Праздник святого Наума, покровителя наук и грамоты, для Истомы Яковлева не задался с самого утра. Мороз крепчал, мела колючая поземка, коварный ветер, со свистом крутивший вихри по улицам Колмогор[1], так и норовил засыпать за шиворот пригоршню-другую снежного крошева, и Истома с тоской думал, что на этом его неприятности в новом учебном году только начинаются.

Первого декабря, в день Наума-грамотника, как это принято на Руси, начинался учебный год, длившийся до Пасхи, и колмогорскую детвору отдавали в обучение. Истома набирался уму-разуму у приходского дьякона Есифа, у которого учились в основном дети бояр и купцов. Едва начало светать, все семейство боярина Семена Яковлева – жена Любава, сыновья Истома (самый старший), Григорий и Найден, а также кроха дочь Млада – отправилось в церковь, где свершили молебен, испросив благословения на учебу Истомы и Грихши (Григория). После, уже дома, Семен Остафьевич приветил Есифа, угостил его, как должно, и представил дьякону Грихшу – летом ему исполнилось семь лет. В школу он шел впервые, в отличие от Истомы, которого отдали в обучение в 1461 году и которому предстояло постигать науку четвертый год.

Григорий отвесил дьякону три земных поклона, и в ответ получил столько же легких ударов плеткой по заднему месту – чтобы был послушным в обучении и почтительным к учителю. Истома лишь коварно ухмыльнулся; зная непоседливый характер братца, который на ходу подметки рвал, он был уверен, что тому придется немало откушать «березовой каши» – Есиф был скор на расправу, а розги для большей доходчивости своих наставлений распаривал в горячей воде, после чего они становились хлесткими, били больно и не ломались.

Собственно говоря, и сам Истома Яковлев не был подарком для дьякона. Сидя за столом, Есиф время от времени с подозрением поглядывал в его сторону, но Истома, который скромно стоял в сторонке вместе с младшим братом, – как-никак, смотрины – весьма искусно изображал величайшее смирение вперемешку с почтением, во что учитель совершенно не верил. Уж он-то знал, что боярский отпрыск чрезвычайно шаловлив, увертлив и быстр, как куница, и обладает несомненным талантом лицедея, за что был порот много раз, да все бестолку.

Вскоре дьякон ушел, – ему предстояло познакомиться еще с двумя учениками-первогодками – а мать, вручив Истоме красиво вышитое полотенце и каравай из белой муки тонкого помола, чтобы Грихша мог одарить этим подношением учителя после первого урока (таков был старинный обычай), отправила сыновей в школу. Она находилась при церкви и внутри была в точности, как просторная крестьянская изба, только окна забраны не вычиненными бычьими пузырями, а прозрачной слюдой.

Вдоль стен учебного помещения стояли лавки, застеленные домоткаными ковриками, в центре находился большой, чисто выскобленный деревянный стол, за которым сидели ученики и их строгий учитель, дьякон Есиф, угол у входа занимала широкая русская печь, а рядом с ней, подвешенный на цепи к потолку, висел «баран» – медный рукомойник с двумя ушками и рыльцами накрест, под которым стояла бадейка.

Красный угол занимал иконостас, перед которым теплилась лампадка зеленого стекла, а под ним стоял небольшой столик на резных ножках, представлявший собой алтарь. На нем блистал ярко начищенными бронзовыми боками сосуд с богоявленской водой, стояли подсвечник с громничными свечами, оставшимися после Сретения Господнего, и глиняный расписной кувшинчик с веточками освященной вербы, а на блюдечке лежали костяные пасхальные яйца, искусно вырезанные колмогорскими мастерами из рогов Индрика-зверя[2]. После каждого половодья эти огромные рога находили во множестве по берегам рек.

Но самое видное место в избе занимали розги. Хотя бы потому, что дети обращали на них гораздо больше внимания, нежели на божницу. Связки розог висели на стене справа от иконостаса и вызывали священный трепет у нерадивых учеников, успевших в полной мере ощутить на своей спине и седалище их животворящее действо, изрядно способствующее успешной учебе.

Учеников было немного – около двух десятков, в основном дети бояр, купцов и священнослужителей. Учились совместно: первогодки одолевали азбуку, писали на цере[3] и на бересте, а те, кто постарше, учились счету и зубрили «Псалтырь», чего Истома терпеть не мог. Он обладал великолепной памятью, но его больше прельщали точные науки, которые в школе дьякона Есифа преподавались в очень усеченном виде – только примитивный счет. Яковлевы владели вотчинами на Корельском берегу, а всякое дело требует не только надзора, но и умения соразмерять прибыли с убытками. Из-за этой надобности арифметике Истому обучила мать, еще до школы. К сожалению, в последние годы дела Семена Яковлева пошли худо, семья влезла в долги, но отец Истомы не унывал и надеялся на лучшее.

