разбросанные по ней как попало тела тюрок да лужи крови напоминали о недавнем трагическом событии. Коней – а они были первостатейными – «волки» увели с собой. И не из-за жадности. Рерик опасался, что умные лошади вернутся в усадьбу без седоков, тархан сообразит, что с дочерью случилась беда, и поднимет на ноги не только своих воинов, но и соседей, которые тоже имели вооруженную охрану.

Русам нужно было как можно скорее добраться до берега Итиля, где в условленном месте их уже ждали лодьи. Погоня для «волков» была совсем нежелательной. Ведь хазары знали степь гораздо лучше русов и могли перехватить их на полпути к реке.

Руяр находился в глубоком раздумье. А причиной тому было появление в Русии проповедника (так он считал) из далекой заморской Кордовы, которого звали Моше бен Сахл. Его привез из очередного набега удачливый Рерик. Он снова свершил настоящий подвиг, побывав в самом логове хазарского зверя. И не просто побывал, а привез детальные сведения о войске кагана Захарии и о том, как укреплен Итиль, его столица. А еще юный воевода отличился тем, что умыкнул у хазарского тархана дочь, которую назвал своей невестой, и вскоре предстояли свадебные торжества.

Моше бен Сахл оказался весьма любезным человеком. Он так мягко стелил, что Руяр едва не поддался его обаянию. А ведь речь шла, ни много ни мало, о вере отцов.

Посланец Кордовы убеждал хакана, что он вел переговоры с Захарией и договорился о великой милости: каган берет русов под свое покровительство, они образуют единое государство и будут пользоваться всеми правами хазар, а также иными благами, которые произойдут от слияния двух могущественных народов. Русы получат беспрепятственный выход к Гирканскому морю и часть дани, которую собирают хазары из подвластных им народов и племен.

Предложение было весьма заманчивым. Руяр хорошо знал, как сильно хазарское войско. А если к нему присоединится еще и Русия, то можно царствовать на землях, принадлежащих русам и хазарам, века. Не будь одной закавыки – русы должны сменить веру.

Конечно, этот вопрос давно назревал, и весьма неглупый хакан русов понимал, что так ли, иначе, но нужно приклоняться к сильным мира сего, иначе его народу просто не выжить. Требуется поддержка, потому что с годами угроз становилось все больше и больше. У кого просить помощи в случае беды, на кого опереться? Только на единоверцев. А где они?

Славянские племена слишком мирные и чересчур разобщены. Они-то и сами время от времени дерутся друг с другом непонятно за какие коврижки. Но попробуй тронуть их идолов – налетят, притом сообща, как осиный рой, как саранча, не отмашешься. Волхвы славян (да и русов тоже) большую силу и авторитет имеют, они не допустят надругательства над древней верой. А именно это и произойдет, если придет пора решать, быть или не быть.

В Русию уже засылали своих гонцов и папа римский, и мусульмане, и патриарх Царьграда. Но представителей иудейской веры еще не было.

Папский нунций, который в данный момент гостил у хакана (он прибыл в Русию несколько раньше Моше бен Сахла), по поводу иудейской веры ответил:

– Всесвятой избрал Израиль из всех народов и племен и свершил для иудеев великие чудеса: вывел их из страны египетской, спас от фараона и египтян, перевел по дну моря, аки по суху, а преследователей утопил в глубинах морских, низвел им манну для утоления голода и дал воду из скалы для утоления жажды, дал им закон из огня и пламени, пока не привел в землю Ханаанскую и не построил там святилище. После всего этого они возмутились против него, согрешили и извратили веру. Он разгневался на них и отвел в изгнание, отверг от лица своего и рассеял на все четыре стороны. Может ли народ, который не имеет своего государства, быть великим? Может ли вера народа, не имеющего постоянного пристанища, своей земли, являться надежной скрепой державы?

Руяр лишь одобрительно кивал, слушая нунция. Но быть под пятой папы – практически добровольным рабом, – а тем более считать его наместником Всевышнего на земле, он не имел ни малейшего желания. Еще чего – потерять свободу!

Аль-кади – важный велеречивый судья, который возглавлял посольство измаилитов, которое случилось два года назад, был не менее категоричен в отношении христиан: «Их вера не есть настоящая! Они употребляют в пищу грязных свиней, поклоняются делу рук своих, и нет у них надежды на спасение».

Эти слова он сказал перед Большим Советом из старейшин, волхвов и избранных мужей, которые немедленно возроптали. Как это «не вкушать свинины»?! Осенние ловы на кабанов составляли незаменимую часть заготавливаемого на зиму провианта, и остаться без вяленого свиного мяса, сала и жира означало обречь свои семьи на голодную смерть. А что тогда будут брать с собой в поход вои? На вяленой рыбе и черствых лепешках долго не протянешь. Нет! – единодушно воскликнули русы. С тем и отправили аль-кади восвояси.

Моше бен Сахл был еще более категоричен, когда зашла речь о верованиях мусульман:

– Что такое вера измаильтян по сравнению с верой иудейской? У них нет ни святой субботы для отдохновения от дел праведных, ни праздников, ни заповедей, ни законов. Они едят всякую нечисть, мясо верблюдов и лошадей, мясо собак, разную мерзость… и даже пресмыкающихся! Вера измаильтян – не есть настоящая вера, но подобна верам прочих народов земли. Бог един для всех. Наш Бог один, и нет других богов! Он существовал до сотворения им всего сущего и будет существовать всегда. Бог вечен. Он суть всего в мире, он – первый и последний. Он создал Землю и все на ней, и вне ее. Бог – есть дух, мысль и слово…

Руяр слушал да на ус мотал. У него из головы не выходил рассказ одного из варягов, который нашел убежище от своих кровных врагов в Русии. Он был христианином. Среди беженцев, нашедших приют у гостеприимных русов, было много христиан. Русы относились к ним снисходительно. Был бы воин добрый, да чтобы товарищество уважал. А каким богам он молится, это его дело.

Варяг был из ватаги, которая напала на город-крепость Сурож[95] в Готии[96]. Варяги-росы подвергли разграблению главный городской храм, где находились мощи святого Стефана Сурожского. Но в самый разгар грабежа предводитель ватаги – конунг – был неожиданно поражен параличом. Ему свернуло шею сильной судорогой, что было очень болезненно. Он едва не умер от боли.

Росам пришлось в страхе не только вернуть награбленное добро и освободить пленников, но еще дать и богатый выкуп, прежде чем их предводитель был освобожден от Божьего наказания с помощью местного священнослужителя. После этого удивительного происшедшего конунг со всей своей дружиной принял в том же храме святое крещение…

Моше бен Сахл дивился в Русии всему. Теперь он был спокоен за сына, который находился рядом с ним, поэтому отдавал своей главной профессии лазутчика все свое свободное время. Конечно, он не забывал и о задании Иегуды ибн Абитура – склонить русов к иудейской вере, чтобы они объединились с хазарами. Но, по здравому размышлению, Моше, не будучи наивным, решил, что это дело по плечу только уважаемым ученым-раввинам, а не ему, малограмотному цыганскому выкормышу, который нахватался вершков.

Он замечал скепсис Руяра (хотя тот и был с виду невозмутим), когда заливался перед ним соловьем, расписывая все прелести иудейской веры. И прекрасно понимал хакана русов. Даже сам Иегуда ибн Абитур не знал, что его верный лазутчик, готовый расшибиться в доску во славу эмира Кордовы, огнепоклонник. Светочем Моше был Ахура Мазда, творец духовного и физического миров, всеблагой единый бог светлой силы.

Цыганское прошлое так и не оставило бен Сахла; оно всегда властно напоминало о себе, нередко помогая выкручиваться из, казалось бы, безвыходных положений…

У кордовского лазутчика глаза полезли на лоб, когда он увидел, как упражняются будущие вои русов, отроки. Такие нагрузки не выдержали бы даже берберы, жилистые, иссушенные зноем сыновья пустынь, наиболее выносливые среди войск эмира. А уж могучие дружинники, мужи, как их все называли, и вовсе вызывали страх. У многих из них были топоры, и когда они упражнялись, – шли стеной на стену, – то учебные щиты, которые были гораздо массивнее боевых, рассыпались от одного удара, как рассохшиеся деревянные кадушки. Особенно страшным был боевой клич русов. Голые до пояса, измазанные красной краской, они казались демонами преисподней, а их исступленный вой, в котором не было ничего человеческого, вызывал ужас и желание бежать, спрятаться куда-нибудь, забиться в норку, как мышь.

Поначалу Моше бен Сахл думал, что у русов нет надежного защитного снаряжения. Они лишь в учебных поединках иногда надевали кольчужные рубахи. Но однажды Руяр устроил смотр своей дружины, и у бен Сахла челюсть отвисла от дикого изумления. В сверкающей броне, с червлеными щитами, суровые вои русов стояли под сенью длинных копий плотной стеной, и от их мрачных взглядов мороз шел по коже.

Только тогда кордовский лазутчик понял, почему Иегуда ибн Абитур так ратовал за воссоединение русов и хазар, и за то, чтобы Русия приняла иудейскую веру. Эти два народа вместе представляли бы несокрушимую силу. Но если замысел его господина потерпит поражение, тогда жди беды. Моше бен Сахл ни на мгновение не усомнился, что вои русов сомнут хазар и погонят их по степи, как сильный осенний ветер опавшую листву…

Только у Рерика в голове не было никаких посторонних мыслей. В основном он пребывал в превосходном настроении.

До свадьбы Рерик поселил Гюзель у одинокой старой женщины, которую звали Порея. На войне погибли и ее муж, и трое сыновей, внуков у нее не было, вот она и жила одна-одинешенька, зарабатывая себе на пропитание знахарством. Рерик, еще будучи отроком, проникся к ней доверием, и Порея стала ему вроде мамки, хотя он и стеснялся об этом признаться даже Добрану. Негоже воину держаться за женскую юбку.

Но когда его назначили воеводой, когда он возмужал, его отношение к Порее стало иным. Рерик уже не таился перед товарищами и почти каждый день относил в ее хижину добрый кусок зажаренного мяса, свежеиспеченный хлебец, какие-нибудь сладости, а чаще всего хмельной ставленый мёд.

Преисполненная благодарности старушка, которая называла Рерика «сынком», не отказывала себе в удовольствии выпить чашу-другую бодрящего напитка, после чего, пригорюнившись, начинала петь жалобные песни на каком-то непонятном древнем языке. А иногда вдруг начинала плясать, да так ловко, будто вернулась ее молодость. Чудно…

С Гюзелью у него все более-менее сладилось. Огонь любви, который пожирал Рерика, постепенно перекидывался и на девушку. То, что ей предстояло выйти замуж за витязя-руса, девушка знала. И понимала, что никакие просьбы и уговоры не помогут ей остаться свободной. Не для того рус подвергался огромной опасности, разыскивая ее по всей Хазарии. Это обстоятельство наполняло девичью душу сладким томлением и гордостью. Ее будущий муж готов был рискнуть жизнью, чтобы они воссоединились! Это стоило дорогого.

Но Рерик не хотел быть насильником; он мечтал, чтобы девушка сама к нему потянулась. Однако Гюзель была чересчур застенчивой. И особенно ее тяготило то, что она выйдет замуж вопреки воле отца. А где тот отец?

– Мне что, еще и тархана привезти в Русию, связанного по рукам и ногам?! – горячился Рерик в кругу своих верных друзей-«волков».

– А давай! – посмеивались «волки». – Он сейчас, поди, в Саркеле. Это недалеко, да и дело знакомое.

– Да ну вас!..

Но мысль уже засела у него в голове, и он решил обратиться по этому поводу к самому хакану.

– Никак, приданое решил получить богатое? – посмеиваясь, спросил Руяр.

С некоторых пор он начал относиться к Рерику как к великому воину. И впрямь, подвиги его дружины – молодых «волков» – впечатляли. Благодаря их приключениям казна Русии значительно пополнилась, да и сами они теперь выглядели впечатляюще: закованные в дорогую броню, вооруженные лучшим оружием, которое только можно было сыскать в подлунном мире, все, как на подбор, статные и, главное, дерзкие.

А вот этот момент хакану не очень нравился. Но он пока помалкивал. И даже ввел Рерика в Большой Совет русов, где заседали старейшины, волхвы и самые выдающиеся вои, большей частью ветераны.

– Гюзель хочет видеть отца…

– Ах, эти женщины! Все им вынь да положь. Ежели что-то твоей красавице окажется не по нутру, свадебный пир будет напоминать похороны. А нам это зачем? Народ хочет повеселиться всласть. Ты, поди, всю свою знатную добычу распустил, чтоб пир был горой?

– Да уж, «арабчиков» не пожалел…

– Вот и я об этом. Ладно, добудем мы тебе этого Ахмада Синджибу. Завтра зашлю в Саркел послов, пущай позовут его на торжество. Уверен, он не откажет в нашей просьбе. Как-никак, единственная дочь выходит замуж… Тархан, поди, горюет, думает, что ее в рабство продали. А за твою Гюзель арабы отсыпали бы серебра по ее весу. Хех! – Руяр рассмеялся. – Вот ты учудил… Но с другой стороны, породниться со знатным тюрком очень даже неплохо… – Взгляд Руяра стал мечтательным. – Эта крепость Саркел нам словно кость в горле…

Рерик понял, на что намекал хакан. Свой человек в крепости дорогого стоит. Но это его не обходило. Главное, чтобы тархан дал согласие на брак. И он даст, в этом юноша был уверен. Кому нужна девица, которая побывала в полоне? Тем более в руках русов.

Одно лишь обстоятельство омрачало существование Рерика – Хельга, жена Ингваря-Фаста. Сын хакана места себе не находил из-за холодности своей супруги. Родив всего лишь одного ребенка, сына, она наотрез отказалась иметь потомство.

Ингварь поначалу думал, что у него просто не получается, что его мужская сила пропала, но потом он расспросил знающих людей, и они ему объяснили, как женщины обводят вокруг пальца своих нелюбимых мужей. Все дело в снадобьях, которые готовят знахарки. Похоже, Хельга именно их и принимала – перед тем как возлечь на супружеское ложе. Но что собой представляет это зелье, где оно хранится и кто приготовил эту мерзкую пакость, Ингварь так и не смог выяснить.

В ярости он обыскал весь свой дом, однако ничего, кроме пустых глиняных сосудиков для мазей, найти не удалось. Тогда Хельга, разъяренная его вторжением в свой женский мирок, и сказала Ингварю, что больше детей она рожать не будет. Достаточно одного, который уж точно будет львом.

К чему Хельга сказала это, Ингварь так и не понял…

Она буквально преследовала Рерика. Он уже не знал, где от нее прятаться. Наконец Хельга добилась своего, догнав Рерика, когда тот отправился на ловы. Он хотел поохотиться на кабана. С некоторых пор в окрестных лесах, к которым примыкали плавни, появился небывалой величины вепрь. Мало того, что он безбоязненно разорял огороды русов (ими занимались рабы), так еще и нападал на людей, притом безо всякой причины.

Вепрь обладал неимоверной силой и был очень злобен. Он уже убил четверых, и хорошо, что это были всего лишь рабы. Но все равно, что-то ведь нужно было предпринимать. По указанию Руяра устроили облавную охоту, перебили много диких кабанов, но главного злодея – вепря, среди них не оказалось. Конечно, большое количество вяленого кабаньего мяса и копченых окороков перед торжественным событием, – свадьбой Рерика, которым все восхищались и которого считали героем, – это хорошо, пир обещался быть, что называется, на весь мир. Но, с другой стороны, страшный кровожадный зверь по-прежнему таился где-то в лесной чащобе или в плавнях, поэтому простые люди Русии боялись выйти в лес без сопровождения вооруженных дружинников.

Ограничение свободы было для них непривычным, и Руяру приходилось отбиваться от женщин, которые требовали покончить с вепрем. А где его найдешь? Да и гриди вместе с мужами глухо роптали; им было как-то не с руки каждый день вместо воинских занятий околачиваться в лесных зарослях, охраняя грибников и сборщиков ягод.

Рерик уже примерно знал, где таится страшный зверь. Пожалуй, никто бы юноше не поверил, что в этом ему помог тот самый медведь, который едва не загрыз Хельгу. В принципе, зверя нельзя было обвинять в том, что он обозлился на девушку. Просто Хельга набрела на ягодную поляну в тот момент, когда там лакомился зверь. А уж чего сильно не любят медведи, так это посягательства на их собственность. Поляну медведь считал своим охотничьим угодьем и не собирался делиться им ни с кем.

Вторая встреча с медведем произошла в малиннике. Возмущенный медвежий рев Рерик услышал издалека. Боро заупрямился, как обычно, когда чуял близкое присутствие медведя, – храбрый боевой конь считал его своим самым страшным врагом, и жеребец был слишком умен, чтобы приближаться к зверю, – и Рерику пришлось идти дальше пешком. Самое удивительное – он узнал голос медведя. Все-таки уроки Чтибора не прошли даром. Но вот зачем он шел к разъяренному зверю, этого Рерик объяснить бы не смог.

Медведь горевал. Он был в ярости. В богатом на урожай малиннике похозяйничал вепрь, и теперь там все было потоптано, поломано и изгажено.

Рерик не стал приближаться к зверю. Он остановился в отдалении и запел низким рокочущим голосом. Тягучая мелодия, наполненная странными звуками, мигом успокоила медведя. Он с любопытством уставился на человека, словно вопрошая, что тому нужно. Похоже, он тоже узнал Рерика.

Мысль спросить зверя, где находится его обидчик, возникла неожиданно, неосознанно. Кто лучше знает лес, чем его хозяин? Но как это сделать, чтобы медведь сообразил, что от него хочет странный человек?

Дедко мог вопрошать птиц и зверей, они ему отвечали на своем языке, и он их понимал. Но Рерик не достиг таких высот. Для этого требовались долгие годы общения с дикой природой. Однако юноша немало повозился с Одинцом и понимал медведей, как даже Чтибор не мог. Поэтому в свою песнь он начал постепенно вплетать вопросительные нотки. Мол, что у тебя стряслось? Где твой обидчик?

И медведь понял! Дико взревев, он несколько раз прокрутился на месте, а затем потопал в заросли, время от времени оглядываясь на Рерика, словно приглашая его идти за собой.

Шли недолго. Глубокий яр в чащобе был неизвестен юноше. Его густо заплели ветки кустарника, и рассмотреть что-либо было невозможно. Зверь остановился над яром, тихо хрюкнул, словно сказал: «Здесь!» и совершенно бесшумно удалился – так, как это могут только медведи. Похоже, он не горел желанием сразиться с вепрем.

И Рерик его понимал. Обычно медведь выходит победителем в схватке с кабаном, но это был не тот случай – слишком крупным был зверь. Рерик наконец узрел его следы, и у юноши засосало под ложечкой – это же какой гигант прячется в яру?! Откуда он пришел? Не было секретом, что звери передвигаются между островами вплавь – ищут лучшие места для кормежки. Но, похоже, вепря на Русию наслали злые духи.

Рерик никому не рассказал о своем открытии. Однако медведя отблагодарил – принес ему огромный кусок пчелиных сот, наполненных медом. Рерик хотел лично убить вепря. Это было очень опасно, но дело того стоило. Этот подвиг он хотел свершить для своей возлюбленной Гюзели.

Юноша выехал за валы Русии на рассвете. Рогатина, которую он приготовил для охоты, впечатляла. Мало того, что она была длиннее, чем принято, так еще и рожон был размером с широкий наконечник берберского дротика, который воины Кордовы называли «харба». (Берберы, как и Моше бен Сахл, все еще гостевали у русов, постепенно перенимая их обычаи.)

Рерик заказ рожон лучшему кузнецу Русии, и тот отковал наконечник рогатины на славу, не забыв снабдить его еще и крестовиной. Она препятствовала слишком глубокому проникновению оружия в рану, чтобы удерживать зверя на безопасном расстоянии.

Древко рогатины – искепище – Рерик сделал более длинным, чем полагалось, толстым и прочным, чтобы можно было принять нападавшего зверя на рогатину, уперев ее конец в землю. За материал древка юноша не волновался – грушевое дерево изобиловало свилями, поэтому сломать его практически невозможно. Чтобы легче было держать оружие, искепище он обмотал ремнями.

Как Хельга догадалась, что Рерик покинет город именно в это утро, можно было только гадать. То, что она отправилась на прогулку в гордом одиночестве, не вызвало у стражи никаких подозрений. Своенравная невестка хакана часто так делала. Она прекрасно владела любым оружием, а ее чистокровный араб мог унести Хельгу от любой опасности.

Впрочем, Русия уже давно не видела на своих берегах вражеских отрядов. И хазары, и варяги, и печенеги знали, что любое нападение на воинственных русов обычно заканчивалось одним и тем же – хорошей подкормкой для рыб и крабов. Мертвых врагов не хоронили, а бросали в воду, – чтобы не поганить свою землю.

Хельга сначала потеряла Рерика из виду. Разозлившись, она прибавила ходу, но юноша заехал в такие дебри, что особо не разгонишься. Тогда Хельга начала искать следы Боро и, конечно же, нашла. Она была прирожденной охотницей, немало времени провела на ловах, поэтому свободно читала следы коня Рерика.

Юноша хотел застать вепря, когда тот окажется в своей лежке. Если другие кабаны при виде человека обычно старались убежать, то страшный зверь, наоборот, кидался на любого, кто осмеливался встать на его пути. Вход в яр Рерик уже нашел; именно по этой узкой, хорошо протоптанной тропке всегда ходил вепрь, и юноша намеревался встретить его у лаза – большой прорехи в сплошной занавеси из веток кустарника.

Однако в этот день все повернулось не так, как планировалось. Зверь припозднился. Он славно попировал на огородах русов и, отягощенный безразмерным брюхом, неторопливо пробирался через заросли к вожделенной лежке. И надо же было такому случиться, что араб Хельги пересек ему путь.

Злобно хрюкнув, вепрь безо всякой подготовки рванулся вперед. Его огромные клыки уже готовы были пропороть бок лошади, но чуткий араб не мог не услышать, как ломится сквозь кусты громадная туша кабана.

Конь совершил немыслимый прыжок вверх, Хельга не удержалась в седле и грохнулась на землю, а ее верный араб взбрыкнул, ударил копытами вепря и рванул прочь с места происшествия, развив немыслимую скорость. Хельге здорово повезло; конь оглушил вепря, который на некоторое время потерял ориентацию. Иначе зверь тут же и разорвал бы ее на куски.

Хельга быстро пришла в себя, бросилась к ближайшему дереву и начала карабкаться вверх. И все бы хорошо, да деревце впопыхах она выбрала молодое и тонкое. Рассвирепевший вепрь начал своими клыками подрывать корни, деревце зашаталось, и Хельга в диком испуге начала звать на помощь.

Рерик сначала увидел коня. Араб, весь в пене, промчался мимо него, особо не выбирая дороги. А затем юноша услышал истошный женский вопль; конечно же, он понятия не имел, кто зовет на помощь, так как конь мелькнул мимо него и исчез, словно сквозь землю провалился. Опознать его Рерик просто не успел.

На этот раз Боро не испугался. Для него вепрь не был таким страшилой, как медведь. Тем более что Рерик не раз охотился на кабанов с седла. Юноша быстро оказался на месте события, но при взгляде на вепря у него затряслись поджилки. Зверь оказался немыслимо огромен! Это было какое-то волосатое чудище с огромными клыками, которыми вепрь мог пронзить брюхо лошади насквозь.

Но у Рерика и мысли не мелькнуло сбежать. Он соскочил на землю и крикнул вепрю, который увлеченно ковырял землю, наблюдая за тем, как деревце с Хельгой клонится к земле все ниже и ниже:

– Эй, зверюга! Я здесь! Сразимся?

Вепрь грузно развернулся, какое-то время с недоумением разглядывал Рерика – мол, откуда ты взялся? – а затем, грозно хрюкнув, кинулся на юношу. Низко пригнувшись и уперев искепище в землю, юноша ждал. В голове вдруг стало пусто, будто ветер вымел все мысли, по спине побежала струйка холодного пота, а широко расставленные ноги предательски дрогнули.

Зверь налетел на рожон со всего размаху. Рерик едва успел поставить рогатину под нужным углом. Страшный визг смертельно раненного зверя ударил по ушам с такой силой, что на какое-то время юноша оглох. Он с трудом удерживал искепище в руках, потому что зверь был очень живуч (как и все кабаны) и в дикой ярости пытался дотянуться до Рерика. Так продолжалось довольно долго. Для Рерика борьба с вепрем вообще показалась бесконечной. Огромное напряжение пожирало его силы, мышцы, казалось, вот-вот порвутся, едкий пот заливал глаза, а сердце готово было выскочить из груди.

Когда зверь наконец ослабел от потери крови и грузно упал на землю, юноша последовал примеру вепря – силы оставили его…

Очнулся он того, что кто-то лил ему на лицо воду. Рерик стряхнул капли и резко сел. Его взгляд приобрел осмысленное выражение, и он наконец разобрался, кто о нем заботится. Это была Хельга.

– Сокол, мой Сокол… – шептала она нежно. – Храбрее тебя никого нет. Ты опять меня спас.

– Лучше бы тебя медведь тогда сожрал! – в сердцах сказал Рерик. – Что ты делаешь в лесу?! Какой бес тебя подвиг на этот безрассудный поступок?!

– И не бес вовсе, – отвечала Хельга нежным воркующим голосом. – А ты. Только ты, мой единственный, мой любимый.

– О, боги!.. – простонал Рерик. – Ты опять за свое?! Ведь ты жена Ингваря, у вас есть дитя!

– Твое дитя! – перебила его Хельга. – Уж кому, как не мне, знать. Твой сын, соколенок. Он похож на тебя, как две капли воды. Присмотрись!

– И что?

– Ничего. Это мой грех – что я поддалась нечаянному порыву и оказалась в объятьях Ингваря. Не люб он мне!

– Хельга, я хорошо к тебе отношусь, по-дружески. Но пойми – моим сердцем завладела другая. Это сильнее меня!

– Я знаю. Люби ее. Но оставь кусочек твоей любви и мне. Я не могу без тебя! Иначе умру. Прямо сейчас!

Хельга выхватила кинжал из ножен и решительным движением направила себе в сердце. Рерик ни на миг не усомнился в том, что она сделает так, как сказала.

– Сумасшедшая! – вскричал он, бросился к Хельге, пытаясь вырвать кинжал из ее рук, они упали, начали бороться, покатились по окровавленной траве…

Все дальнейшее покрыла мгла неистовства, которая напрочь растворила в себе и здравый смысл, и рассудительность, и правила приличия, оставив лишь первобытный плотский инстинкт, без которого жизнь на Земле стала бы бессмысленной…

Совсем опустошенный Рерик, который чувствовал себя виноватым перед всем белым светом, а в особенности перед своей невестой, довез Хельгу до опушки леса, откуда уже были видны валы Русии. Ее араба они так и не нашли. Скорее всего, умная лошадь давно прибежала на конюшню.

– Иди, – сказал он тихо, стараясь не смотреть на Хельгу. – Скажешь, что тебя сбросил конь…

– Не учи меня, как врать Ингварю, – ответила она устало. – Мне не впервой. Будь здрав, любимый…

Хельга пошла по тропинке, шатаясь, как пьяная. Она отдала Рерику все, что у нее так долго копилось внутри, – без остатка…

Конечно же, возвращение Рерика в город с головой огромного вепря стало выдающимся событием. На страшного зверя сбежались смотреть и стар, и млад. Старшая дружина и молодые «волки» прокричали Рерику троекратную «исполать»[97] и загромыхали мечами о щиты. На поляне за валами были постелены грубые домотканые холсты, хакан приказал достать из своих личных погребов две бочки мёда и столько же доброго пива, а что касается закуски, то каждый нес то, что у него было дома.

Моше бен Сахл смотрел и дивился; что это за народ такой?! Отправляется дружина в дальний поход – столы ломятся от различных яств и напитков, люди гуляют и веселятся, будто вои идут не на кровавую сечу, а на приятную прогулку, возвращаются мужи домой – опять то же самое, несмотря на потери. Моше еще не слышал в Русии женского воя, который в его народе всегда бывает после потери кормильца.

Все пьют на пиру за троих, едят за четверых, поют на разные голоса, – да так складно и красиво! – пляшут до упаду и славят своих богов.

Вот и сегодня – кажись, эка невидаль, молодой витязь срубил голову вепрю. Да, зверь огромный, злобный, подвиг знатный, но причины устраивать пир горой совсем не наблюдается. Ан нет, опять русы пьют-гуляют, водят хороводы, будто на большой праздник, и величают Рерика, которого усадили рядом с хаканом.

Да что русы! Берберы – и те стали почти как местные; сидят на корточках и вместо любимого ими бедуинского черного чая с добавлением хабака[98] или мармареи[99] пьют хмельное пиво и пытаются подпевать русам. Гляди, им так здесь понравится, что они попросятся в дружину хакана…

Руяр с виду казался веселым и беспечным, но на душе у него кошки скребли. Он был уже далеко не молод, и не за горами тот день, когда ему придется переступить границу Нави. Хакан готовился передать сыну Ингварю знак своей власти – инкрустированный золотом клевец[100], украшенный самоцветами, которые подарил его отцу сам василевс Византии. Руяр знал, что когда наступит время выбора повелителя Русии, большинство старейшин и волхвов будут на стороне Ингваря.

Да вот незадача: всем хорош его отпрыск – и воин храбрый, и силушкой не обижен, и красотой, и статью, да и умом тоже, но что касается победных походов на врагов, тут и начинается закавыка; раз, два – и обчелся. Когда молодые «волки» ходили в набеги, Ингварь большей частью занимался неотложными хозяйскими делами (что, конечно, тоже очень важно!), но ведь главный волхв должен вручить регалии хакана лучшему воину.

А кто в Русии на данный момент самый наилучший? Полянин Рерик! Его и прокричат гриди и мужи, не говоря уже про «волков». И их слово будет главным. Им нужен воевода – сильный, смелый, удачливый. Коим Рерик, несомненно, и является.

Единственное, что спасало положение, было то, что Рерик, во-первых, не коренной уроженец Русии, а во-вторых, происходит не из знатного рода. Но это утешение слабое. Когда дело дойдет до выбора, знатность и заслуги родителей отойдут на задний план. Руяр знал, как относятся к полянину гриди. Рерик настолько блистательно владел мечом, что его просто боготворили…

Пир продолжался. Все шло своим чередом. Лишь Рерик был сумрачным, хотя и пытался изображать веселье. Из головы не выходила Хельга. Да лучше бы ее вепрь сожрал! Как теперь смотреть в черные искристые глаза Гюзели?!

Хельга время от времени с ненавистью посматривала на Ингваря. И этот человек – ее муж! Которому она должна покоряться всецело. Боги, как она могла изменить Соколу?! Будь проклят тот час, когда она оказалась на ложе Ингваря!

Что касается Моше бен Сахла, то он отбросил глубокомысленную важность и напыщенность ученого сайида, которого ему уже надоело изображать, пил добрый мёд в больших количествах, ел все, что ему подавали, и непринужденно болтал с веселыми девицами.

Когда наступил вечер, в какой-то момент ему показалось, что он вернулся на много лет назад, к цыганскому шатру. В пламени костра вдруг появилось лицо приемной матери, и из глаз Моше бен Сахла, беспринципного кордовского лазутчика, готового совершить любое злодеяние, если того потребует Иегуда ибн Абитур, полились слезы. Одна из молодок заботливо промокнула влажные глаза Моше подолом и увела его в заросли орешника – чтобы утешить.

Ахмад Синджибу был непреклонен. Он стоял, как скала. Никакие доводы и уговоры не могли сломить его упрямство. Возможно, причиной тому было огромное облегчение, которое он испытал, когда узнал, что на честь его дочери никто не покушался. Это значило, что Гюзель по-прежнему очень ценный товар и какой-то безродный рус ей не пара. В женихах его дочери ходили сыновья самых знатных хазар, которые предлагали за нее баснословный выкуп.

А что может предложить рус? Ах, он знатный воин! Да таких «знатных» среди гвардейцев-ларисиев кагана пруд пруди!

– Вы должны вернуть мне дочь! – горячился Ахмад Синджибу. – Меня оскорбили в лучших моих чувствах! И потом, погибли мои воины!

– За воинов мы заплатим виру[101], – спокойно отвечал Руяр. – В накладе не останешься. А что касается Рерика, то он имеет полное право сделать твою дочь даже не женой, а наложницей. Так поступил бы любой из твоих воинов, так может поступить и он. Рерик в своем праве, и никто ему не указ. Даже я. Ты этого хочешь?

– Нет! Дийя[102] меня не устраивает! Но если случится такое бесчестье в отношении моей дочери, то между Хазарией и Русией будет война! Дочь тархана – это не какая-нибудь простолюдинка. При дворе кагана много моих друзей, и они не дадут меня в обиду.

– Ну, войны мы не боимся… – Руяр посуровел; он понимал, что тархан говорит правду.

Хазары в последнее время настойчиво пробовали на зуб рубежи русов; они постоянно искали удобный повод для большой войны. А все потому, что их не устраивал размер дани, которую платили жители Русии. По правде говоря, она и впрямь была мизерной. Но русы всегда были готовы подсобить хазарам в их войнах с арабами. А кровь стоит дороже презренного металла. Обучение воинов Русии стоит недешево и длится долго. И гибель каждого мужа на чужой войне – это серьезная, невосполнимая утрата.

– Но есть отличный способ разрешить наши противоречия, ко всеобщему удовольствию, – решительно сказал Руяр.

– Это какой же? – с подозрением спросил тархан.

– Рерику и твоему воину, готовому вступиться за честь Гюзели, придется сразиться в «поле»[103]. Чей меч окажется острее, на стороне того и правда. Надеюсь, среди твоих тюрок найдется достойный витязь?

В голосе хакана явственно прозвучала насмешка; уж он-то знал, как искусно владеет полянин мечом. У любого, кто осмелится бросить ему вызов, шанс остаться в живых совсем ничтожный.

Ахмад Синджибу истолковал едва уловимую издевку в словах Руяра по-своему; он знал, что такое «поле» – многолетнее общение с русами не прошло даром. «Что себе позволяет этот рус?! – мысленно взвился тархан. – Он издевается надо мной! Или хакан думает, что мои люди – трусы и среди них нет багатура?![104] Азамат любого сотрет в порошок!»

– Если мой воин победит, ты отпустишь нас с миром? – стараясь держаться спокойно, спросил тархан.

– Будем считать, что я не слышал твоего вопроса! – резко ответил Руяр. – Судьи в «поле» – боги. А они не прощают лжи и двуличия.

– Я удовлетворен… – Ахмад Синджибу встал и поклонился хакану. – Мои люди устали с дороги, поэтому поединок состоится завтра. Ты не возражаешь?

– Ни в коем случае! Твоих воинов напоят, накормят и спать уложат. А тебя я приглашаю вечером на пир.

– Благодарю тебя, хакан… – Тархан снова поклонился. – Могу ли я побеседовать с дочерью?

– Конечно. Говори, сколько твоя душа желает…

Тархан ушел. Руяр немного посидел в задумчивости, а потом приказал позвать Рерика. Тот не задержался. Узнав, что в Русию прибыл его будущий тесть, он места себе не находил. Что, если Руяр отдаст ему Гюзель ради мира с хазарами? О-о, нет! Рериком постепенно овладевало безумие…

Когда он встал перед хаканом, тот невольно вздрогнул – вид Рерика был страшен. Его лицо было сумрачным, глаза метали молнии, на скулах вздулись желваки, а рука судорожно сжимала рукоять меча. Юноша готов был умереть, сразиться хоть со всеми гридями хакана, но не допустить, чтобы девушку увезли в Саркел. Это Руяр понял сразу. И еще больше утвердился в своем мнении, что для его замыслов юный полянин представляет главную опасность.

Но виду не подал, что сильно озабочен.

– Тархан не хочет видеть тебя своим родственником… – Руяр испытующе глядел на Рерика.

Тот промолчал. Но в глазах юноши появился диковатый блеск – словно у волка, попавшего в западню.

– И он в своем праве, – рассудительно продолжил хакан. – Тем не менее я не могу не учитывать наши законы. Воинская добыча руса – не предмет для торга. Забрать ее силой еще ни у кого не получалось, а отдать ее можно только по доброй воле. Но ты, конечно же, на это не согласишься…

– Никогда!

– Я так и сказал тархану. Тогда он потребовал судебного поединка, – покривил душой хакан. – Но если ты возражаешь…

– Нет! – Ответ был еще более категоричен. – Я готов!

«Кто бы сомневался…» – мысленно рассмеялся Руяр.

И тут где-то в глубине сознания хакана вдруг мелькнула мысль: «Хорошо бы воин Ахмада Синджибу оказался посильнее полянина… Это многое может изменить».

– Что ж, тогда пусть вас рассудят боги. Завтра, ближе к полудню, готовься выйти в «поле».

– Да хоть сейчас! – горячо воскликнул Рерик.

– Не сомневаюсь. Но тархан попросил подождать до завтра. Гостя нужно уважить.

– Уважим… – процедил сквозь зубы юноша.

– Только исполни одну мою просьбу…

– Я весь внимание, хакан.

– Если почувствуешь, что твой противник слабее тебя, постарайся оставить его в живых.

– А это как получится.

– Должно получиться!

– Но он хазарин! Пес с ним!

– Не скажи. Ты и так натворил дел в усадьбе своего будущего тестя. – Последние два слова Руяр произнес с нажимом. – Не огорчай Ахмада Синджибу больше, чем того требуют обстоятельства. Тархан стоит за своих воинов горой, он им как отец родной. Понял мою мысль?

– Чего ж не понять… – процедил сквозь зубы Рерик.

Юноша ушел, а хакан какое-то время сидел в полной неподвижности, погруженный в размышления. Из головы у него не выходил сын Игнварь и невестка. Хакан не мог не заметить, что между ними пробежала черная кошка. И что стало тому причиной, непонятно…

«Поле» всегда было событием очень редким, а потому на поляну за пределами валов сбежалось почти все население стольного града русов. В шумной толпе там и сям мелькали красные колпаки мелких торговцев, которые предлагали охлажденную бражку, пиво, сладкие и соленые хлебцы. Мёд приберегали для пира, который всегда был завершением судебного поединка. Кого-то после «поля» поминали, а кого-то славили.

Но прежде волхвы принесли богатые жертвы Перуну, богу-покровителю витязей русов. Во время поединка ему предстоит быть главным судьей. На этот случай Руяр приготовил десяток быков, внутренности которых шли на жертвенный костер, несколько бочек мёда, и приказал достать из подвалов все пиво. Слишком много людей толклось вокруг ристалища, где вскоре должны были появиться соперники, и все они непременно обязаны оказать честь победителю, выпив чашу во здравие отмеченного богами.

Повидаться со своей невестой Рерику не дал Ахмад Синджибу. Он торчал в жилище Пореи, где находилась Гюзель, как заноза в пятке. Поэтому юноша был мрачен, как сам Чернобог, властитель Нави. «Волки» боялись к нему приблизиться. Даже Добран старался держаться поодаль, а Трувор и Синеус сдерживали натиск гридей и мужей из «старшей» дружины, которые хотели лично подбодрить Рерика перед столь серьезным испытанием.

Рерик вышел в «поле» первым. Он стоял на изрядно утоптанной площадке, где обычно тренировались дружинники русов, совершенно отрешенный, ушедший в себя. Молодые «волки», которые хорошо знали характер своего вожака, только головами качали; они не завидовали тому, кто решится выйти супротив Рерика. Даже берсерк Сигвальд хорошо знал, что его дикий натиск для Рерика не больше, чем легкая разминка. «Волки» не раз наблюдали Рерика в сражении, когда он оказывался окружен превосходящими силами противника, и что в итоге получалось. Почти каждый удар юного воеводы был разящим, и спастись от него могли немногие.

Но вот появились и тюрки. Руяр настоял, чтобы поединок могла наблюдать и Гюзель (ведь именно из-за нее затеялся весь этот сыр-бор), поэтому для Ахмада Синджибу и его дочери соорудили возвышение – дощатый помост, на который поставили два мягких дифра. Лицо дочери тархана было закрыто полупрозрачной вуалью, и лишь ее влажные черные глаза испуганной газели выдавали истинное состояние девушки. Как отец ни убеждал юную красавицу забыть про Рерика и вернуться в лоно семьи, она не соглашалась. Конечно, Гюзель не перечила отцу – у мусульман это было просто невозможно, – но Ахмад Синджибу слишком хорошо знал свое чадо, чтобы обмануться в ее истинных намерениях. Гюзель прятала свой взгляд и упрямо молчала.

Первоначальный испуг давно прошел, и она наконец смогла более-менее разобраться в своих чувствах. Рерик был совсем не такой, как другие мужчины. В его взгляде Гюзель читала истинную, чистую любовь, а не просто любезность манерного жениха из богатого хазарского рода, которому приспичило создать семью по той или иной причине. Когда он находился рядом, бедное сердечко девушки начинало биться в груди, как певчая птичка в силках.

До встречи с Рериком она понятия не имела, что такое любовь. И когда это чувство нагрянуло – совершенно неожиданно для девушки, – ей показалось, что она воспарила под небеса. Это было так здорово, так тревожно и непонятно, что она пребывала в полном замешательстве. А когда Гюзель узнала, что из-за нее Рерику предстоит судебный поединок, она едва не упала в обморок.

Хорошо нянька, которая заменила ей мать, подхватила девушку под руки и обрызгала чело холодной водой. И теперь Гюзель, ощущая на себе сотни взглядов – от доброжелательных до неприязненных и даже враждебных, – сидела как на иголках, хотя и старалась не подавать виду.