Несмотря на мороз и ветер, ученики не торопились заходить в душную, хорошо натопленную избу, – бегали наперегонки, бросали снежки, боролись и вообще дурачились и выделывали разные штуки – кто во что горазд, как это всегда бывает у школьников после продолжительных каникул. Учебный день продолжался долго, занятия начинались с семи утра и продолжались до самого вечера. Это только в праздник пророка Наума им вышло послабление, за что старшие школьники должны были благодарить первогодок – Есиф обязан был посетить их отцов и откушать, что Бог послал, в том числе и крепкий ставленый мед.

В полдень школьников – тех, кто жил вблизи – отпускали домой перекусить, а чтобы обучение шло успешнее, их родители старались по мере возможности щедро одаривать дьякона. Они регулярно снабжали школу крупой, салом, мукой, привозили солому и дрова для печи, а каждый четверг приносили какую-нибудь живность и готовую еду – лепешки, яйца, куличи. Особенно любили школьники кашу, сдобренную маслом.

Ближе к весне, когда солнце начинало пригревать и появлялись первые травы, жена Есифа делала ботвинью на квасе из щавеля или окрошку на квасе, или щи из щавеля. Жена дьякона обычно приправляла еду луком и чесноком в большом количестве – чтобы дети не болели. К праздникам она пекла блины или оладьи с сыром, которые считались лакомством. Супруга Есифа относилась к школьникам как к своим детям и готовила очень вкусно.

Но вот хромой Фалей, школьный прислужник, ударил в небольшой колокол, который висел на крыльце, и дети гурьбой ввалились в избу. Первогодки, едва сняв верхнюю одежду, сразу же расселись по лавкам, но их старшие товарищи быстро навели должный порядок. Дьякон разрешал садиться только после того, как ученики поклонятся три раза перед иконой и один раз ему – в ноги. Но вот появился и сам Есиф, должный ритуал был соблюден, и дьякон – он был изрядно навеселе после смотрин – разразился, как обычно, нравоучительной речью, которую Истома уже знал наизусть:

– Чада мои неразумные, соберите разум сердца своего и внимайте словам моим. Прострите сердечный сосуд свой да накаплются туда словеса книжные. Не должно книгу читать скоро, а трижды воротиться следует. Не следует только устами книгу говорить, но сокрыть в сердце истину книжную. Осуждайте ненаучающихся, какие только ногами дрыгают да словеса глаголют…

«У-у!..» – мысленно простонал Истома, – дьякон мог вещать битый час, переливая с пустого в порожнее, – и глянул на своего друга Онфима, купеческого сына, сидевшего рядом. Тому тоже было скучно, и он, ерзая на скамье, будто она была нестерпимо горячей, мучительно соображал, как бы ему развлечься.

– Голова без ума, что фонарь без свечи, – мусолил дьякон прописные истины, которые Истома слышал много раз. – Кто грамоте горазд, тому не пропасть. Запомните – корень ученья горек, да плод его сладок. Онфим, не вертись, иначе отведаешь розог! Так о чем это я?.. Ах, да – не учась, и лаптя не сплетешь, ибо…

Истома медленно обвел глазами знакомые до мелочей стены избы, зацепился за розги и торопливо перевел взгляд на пол, чтобы избавиться от неприятных воспоминаний. Тут его и осенило. Пол в школьной избе – или «училище», как почтительно величали заведение дьякона родители школяров, – был деревянным. Но для большей сохранности хорошо остроганных досок, покрытых воском (Есиф ценил красоту; а что может быть приятней глазу, чем вощеное дерево с его неповторимым рисунком?), служка Фалей застилал его соломой, так как все ученики происходили из зажиточных семей и носили сапоги с подковками, которые царапали пол.

Именно солома и понадобилась Истоме, чтобы устроить себе и Онфиму приятное времяпровождение на то время, пока дьякон разливался соловьем; его речь в первый день учебного года могла длиться битый час. Есиф вообще редко сиживал за столом вместе с учениками, больше ходил по избе, заложив руки за спину, и монотонно бубнил урок. Сегодня он стоял в торжественной позе у импровизированного алтаря-столика, и его наставления были в большей степени предназначены первогодкам, нежели остальным лоботрясам; на мальцов он и смотрел – требовательно и строго, дабы пробудить в их неокрепших душах трепет перед своей важной персоной.