«Если ему суждено погибнуть, я тоже умру!» – в отчаянии думала бедная девушка. Эта мысль обретала все более зримые очертания, и Гюзель даже украдкой нащупала рукоять небольшого острого кинжала, который был спрятан в складках ее богатого одеяния. Поначалу она дала зарок убить себя, если Рерик попытается насильничать, но он был так нежен и обходителен, что Гюзель постепенно успокоилась и выбросила дурные мысли из головы.

Рерик только раз посмотрел в ее сторону. Но этот взгляд был так выразителен, так красноречив, что Гюзель почувствовала в душе ужасное смятение вперемешку с любовным томлением. «Ты должен победить! – Ее взгляд сверкнул молнией. – Должен! Иначе…»

Домыслить она не успела. Взревели боевые рога русов, и на «поле» появился второй участник судебного поединка – тюрок Маджит; это имя обозначало «могущественный». Неизвестно, получил ли он его при рождении, или ему присвоили новое за боевые заслуги, но вид у Маджита был впечатляющим. Он оказался выше Рерика на голову, а его грузное мускулистое туловище, казалось, вот-вот порвет прочные кожаные шнурки, скрепляющие пластины латного доспеха.

Такое защитное снаряжение стоило баснословно дорого, за него отдавали большое стадо овец или полсотни печенежских лошадей, но Маджит служил тархану в качестве телохранителя, поэтому Ахмад Синджибу не поскупился и приобрел ему самое совершенное вооружение.

Увидев, кто вышел против Рерика, Гюзель невольно ахнула – Маджит часто развлекался тем, что одним ударом кулака убивал годовалого бычка. Заметив грозный взгляд отца, девушка прикусила до крови нижнюю губку и в полном отчаянии мысленно воззвала ко всем известным ей богам и даже демонам, чтобы они подсобили ее возлюбленному.

Увидев противника, Рерик оживился. Он прошелся по ристалищу, словно большой кот, мягко и вкрадчиво ступая сафьяновыми сапожками без каблуков. Глаза юноши сузились и стали почти такими же, как раскосые зенки Маджита. Он не слушал, что там вещал старый седой волхв – распорядитель судебного поединка; Рерик готовился ступить на границу Нави. С этим нужно было поторопиться, потому что тюрок был грозным соперником, играть с которым значило обречь себя на поражение. Войти в это коварное своей непредсказуемостью пограничное состояние непросто, а еще сложнее было выйти из него. Если задержишься дольше, чем положено, то можно вообще лишиться ума и не вернуться в мир людей.

Но вот прозвучал удар деревянного била и бой начался. И конечно же, Маджит сразу бросился на Рерика, как бодливый бык, чтобы смять его мощью своих ударов. По сравнению с ним полянин, со своей тонкой талией, выглядел как тростинка. Вот только тюрок как-то не рассмотрел его широкие плечи, предполагавшие недюжинную силу. Рерик уже вошел в боевое состояние, поэтому выпад противника не стал парировать, а просто ушел в сторону, да так быстро, что тот не понял, почему его тяжеленный меч лишь скользнул по щиту Рерика.

Зато он ощутил сильный удар руса по спине. Но самым обидным для него стало то, что Рерик нанес его плашмя – словно отмахнулся от назойливого гнуса. Зрители взревели от восхищения; казалось, Рерик не сражался, а танцевал какой-то замысловатый танец. До этого редко кому удавалось посмотреть на боевое мастерство воеводы молодых «волков», и все дивились грациозности его движений.

Волчило, который наблюдал за боем с огромным напряжением, расслабился и коварно ухмыльнулся; теперь он был спокоен за своего воспитанника. В таком состоянии Рерика еще никто не мог победить.

Маджит взревел и впрямь как раненый бык, но теперь его действия стали более осторожными. Он вдруг понял, что противник ему попался далеко не простой, – а воином тюрок и впрямь был отменным, – и постарался унять свое ретивое. Маджит начал действовать по всем канонам мечевого боя. Но поспеть за Рериком не мог. Тот разил его со всех сторон, перемещаясь по ристалищу с немыслимой быстротой. Маджит свирепел, его лицо заливал пот – стояла жаркая погода, – однако достать противника своим длинным мечом не мог.

Неожиданно Рерик отбросил щит, будто он ему мешал, и встал перед тюрком в небрежной позе, опустив острие меча книзу. Толпа загудела, даже Волчило обеспокоился – что это стукнуло Рерику в голову?! Сражаться без щита против такого сильного воина, как тюрок, – это безумие! Так подумал и Руяр. Он наклонился вперед и затаил дыхание. Неужто Рерик ищет смерти?!

Все дальнейшее произошло так быстро, что никто ничего понять не мог. Конечно же, обрадованный таким «подарком» Маджит ринулся вперед, даже занес меч над головой юноши, но в следующее мгновение он почувствовал сильный удар по ногам сзади, из-за чего ему пришлось упасть на колени, а затем острое, как бритва, лезвие меча Рерика оказалось у его горла.

– Дернешься – умрешь, – услышал тюрок над головой несколько охрипший и до ужаса спокойный голос юноши.

Рерик поднял голову и посмотрел на хакана. Он ждал его решения. Теперь только от Руяра зависело, будет жить Маджит или умрет. Хакан повернулся к Ахмаду Синджибу и сказал, криво улыбнувшись:

– Надеюсь, тебе понятно, что боги на стороне этого юноши. Остается последний вопрос: что делать с твоим воином? Он не оправдал высокого доверия…

Хакан с мстительным чувством ждал, что ответит тархан.

Ахмад Синджибу был багровым от ярости. Он ждал победы от Маджита, и только победы! Теперь над ним будут смеяться не только его враги среди придворных кагана, но и те, кто представлялись друзьями. А таких было немало, и тархан это знал.

И Ахмад Синджибу принял решение. Жестом, достойным римского патриция, он указал большим пальцем вниз. Проигравшему судебный поединок – смерть! Люди ахнули. Они не ожидали такой жестокости от тюрка. Боги были милостивы к Маджиту, Рерик его пощадил, а тут такое…

Руяр тоже был обескуражен. Он никогда бы не отдал своего лучшего бойца на заклание. К тому же тархан не знал, что драться с Рериком на мечах – пустая затея. Юный воевода мог запросто уложить трех лучших мечников, что частенько демонстрировал в учебных поединках. Притом делал это с легкостью необычайной. В него словно вселялся злой демон.

Тяжело вдохнув, хакан крикнул Рерику:

– Все в твоей воле!

Он не хотел произнести страшные слова «смерть побежденному». Да и не мог, потому как за поединком наблюдали тюрки, которые прибыли вместе с тарханом. Проявление жестокости к их товарищу и лучшему бойцу со стороны правителя Русии могло вызвать у них лишь ярость и стремление отомстить. А это Руяру как раз было меньше всего нужно.

В отличие от собственно хазар, с тюрками русы жили более-менее мирно. И даже ходили воевать печенегов. Поэтому хакан отдал судьбу Маджита на откуп полянина, справедливо полагая, что если тот убьет своего соперника, то весь гнев соплеменников телохранителя Ахмада Синджибу обратится на Рерика. Вот он пусть тогда и разбирается с мстительными тюрками.

А хакан очень хотел, чтобы юный воевода перерезал горло Маджиту. Тогда за его жизнь он не дал бы и ломаного «арабчика». Потому что мстительные тюрки преследовали бы Рерика до самой могилы. А их лазутчики были одними из лучших в Дикой степи.

Рерик не оправдал надежд хакана. Он уловил настрой толпы (особенно Гюзели, которая даже порывисто подалась вперед, словно хотела остановить руку юноши с мечом). Бросив меч в ножны, Рерик громко (чтобы всем было слышно) сказал, обращаясь к Маджиту:

– Ты хороший боец! Но сегодня боги были на моей стороне. Они дарят тебе жизнь. Встань, ты свободен!

Тюрок, уже попрощавшийся с жизнью, поднялся на ноги с трудом. Поклонившись Рерику, он понуро побрел к своим товарищам, которые встретили его радостными возгласами. Только Ахмад Синджибу был мрачнее грозовой тучи. Он понял, что совершил серьезную ошибку, обрекая своего телохранителя на верную смерть. И как она ему аукнется, можно было только предполагать…

Свадьба Рерика и Гюзель была богатой и пышной. Руяр не хотел ударить в грязь лицом перед Ахмадом Синджибу и устроил все самым наилучшим образом. Конечно, некоторые традиции русов пришлось изменить в угоду тюркам, но от этого свадебный ритуал только заиграл новыми красками.

Одной из проблем было то, что Гюзель до Рерика не знала мужчин. Если жених русов обнаруживал, что его новоявленная жена – девственница, он мог в гневе отказаться от нее. Ведь это значило, что бедняжка так никому и не приглянулась до свадьбы, а значит, она порченая.

Девственность у русов не имела совершенно никакой ценности. Как только девочки становились взрослыми, с них снимали детские рубашки и надевали понёву – набедренную повязку, знак готовности принимать ухаживания парней. С этого момента она превращалась в «блудницу». То есть девушка могла блуждать, бродить, искать подходящего жениха. Причем чем больше у будущей невесты было парней, тем выше она ценилась, тем больше знала и умела. А чтобы девицы не беременели от случайных связей, на то существовали опытные знахарки, которые давали им разные травки и настои.

Но прошлое Гюзели никто не знал, а значит, и говорить об этом не стоило. Что касается Рерика, то он был очень рад этому обстоятельству – в семьях полян господствовали мир и целомудрие. А вот радимичи, вятичи, северяне и особенно древляне обладали диким нравом, жестокостью и необузданными страстями. Они не знали браков, основанных на взаимном согласии родителей и супругов. Древляне просто уводили или похищали приглянувшихся девиц.

Тем не менее обряд умыкания невесты существовал и у русов. Однако Рерик уже его совершил, поэтому по этой части к нему претензий со стороны ревностных хранителей древних традиций не было. Обычно будущий жених в наброшенной на спину волчьей шкуре кидался в толпу девушек, ближе к вечеру праздно гуляющих на лугу, хватал самую привлекательную и исчезал в лесу вместе со своей добычей, переброшенной через плечо. Остальные девицы, ничуть не удивившись и не испугавшись, продолжали свои игрища, собирали травы, жгли костры и плели венки.

Конечно, похититель заранее договаривался с «жертвой» на одной из предыдущих вечеринок, так как браки у русов совершались по взаимному согласию.

Основную часть расходов на свадьбу взял на себя Руяр. У Рерика не было ни отца, ни матери, ни какой-либо иной родни, поэтому хакану пришлось заменить ему родителей. По традиции гости не только угощались на пиру до отвала, но и многократно одаривались в процессе свадебного торжества женихом и невестой. На это пошла большая часть воинской добычи Рерика.

Хорошо, Ахмад Синджабу не поскупился. Он сгонял в Саркел и привез оттуда несколько сундуков с приданым для дочери. Среди вместительных деревянных коробов был один и с подарками для гостей.

Особая церемония была связана со «смертью» невесты. Гюзель должна была «умереть» в прежнем роду и снова «родиться» в другом, уже замужней, «мужатой» женщиной. При этом ее нарекли другим именем – опасаясь сглаза. Так Гюзель стала зваться Рогнедой.

Это имя, несколько непривычное для русов, которые давали детям вторые имена, позаимствованные почти у всех известных им народов Ойкумены[105], не было взято с потолка. Его вычислили волхвы после длительного гадания. Глава волхвов, столетний старец, утверждал, что его произнес огромный ворон, который сидел в пышной кроне священного дуба. Как волхвы могли разобрать, что там прокаркал ворон, оставалось только догадываться…

Самым интересным (и необычным) моментом для русов стал тюркский обряд «открывания сундуков» после окончания пиршества. В двух сундуках находилось приданное жениха и подарки хакана, а также «волков», боевой дружины Рерика. Они были доверху набиты золотом и серебром.

Не подкачал и Ахмад Синджибу. Четыре сундука невесты показывала нянька, которая уже смирилась с тем, что ее ненаглядная девочка выходит замуж за грубого и неотесанного мужлана-руса. В сундуках находились богатые наряды, в которых не грех показаться на людях даже жене василевса Византии. А еще там было много золотой и серебряной посуды, самоцветов и дорогих мехов.

Но особенно ярким моментом свадебной церемонии явился тюркский обряд разжигания костра перед домом жениха, предшествующий вхождению молодой в дом супруга. Гюзель-Рогнеда и Рерик, взявшись за руки, три раза обошли вокруг костра. Обряд очищения огнем должен был предохранить их от невзгод и принести семейное счастье. Дома, как такового, у Рерика не было, поэтому Руяр подарил ему богато расшитый золотыми и серебряными нитями шатер – свою воинскую добычу. Тем самым он свершил доброе деяние по отношению к прославленному воеводе дружины «волков», который пользовался почетом и уважением в Русии, и потрафил Ахмаду Синджибу. Тархан решил, что шатер поставили в честь бракосочетания его дочери с витязем русов, следуя древнему тюркскому обычаю.

Свадебное пиршество, перемежающееся играми, плясками и песнями, длилось три дня и три ночи.

Рерик стоял на носу боевой лодьи и пристально вглядывался в туманную даль. Еще день-два пути – и он обнимет свою ненаглядную женушку. Для всех она была Рогнеда, и только он по-прежнему называл ее прежним именем – Гюзель. Вместе они побыли всего несколько дней и ночей, но ничего более прекрасного в своей жизни он никогда не испытывал. Робкие ласки Гюзели поднимали его до небес, где Рерик парил, как птица, от которой он получил свое имя.

Небо постепенно прояснялось. Появились знакомые берега, и Рерик почувствовал необычайное волнение, которое постепенно переросло в тревогу. Он инстинктивно оглянулся, но позади все было спокойно. Тяжело груженные лодьи русов, едва не черпая бортами воду и горделиво кивая носовыми фигурами, растянулись до самого горизонта. Нет, на такую армаду никто не осмелится напасть.

Конечно, разбойников на землях русов и славян хватало, в том числе и речных. Рерик не сомневался, что и сейчас за караваном судов ведется наблюдение с берега. Будь количество воев в отряде поменьше, лихие людишки не удержались бы от соблазна пощипать лодьи, которые замыкали строй. Они нападали молниеносно, разили насмерть, не боясь ни увечий, ни смерти, и, ограбив корабли, так же быстро исчезали в прибрежных зарослях, где находились укромные бухточки.

А уж по дорогам езда и вовсе напоминала игру «зернь» («чет-нечет») – повезет или не повезет. Битый шлях тянулся вдоль болот и по лесам, в которых скрывались разбойники. Попадись к ним в лапы, и хорошо, если они просто ограбят и вспорют брюхо. Лесные злодеи, нападая на проезжавших, подвешивали людей за ребро, закапывали живьем в землю, жгли на углях…

Пробираясь на лошадях через лес, путник (чаще всего купец) видел висевшие на деревьях истерзанные тела. Сумев к вечеру живьем добраться до селения, защищенного валами и крепкими воротами, купчина не верил, что избежал злой участи. С ужасом в глазах он приносил жертву местному божеству, а потом заказывал жбан крепчайшего мёда и пил до тех пор, пока его, совсем пьяного, слуги не укладывали в постель…

Огромное счастье переполняло все его естество, и Рерик с трудом дождался окончания похода. Он рвался домой с неистовой силой, его мысли далеко опережали быстроходную лодью, а душа трепетала в предчувствии желанной встречи с любимой.

Неожиданно над самой головой Рерика раздался крик чайки. Он посмотрел вверх и увидел ворона, который своим мощным клювом добивал белую птицу. Чайка уже не сопротивлялась, только жалобно кричала. Еще мгновение – и ворон, победно каркнув, взмыл под небеса, а истерзанная чайка упала в лодью.

«Волки», наблюдавшие за невиданным зрелищем, шарахнулись в сторону. Обагрив кровью воинскую добычу, чайка неподвижно застыла у ног Рерика, распластав свои белоснежные крылья. Ее глаза постепенно тускнели, и от предсмертного взгляда чайки ему почему-то стало жутко.

– Нужно ждать беды… – печально проронил молодой волхв, который сопровождал войско русов в походе.

Рерик и сам знал, что смерть чайки приносит несчастье. Чаек и чибисов у русов и славян запрещалось убивать. По древней легенде, в плачущую чайку превращается молодая жена, у которой муж сгинул в морской пучине. Она летает над морем и громко оплакивает его несчастливую судьбу. А чибис, это образ бедной, горемычной матери, у которой жнецы забрали ее детей. Употреблять чайку в пищу тем более было нельзя, даже в голодный год, так как она питается дохлой рыбой и падалью.

Мертвую чайку выбросили за борт, волхв пробормотал слова очищающей молитвы и принес жертву кому-то из богов, на том все и закончилось. Только на душе Рерика стало так скверно, что ему захотелось завыть по-волчьи. Он обладал даром предвидения, и происшествие смутило его разум. В голове вереницей понеслись кровавые картины набега на Византию, и Рерик крикнул Добрану:

– Дай!

Тот сразу понял, что просит его друг и воевода, и быстро нашел кувшин с крепкой романеей. Рерик, не отрываясь, выпил его до дна и швырнул пустой сосуд в зеленоватые волны. Полегчало, но не отпустило. Непонятная тревога усиливалась по мере приближения каравана лодий к пристани Русии…

Людей на берегу было не счесть. О прибытии войска сообщил глазастый страж на вышке, и Руяр поторопился надеть свои лучшие одежды. Никто не знал, как все обошлось, поэтому женщины, встречающие своих отцов, мужей и братьев, не знали, плакать и причитать по убиенным воям или кричать «исполать». По этой причине толпа на берегу была молчалива, а разговоры велись вполголоса.

Но вот Добран развернул клиновидное красное полотнище с вышитым на нем золотой нитью соколом, падающим на добычу, и тремя косицами – стяг Рерика – и все стало ясно. Победа!

– Исполать!!! Исполать!!! – завопили люди на разные голоса.

Казалось, что от этих криков дрогнула земля, и волны с большей силой начали бить о борта лодий. «Волки» и вои на других кораблях орали что-то в ответ, лишь Рерик был мрачен и молчалив. Его снедала тревога и дурные предчувствия.

– Много ли наших воев полегло? – спросил Руяр, когда Рерик доложил ему об успехе похода.

– Ни одного, хакан! – ответил Рерик. – Всего около трех десятков раненых, да и те уже на пути к выздоровлению.

– Невероятно! – воскликнул Руяр, глядя на лодьи, нагруженные сокровищами Византии. – Честь и слава воеводе Рерику! – громыхнул он своим басищем.

Окружавшие его старейшины, волхвы и другие знатные люди Русии поддержали клич хакана. Их глаза горели жадностью, ведь и они претендовали на часть воинской добычи. А она была и впрямь знатной: золотые и серебряные изделия со всего подлунного мира, самоцветы, дорогие ткани, меха, ценное оружие и доспехи, бочки с вином ромеев, которому на рынках не могли составить цены, наконец, пленники – за них арабы давали большие деньги.

Рерику было не до славословий. Несколько поодаль он заметил сына хакана, Ингваря. Тот почему-то не торопился приветствовать побратима, стоял, потупившись. Первый восторг прошел, знатные русы направились к лодьям, где началась выгрузка сокровищ, – пропустить такое захватывающее зрелище они просто не могли, – и Рерик быстрым шагом направился к Ингварю.

Они обнялись, а затем Рерик спросил, тая тревогу:

– Ты почему такой кислый? Что-то стряслось?

– Да. Рогнеда…

Рерика словно кто-то ударил ножом в сердце. Он даже задохнулся от предчувствия непоправимой беды. Гюзель! Неужели?..

Оттолкнув Ингваря, который хотел что-то объяснить, Рерик со всех ног бросился к своему шатру. Хакан обещал после похода построить Рерику большой просторный дом на общинные деньги, а до тех пор Гюзель и ее нянька расположились в шатре. Для девушки в этом не было ничего необычного; в таких временных жилищах проживали многие хазары, отправляясь летом на свои земли.

Возле шатра, по обе стороны от входа, висели на шестах белые полотнища – знак того, что внутри поселилась Морена, богиня смерти. Рерик рванул полог и ворвался в шатер. Там было чисто прибрано, – так чисто, что глаз резало, – а в дальнем конце на горе подушек сидела матрона – нянька Гюзели. Ее звали Аминат. Она казалась неживой. Аминат была совершенно неподвижна и бела лицом, как мраморная статуя ромеев.

– Где Гюзель? – глухо спросил Рерик, хотя понимал, что вопрос звучит глупо. Чтобы удержаться на ногах, он схватился за резной шест, который поддерживал свод шатра.

Какое-то время Аминат молчала. Наверное, до нее еще не дошло, что в жилище возвратился хозяин. Но вот она шевельнулась, в ее мертвых глазах блеснула живая искорка, и она коротко ответила:

– Ее забрал Бюрт.

Бюрт! Бог скорой смерти у тюрок! Но как, почему?!

– Как это случилось?! – вскричал Рерик.

– Говори тише… – Аминат поморщилась. – Не смущай дух моей ненаглядной резвушки. Она еще здесь. Я с ней мысленно беседую.

– Я спрашиваю, почему умерла Гюзель?!

– Ее настигла божья кара. Она изменила вере отцов, – ответила Аминат и снова застыла, словно каменное изваяние.

Поняв, что от нее больше ничего не добиться, Рерик выскочил наружу. Там его ждал Ингварь.

– Третьего дня все это случилось, – глухим голосом сказал сын хакана, не дожидаясь расспросов Рерика. – Большая змея заползла в шатер… знахари ничем не могли помочь.

– Змея?! Но как это возможно? Ведь шатер окружен арканом из конских волос. Ни одна змея не может его преодолеть!

На островах, где располагалась Русия, было много разных гадов. Но знахари русов научились лечить укусы пресмыкающихся, и от змеиного яда погибали очень немногие, в основном малые дети. Или путники, которые находились далеко от городов и селений.

– А эта смогла, – ответил Ингварь. – Волхвы сказали, что эта змея – божье наказание. Такого гада в наших краях никто не видел. Говорили, будто такие змеи водятся в пустынях. Но как она попала на остров? Похоже, кто-то специально привез ядовитого гада и подбросил в шатер Рерика.

Но кто это сделал? Рерик оглянулся по сторонам, но Хельги не увидел. Чтобы она не пришла на пристань встречать воинов с похода… Нет, это невозможно! Интересно, какая причина заставила ее таиться? Похоже, нечистая совесть…

Руяр скрипнул зубами.

– Убью!.. – прохрипел он изменившимся голосом и мысленно добавил: «…сучку!»

– Кого? – спросил удивленный Ингварь.

– Где сейчас тело Гюзели? – вместо ответа поинтересовался Рерик.

– Как обычно – в земле.

Рерик с пониманием кивнул. По древней традиции после смерти тело ушедшего в Навь должно быть погребено в землю, где оно может находиться несколько дней, пока идут основные приготовления к церемонии его проводов в иной мир. В назначенный день тело откапывают и переносят на место, где будет происходить сожжение.

Круто развернувшись, Рерик быстрым шагом направился на конюшню. Конюх Язы не стал балаболить, как обычно. Он лишь печально сказал, украдкой вытирая повлажневшие глаза и сокрушенно кивая лохматой башкой:

– Тиван… Ай, Тиван…

И пошел за Боро. Мудрый Язы понял замысел Рерика.

Рерик сразу поднял коня с места в галоп. Он мчался, не выбирая дороги, так, что ветер свистел в ушах. Ужасная весть лишила его рассудка. Когда Рерик оказался на лесной дороге, дикий вопль полянина, в котором смешались и горе, и безысходность, и ярость, и легкое безумие, распугал всю лесную живность. Он кричал, а из его глаз лились крупные слезы…

Обычно простых людей и женщин русы просто сжигали, положив на высокую поленницу из сухих дров. Только выдающихся воев и представителей знати (в том числе и хакана) отправляли в мир иной в их собственной лодье. Рерик настоял, чтобы Гюзель-Рогнеду сожгли в его корабле, в который он вложил много своего труда. Перечить ему постеснялись даже древние старцы, хотя тем самым он несколько нарушал древний обычай. Но что было не положено простому, пусть и заслуженному, мужу, то прощалось удачливому воеводе. Рерик оставил в лодье всю свою часть воинской добычи и приказал поставить там подаренный Руяром шатер.

Лодью вытащили на берег, водрузили на подпорки из белого тополя и соорудили вокруг корабля подмостки. В шатре поставили скамью со стеганым матрасом и покрыли ее византийской парчой. Рядом со скамьей положили все драгоценности, которые при жизни носила Гюзель, а также благовонные растения, фрукты, посуду, несколько хлебцов, добрый кусок жареного мяса, лук с колчаном, полным стрел, и кинжал. Затем убили пса, разрезали его на две части и бросили в лодью. Потом взяли двух лошадей и гоняли их, пока они не вспотели. После этого порубили их мечом и положили мясо в корабль. Точно так же поступили и с двумя коровами. Потом зарезали петуха и курицу и тоже бросили их в лодью.

Когда тело достали из могилы, люди были удивлены. Казалось, что Гюзель-Рогнеда жива и что она просто спит. Безутешный Рерик попросил оставить его на некоторое время с женой, и из шатра долгое время был слышен плач мужественного воеводы, похожий на волчий вой.

Когда он наконец вышел на свет ясный, «волки» ужаснулись – их предводитель постарел на добрый десяток лет. Клок волос на его голове стал седым, обведенные черными кругами глаза запали, и в них плескалось безумие. Люди боялись подойти к нему, даже Руяр обходил Рерика стороной.

Гюзель нарядили в ее лучшие одежды и усадили в шатре на скамью, и волхвы начали спрашивать служанок, кто из них готов уйти в мир иной вместе с госпожой. Но девушек опередила Аминат:

– Я была с ней при жизни, не хочу оставлять мою драгоценную девочку и в смерти, – решительно сказала матрона.

Служанки, а вместе с ними и волхвы облегченно вздохнули.

Теперь осталось лишь отправить Аминат на корабль. Согласно древнему обычаю она должна была встать на ладони мужей, чтобы те трижды подняли ее в воздух и трижды опустили. Волхвы приготовили напиток, который прояснял сознание, и Аминат выпила чашу до дна.

Когда ее подняли первый раз, она воскликнула:

– Я вижу своего отца и мать!

Второй раз Аминат сказала:

– Вижу всех своих умерших родственников!

Волхвы довольно переглянулись – напиток действовал так, как должно.

Аминат уже мало что соображала, когда ее поднимали третий раз. Ее лицо осветила блаженная улыбка, и она вскричала:

– Гюзель! Я вижу свою девочку, о боги, я ее вижу! Она сидит в саду, сад красив и зелен, а вместе с нею подруги ее детства! Она зовет меня к себе, скорее ведите меня к ней!

Аминат провели на лодью и подали ей чашу с вином, в которую волхвы подлили какого-то зелья. Затем матроне налили снова, и когда она выпила вторую чашу, то затянула песню. Слова песни были непонятны русам, но это не было главным. Теперь Аминат могла войти в шатер к покойнице.

Обычно молодую девушку, которая решила сопровождать свою госпожу в Навь, сопровождали шесть мужей, – для того, чтобы совокупиться с нею, – но матрона была слишком стара, и вои не слишком рвались исполнить ритуал.

Тогда волхвы решили пропустить этот обряд. Они посоветовались и постановили, что это не будет нарушением древней традиции, ведь Гюзель-Рогнеда была другой веры и другого племени, где существовали иные правила и законы.

Аминат положили на бок рядом с покойницей, двое мужей схватили обе ее ноги, двое других держали за руки, а старуха, которую называли «ангелом смерти», обвила вокруг шеи матроны веревку, и дала ее концы двум остальным мужам. Они начали душить Аминат, а старая ведьма взяла священный бронзовый кинжал с широким лезвием и нанесла несколько ударов, стараясь попасть ей между ребер. Аминат умерла, не издав ни звука, так на нее подействовало зелье волхвов.

Рерик разделся догола, взял факел и поджег дрова, разложенные под лодьей. Он явно был не в себе, и «волки» даже начали опасаться, не сошел ли их воевода с ума. Когда костер запылал, его взяли под руки и увели к воде. Присутствующие на похоронах начали бросать в костер зажженные ветки, а Рерика тем временем заставили искупаться. Холодная вода прояснила ему разум, а кубок вина с зельем волхвов ввел его в состояние полной отрешенности…

Спустя три дня после похорон жены Рерик пришел к Руяру и решительно сказал:

– Я ухожу… навсегда.

– Куда? – спросил хакан.

– Хочу повидать мир. Со мной уходит и часть моей дружины.

Практически все «волки», за исключение немногих русов и тех, кто уже обзавелся семьей, выразили желание последовать за Рериком. В Русии их ничто не держало. «Волки» были родом из других славянских племен, их обучение закончилось, и по договору они могли быть свободными.

Руяру не хотелось лишаться такой сильной дружины, но с другой стороны он был рад, что Рерик покидает Русию. После похода на ромеев слава полянина поднялась до небес, и хакан не сомневался, что мужи и гридни выберут своим предводителем не его сына Ингваря, а Рерика. Поэтому втайне довольному Руяру осталось лишь пожелать славному воеводе удачи.

Рерик перед уходом хотел повидать Хельгу, уж непонятно зачем; мысль о мести уже покинула его голову, тем более что он не был до конца уверен, что именно она виновата в смерти Гюзели, – но Хельга куда-то исчезла. В городе ее давно не было; а куда она подевалась, не знал даже Ингварь, который места себе не находил, все пытался ее отыскать.

Чтобы избежать проводов с неизменным пиром, который мог затянуться на несколько дней, «волки» во главе с Рериком отплыли ранним утром. Он стоял у борта лодьи и с тоской глядел на растворяющийся в утреннем тумане берег Русии. Там он похоронил свою первую любовь и теперь старался сбежать от воспоминаний, которые рвали его сердце на части.

Рерик не мог видеть, как на высокий берег, где росла одинокая ель, вышла женщина. Она была в черной одежде, скорее, лохмотьях – ее длинные распущенные волосы свалялись, превратившись в космы, в огромных воспаленных глазах пылал огонь, а темное изможденное лицо напрочь утратило следы былой красоты. Именно так выглядели ведьмы – женщины русов, которые порывали с обществом и уходили в леса, чтобы жить там в полном одиночестве. Они считались выдающимися целительницами, но нередко творили зло, поэтому к ним обращались лишь в случае крайней нужды.

Единственным ее «украшением» (если так можно сказать) являлась огромная змея, которая обвивала левую руку ведьмы, словно диковинный браслет. Она пристально глядела на проходящие мимо берега лодьи с «волками» Рерика. Их насчитывалось чуть больше десятка.

Когда последний корабль исчез в туманной дымке, ведьма издала дикий вопль, в исступлении подняв руки к пламенеющему на востоке небу. Потревоженная змея злобно зашипела и соскользнула на шею, образовав чешуйчатый воротник.

Неистовый крик отнял у женщины слишком много сил, и она грузно опустилась на пожухлую траву. Огонь в ее глазах потух, заскорузлые руки с длинными ногтями бесцельно скребли сухую землю, а на покрытом ранними морщинами лице появилось выражение обреченности.

Это была Хельга.

Молодой ярл варягов-росов Харальд морщился, но пил кислое франкское вино и брюзжал:

– Какого дьявола мы ввязались в эту войну?! С такими вождями нас ждет не богатая добыча, а гибель!

– Погоди, не все еще потеряно, – успокаивал его ярл Рангхери, родной брат конунга.

Он умоляюще посмотрел на Рерика, но тот помалкивал, о чем-то сосредоточенно размышляя.

А думать было о чем.

После ухода из Русии Рерик ударился во все тяжкие. Его «волки», почувствовав полную свободу от всех условностей, словно взбесились. Они стали грозой купеческих караванов, нападали на прибрежные селения Чермного моря, выходили даже в Средиземное море, при этом свирепствуя и впрямь словно стая хищных зверей. От природы Рерик не был кровожадным, но безразличие, которое охватило его после смерти Гюзели, заставляло воеводу «волков» смотреть сквозь пальцы на бесчинства своих воев.

Спустя два года к нему присоединились Харальд и его брат ярл Рангхери. К тому времени Харальд, успев, несмотря на юный возраст, захватить владения нескольких соседей, сделал предложение Гюде из Хердаланда. Но девица была с гонором, поэтому ответила, что не хочет тратить свою целомудренность ради какого-то малоизвестного конунга, у которого за душой есть всего-то несколько фюлков – мелких княжеств, и что она даст согласие, если Харальд подчинит своей власти всех норгов.

Харальд решил – Гюда говорит дело. И дал обет не стричь волос, пока не завоюет всю Норвегию, за что его и прозвали Косматым. Одного за другим Харальд вынуждал конунгов признать его власть. Одних он убил, другие скатились с сиденья конунга на сиденье ярла. Херлауг, конунг Наумудаля, чтобы не превратиться в слугу Харальда, соорудил укрепленный курган, вошел в него с одиннадцатью дружинниками и велел засыпать за собой вход, похоронив себя заживо.

Но Гюде этого оказалось мало. Капризная красотка только презрительно фыркнула, когда Харальд начал рассказывать, скольких конунгов он отправил в Вальхаллу, и перечислять захваченные земли. И опять она была права – поживиться у полунищих норгов было нечем. Они и сами промышляли морским разбоем, чтобы хоть как-то прокормить свои семьи.

Тогда-то Харальд и вспомнил про Рерика. Слава конунга русов (с некоторых пор полянина иначе не называли даже короли заносчивых франков) прокатилась по всей Европе. Его именем матери пугали младенцев, а немногочисленные отряды, охранявшие поселения и небольшие города, разбегались, когда на горизонте появлялись лодьи с характерным изображением атакующего сокола на алых парусах.

Рерик и Харальд закрепили свой союз – стали побратимами. Вскоре они появились при дворе короля франков Людовика I Благочестивого[106]. Король обратил их в христианство (на что только ни пойдешь ради грядущих благ!) и благословил на борьбу с данами, подтверждая их право на владение захваченными землями.

Объединенные отряды русов и варягов-росов без особых усилий разгромили войско данов, но стать владетельными феодалами Рерику и Харальду не удалось. Территорию, на которую они претендовали, захватил Лотарь, сын Людовика Благочестивого, который выступил против отца вместе с братьями – Людовиком Немецким и Карлом Лысым. Они разделили огромную империю Карла Великого на три части, и, конечно же, чужеземцам ничего не досталось. Естественно, сражаться с хорошо вооруженными рыцарями франков Рерик и Харальд не решились. Слишком малочисленным было их войско.

Тогда Рерик и Харальд снова подались в варяги. Они собрали под свои знамена представителей всех религий и народов. Но их объединенная дружина не была шайкой убийц и мародеров. Рерик навел идеальный порядок в войске, образовав военный орден со своим неписаным уставом и железной дисциплиной. Их дружина, состоящая из опытных и жестоких воинов, стала одной из лучших армий Европы. Мало того, Харальд организовал ударный отряд берсерков. Одним своим видом они заставлял трепетать врагов. Подобно бешеным псам или волкам, они грызли собственные щиты, были сильны, как медведи или вепри. Берсерки огромными секирами повергали врагов наземь, раскалывая прочные щиты, как ореховую скорлупу, их не брали ни стрелы, ни огонь.

Вслед за берсерками наступала хорошо вооруженная и защищенная доспехами пехота, которая довершала разгром. Внезапность нападений и мощь отрядов Рерика и Харальда наводили ужас на врагов. Лодьи и драккары, обладая малой осадкой, легко продвигались по рекам и предавали европейские города огню и разбою. Короли и князья предпочитали не воевать с ними, а платить дань.

В 843 году войско Рерика и Харальда присоединилось к викингам конунга данов Гастинга[107], который решил пощипать франков в долине Луары. Поход был организован блестяще, Гастинг показал себя выдающимся предводителем, и варяги долгое время вполне успешно и почти без потерь грабили земли правителя западных франков Карла II Лысого. И все было превосходно, пока Гастинг не соблазнился на предложение бретонского графа Ламберта II.

Будучи сыном Ламберта I, владевшего Нантом до 831 года от Рождества Христова, он также надеялся получить от Карла Лысого это владение. Однако король предпочел назначить в 841 году на эту должность аквитанского графа Рено Эрбожского. В результате Ламберт, который счел себя оскорбленным, порвал отношения с королем франков, поднял против него мятеж и примкнул к графу Ванна и магистру Бретани герцогу Номиноэ.

Нанимая к себе на службу войско викингов, Ламберт пообещал Гастингу золотые горы. Но они тратили время впустую в мелких стычках, а добыча была совсем мизерной. Известие о намерении викингов совершить набег на Нант быстро разнеслось по селениям долины Луары, вынудив местных жителей искать убежища за стенами города.

Тем не менее франки, зная о сильном затруднении судоходства по Луаре летом из-за обмеления реки, ожидали нападения викингов не раньше осени, когда пойдут проливные дожди. На осенней кампании настаивал и Ламберт вместе со своими военачальниками.

– Почему ты все время молчишь?! – наконец не выдержал Харальд, обращаясь к Рерику.

– Думаю…

– И что ты придумал? – Харальд саркастически покривился. – Как убедить тупоголовых бретонцев не ждать манны небесной, а идти ускоренным маршем к Нанту?

– На берегах Луары нас будут ждать отборные войска и крепости, – ответил Рерик. – Это не выход. Мы потеряем не только многих воев, но и темп. А Нант тем временем хорошо укрепится. Брать город длительной осадой – плохая мысль.

– Тогда подскажи хорошую! Ты ведь у нас мудрец.

Рерик пропустил мимо ушей язвительный тон разозленного Харальда и спокойно, в своем стиле, ответил:

– Мои «волки» ищут среди местных рыбаков тех, кто хорошо знает русло Луары. И поверь, они найдут нам нужного человека.

– А зачем нам это? – удивленно спросил Харальд.

– Не заставляй меня думать, что слабое вино франков ударило тебе в голову.

– По правде говоря, винцо у них скверное…

– В Нанте мы найдем сладкую романею.

– Мы?

– Именно так! Рыбаки проведут наши лодьи и драккары вверх по Луаре, и мы свалимся на беспечных франков, как снег на голову. Лагерь бретонцев находится далеко от нас, и посвящать их в наши замыслы не стоит. Зачем терять время в бесплодных спорах? Мы преподнесем Ламберту его вожделенный Нант на золотом блюде!

– И первыми снимем пенки! – Харальд раскатисто хохотнул. – Нант богатый торговый город… Но теперь осталось главное – уговорить Гастинга. Он наш конунг, а не ты. И это он заключал договор с бретонцами.

– Мы свободные люди! Если Гастинг заупрямится, наших войск вполне хватит, чтобы на плечах франков ворваться в Нант. Внезапность станет нам подмогой.

– Разумно. Однако мы здорово рискуем…

– А нам что, впервой рисковать?

– Да нет, но…

– Хватит болтать! – вмешался Рангхери. – Рерик прав. Мы доедаем последние припасы. Скоро нечем будет кормить наших воев. Франки сожгли хлебные поля и угнали скот. Наши фуражиры с ног сбились, чтобы притащить хоть что-то съедобное. Так недолго и до бунта. А если берсерки сорвутся с цепи, то мало нам не покажется.

– Что ж, коли так, командуй, Рерик, общий сбор! – решительно сказал Харальд. – Если Гастинг заупрямится, пусть он и его люди переходят на подножный корм. А я хочу отведать поджаренную вырезку из молодого бычка и выпить бочку романеи. Óдин! – проревел он боевой клич варягов; все-таки кислое вино франков возымело свое хмельное действие. – Пусть норны[108] нам благоволят и не запутают нити наших судеб!

Рыбаки-лоцманы франков оказались достаточно сведущими, чтобы провести без особых приключений корабли сводного отряда русов и варягов-росов по мелководной части Луары до самого Нанта. Им было обещано щедрое вознаграждение, но рыбаки, зная коварный нрав варягов, молили своих богов лишь о том, чтобы их хотя бы не подвергли жестоким пыткам. Поэтому они старались изо всех своих сил и возможностей, понимая, чем может обернуться малейшая оплошность.

Когда ранним утром в день Рождества Иоанна Предтечи русы Рерика и варяги Харальда на шестидесяти семи кораблях подошли к Нанту, это стало для городской стражи полной неожиданностью. Приняв флот викингов за суда купцов, нантские воины лишь наблюдали, как суда подходили к пристани.

И лишь тогда, когда франки наконец разглядели, что вдоль бортов стоят воины в полном боевом облачении, они попытались предпринять хоть что-то. Но было слишком поздно. Нападение оказалось столь стремительным, что охваченные паникой стражи Нанта не оказали сводному отряду никакого сопротивления.

Русы во главе с Рериком быстро влезли на стены и своими огромными топорами взломали изнутри массивные городские ворота. Ворвавшись в Нант, варяги предались грабежам и убийствам. Многие горожане забаррикадировались в каменном кафедральном соборе Святых Петра и Павла, где шла торжественная месса в память о святом Иоанне Крестителе, однако варяги проникли через окна в здание и убили всех, кто там находился, включая епископа Гунтарда. Также было убито много горожан и жителей окрестных селений, укрывшихся в городе от бесчинств бретонцев и викингов. Варяги Харальда разрушили кафедральный собор и предали смерти всех лиц духовного сана. Никто из них даже не вспомнил, что совсем недавно они приняли крещение. Впрочем, большинство воинов сводного отряда по-прежнему молились старым богам.

Очень многие франки были пленены; викинги увезли их в свой лагерь на острове Нуармутье[109], где позднее часть из них (в основном нобилей[110] и богатых купцов) освободили за выкуп, а других продали в рабство. Нант был полностью разграблен и до половины сожжен.

Добыча оказалась столь богатой, что часть ее пришлось оставить для бретонцев, которые узнали о падении Нанта только спустя неделю. Ламберт был взбешен самовольством варягов, однако им было наплевать на его гнев. Отягощенные огромной добычей, они до конца года разоряли селения долины Луары, а поздней осенью возвратилось в свой лагерь в Нуармутье и здесь перезимовали.