Истома быстро набрал нужное количество соломинок, обрезал их ровно, в один размер, благо небольшой нож в кожаных ножнах у него всегда был спрятан под платьем, и смастерил из соломинки крючок. Онфим с огромным интересом наблюдал за его манипуляциями. У него загорелись азартом глаза – он уже понял замысел друга и предвкушал захватывающую игру, которая называлась «бирюльки». Она была простой, но чрезвычайно интересной; в нее играли даже взрослые, когда нужно было убить время.

В качестве «бирюлек» использовались соломинки. Один из игроков бросал их на стол беспорядочной кучкой, и играющие поочередно старались вытащить из нее отдельные соломинки, стараясь не потревожить соседние. «Бирюльки» вытаскивали только соломенным крючком, что было довольно сложно и требовало большой сноровки. Если играющий смещал другую соломинку, он передавал крючок сопернику. Выигрывал тот, кто собрал больше «бирюлек», либо первым набрал заранее оговоренное количество соломинок.

Согласие на игру было достигнуто беззвучно, при помощи взглядов.

– На што играем? – тихо поинтересовался Онфим.

Он говорил, не шевеля губами, – словно просто выдохнул воздух. Дьякон был подслеповат, но слух имел превосходный.

– А на што хошь! – ответил Истома.

Онфим какое-то время раздумывал, а затем его маленькие круглые глазки хитро блеснули, и он сказал:

– На пуговки!

Это был сильный ход. Не зря отец Онфима считался среди купцов Колмогорского городка большим хитрецом и выжигой; купеческий сын оказался достойным родителя. Истома покривился, будто съел что-то очень кислое, но согласно кивнул. От забавы он уже не мог отказаться, – сам предложил, – но главная проблема заключалась в том, что Онфим считался среди учеников большим мастером игры в «бирюльки» и часто выигрывал у Истомы. А юный Яковлев только вчера примерил новый бархатный кафтанец[4] с рядом бронзовых пуговиц, начищенных слугой до блеска. Если смотреться в зеркало, то они казались золотыми. У Онфима же и кафтанчик был поплоше – суконный – и пуговицы обтянуты кожей, правда, тисненой, с медным ободком.

Истоме очень не хотелось возвращаться домой без пуговиц, ведь в случае проигрыша ему придется их срезать и отдать Онфиму. А затем врать матери, что они были слабо пришиты, поэтому потерялись. Но взялся за гуж, не говори, что не дюж. Он решительно высыпал на стол горсть соломинок и отдал Онфиму крючок. Игра началась.

Вскоре окружающий мир для двух сорванцов прекратил существование. Есиф не видел, чем они занимались, потому что мальчики прикрывали соломинки от его взора своими спинами. Но их сгубило любопытство других школяров, которые не только перестали слушать речь учителя, но и активно заинтересовались перипетиями игры (притом с комментариями), благо она проходила у них на глазах.

Для Есифа, увлекшегося своим краснобайством, как глухарь весенним токованием, шепот и ерзание учеников во время его чрезвычайно ценных наставлений были сродни тяжкому оскорблению. Он потихоньку, на цыпочках, приблизился к Истоме и Онфиму, заглянул через их головы… и спустя несколько мгновений свежие розги, которые предусмотрительный Фалей распарил в кипятке еще с вечера, начали выбивать пыль из суконной одежки купеческого сына и бархатного кафтанца боярского отпрыска.

Насладившись местью, дьякон властным жестом указал мальчикам на угол, где был насыпан горох, и громоподобным голосом, прозвучавшим, как иерихонская труба, пробасил:

– На колени, негодники!

Наверное, таким тоном оглашали смертный приговор римские кесари, отправляя первых христиан на арену для боев гладиаторов, куда выпускали голодных львов.

Стоять на горохе было сущим мучением. Но Истому угнетало другое – он уже почти победил Онфима, и если бы не дьякон… Эх! Нет, день точно не задался. Зря он сегодня надел кафтанец не так, как должно, ох, зря. Не подумал. Примета верная: ежели кто-то напялит одежку с левой руки, то быть тому человеку битым…

Русь славится многим: и своим таинственным величием, и огромными пространствами, и несметным богатством, и славными витязями, но в особенности отсутствием дорог. Из-за бездорожья никакая вражья сила не в состоянии ее одолеть – попробуй дойти сначала до русских городов и селений, а затем рискни выдержать лютую брань с людьми, на знаменах которых начертан невидимый глазу огненный девиз: «Мертвые сраму не имут». Эти слова живут в сердце каждого воина – от юного неопытного гридя[14] до убеленного сединами грозного князя, который много раз водил свою победоносную дружину против врагов.