Это был первый случай, когда викинги на зиму остались во Франкском государстве, а не отплыли на свою родину. Просто они не могли увезти с собой все награбленное в Нанте, в особенности большое количество пленников. А это был очень ценный товар. За молодого раба-франка давали десять златников.

Весной и летом следующего года войско Гастинга, в котором по-прежнему находился сводный отряд русов и варягов-росов, взяло приступом Бордо, Севилью, Лиссабон, множество других городов и докатилось до Северной Африки. Дружина Рерика завладела огромной добычей.

В течение семи последующих лет имя конунга русов Рерика стало пугалом для государей Европы. «Волки» приняли участие в первом – неудачном – штурме Парижа, где погиб его побратим Харальд. В 850 году огромная эскадра в двадцать тысяч воинов под командованием Рерика высадилась на берегах Англии. Поход снова ознаменовался огромной добычей – слава ходила за Рериком буквально по пятам.

В 854 году Рерик основательно потрепал своих кровных врагов – данов, отправившись в рейд по скандинавским городам, подвластным датскому конунгу. Затем он захватил земли в верховьях Рейна и Фридланд[111]. За этот военный поход Рерик получил прозвище Ютландский. Несмотря на свое христианское крещение, Рерик по-прежнему поклонялся древним богам – как Световиту, так и Одину, принося им многочисленные жертвы. И боги предков были благосклонны к своему удачливому сыну.

Его «волки» носили серебряные нашейные гривны, пили из кубков, украшенных драгоценными каменьями, ели на золоте и серебре, носили дорогое платье и были вооружены, как богатые европейские рыцари. Возвращаться в Русию конунг Рерик Ютландский не захотел, а построил на острове Рюген[112] крепость, откуда намеревался по-прежнему совершать набеги на богатые европейские города.

Зимовка на Рюгене была скучным занятием. Рерику надоели хозяйские дела, и он поручил их Трувору и Синеусу, ближайшим свои сподвижникам. Нужно было достроить сторожевую башню и оборудовать несколько причалов, где дожидался весны многочисленный флот русов. Поход на данов отнял у Рерика лучшего друга Добрана, и теперь он заливал горе самым крепким вином, которое только нашлось на Рюгене.

Неожиданно раздался тревожный глас сигнального била. Оно было подвешено на сигнальной вышке, с которой хорошо просматривались подходы к главной пристани. Там всегда находились востроглазые дружинники, денно и нощно наблюдавшие за морем.

– Что случилось?! – пошатываясь, спросил Рерик, который все же нашел в себе силы выйти во двор крепости.

– Варяги! – ответили ему с вышки. – Идут к пристани!

Рерик поднялся на стену крепости с помощью оруженосца, вгляделся и увидел, как из туманной дымки величаво выплывали огромные драккары. У бортов стояли воины в полном боевом облачении, и первые солнечные лучи неяркого осеннего солнца играли на светлой броне, отбрасывая яркие блики на спокойные прибрежные воды.

Конунг росов-варягов Харальд, его брат ярл Рангхери и двое их ближайших помощников угощались в покоях предводителя русов. Рерик и Добран внимательно слушали речь Харальда, который не забывал время от времени прикладываться к великолепному кубку византийской работы. Для встречи столь именитых гостей Рерик приказал достать из погребка дорогую романею, и варяги с удовольствием отдавали должное столь ценному и редкому напитку.

– …Ромеи ведут войну с арабами в Малой Азии, – рассказывал Харальд. – Верные люди донесли, что византийская крепость Лулон, которая могла бы нам помешать, сдалась арабам. Но главное в этой истории то, что василевс ромеев Михаил во главе армии покинул Миклагард, чтобы вторгнуться в земли Багдадского халифата. Для охраны столицы оставлен эпарх[113] Ориха с малочисленным гарнизоном. Противостоять нам он никак не сможет.

– Но у Византии кроме армии есть еще ополчение – стратиоты, – возразил Рерик. – Оно достаточно многочисленно.

– Вместе с василевсом ушли многие стратиги[114]. В основном из фем[115], которые находятся вблизи Миклагарда. Так что побережье практически не защищено.

– И все равно наших сил для набега будет маловато.

Харальд хитро ухмыльнулся и сказал:

– Я уже сговорился с кнезом, правителем Киюва. Он выставляет полсотни лодий под командованием своего воеводы. Это около двух тысяч воинов. Под моим командованием семьдесят драккаров. А если и вы присоединитесь к нам, у нас будет сильное войско.

– Но взять Миклагард все равно невозможно без длительной осады.

– А нам это и не нужно. Богатые ромеи живут на своих виллах за пределами крепостных стен. Поэтому поживиться будет чем.

– Нужно подумать… – ответил Рерик, переглянувшись с Добраном.

– Только недолго. Начало селманудра[116] – именно то время, которое нам наиболее подходяще. Упустим его – проиграем.

– Согласен, – сказал хакан. – Но прежде я должен собрать Большой Совет. Мне нужно послушать, что скажут наши мудрые люди.

– Один![117] – рявкнул Харальд боевой клич варягов, стукнув кубком по столу.

Тем самым он подвел черту под прениями…

Ярл варягов Харалд оказался прав – побережье возле столицы Византии защищать было некому. Появление объединенных сил русов, славян и росов-варягов под стенами Миклагарда оказалось полной неожиданностью для его жителей, не ждавших нападения с Чермного моря. Столица Византии ограждалась двойной высокой стеной со стороны суши, но со стороны пролива Босфор и бухты Золотой рог стена была низкая и слабо укрепленная. Тем не менее Харальд, Рерик и киевский воевода на общем совете решили оставить Миклагард (или Царьград, как его называли славяне) в покое. За пределами крепостных стен и на берегах Босфора проживало немало состоятельных людей, не успевших бежать, так что добыча оказалась знатной.

Объединенным войском командовал киевский воевода. Несмотря на то, что конунг Харальд имел больше на это прав, да и опыта таких набегов ему было не занимать, ярлу пришлось уступить пальму первенства воеводе. Иначе он отказался бы участвовать в походе. Воевода считал себя великим предводителем рати; он был очень заносчивым и жестоким, что неприятно поразило Рерика. Убивать ромеев всех подряд не стоило…

Обычно византийцы использовали для оповещения об опасности цепочки световых маяков, но русы, в числе которых были и «волки» Рерика, высадившись на берег первыми, для начала уничтожили несколько маяков, так что последовавшие за ними росы-варяги и славяне преспокойно грабили пригороды Миклагарда всю ночь, захватывая разбегающихся в панике людей.

Флот ромеев был представлен немногочисленными, слабо вооруженными кораблями, которые не оказали нападавшим заметного сопротивления. Основные силы флота сражались с арабами и урманами в Эгейском и Средиземном морях.

Кроме вилл и поместий, были разграблены храмы и монастыри, где хранилияь ценности. Добыча была огромной, драккары и лодьи возвращались в родные края перегруженными.

Весть о нападении русов (большую часть войска составляли именно русы; ими командовал Рерик) застигла василевса Михаила у Мавропотама – Черной реки. Но пока византийская армия быстрым маршем возвращалась в Константинополь, триста кораблей русов и иных участников набега исчезли за горизонтом.

Когда в его келью вошел ярл норгов Рангхери, который приехал в гости, Рерик уже мало что соображал.

– А, это ты? – Нахмурившийся Рерик некоторое время пытался разобрать, кто осмелился войти в его покои без вызова, а затем все-таки узнал.

Он попытался встать, чтобы обнять старого друга и соратника, но ноги подвели его и он рухнул в огромное кресло, которое некогда служило троном какому-то корольку англов. Его келья – так Рерик называл свое пристанище в крепости – мало напоминала жилище монаха-аскета. Она была достаточно просторна и обставлена поистине с королевской пышностью.

Это сделали «волки», которые обожали своего удачливого вождя. Побратимы конунга Трувор и Синеус прямо заявили, что его статус не позволяет ему ютиться в норе с голыми стенами.

Поэтому на стены нацепили дорогие ковры, пол устилала огромная шкура белого северного медведя, два окна были забраны свинцовыми переплетами, в которые мастера вставили цветные стекла, – как в христианских церквях, которые не раз подвергались разграблению варягами, – на полках стояла изысканная серебряная посуда и кубки, а один угол был отведен для оружия и защитного снаряжения, которому мог бы позавидовать даже сам король франков.

– Э, да ты, брат, совсем пьян, – с осуждением сказал Рангхери. – А я приехал к тебе с серьезным разговором.

– Да? – Рерик мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. – Тогда погоди… Эй, кто там! – возвысил он голос. – Ко мне, быстро!

В покои конунга заскочил молодой оруженосец-рус. Дружина Рерика постоянно пополнялась воинами, которые приходили к нему из Русии. Многим русам хотелось примкнуть к воинству удачливого и знаменитого конунга Рерика Ютландского, поэтому недостатка в хорошо обученных мужах у него не было.

– Воды! Принеси мне ледяной воды! – приказал Рерик.

Оруженосец справился быстро. Он притащил кадушку с холодной водой, куда Рерик и погрузил свою голову. Спустя какое-то время он протрезвел и уже мог достаточно хорошо соображать.

– Уф-ф! – Рерик посмотрел на Рангхери и широко улыбнулся. – Рад, очень рад тебя лицезреть, старый греховодник!

Они обнялись, а затем Рерик спросил:

– Ты голоден?

– Как волк! Дорога сюда оказалась чересчур трудной, так что мне было не до еды.

Вскоре в покоях Рерика стол ломился от разных вкусных яств, и Рангхери с удовольствие выпил большой кубок подогретой романеи с пряностями – день выдался прохладным, и он изрядно промерз.

– И какие там у тебя неотложные новости, что ты примчался на Рюген в такую паскудную погоду? – Рерик лишь отхлебнул несколько глотков из своего кубка. – Готовим новый поход?

Рангхери весело рассмеялся.

– Конечно! Только не на врагов, а в земли моего конунга Хальвдана Черного.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Рерик. – Хальвдан Черный нам не по зубам! И потом, у меня с ним договор о дружбе. Нет, это невозможно!

Хальвдан был воинственным конунгом и сильно расширил свое королевство. В его владения входили Агдир, Вестфолл, Раумарики, Вингульмёрк, Хейдмёрк, Тотн, Ланд, Хадаланд, Согн и Хрингарики. Свое прозвище он получил из-за цвета волос – конунг норгов был черный, как галка.

Хальвдану исполнился всего один год, когда его отец, Гудрёд Охотник, был убит по приказу матери Хальвдана – Асы, подославшей к мужу наемного убийцу. После смерти Хальвдана мать забрала годовалого сына в Агдир, во владения ее отца, откуда Гудрёд увез ее насильно. Уже в восемнадцать лет юный Хальвдан унаследовал Агдир. Также ему досталась внутренняя часть Вестфольда, а Олав, его единокровный брат, взял себе западную часть.

В первый раз Хальвдан Черный женился на Рангхильд, дочери Харальда Золотая Борода, конунга Согна. Этот брак продлился около десяти лет – до самой смерти его жены.

Второй раз Хальвдан женился на дочери Сигурда Оленя, конунга Хрингарики, из рода Рагнара Лодброка. Он освободил ее из рук берсерка Хаки, который убил Сигурда Оленя и захватил его дочь. Ее тоже звали Рангхильд. У Хальвдана и Рагнхильд родился сын Харальд. Хальвдан не слишком любил мальчика, и тот, когда подрос, бежал с колдуном-финном, которого отец отказался пощадить за какие-то корзни.

Но у Хальвдана осталась дочь, его любимица. В ней он души не чаял. Может, потому, что сын получился непутевым.

– Нет, с ума я еще не спрыгнул, – весело скалясь, ответил Рангхери. – Это ты постепенно превращаешься в развалину. Уже начал седеть, а до сих пор не женат. У конунга должна быть супруга и наследники! Иначе кому ты оставишь все нажитое?

– Я не могу забыть Гюзель, – мрачно ответил Рерик.

– Это, конечно, причина… Но жизнь-то продолжается! А у конуга Хальвдана Черного есть дочь на выданье. Ее зовут Ефанда. Ей ищут достойного жениха, а разве с тобой может кто-нибудь сравниться? Конунг Рерик Ютландский – это звучит!

– Конунг без феода – просто морской бродяга. Все мои владения – это небольшой флот, добрая дружина, крепость и кусок каменистой земли, где растут только мхи и лишайники. Мне нечего предложить будущей супруге.

– Должен тебе сказать, что у моего конунга за душой нет лишнего дирхема. Земли есть, территория большая, но его подданные бедны и голодны, как мыши в христианских храмах. Он с трудом собирает дань с подвластных ему земель, чтобы прокормить свое воинство. А в твоей казне сундуки ломятся от золота и серебра. Я уже не говорю о твоих воях. Такой сильной дружине может позавидовать любой конунг. Поэтому ваш союз станет еще крепче. Иметь столь могущественного зятя для Хальвдана Черного – большая удача.

– Осталось лишь уговорить самого Хальвдана Черного… – Рерик скептически ухмыльнулся.

– У тебя и впрямь вино отшибло мозги! Как ты думаешь, зачем бы я ехал за тридевять земель с пустыми разговорами? Да, я по тебе соскучился, но не до такой же степени. С Хальвданом Черным мы уже все обсудили. Он относится к тебе с большим уважением. Так что с его стороны, я уверен, возражений не будет. Ты лучше думай, как произвести благоприятное впечатление на его дочь Ефанду. Это еще та штучка. Она дерется, как берсерк, отлично владеет любым оружием, но у нее есть одна слабость – она не переносит грубостей и уважает только героев. К которым с легким сердцем можно причислить и Рерика Ютландского.

Рерик мучительно размышлял. В словах Рангхери было много правды. Ему самому уже надоела неприкаянная холостяцкая жизнь, очень хотелось домашнего уюта, да вот только Рерик пока не встретил ни одной девушки, которая хоть чем-то напоминала бы ему Гюзель. Даже самые красивые наложницы казались ему холодными рыбинами. Они просто боялись конунга русов, он это понимал, но Рерику хотелось, чтобы его полюбили. Иногда ему думалось, что вот она, настоящая любовь, но потом оказывалось, что на поверку это самая обыкновенная похоть. А также желание женщины заполучить власть и богатство. Коварные искусительницы, попадавшиеся на его пути, не имели ни единого шанса. Он щелкал их, как орешки, и быстро убеждался, что внутри не вкусное ядрышко, а горький перец. Обмануть Рерика было невозможно; обжегшись на молоке, он дул на воду.

– Ладно, – наконец молвил Рерик, – попробуем… Только ты расскажи мне побольше о Ефанде. Я должен знать все – красива ли она, как выглядит внешне, во что одевается, какие любит украшения, ее увлечения и любимые игры, с кем дружит, какую еду предпочитает, и даже о чем она думает. Уверен, что на сей счет ты подготовился основательно.

Рангхери хохотнул.

– От тебя трудно что-либо скрыть, – сказал он весело, с облегчением, вздохнув. – Ты прав – я готов ответить на все твои вопросы, касающиеся Ефанды. Сразу скажу – красоты она необыкновенной. И такая же черноволосая, как твоя незабвенная Гюзель.

Рерик вздрогнул, будто его кто-то шилом ткнул, одним махом допил вино из кубка и приготовился слушать. Он точно знал, что краше его Гюзели не найти на всем белом свете. Но положение обязывало, и конунг морских разбойников-русов, сжав свое ретивое в кулак, начал выслушивать с мрачным видом рассказ Рангхери, который заливался соловьем. Уж очень ему хотелось угодить побратиму своего любимого брата Харальда, погибшего на поле брани…

– …Такие дела, брат. – Хальвдан Черный сокрушенно покачал головой. – Все худо. Я не могу отдать Ефанду замуж насильно. Это ее право – выбирать себе мужа.

Они сидели в доме конунга за богато накрытым столом, угощались добрым вином, однако Рерик почти не прикасался к своей чаше, в отличие от Рангхери. Тот, как обычно, не страдал отсутствием аппетита и пил за двоих. Кроме них присутствовал и Одд Орвари – Одд Стрела – сводный брат Ефанды, – молодой, но уже бывалый воин.

Он с интересом прислушивался к беседе, но в разговор не встревал, только вежливо улыбался. То, что Хальвдан Черный пригласил его в столь видную компанию, говорило о большом доверии правителя норгов к Одду. Как узнал Рерик, сводный брат Ефанды обладал даром предвидения и был советником конунга.

– Но лучшего жениха, чем Рерик Ютландский, ей не найти! – запальчиво воскликнул Рангхери. – Какого дьявола она упрямится?!

– Это верно… – Хальвдан Черный кисло поморщился. – Приданое для Ефанды, которое вы привезли, может составить честь даже королеве франков. А она ни в какую.

– Может, Рерик ей просто не показался видным женихом? – спросил Рангхери.

– По правде говоря, он понравился Ефанде. Это точно. Уж я-то ее знаю. Но есть в этом деле одна тонкость…

– Это какая же? – ощетинился Рангхери, выступавший в роли свата.

– Не в обиду тебе будет сказано, брат, – обратился Хальвдан Черный к Рерику не без некоторого смущения, – но Ефанду не устраивает, что ты низкого происхождения. Ей, видите ли, подавай как минимум ярла с хорошей родословной. Прошу тебя, не прими мои слова за оскорбление! Слава конунга Рерика Ютландского гремит по всей Европе, но моей дочери нужен только человек знатного рода.

Рерик мрачно отмолчался. Хальвдан Черный был прав. Рерик и сам точно не знал, какого он роду-племени и кто были его предки. Отец так и не успел посвятить своего первенца в эту тайну. А что тайна существовала, в этом Сокол не сомневался.

Однажды он, как и все мальчишки, чрезмерно любопытный, полез во время отсутствия родителей в заветный сундук, куда ему строго-настрого приказали не заглядывать. Но небольшой резной ящик с диковинными фигурками на лакированных боках притягивал его со страшной силой. В сундуке лежали богатые женские наряды, немного серебра, несколько дорогих кубков и украшенный драгоценными каменьями клевец[118] – принадлежность людей знатных, обладающих большой властью. Как он попал к отцу?

Сокол поначалу призадумался, а потом решил, что отец добыл эту дорогую вещицу в одном из походов. И только значительно позже, когда он очутился в Русии, его начали одолевать сомнения. Рерик-Сокол часто разглядывал клевец, который на прощанье вручил ему Чтибор со словами: «Держи! Возможно, в нем твоя судьба». И все, больше никаких объяснений.

Впрочем, в суматохе сборов было не до длинных бесед. Тем более что Сокол мыслями был уже в таинственной Русии. Но по истечении некоторого времени, когда он подрос, клевец все больше и больше притягивал к себе его внимание, в особенности надпись на рукояти, прочеканенная золотом. Она не была похожа ни на руны викингов, ни на латынь, ни на арабский алфавит. Спросить кого-нибудь, что там написано, – среди отроков были и грамотеи, – Сокол не решался. Это была его тайна и никому чужому открываться он не хотел…

Ефанда понравилась Рерику. Она чем-то напоминала ему Гюзель – такая же красивая, черноволосая, с глазами испуганной лани, вот только была она совсем не робкого десятка, а жесткая и целеустремленная. Пообщавшись со сватом Рангхери и дружками Трувором и Синеусом, она решительно заявила, что готова ждать жениха хоть до нового пришествия, но замуж за человека без почетного звания не выйдет ни в коем случае. То, что Рерик был конунгом дружины русов, ее совсем не впечатлило. Для девиц норгов на выданье важно было, чтобы будущий муж проявил себя на поле брани, доказал свою храбрость и честность в бою. Мало того, молодость часто считалась недостатком жениха. Собственно говоря, с этой стороны у Рерика все было в порядке – слава о храбром и удачливом конунге русов бежала впереди него. Да и муж он был уже вполне зрелый.

Однако Рерик не мог похвалиться своей родословной. «Он даже не хэрсир![119] – резко отвечала Ефанда отцу, настаивавшему на браке, который был ему очень выгоден. – Ты еще выдай меня замуж за какого-нибудь трэлла[120] или лейсинга![121] Храбрее берсерков нет никого, и что с того? Ах, он баснословно богат! Мой будущий муж не будет сидеть у домашнего очага и принесет мне в дом богатую добычу. А иного и быть не может. Лучше быть наложницей знатного человека, нежели женой мужа сомнительного происхождения!»

Остававшиеся дома и никогда не ходившие в военные походы мужчины норгов, даже будучи богатыми и красивыми, никогда не пользовались у знатных и гордых девиц успехом. Равенство положения, воинская доблесть и высокое звание были желательными и даже необходимыми условиями брака.

Конечно, девушки, имевшие отца и братьев, не могли решить свою судьбу сами. Порядочная дочь всегда предоставляла отцу и старшему брату право выбора себе мужа. Но родичи редко неволили девиц и в большинстве случаев старались прислушиваться к их мнению. А в случае с Ефандой, любимой дочерью Хальвдана Черного, даже речи не могло идти о принуждении. Она была слеплена из круто замешанного теста – как валькирия[122]. Да и дралась Ефанда не хуже самых сильных воинов из хирда, боевой дружины отца.

Женщины викингов обладали высоким статусом, который был обусловлен, прежде всего, их значительной ролью в хозяйстве. Они ухаживали за скотом, заготавливали припасы на зиму – делали масло, сыр, колбасу, занимались копчением мяса, собирали различные целебные травы и птичьи яйца. Важнейшей женской обязанностью было прядение и ткачество, причем ткани служили не только для домашних нужд, но и предназначались для продажи. Женщины варили пиво – обязательный напиток не только на пирах, но и в повседневной жизни, на них лежали и все традиционные женские обязанности по дому – готовка, уборка, стирка, уход за детьми. Ко всему прочему они обладали широкими имущественными правами. Женщины были наследницами отцов и матерей наряду с сыновьями. Жена сохраняла право распоряжения своим имуществом (приданым, наследством); она могла продавать его, сдавать, сохраняла в неприкосновенности после смерти мужа, развода или объявления его вне закона.

Конечно, Ефанде не приходилось гнуть спину за ткацким станком – для этого у конунга были рабыни, которые занимались в его доме всеми женскими делами. Она варила лишь пиво, которое получалось у нее превосходно. И иногда ради развлечения ходила с подругами собирать травы, ягоды и грибы. Но статус Ефанды был очень высок, в чем Рерик и убедился, решив ее сосватать себе в жены.

У Хальвдана Черного было несколько наложниц, однако все они подчинялись в большей степени не ему, а суровой Ефанде. Они боялись дочери конунга до дрожи в коленках. А вот к рабыням она относилась по-доброму, помогая им в их нелегкой работе. Но такие моменты случались редко. Ефанду чаще можно было увидеть на ристалище, где она упражнялась с мечом и топором, нежели в стенах отцовского дома.

– Думаю, спешить нам не нужно, – вдруг подал голос Одд Орвари. – Пусть Рерик поживет у нас немного, освоится, ближе сойдется с Ефандой, а то они виделись всего лишь раз. Женщины любят внимание и ласку, вот пусть он и попробует обуздать нашу кобылицу мягкой шелковой уздой. И потом, хочу всем вам напомнить, что сегодня у нас хольмганг[123]. Пора начинать…

– Верно! – оживился Хальвдан Черный и обратился к Рерику, приятно улыбаясь: – Если наши гости желают принять участие в хольмганге, милости просим.

Рерик задумчиво кивнул, выражая согласие. Внутри он весь кипел, хотя и не подавал виду, – отказ Ефанды сильно задел его честолюбие, поэтому ему требовалась разрядка. Конечно, хольмганг – «суд чести», или «суд богов», – был опасным занятием, но конунг русов никогда ничего не боялся и не задумывался о последствиях своих поступков, иногда совершенно безумных с точки зрения здравого смысла.

Рангхери хотел остановить его, но передумал. Он понял замысел коварного Одда, горячо поддержанный Хальвданом Черным. А против воли конунга ярл идти не хотел – себе дороже.

Если Рерик проявит себя в хольмганге с лучшей стороны, возможно, этим он растопит ледяное сердце Ефанды. А ежели падет на ристалище, то так решили боги. И сильная дружина русов, с которой Рерик приехал свататься, не будет в обиде на норгов и не затеет свару. В общем, выгода для норгов была обеспечена при любом исходе поединка. Это называлось «и рыбку съесть, и рыбной костью не подавиться».

Викинги обычно проводили хольмганги на небольших островках – шхерах. Хольмганг на языке русов так и звучал – «прогулка по острову». Это делалось для того, чтобы исключить возможность неожиданной поддержки одному из поединщиков. Зрители не имели права вмешиваться в поединок, хотя иногда случалось и такое.

Мужчина, вызванный на хольмганг, не имел права не принять вызов, который мог исходить от кого угодно. Отказ от сражения грозил бесчестьем. Это Рерик знал. И понимал, что к нему будет приковано особое внимание. Скрестить оружие на хольмганге с самим конунгом Рериком Ютландским – это ли не случай покрыть свое имя неувядаемой славой, независимо от его исхода. Рерик не сомневался, что это будет кто-нибудь из самых сильных воинов-норгов. Но обидный отказ Ефанды выйти за него замуж по причине того, что он не принадлежит к знати, лишил его благоразумия, и он лишь отмахнулся от уговоров Синеуса и Трувора не рисковать зазря.

Правила хольмганга были свободными. Поединщики сами договаривались о том, каким оружием будут биться. Поражением считался пробитый щит или серьезное ранение. По обоюдной договоренности поединщики меняли пришедший в негодность щит на новый, и бой мог продолжаться сколь угодно долго.

Причинение смерти в хольмганге не считалось преступлением, но чаще всего поединок продолжался до первой крови. Поединщику, выигравшему бой, не было никакой выгоды в убийстве противника, ведь по законам норгов проигравший обязан был выплатить победителю три меры серебра. А какой с мертвого спрос? Об этом звучно объявил распорядитель хольмганга, все тот же хитроумный ярл Одд Стрела.

В редких случаях хольмганг проводился не только на острове, но и на бычьей шкуре длиной в шесть-семь локтей, прибитой к земле деревянными колышками. Выход за пределы шкуры приравнивался к проигрышу. Это был самый сложный хольмганг, и на бычью шкуру приглашались только именитые воины, не раз побывавшие в кровавых сражениях.

На этот раз Хальвдан Черный решил устроить хольмганг не на крохотном островке, а на глубоко врезавшемуся в море обширном мысу, окруженному водой с трех сторон. Ведь посмотреть священные бои хотелось не только норгам, но и прибывшим вместе с Рериком русам, и конунг не решился отказать гостям в такой привилегии.

Но прежде зрителям пришлось поучаствовать в обязательном жертвоприношении перед хольмгангом, где все поклялись на мечах не вмешиваться в течение поединков. А чтобы охладить особо пылких, Хальвдан Черный приказал поставить за пределами ристалища нескольких лучников, готовых в любой момент поразить стрелой нарушителя клятвы.

Первые бои не вызвали особого интереса. Сражались молодые воины в основном на топорах, и поединки заканчивались быстро, ведь любой удачный удар превращал деревянный щит, обтянутый кожей, в щепки. Своим дружинникам Рерик запретил принимать участие в хольмганге, хотя многие «волки» были не прочь показать молодецкую удаль. За честь русов должен был сражаться только он один.

Однако время шло, а противник не объявлялся. Норги хорошо знали, как умеет драться знаменитый конунг Рерик Ютландский, и даже самые сильные воины из дружины Хальвдана Черного не решались бросить ему вызов. Многие из них ходили в походы вместе с русами и воочию наблюдали, что творит Рерик на поле боя.

Вдруг среди дружинников Хальвдана Черного произошло какое-то движение, раздались возмущенные голоса, но их перекрыл громоподобный рев, и из толпы к Рерику прорвался могучий воин, обнаженный до пояса. Мускулистый торс норга сплошь покрывали татуировки, длинные волосы были собраны на макушке в узел, а громадный топор в его ручищах производил устрашающее впечатление. Он подошел к Рерику и с вызывающим видом обухом топора ударил о его щит, который держал оруженосец. Это был вызов на бой.

Одного взгляда на своего будущего противника Рерику оказалось достаточно, чтобы понять – перед ним берсерк. Это был один из тех бесноватых, что дрались на хольмгангах ради личного обогащения. Они передвигались по землям норгов и свеев от поселения к поселению, подбирали жертву побогаче и, устроив свару, требовали сразиться на хольмганге.

Практически это был узаконенный разбой. Иногда даже не требовалась ссора. Опытному воину (чаще всего берсерку) достаточно было заявить притязания на собственность либо на женщину другого, чтобы обязать противника сразиться с ним в поединке. Отказ от хольмганга – «божьего суда» – делал уклонившегося от боя «нидингом», всеми презираемым трусом и даже изгоем. Никто из викингов не хотел иметь с ним никаких дел.

Поэтому большинство предпочитало умереть на хольмганге, нежели остаток жизни провести в изгнании, ведь жить среди людей с таким позором было просто невозможно.

– Хочу твои доспехи и твой меч! – проревел берсерк.

Рерик был облачен в кольчужную рубаху, которую сплели искусные арабские мастера, и превосходный панцирь франков, украшенный богатой золотой насечкой. Что касается меча, то он находился в стареньких ножнах, которые Рерик сам же и сделал еще в отрочестве. Он не менял их из-за суеверия.

Слухи о необыкновенном мече конунга русов давно гуляли не только по всей Европе, но добрались даже до самых отдаленных уголков Скандинавии. У него даже было собственное имя Свартлин – Черная Молния. Наименование мечу Рерика дали варяги-норги, которые ходили с ним в походы на франков.

– Меч мне еще понадобится… чтобы снести тебе башку, – спокойно ответил Рерик. – А доспехи попробуй взять. Помоги разоблачиться! – приказал он оруженосцу.

Рерик хотел уравнять шансы. Негоже было знаменитому воину сражаться в броне против соперника, который не имел защитного снаряжения, хотя и был неуязвимым берсерком. Считалось, что берсерк может справиться с двадцатью неприятельскими воинами. Они были нечувствительны к боли и под действием разных колдовских снадобий – перед сражением берсерки пили настой из ядовитых грибов – обретали невероятную силу.

Но Рерик хорошо знал, что их неуязвимость больше происходит от ужаса, который испытывали европейские воины перед впавшими в боевое неистовство полуобнаженными и татуированными варягами.

Оруженосец занялся доспехами конунга. Надеть и снять броню, было небыстрым делом. А берсерк (его звали Вигульф – Волк Войны) тем временем ходил по краю ристалища и орал что-то неразборчивое, подогревая тем самым своих товарищей, которые его поддерживали. Многие из них не сомневались, что он победит знаменитого Рерика Ютландского. Даже Рангхери, приблизившись к Рерику, шепнул в страхе:

– Дай ему просто пробить твой щит! Оружия у тебя хватает, есть чем заменить и панцирь, и меч.

– Свартлин он получит только через мой труп! – резко ответил Рерик.

– Этого осталось ждать недолго… – с горечью пробормотал Рангхери, возвращаясь на свое место рядом с Хальвданом Черным; там же стояли Одд и Ефанда.

Рерик невольно посмотрел в ту сторону и наткнулся на взгляд Ефанды. Девушка явно была напряжена. В ее больших влажных глазах светился неподдельный интерес к происходящему и еще что-то, наподобие тревоги.

«Неужели ей небезразлична моя судьба?» – не без некоторого удивления подумал Рерик. Но затем все его мысли сосредоточились на предстоящем поединке.

Поступок конунга русов, который снял свои доспехи, вызвал одобрительный гул среди бывалых воинов. Перед схваткой с берсерком так мог поступить только мужественный человек, уверенный в своих силах.

Наконец Одд Стрела, распорядитель хольмганга, звучно ударил своим мечом о щит и провозгласил:

– Сражайтесь! Да помогут вам боги!

Берсерк по своему обыкновению ринулся в схватку, как разъяренный бык. Он хотел сразу же смять своим натиском Рерика, который уступал и в росте и в весе. Но Рерик, как и Вигульф, демонстративно снял перед боем рубаху и явил миру свои великолепные рельефные мышцы.

В его теле не было ни капельки лишнего жира, талия по-прежнему оставалась тонкой, разворот плеч широкий, а движения были плавными и гибкими. Рерик, не медля ни мгновения, вышел на границу Нави. Берсерк и впрямь был очень опасным противником, и устроить перед норгами показательное игрище с ним, как это Рерик нередко делал даже в настоящем бою, в особенности после смерти Гюзели, когда жизнь ему стала не мила, было непозволительно.

Рерик пропустил Вигульфа точно так, как это делали с разъяренным животным жрецы викингов, когда готовили его к жертвоприношению Тору[124]. Берсерк даже выскочил за пределы очерченного священного круга, что считалось непозволительным. Он круто развернулся, готовясь отразить удар Рерика, но тот как стоял в центре ристалища, так и остался на месте, наблюдая с легкой улыбкой за противником, совсем потерявшим здравый рассудок от ярости.

Это еще больше раззадорило Вигульфа. Забыв об осторожности и о тех наставлениях, которые давали ему перед схваткой товарищи, предупреждавшие его о необычайных способностях Рерика Ютландского, он снова бросился на руса, нимало не заботясь о защите. Это и сгубило берсерка. Никто не понял, как случилось, что топор Вигульфа лишь скользнул по щиту Рерика, хотя его удар казался неотразимым. Но тут пропел свою смертоносную песнь Свартлин, и голова берсерка покатилась по ристалищу.

Все стояли как завороженные, не веря глазам своим. Вигульф сделал по инерции еще два шага и свалился на землю, словно подрубленное дерево. Кровь берсерка, хлынувшая потоком из обрубка шеи, вмиг окрасила землю в красный цвет. Рерик небрежно отсалютовал Хальвдану Черному мечом, бросил его в ножны и неспешным шагом присоединился к своим «волкам».

Он все еще был в состоянии боевого транса, поэтому от его острого взора не укрылось выражение миловидного лица Ефанды. Она глядела на него, как на божество, а в ее дерзких глазах вдруг появилась удивительная кротость.

Рерик все еще гостил у Хальвдана Черного. О его удивительной победе над знаменитым берсерком на хольмганге самый уважаемый скальд норгов уже сочинил драпу[125]. Поэты-скальды, с легкостью складывавшие висы[126] и ниды, очень высоко ценились у викингов. И не просто так. Наполненные магией руны были даны людям богами. Человек, знавший все двадцать пять рун, уже владел немалой магической силой. Что тогда говорить о скальдах, которым руны служили инструментом для работы.

Редко кто из конунгов (не говоря уже о простых людях) позволял себе обидеть скальда, ведь он мог и отомстить. Причем не мечом или секирой, а нидой, хулительным стихом. После такой мести от обидчика могла отвернуться удача. А что могло быть хуже? Пришлось Рерику отослать скальду полную сумку золотых византийских монет; каждое доброе дело должно быть вознаграждено. А драпа уже пошла гулять по всем владениям Хальфдана Черного и далеко за их пределами.

В один из погожих дней к Рерику зашел Одд. Тот валялся на постели, внимательно изучая потолок своего временного жилища, зашитый строгаными досками. Лежал и мучительно соображал: какого дьявола он здесь ждет?! Ефанда после хольмганга будто умерла – нигде не показывалась и не принимала даже Рангхери, который все еще не оставлял надежды на удачный исход сватовства.

У Хальвдана Черного не хватало времени, чтобы развлечь гостя. Несколько раз они ходили на охоту, а затем конунг норгов начал подготовку к весеннему походу на франков. Рерик понял, что этими заботами, которые он мог поручить любому ярлу, тот хочет скрыть изрядное смущение и неловкость от строптивости Ефанды. Что подумают о нем русы, если он не может навести порядок в собственном доме?! А ведь намечавшийся поход никак не мог обойтись без сильной дружины «волков» Рерика Ютландского, имя которого наводило страх даже на заносчивых, хорошо вооруженных рыцарей. Русы изобрели сильное оружие против закованных в броню всадников. Оно представляло собой массивный топор, соединенный с граненым наконечником и крюком. Топор крепился на длинном древке, что позволяло нанести сильный размашистый удар или предоставляло возможность безопасно стащить крюком рыцаря с седла на землю.

А еще дружина Рерика использовала так называемое «волчье железо» – трезубое копье, получившее название «рунка». Пробиться через переднюю шеренгу русов, вооруженных «волчьим железом», не было никакой возможности. Боковые отростки рунки были остро заточены, и защититься от них не могли даже самые искусные, хорошо обученные рыцари, так как эти дополнительные наконечники были отогнуты назад и представляли собой крючья. Сначала воин-рус с «волчьим железом» в руках ранил рыцарского коня острыми как бритва отростками, затем ими же стаскивал седока под копыта беснующегося от боли мощного боевого жеребца и наконец добивал беспомощного рыцаря граненым наконечником, который пробивал любой панцирь.

– Вставай! – сказал Одд.

– С какой стати? – вяло откликнулся Рерик.

– И поторопись! Ефанда ждет тебя на берегу фьорда.

– Ждет? – Рерик скептически ухмыльнулся. – Чего ради? И почему ты думаешь, что она ждет именно меня?

– А иначе она взяла бы с собой подруг.

– Это всего лишь твое предположение.

– Как же – предположение… Ты просто еще не знаешь Ефанду. Уходя, она вроде мимоходом поинтересовалась у меня, где ты сейчас. А это значит, что она к тебе неравнодушна. Ефанда знала, что я обязательно сообщу тебе о ее местонахождении. Лови момент, конунг!

– Не было печали… – буркнул Рерик, но все-таки поднялся и быстро облачился в свое лучшее платье.

Ефанда и впрямь сидела на высоком обрывистом берегу фьорда, кутаясь в плащ с меховой подкладкой, – погода пока не баловала теплыми деньками. Рерик осторожно опустился на землю рядом с ней и скосил глаза – не прогонит ли? С нее станется…

Девушка, конечно же, услышала шаги конунга русов и вся напряглась. Рерик видел профиль и пунцовую щеку Ефанды и слышал ее прерывистое дыхание. Она явно очень волновалась. Рерик никогда не отличался красноречием при общении с девицами, а в этот момент он и вовсе не знал, с чего начать разговор.

Выручила Ефанда. Удивительно тихим и сладкозвучным голоском она сказала:

– Я ждала тебя…

– Зачем? – выдавил из себя Рерик.

– Обучи меня владеть мечом, как ты это умеешь.

«А чтоб тебя!» – мысленно выругался конунг. Стоило ему тащиться на берег изрядно промерзшего фьорда, чтобы услышать не любовное признание (на которое он очень надеялся), а просьбу стать наставником Ефанды по части мечевого боя. Рерик вспылил и уже хотел откланяться, но что-то крепко держало его на месте. И он нехотя буркнул:

– Да хоть сейчас. Я вижу, меч при тебе.

– Правда? – обрадовалась Ефанда и наконец посмотрела на Рерика.

Ее глаза лучились, и было в них нечто такое, от чего сердце бедного конунга сладостно затрепетало. Он поднялся на ноги, обнажил свой меч и сказал:

– Что ж, начнем!

Ефанда и впрямь неплохо владела мечом, не хуже, чем некоторые его «волки» из молодых. Но все еще злившийся Рерик решил наказать строптивицу за ее спесь. Несколько быстрых ударов – и меч девушки, блеснув, как большая рыбина серебристой чешуей, вылетел из рук Ефанды.

– Меч не поварешка, – резко сказал конунг. – Ты слишком жестко его держишь, поэтому любой сильный удар отдается в предплечье. Дай-ка мне твой меч.

Рерик взвесил меч Ефанды в руках и покривился.

– Этот меч предназначен, как почти все мечи викингов, для рубки. Его вес равномерно распределен по всей длине. Но, согласись, что силенок у тебя поменьше, нежели у мужчин, поэтому тебе нужен меч с заостренным концом – для колющих ударов. У такого оружия клинок возле рукояти тяжелее, поэтому он хорошо управляется движением одной руки. В таком случае ты сможешь нанести быстрый и точный удар между сочленениями панциря – как нападающая змея. Для тебя, судя по твоей выучке и небольшому росту, самым удобным и действенным будет удар снизу, в незащищенный подбородок противника или в живот…

Он хотел продолжить свои менторские наставления, но тут прибежал один из самых уважаемых хускарлов Хальвдана Черного и, поклонившись (уж неизвестно кому – Ефанде или Рерику), пробасил:

– Конунг, тебя ждут!

Рерик мысленно выругался. Ему не хотелось уходить с берега фьорда. Те же самые чувства обуревали и Ефанду, которая зло посмотрела на хускарла-ветерана. Но перечить воле отца не посмела. Если он столь срочно вызывает к себе Рерика, значит, случилось что-то очень важное. Старший хускарл не очень подходил на роль мальчика на побегушках. Своим появлением он подчеркивал значимость некоего, пока неизвестного, события, на котором Рерик обязательно должен был присутствовать.

У общинного дома его встретили взволнованные Трувор и Синеус.

– Конунг, срочно переодевайся! – выпалили они в один голос. – В свое лучшее защитное снаряжение!

– Зачем? – удивился Рерик. – Неужто предстоит знатная сеча?

– Из Гарда прибыли послы кнеза Гостомысла, который правит в Гардарике[127]. Собирается малый тинг[128] – старейшины, жрецы ярлы и хускарлы. Не знаем, по какой причине. Никто толком не может ответить на этот вопрос. Однако Хальвдан Черный взволнован так сильно, будто ему предстоит немедленно отправиться в поход, а днища драккаров еще не осмолены.

Кнез Гостомысл! Рерик был о нем наслышан немало. Это был очень храбрый муж и мудрый правитель. Он происходил из древнего княжеского рода, восходившего к легендарным предводителям славян Славену, Вандалу и Владимиру.

Отцом Гостомысла был кнез славян Буривой. Вытесненный варягами из родной земли, Буривой вместе с родичами и дружиной обосновался в городе Бярмы. На тот момент варяги обложили тяжкой данью местных славян, русь и чудь. Они обратились к Буривою с просьбой прислать им своего сына Гостомысла, чтобы тот возглавил их войско. Придя на земли, захваченные варягами, Гостомысл захватил там власть, изгнал захватчиков и отказался выплачивать им дань. Он заключил с варягами мирное соглашение, после чего на его владения они больше никогда не совершали набеги. Для защиты своей территории Гостомысл построил возле моря город-крепость, назвав его в честь старшего сына Выбора.

Соседи боялись его сильной дружины, выплачивали ему дань и посылали дары, чтобы Гостомысл не воевал с ними, а подданные кнеза уважали и чтили его за то, что он был великим правосудцем. Многие иноземные правители приходили морем и землей вкусить его мудрости, увидеть его суд, спросить у него совета.

Что понадобилось послам столь значимого на севере кнеза от конунга норгов? Викинги не доходили до Гардарики. По очень простой причине – местные племена, не в пример западным европейцам, были хорошо вооружены, храбры и отважно давали отпор даже самым сильным дружинам варягов. Порожистые северные реки не позволяли быстро по ним передвигаться, даже на небольших фэрингах[129], и напасть внезапно на жителей Гардарики было невозможно. Но если все-таки это случалось, то обратный путь на тяжело нагруженных добычей драккарах чаще всего приводил в засаду, которая для варягов заканчивалась Вальхаллой.

Гардарика была чересчур хорошо укреплена, а затяжные бои для викингов обычно заканчивались поражением. Особенно сильна была крепость Альдейгъюборг[130]. Ее основали варяги-купцы, но население было смешанным, состоявшим из скандинавов и представителей местных племен, в основном славян, которые защищали ее как свою исконную родину – яростно и успешно.

Рерик появился в общинном доме в своем парадном облачении конунга. На нем блистал панцирь византийской работы с золотой насечкой, широкий боевой пояс украшали серебряные фигурки древних божеств, мощную шею охватывала витая серебряная гривна с подвеской в виде атакующего сокола, и только видавшие виды изрядно потертые ножны меча Свартлина – Черной Молнии – несколько нарушали общую великолепную картину. Едва он вошел, как все присутствующие на тинге – за исключением Хальвдана Черного – встали и почтительно склонили головы перед конунгом русов. «Что это с ними?» – удивился Рерик.

– Конунг Рерик Ютландский! – прогремел бас Хальвдана Черного. – Приветствую тебя от имени высокого собрания! Сегодня у нас выдающийся день! Но прежде выслушай послов высокочтимого кнеза Гостомысла.

Вперед выступил высокий мощный старик с длинной седой бородой в богатой меховой одежде, стоившей целое состояние. Он сильно отличался от остальных собравшихся не только платьем, но и очень серьезным выражением лица, которое, казалось, было высечено из светлого камня. Старик поклонился Рерику и сказал:

– Мы приветствуем тебя, великий воин, от имени кнеза Гостомысла! Прежде чем дойти до сути дела, я хочу объяснить причину, которая вынудила нас прибыть сюда. Все четыре сына нашего великого кнеза умерли, поэтому унаследовать престол некому. Недавно ему приснился сон, что из чрева его средней дочери Умилы проросло покрывшее весь наш стольный град большое дерево, от плодов которого насытились все подданные кнеза. Волхвы предсказали кнезу, что наследовать ему будет сын Умилы, который приведет к расцвету его землю. Поэтому кнез и послал нас за море на поиски сына Умилы.

Рерик недоумевал. Слова старца были туманны и непонятны. Он-то какое отношение имеет ко всему сказанному? А ведь слова посла были обращены именно к нему.

– Боги нам указали путь! – торжественно провозгласил старик. – До нас дошли слухи, что знаменитый конунг Рерик Ютландский гостит у конунга Хальвдана Черного, и это сильно сократило наш путь. Скажи нам, великий витязь, кто твои родители?

Умила… Рерик невольно вздрогнул. Так звали его мать!

– Отцом моим был Годлав… а мать звали Умилой, – немного запинаясь, ответил конунг русов.

– Годлав, кнез ободритов, изгнанный из своих земель конунгом данов Готфридом! – Голос старца превратился в торжествующий трубный глас. – Мы узнали, что он остался жив и, спасаясь от преследователей, бежал к полянам, где был простым воином. Конунг Рерик Ютландский! Ты сын кнеза Годлава! Склоним головы!

Посольство низко поклонилось Рерику, который пребывал в прострации. Он – сын кнеза ободритов?! Конунг посмотрел на Хальвдана Черного, на лице которого сияла широкая улыбка. И Рерик знал, по какой причине. Теперь нет никаких препятствий для брака Ефанды с Рериком! А значит, у него будет сильный союзник, мало того – будущий кнез Гардарики!

– Но прежде, чем мы исполним волю своего повелителя, – в голосе старца неожиданно зазвучал металл, – нам хотелось бы удостовериться, что ты, конунг Рерик Ютландский, именно тот человек, о котором пророчествовали наши волхвы.

Он требовательно посмотрел на Рерика. Удостовериться… Легко сказать. А как это сделать?

Неожиданная мысль пронзила Рерика, словно молния. Он обернулся к Трувору, который бурно дышал ему в спину, и сказал:

– Принеси из моего сундука то, что там лежит!

Трувор вышел. В общинном доме повисла мертвая тишина. Хальвдан Черный нервно заерзал на своем троне. Он смотрел на Рерика с надеждой и непониманием. О чем идет речь?

И только Синеус облегченно вздохнул и улыбнулся. Он понял, какая реликвия спрятана в сундуке конунга и его побратима. Трувор тоже это знал.

Едва клевец оказался в руках посла, как тот неожиданно прослезился. Он поднял его над головой и воскликнул:

– Боги услышали наши молитвы! Это жезл власти правителя ободритов! Слушайте все – перед вами Рерик Ютландский, сын Умилы, кнез Гардарики!

В общинном доме словно грянул гром. Присутствующие на тинге орали, как оглашенные. Событие, которое происходило на их глазах, было истинным чудом! И только Рерик стоял, как столб – без единой мысли в голове. Ему казалось, что он видит сон…

У норгов свадьба короче трех дней считалась жалкой, поэтому она длилась неделю. Богиня Вар приняла обет у новобрачных Рерика и Ефанды, жрецы призвали в свидетели Фрейра и Фрейру, а на подоле невесты было вышито золотом изображение Мёльнира – молота бога Тора, чтобы тот благословил ее. На брачное ложе жениха и невесту провожали с факелами в руках, что показывало разницу между законными супружескими отношениями и незаконными внебрачными связями.

Ефанда лишь сказала Рерику:

– Я давно тебя полюбила…

А дальше все завертелось и окунулось в бурлящий котел страстей. Ночь пролетела, как один миг. Влюбленные никак не могли натешиться друг другом. Рерик пребывал в странном настроении, все еще не веря в то, что произошло на тинге, но Ефанде было не до переживаний желанного супруга.

Она лишь шептала: «Я знала… Я чувствовала, что ты мой единственный…»

На другой день в качестве вознаграждения за девственность Ефанды Рерик преподнес ей «утренний дар» – великолепное золотое колье, некогда украшавшее шею знатной патрицианки ромеев. С этого утра Ефанда стала законной женой и хозяйкой усадьбы…. которой у Рерика пока еще не было, если не считать мрачного замка на Рюгене. Он лишь передал ей огромный серебряный ключ неизвестно от какого строения, захваченный в одном из набегов.

С этого утра по законам норгов невеста становилась законной женой и хозяйкой усадьбы. Ей передавалась связка ключей и от других строений. Связка всегда находилась у хозяйки, и только она, полновластная правительница в усадьбе, решала все хозяйственные вопросы. В ее ведении находились заготовка провианта и приготовление еды, стирка и уборка, починка платья, тканье и вязание. Именно она отдавала приказы служанкам, работникам и рабам. Только она одна осуществляла внутреннее управление усадьбой. А внешним управлением домом занимался хозяин. Мужчина решал вопросы покупок и продаж чего бы то ни было, поездок к родным и на тинги, вопросы замужества дочерей и женитьбы сыновей. Муж мог наказывать жену так, как хотел. Однако он рисковал в случае нанесения жене тяжелого оскорбления столкнуться с ее родичами, у которых было законное право вмешиваться в ее жизнь в случае необходимости.

Если у жены были на то серьезные основания, она могла обратиться за помощью к отцу или старшему брату и всегда получала ее. Неверного мужа или супруга, избившего жену, в лучшем случае могли призвать к ответу на тинге, а в худшем – просто убить. Драться и браниться с женщинами считалось постыдным. Оправданием побоев могло служить только беспутство жены.

Женщины викингов были не только хранительницами очага, но также древних обычаев и традиций, а часто и семейной чести. Нередко именно женщины подстрекали своих мужей отомстить за поруганную честь рода кровью и не брать виру – презренный металл. Кроме того, в случае необходимости они готовы были сами возглавить дружину и вмешаться в боевые действия, принимая неожиданные решения, которые мужчинам даже в голову не могли прийти.

Женщина норгов пользовалась большими привилегиями в обществе. Она могла унаследовать права вождя общины и при этом быть еще и жрицей местного храма. Женщина могла владеть собственностью и управлять ею, наследовать землю не только после смерти мужа, но и после смерти детей, у которых не было иных близких наследников. А мужчина мог считаться законным отпрыском королевского рода и претендовать на престол, если королевские предки были у него в роду только по материнской линии.

Если муж отказывал жене в необходимом, не заботился о ней и детях, дурно обходился с ней, обижал ее родных или из трусости не хотел помочь им защититься от врагов или исполнить долг чести, то жена имела законные причины искать развода с таким мужем. Бездействие, трусость и невыполнение клятвы считались ужасным грехом и очень веской причиной для развода.

Викинги очень любили женщин, а конунги и другие знатные люди часто имели большое количество наложниц. Девушки-рабыни сопровождали дружины варягов в походах и торговых поездках. Они не только прислуживали своим господам, но использовались и для любовных утех. Кроме того, их основная ценность заключалась в том, что девушки были товаром, который можно было продать на Востоке намного выгоднее, чем меха или моржовую кость. Рожденные от таких связей дети считались незаконными, однако в случае необходимости или по желанию отца могли наследовать его имущество и даже усадьбу. Многих незаконнорожденных детей ждала незавидная участь: по велению хозяина усадьбы, который часто и был отцом малюток, их могли утопить или отнести в лес на съедение диким животным.

Очень часто рабы, относившие детей в лес, выбирали место, близкое к какому-нибудь жилью или большой дороге, и клали их между камней или в дуплах деревьев, чтобы сохранить младенцам жизнь. И преуспевали в этом, ибо нередко случалось, что оставшихся в живых детей заботливо воспитывали те, кто находил их, считая находку благодатным знаком богов…

Счастливая Ефанда, жена новоиспеченного кнеза русов, с огромным волнением готовилась навсегда покинуть не только отчий дом, но и страну. Уже было принято решение, что после свадебных торжеств вся дружина «волков»-русов и часть варягов-норгов, а также несколько свеев, изъявивших желание переселиться в Гардарику, отправятся в стольный град доживающего последние дни кнеза Гостомысла. Мудрый Хальвдан Черный, отпуская своих дружинников, здраво рассудил, что помощь доброй сотни воинов не будут Рерику помехой, потому что между многими племенами, населявшими обширную территорию Гардарики, пошла междоусобица, которую можно было прекратить только военной силой.

Настал день отъезда, которому предшествовал большой пир. Поэтому многие «волки» выглядели несколько помятыми. Почти все старые холостяки из дружины Рерика переженились на местных девушках и теперь лишь бестолково суетились, пытаясь помогать своим женам укладывать на лодьи приданое и прочее имущество, необходимое для жизни на новом месте. Две большие лодьи, принадлежащие конунгу Рерику, уже были загружены, и взволнованные молодожены прощались с Хальвданом Черным, который, несмотря на свой суровый нрав, даже прослезился, обнимая и напутствуя дочь. Рядом с ними находился и Одд[131], сводный брат Ефанды, который высказал желание отправиться в Гардарику вместе с сестрой.

Туман, который стелился по земле, поднимаясь над морем густой пеленой, постепенно таял, уползая в глубокие фьорды, и чистый, умытый росами божественный лик неяркого северного солнца наконец осветил прощальную церемонию. Подданные Хальвдана Черного, которым тоже кое-что перепало от пиршественных щедрот своего конунга, взволнованно гомонили, время от времени взрываясь криками, когда отъезжающие варяги обращались к сородичам с прощальными словами. Неожиданно кто-то из детей малых, глянув на небо, вскричал:

– Смотрите, смотрите!

В поднебесье шло настоящее сражение. Мощный молодой сокол нападал на коршуна. Он был гораздо быстрее своего врага, но тот все равно умудрялся увертываться. Наконец сокол набрал нужную высоту и стремительно упал на коршуна. Его удар был страшным. Жалобный крик коршуна долетел даже до земли. Но он длился недолго. Вскоре птица, которая превратилась в комок окровавленных перьев, беспорядочно взмахивая ослабевшими крыльями, упала в фьорд. А сокол, издав победный крик, улетел в сторону солнца и вдруг исчез, словно его проглотило небесное светило.

– Один[132], это сам Один! – Главный жрец норгов в молитвенном экстазе поднял руки к небу.

– Один! – пронеслось по толпе, будто первый порыв ветра-бурелома.

– Добрый знак! – сказал Хальвдан Черный, взволнованный не меньше своих подданных. – Конунг, ты победишь всех своих врагов! – прогремел его басище, заглушая шум толпы. – Слава Рерику Ютландскому!

– Слава! Слава! Один! О-о-ди-и-н! – грянула дружина Хальвдана Черного во все свои многочисленные луженые глотки боевой клич викингов – имя почитаемого ими бога.

Берег медленно исчезал за кормой лодьи, и вскоре темную полоску суши нельзя было отличить от мерно вздымающихся морских волн. Сильно взволнованный Рерик-Сокол, обнимая Ефанду, стоял на носу своего флагманского корабля. Его взор и мысли были устремлены вдаль – в таинственную Гардарику. До его сознания все еще не дошло, что он внук самого кнеза ободритов Вышана, о котором был немало наслышан от Чтибора.

Но почему дедко так и не открыл ему семейную тайну? Ведь Чтибор знал, кто такой Годлав, отец Сокола, в этом Рерик был уверен. Похоже, старый кобник опасался исполнения пророчества колдуньи Живы. Видимо, он не все рассказал своему воспитаннику… А еще дедко боялся, что за сыном Годлава могут пожаловать враги кнеза. И не только даны, но и подручные нового правителя ободритов. Ведь сын Годлава имел преимущественное право занять престол своего деда.

Высокая волна с силой ударила о борт лодьи, прервав задумчивость Рерика. Он покрепче прижал к себе Ефанду и нежно прошептал ей на ушко: «Любимая…» Она счастливо улыбнулась и положила ему на плечо свою прелестную головку. Мужественную дочь конунга норгов не страшили никакие невзгоды, которые могли ждать ее впереди. Она была уверена в своем удачливом муже-воителе.

Прошли годы. Конунг русов Рерик Ютландский, теперь уже князь земли Русской Рюрик, стоял на самой высокой крепостной башне Хольмгарда[133] и задумчиво смотрел вдаль. Река Волхов мерцала в утренней дымке и казалась необъятным морем. Князю вдруг вспомнилось прощание с Хальвданом Черным и лодья, в которой он вместе с Ефандой отбыл в неизвестность. Сколько событий произошло с тех пор!

Поначалу Рюрик княжил у ильменских словен в Ладоге, Синеус – у чуди и веси в Белозере, а Трувор – у кривичей в Изборске. Правили побратимы Рюрика недолго – всего два года, до того времени, когда в 864 году поднял восстание другой наследник Гостомысла – его внук Вадим Храбрый. Синеус и Трувор погибли, но восстание было подавлено, а сам Вадим убит. После этого Рюрик был вынужден перебраться в Хольмгард, который стал его престольным градом.

Чтобы прекратить междоусобицу, Рюрику пришлось пообещать свободолюбивым жителям Хольмгарда, что справедливость будет восстановлена. И если у него родится сын, то он будет повенчан с последней оставшейся в живых наследницей Гостомысла, его дальней родственницей Преславой из Пскова.

В знак верности слова Рюрика Преслава была крещена на варяжский манер, и получила христианское имя Хельга. Ответственным за исполнение обещания Рюрика о соединении родов и будущем едином наследнике Гостомысла был назначен Одд, сводный брат Ефанды, воевода Хольмгарда, которого за его дар к пророчествам прозвали Вещим Олегом.

Восставшая Ладога была взята в 868 году, откуда были изгнаны ближайшие соратники Рерика Ютландского из дружины «волков» Дир и Аскольд, поддержавшие Вадима Храброго и ставшие основными действующими лицами заговора против Рюрика. Дир стал правителем Полянского княжества, а затем начал княжить в Киеве, прервав династию основателя города Кия. Аскольд был назначен воеводой Киева. Рюрик со своей дружиной вошел в Киев, но не стал его захватывать. Он лишь заключил с кнезом Диром и Аскольдом договор о мире с целью защиты своих земель с южных рубежей. Мир этот продлился недолго. В 870 году воевода Аскольд повел киевские войска на племена полян и кривичей. Это были владения Рюрика. Рассвирепевший кнез Гардарики призвал на помощь дружину своего тестя Хальвдана Черного и нанес такое сокрушительное поражение войсками киевского воеводы, что Аскольд предпочел как можно скорее убраться восвояси.

К тому времени у Рюрика и Ефанды родился сын Ингвар Хререксон – Игорь Рюрикович. Князь был на седьмом небе от счастья. Годы уже начали брать свое, он стал седым как лунь и с тревогой думал о том, что если у него не появится наследник, то вся его нелегкая жизнь будет прожита зря. Но любимая Ефанда, которая долго не могла понести, наконец осчастливила Рюрика, и князь пребывал в блаженном настроении. Долгожданного сына Ингваря по наущению Ефанды он посвятил богу Ингви[134].

Задумчивость Рюрика прервал колокольный звон. Он недовольно поморщился – несмотря на то что князь был крещен, втайне Рерик-Сокол почитал старых богов. Тяжело вздохнув, он начал спускаться по шаткой лесенке вниз – прежде всего государь должен исполнять свои обязанности. Ему нужно было присутствовать на церковной службе.

Из летописи «Повесть временных лет».

«…В год 6370 изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: “Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются свеи, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы. Сказали послы руси, племен чудь, словен, кривичей и весь: “Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренное население в Новгороде – словене, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: “Чей это город?”. Те же ответили: “Были три брата Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам”. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

Так сирота Сокол-Рерик стал родоначальником знаменитой княжеской династии, которая правила Русью вплоть до 1598 года, до смерти Федора Ивановича. Нужно отметить, что и царь Василий Шуйский, правивший с 1606 по 1610 годы, также был из рода Рюриковичей.

Князь Рюрик и его жизнь – это история успеха. История того, как простой, но мужественный человек сумел не только захватить власть, но и удержать ее, а также успешно править своим обширным государством. Безусловно, Русь существовала и до 862 года, но именно князь Рюрик заложил начало той великой страны, которой Россия является и по сей день.

Пестун – медвежонок 2–3 лет, оставшийся при своей матери-медведице. С приближением зрелого возраста пестун покидал медведицу.

Борть – улей в дупле или выдолбленном чурбане.

Ловник – человек, промышлявший охотой. В ходе истории слова «лов», «ловник» заменились словами «охота», «охотник». Появление слов «охота», «охотник», «охотиться» датируется XVI–XVII вв.

Велес – один из главных языческих богов. Его главным деянием стало то, что он привел сотворенный Родом и Сварогом мир в движение. Его считали главой лесов и дарителем богатства. Согласно мифологии, когда человек умирал, то попадал в Навь – мир мертвых. И именно Велес в этом загробном мире приветствовал души усопших. Он разрешал споры и конфликты, следил за честным исполнением законов, покровительствовал воинам.

Кобник – жрец-гадальщик. Кобь – гадание о судьбе. Кобник во время гадания часто использовал наблюдение за полетом птиц.

Вои – представители воинского класса. Сочетание «дружина и вои» означает, что дружина князя была частью воев.

Кнез – так древние славяне называли князя.

Ободриты – средневековый союз славянских племен, относящихся к полабским славянам (бодричи, глиняне, древане, полабы, смолинцы, вагры, варны, бутинцы). В VII–XII вв. союз ободритов представлял собой федерацию, возглавлявшуюся племенем ререгов, столица которых г. Велиград имела окружность около 20 верст и поэтому была защищена не стеной, а тремя замками. В федерацию также входили племена вагров (столица Старгард), полабов (столица Ратибор), глинян, смолинцев, варнов, древан и др.

Навь – у славян мир мертвых, загробный мир, куда уходят умершие люди и где живут их предки. А еще Навью называли Мир Теней или Кощный Мир.

Локоть – единица измерения длины, не имеющая определенного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. Как мера локоть известен у многих народов мира. Здесь указан локоть древнерусский = 47 см.

Он-Огур – мадьяры. В переводе – Десять стрел. В V в. они перешли Волгу и обосновались в степной зоне к северу от Кавказа. Название «венгр», которое мадьяры не относят к себе, происходит от славянизированной версии этого слова. В этом регионе мадьяры проживали почти 400 лет. Около 830 г. мадьяры двинулись на запад и в 896 г. под предводительством князя Арпада заняли местность, где сейчас находится Венгрия.

Каган – высший титул суверена в средневековой кочевой иерархии. Хан ханов. В монгольское время слился с родственной формой каан – «великий хан». В Европе с эпохи Великого переселения народов существовало три каганата: Аварский, Тюркский и Хазарский. Каганами иногда называли киевских князей Владимира и Ярослава Мудрого.

Макошь, Мокошь – богиня в славянской мифологии, единственное женское божество, идол которого стоял в воздвигнутом князем Владимиром киевском капище наравне с идолами других богов. Ее образ связывают с прядением и ткачеством, а также с судьбой и ремеслами. Связь Макоши с прядением предполагает параллель с греческими мойрами, скандинавскими норнами и славянскими рожаницами, прядущими нити жизни.

Итиль – тюркское название реки Волги.

Хвалынское море – древнерусское название Каспийского моря. Происходило от названия жителей Хорезма, торговавших на Каспии, – хвалисы. Другие названия: море Табасаранское, Хазарское, Абескунское, Сарайское, Дербентское, Сихай и пр.

Варяжское море – Балтийское море.

Урмане (древнерус.) – первоначальное название обитателей Скандинавии, особенно Норвегии, затем название морских разбойников, опустошавших в IX–XI вв. береговые страны Европы; известны также под именем «викинги» (воины).

Диргем, дирхем – арабская серебряная монета, введена в конце VII в. до н. э. (ок. 692–696 гг.) с начальным весом в 3,9 г и стоимостью 1/10 динара. Согласно канонам мусульманской религии на монетах нет изображений. Первоначально надписи на монетах содержали изречения из Корана, год (по мусульманскому летосчислению) и место выпуска монеты, позже – имена правителей. Эти монеты называли куфическими (куфи – особое письмо, возникшее в иранских городах ал-Куфе и ал-Басре в конце VII в.). В древнерусских письменных памятниках дирхем известен под названием «куна» и «ногата».

Канун – в «сыту» – дважды перебродивший мед – крошили еще и булку, и получался канун. Это блюдо в сочетании с кутьей (коливом), блинами и киселем в традициях восточных славян обычно подавалось к поминальному столу.

Посолонь – движение, совершаемое по часовой стрелке. Противосолонь – это движение, совершаемое против часовой стрелки.

Елень – древнеславянское название оленя.

Перун – бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины в древнерусском языческом пантеоне.

Пардус – барс.

Кнез – древнеславянское название князя.

Бек, каган-бек – знатный титул. Выше каган-бека находился номинальный правитель Хазарии – просто каган или Большой Каган. У каган-бека имелся заместитель – кундур-хакан.

Конунг – северогерманский термин для обозначения верховного правителя. В эпоху зрелого Средневековья этот термин соответствует понятию «король».

Сугдейское море – наименование Черного моря в древности, данное ему по названию одного из богатейших городов Причерноморья – Сугдее (Судаку), через который проходил известный Великий шелковый путь из Китая в страны Передней Азии и Европы.

Русалочий цветок – кувшинка, водяная лилия.

Пядь – древнерусская мера длины, равная расстоянию между растянутыми большим и указательным пальцами.

Бойник – разбойник.

Ослоп – грубая деревянная палица (дубина) большого размера и веса с утолщенным концом, окованным железом или утыканным железными стержнями. Название происходит от древнерусского «ослопъ», означавшее дубину, палку…

Пешец – пехотинец без защитного снаряжения, вооруженный луком, копьем, дротиками, пращей, топором (в зависимости от его финансового состояния).

Белое оружие – название холодного оружия на Руси до XIX в.

Канопка – посуда наподобие современной кружки.

Корчага – огромный сосуд, сделанный из глины. Функций у корчаги было много. В ней разогревали воду, варили пиво и квас, брагу, и даже кипятили одежду. По форме корчага напоминала горшок или кувшин, с обязательной ручкой. У корчаги для варки пива, хранения кваса или воды имелось отверстие, закрываемое пробкой. Объем корчаги мог быть различным – от 6 до 24 л.

Вица – крученая, иногда свитая в два и три прута хворостина, для связки, скрутки, скрепы.

Хакан – правитель русского каганата – государственного образования русов в VIII–IX вв., хронологически предшествовавшего Древнерусскому государству. В ряде источников IX в. правитель русов назывался каганом (хаканом). Самое раннее сообщение об этом относится к 839 г., когда, согласно древнерусским летописям, еще не существовало варяжских княжеств в Новгороде и Киеве. Хакан – тюркский титул, который носили верховные правители кочевых империй. Вероятнее всего, русы могли заимствовать его у хазар.

Било – древний сигнальный инструмент – доска, изготовленная из дерева или железа. Звук извлекается посредством удара палкой или специальным молотком. Он служил сигналом для оповещения о каком-либо событии: пожаре, нападении врага, смерти одного из жителей и т. п.

Дым – у древних русов единицей налогообложения выступал дым, то есть дом, или семейный очаг. Формой сбора дани было полюдье, когда правитель русов с дружиной или сборщик податей объезжали поселения подданных хакана.

Златник – золотой византийский солид, он же безант и византин. Монета весила 1/72 римского фунта (327,45 г). Также монета чеканилась в ^_½ и ⅓ солида (семиссис и тремиссис).

Ирий, Вырий – в восточнославянской мифологии древнее название рая и райского мирового дерева, мифическая страна, расположенная на берегах теплого моря на западе или юго-западе земли, где зимуют птицы и змеи. По древнему преданию, ключи от Ирия сначала хранились у вороны, но та чем-то прогневала богов, и они передали ключи жаворонку, который первым встречает весну.

Отроки – неполноправные военные слуги и ученики военных школ. Основу войска русов составляло профессиональное ядро – дружина. Воины-профессионалы назывались «мужи». К дружине относились также «гриди» (термин скандинавского происхождения) – телохранители князя.

Пешцы – у «воев» такой специализации не было. Она зависела в первую очередь от материальных возможностей. В большинстве случаев пешцами называли спешенных воинов, бьющихся по ситуации.

Лихо – в восточнославянской мифологии персонифицированное воплощение злой доли (лихой, несчастливой судьбы).

Ларисии – конная гвардия хазар, состоящая из мусульманского племени хорезмийского происхождения, которое поселилось в Итиле и служило кагану на особых условиях. Гвардия имела собственного везира и оговорила право не воевать с единоверцами (большинство противников хазар в тот период были язычниками).

Тархан – привилегированное сословие тюркской знати. Известны титулы «бойла-бага-тархан», «бага-тархан» и просто «тархан». В Хазарском каганате тарханы являлись высшим сословием военно-родовой аристократии. В Аварском каганате тарханы были сборщиками дани, а также представителями знати. В Первом Болгарском царстве титул тархан означал высший военный чин, приравнивающийся к стратегу в Византии.

Хазария – охватывала треугольник между нижним Доном и дельтой Волги, от места их наибольшего сближения до Терека и предгорий центральной части Кавказа, за исключением, по-видимому, Прикубанья и восточного Приазовья. Собственно Хазарию окружали и ограничивали с юга: «царство гуннов» в прибрежной части Северного Дагестана, южнее Терека, находившееся, вероятно, в наиболее крепкой зависимости от хазар, чем кто-либо из других их соседей, горцы Серира, аланы в центральной части Северного Кавказа, на западе – черные болгары в восточном Приазовье и печенеги в Причерноморье за Доном, на севере – буртасы за большой излучиной Волги и гузы – с восточной стороны Волги.

Ом – князь.

Фаревники – древнерусское наименование конников.

Хузистан – историческая область на юго-западе Ирана. Начиная с VII в. находилась вместе с Ираном в составе Арабского эмирата.

А-мэлех (евр.) – тюркский титул правителя Хазарии.

Захария – хазарский каган, правивший в IX в.

Чермное море – Красное море. Так русы и славяне называли Черное (Русское) море. Красный цвет имел большое распространение в Древней Руси. Стяги киевских князей красные; они видны на старинных изображениях, о них говорит «Слово о полку Игореве». Согласно былинам красный цвет широко использовался для раскраски русских боевых кораблей. А воины русов красили в него лица, используя боевую раскраску.

Василевс, басилевс – император.

Кустандина – Константинополь.

Хунногундуры, оногуры – тюркские племена, которые обитали в районе Меотиды и Северного Кавказа в V–X вв. и неоднократно входили в разные племенные объединения, в том числе и в гуннское.

Дуна – река Дунай.

Шехина – букв. «пребывание Божие», «слава Господня».

Измаильтяне – народы, описанные в Библии, потомки Измаила, 12 сыновей которого сделались князьями народов или племен Измаильских. Современными представителями измаильтян считаются арабы.

Фарсах – длина арабского фарсаха составляла примерно 5–6 км. На самом деле фарсах в разных условиях имел различную протяженность как вполне реальное понятие «день пути». В одних условиях «день пути» равнялся 20 км, а в других 50 км. Точно так же и протяженность фарсаха была различной в зависимости от условий передвижения: в горной, пересеченной местности – одна, а по ровной степи – другая. Скорее, это была не мера длины, а мера усилий, затрачиваемых на преодоление пространства, стоящая ближе к исчислению времени, чем к линейному расстоянию.

Нисáн – в еврейском календаре первый месяц библейского и седьмой гражданского года. В Торе называется Авив. Приблизительно соответствует марту – апрелю григорианского календаря.

Везир, визирь – титул министра или высшего сановника в странах мусульманского Востока. Таким образом, титул «визирь» (араб.) буквально означает «носильщик тяжестей», в переносном значении – «помогающий нести своему государю тяжесть правления». В Хазарском каганате звание визиря носил командующий хорезмийской наемной гвардией Ал-ларисия.

Море Майотис, Меотида – Азовское море.

Рерик – «сокол» в кельтском языке. Кельты и славяне нередко тесным образом сотрудничали друг с другом, поэтому среди русов кельтские имена не были редкостью.

Берсерк – в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в состояние повышенной агрессии, в сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией и нечувствительностью к боли.

Язы – печенежское имя, обозначающее «смуглый».

Гридин – младший дружинник; собирательное «гридь» – младшая дружина. Гридница – часть дворца, где жила «гридь». С конца XII в. термин «гридь» исчезает и вместо него появляется «двор», в смысле «младшей» дружины.

Эртим – доблестный муж.

Боро – серый.

Къобан – река Кубань. Река Кубань еще в начале XIX в. впадала одним из рукавов в Черное море, позднее сменив его на азовское русло.

По сообщению арабов, на острове Русия находились большие по тем временам города. Его населяли свыше ста тысяч человек.

Тивун, тиун – в Древней Руси название привилегированных княжеских и боярских слуг, управлявших феодальным хозяйством.

Миклагард – так викинги и русы называли Константинополь.

Протоспафарий – одно из высших византийских званий в VIII–XII вв. Присуждение его означало принадлежность к сенату Византии.

Свеи – шведы.

Норги – норвежцы.

Даны – датчане.

Вальхалла – дворец павших; небесный чертог в Асгарде (небесном городе, обители богов-асов) для павших в бою, рай для доблестных воинов.

Конунг – военный вождь, высший представитель родовой знати у скандинавов в раннем Средневековье. Некоторые конунги были предводителями дружин, участвовавших в походах викингов. В ранний период конунгу принадлежал один или несколько кораблей, дружина и обширный земельный надел – вотчина. Иногда конунг не имел земельных владений и вел странствующий образ жизни на корабле. Он назывался сэконунгом (морским конунгом).

Росы – ту ветвь викингов, которых византийцы звали «росами», арабские хронисты окрестили «варягами». Под названием «варяги» у арабов и в древнерусской «Повести временных лет» фигурируют скандинавы, а Балтийское море именовалось у них «Варяжским».

Порок – общее название метательных машин на Руси. Этим термином именовались как баллисты, так и катапульты. Применялись при обороне и осаде крепостей. Разделялись на малые и великие пороки.

Дифр – табурет без спинки.

Стрибог – бог ветров в древнерусском язычестве.

Красное железо – сталь «вуц». Древняя индийская сталь, отличающаяся узорчатой поверхностью и большой прочностью; то же, что и булат.

К-б-тан (араб.) – капитан корабля.

Гураби – парусно-гребная галера длиной около 40 м и водоизмещением до 250 тонн. Экипаж состоял из 200–300 человек, включая 120–180 гребцов, посаженных по трое на весло. На веслах гураби развивал скорость 13–14 км/час.

Сайид (араб.) – господин.

Раданиты, радхониты – странствующие еврейские купцы, которые на протяжении раннего Средневековья контролировали торговлю между исламским Востоком и христианской Европой по Шелковому пути и другим торговым маршрутам, создав первую в истории постоянную торговую сеть, простиравшуюся от Китая и Индии до Западной Европы.

Щеляг, шеляг – денежная единица в Древней Руси и Польше. По одной версии, слово было принесено росами-варягами и является искаженным названием скандинавского слова «skillingr» – то есть «шиллинг». По другой версии, щеляг – изначально хазарская монета, и вероятнее всего, происходит от слова «шекель».

Рало или орало – плуг. С каждого плуга тоже взималась дань.

Дэвы – сверхъестественные существа, встречающиеся в иранской, славянской, грузинской, армянской, тюркской мифологии; злые духи.

Азраил – ангел смерти в исламе и иудаизме, который помогает людям перейти в иной мир.

Торки – одно из тюркских племен, кочевавших в причерноморских степях в IX–XIII вв. В 985 г. торки-наемники принимали участие в походе князя Владимира Святославича на булгар и хазар. Поселившиеся в Поросье и Переяславщине торки вошли в состав объединения тюркских племен под названием «черные клобуки». Торки в составе «черных клобуков» принимали участие в защите границ от половцев и в военных походах киевских князей.

Хускарл – гридь; в рунических надписях эпохи викингов телохранитель господина, королевский дружинник.

Сурож – город Судак.

Готия, Таврика – древнее название Крыма.

Исполать – слава.

Хабак – травянистое растение, напоминающее мяту. Хабак оказывает благотворное влияние на нервную систему, снимает боли в желудке и незаменим при простуде, кашле и болях в горле. Имеет слегка мятный, характерный только для него запах и вкус. Растет лишь на Синае.

Мармарея – родственник шалфея. Листья мармареи обладают уникальнейшим вкусом, запахом и набором целебных свойств. Сладкий чай с мармареей – это один из традиционных бедуинских напитков. Растет исключительно на Синайском полуострове.

Клевец, чекан – боевой молот, имеющий ударную часть в форме клюва, – плоского, граненого или круглого в сечении, изогнутого книзу. Обычно клевец скомбинирован с молотком на обухе.

Вира – древнерусская и древнескандинавская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления. Величина виры зависела от знатности и общественной значимости убитого. Вира постепенно вытеснила обычай кровной мести. Наиболее распространенный размер виры равен 40 гривнам. Это был очень большой штраф. За эту сумму можно было купить 20 коров или 200 баранов.

Дийя – в исламском праве понятие, сходное с «вирой». Но дийя может быть отвергнута родственниками убитого ради права на решения вопроса в судебном порядке (обычно казни убийцы).

Поле – судебный поединок на Руси. Известен с древности. Исход его принимался за непреложный приговор божественной воли.

Багатур – у тюркских народов лихой наездник, храбрец, богатырь.

Ойкумена – освоенная человечеством часть мира. Термин введен древнегреческим географом Гекатеем Милетским для обозначения известной грекам части Земли с центром в Элладе.

Людовик I Благочестивый – король Аквитании (781–814), король франков и император Запада (814–840) из династии Каролингов. Сын императора Карла Великого.

Гастинг – датский викинг, главная угроза Западно-Франкскому королевству в IX в.

Норны – в германо-скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. Они обитают в Асгарде, обители богов-асов. Их имена: Урд (То, Что Есть), Верданди (То, Что Становится) и Скульд (То, Чему Следует Быть). Урд прядет нити судеб, Верданди – ткет, а Скульд перерезает нити человеческих жизней. Однако норны лишь задают ход человеческой судьбы, но далеко не всегда вершат ее. Каждый человек сам творит свою судьбу в течение жизни.

Нуармутье – остров у атлантического побережья Франции в департаменте Вандея, неподалеку от устья Луары.

Нобили – знать, часть городского патрициата, состоявшая из крупнейших феодальных фамилий.

Фридланд – город в Восточной Пруссии (с 1946 г. город Правдинск Калининградской обл.).

Рюген, Руян – остров в Балтийском море, к востоку от Хиддензе. Название связано с племенем руянов, жившим на острове и построившим на мысе Аркона святилище Святовита, бога войны и победы у западных славян.

Эпарх – в Византийской империи гражданский и военный руководитель провинции (епархии), а также градоначальник столицы, Константинополя.

Стратиг – командующий византийским военным округом (фемой).

Фема – военный округ Византии. Фемы делилась на три турмы; каждой из них командовал турмарх. Турма состояла из нескольких «банд»; во главе «банды» стоял комит или друнгарий.

Селманудр – июнь месяц у викингов.

Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов, сын Бёра и Бестлы, внук Бури. Мудрец и шаман, знаток рун и сказов (саг), царь-жрец, конунг-волхв, воин-колдун, бог войны и победы, покровитель военной аристократии, хозяин Вальхаллы и повелитель валькирий. Супруга – Фригг. В скандинавских мифах Один превращался в сокола и мог летать над землей.

Клевéц (от «клюв») – боевой молот, чаще короткодревковый, имеющий ударную часть в форме клюва, плоского, граненого или круглого в сечении и в разной степени изогнутым книзу. Обычно скомбинирован с молотком на обухе.

Хэрсир – древненорвежский наследуемый дворянский титул. Позднее был вытеснен понятием «лендрман», а еще позже заменен термином «сюслуман».

Трэлл – термин, использовавшийся в скандинавском обществе в эпоху викингов для определения социального статуса человека как раба.

Лейсинг – вольноотпущенник.

Валькирия – дева-воительница, дочь конунга или славного воина. Валькирии сопровождают героев в Вальхаллу.

Хольмганг – поединок двух викингов, нередко служивший способом обогащения для берсерков. О правилах воины договаривались, как правило, непосредственно перед боем (например, о том, сколько раз допускается менять пробитый щит). В IX–X вв. хольмганг приобретал форму узаконенного разбоя. Причинение смерти на хольмганге не считалось убийством.

Тор – в скандинавской мифологии один из асов, бог грома и бури, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ. Старший сын Одина и богини земли Ёрд.

Драпа – основная форма написания хвалебных песен в скальдической поэзии; высшая, торжественная форма хвалебной песни.

Виса – поэтическое славословие, щедро вознаграждаемое теми, для кого оно составлено. За хорошую вису скальд мог получить все, что угодно: от кольца с драгоценным камнем, богатого плаща или секиры, выложенной серебром, до корабля, груженного золотом.

Гардарика – норманнское название Руси, известное в Северной Европе в Средние века. Термин переводится как «страна городов».

Тинг – древнескандинавское собрание, состоящее из свободных мужчин. Тинги, как правило, имели не только законодательные полномочия, но и право избирать вождей или королей.

Фэринг – небольшая, обычно четырехвесельная лодка (длиной до 8 м).

Альдейгъюборг – Ладога.

Одд Орвари (Стрела) – Вещий Олег. Князь Новгородский с 879 г. и великий князь Киевский с 882 г. Получив власть над новгородскими землями после смерти Рюрика как регент его малолетнего сына, Игоря, Одд захватил Киев и перенес туда столицу, объединив тем самым два главных центра восточных славян.

Один, Вотан – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов, сын Бёра и Бестлы, внук Бури. Мудрец и шаман, знаток рун и сказов (саг), царь-жрец, конунг-волхв, воин-колдун, бог войны и победы, покровитель военной аристократии, хозяин Вальхаллы и повелитель валькирий. Супруга – Фригг. В скандинавских мифах Один превращался в сокола и мог летать над землей.

Хольмгард – скандинавское наименование Новгорода. Собственно, Хольмгардом считалась цепочка поселений от истоков Волхова (Перынь, Рюриково городище) вплоть до Холопьего городка (напротив Кречевиц, у деревни Новониколаевское). Позже центр городской жизни переместился в Новгород, а Рюриково городище стало княжеской резиденцией.

Ингви – второе имя бога Фрейра, который входит в триаду верховных правителей Асгарда наряду с Тором и Одином. Почитался как бог плодородия, лета, солнца и солнечного света.