Редкими были на этих огромных пространствах деревни и селища, еще меньше было посадов и городов, поэтому вполне понятное бездорожье было не только защитой земель русских, но и трудно преодолимой стихией даже для самих жителей Руси. Проложить сотни и тысячи верст мощеных дорог и при наличии камня и щебня дело нешуточное, а такого материала на Руси как раз и не было под руками в достаточном количестве, дабы отсыпать «постель» дороги, да еще таким образом, чтобы гранитный булыжник не утонул в раскисшей глине. Поэтому дороги на Руси сильно отличались друг от друга. Изредка случались даже мощеные каменки, – в основном в больших городах – бывали более-менее благоустроенные почтовые тракты, но больше всего было извилистых, накатанных крестьянскими телегами проселков, а также заросших травой-муравой полевых дорог.

На Руси были выработаны оригинальные способы мощения дорог – гати, лежневки и торцовые мостовые. Сырые участки гатились связками прутьев и жердями, а на совсем уж непроезжих болотах укладывали в два ряда толстые бревна, на них клали поперечные бревна, составлявшие полотно дороги, а сверху вновь укладывались два ряда бревен по краям, скрепляя лежневку. На таких, с позволения сказать, «дорогах», вылетали спицы тележных колес, расходились обода и ломались оси, а уж душа ездока вообще едва держалась в теле.

В городах центральные улицы чаще всего мостились деревянными торцами – чурбаками, обрезками бревен, иногда обтесывая их на шесть граней, а чаше оставляя в кругляке. На песчаную постель (хорошо, если поблизости находился песок) плотно, один к другому, ставились просмоленные торцы, заливались сверху смолой и посыпались песком. В первый год такая мостовая была довольно гладкой, хотя на ней и слегка погромыхивали тележные колеса, но потом одни торцы проседали, другие перекашивались, третьи начинали подгнивать и выбивались железными колесами, поэтому, съезжая с «благоустроенной» улицы в переулок, где не было уже торцов, седок вздыхал с огромным облегчением. А спустя два-три года снова надо было мостить эту улицу.

Дороги на Руси – это скорее направления, нежели широкий удобный путь, по которому можно пройти-проехать в полное свое удовольствие, любуясь окрестными пейзажами. Уж что-что, а русская природа – диво дивное, красота необыкновенная, – на это щедра без меры. Ее потрясающее великолепие в какой-то мере сглаживает дурное впечатление от грязного месива на дороге в дождливое или весенне-осеннее время, от снежных буранов зимой, когда битый шлях вмиг заметает, и попробуй отыскать его в белом мареве (а ежели не отыщешь, то остается лишь молить Господа и всех святых о чудесном спасении), и настраивает на философический лад в летнюю сушь, когда крестьянские телеги и купеческие обозы поднимают над трактом клубы въедливой пыли, которая проникает во все мыслимые и немыслимые места.

Колдобины и рытвины, через которые не перепрыгнуть, и прочие дорожные неудобства кажутся совершенно ничтожными препятствиями на фоне занавесей из яркого ситца, которым украшают обочины дорог статные русские красавицы – белокорые березы, коих не сыщешь в чужих землях, как ни старайся. А вековые ели на пригорках напоминают шитые из рытого зеленого бархата дорогие боярские охабни во время праздничного крестного хода – особенно в начале осени, когда леса покроются багрянцем и украсят благородную зелень еловых ветвей золотым узорочьем березовой листвы.

Именно по такой дороге в один из летних дней 1470 года от Рождества Христова неторопливо двигалась небольшая ватага. Народец выглядел странно. По одежке вроде не смерды[15] и не холопы[16], и уж тем более не черный люд[17], но и на паломников не похожи, хотя та рванина, в которую они были одеты, предполагала длинный путь, ночевки, где придется, нередко под небесным шатром, у костра, и крайнюю степень нищеты. Двое из них – постарше – были слепцами; следующий персонаж был увечным – все лицо в шрамах, один глаз с бельмом, на левой руке не хватало двух пальцев (похоже, ему пришлось изрядно повоевать); остальные трое, несмотря на худую одежонку, выглядели крепкими мужичками себе на уме, что отражалось на их хитрых физиономиях, которые имели особенность к мгновенной перемене выражений – от наглого ухарства до ханжеского смирения богобоязненного скитальца.

У первого из троих неувечных за плечами висели большие гусли на сыромятном ремешке, второй нес в руках ослоп, – увесистую дубину, утыканную железными шипами, представлявшую собой грозное оружие (таким дубьем запросто можно было ссадить хорошо вооруженного всадника или размозжить башку лесному хозяину – медведю), а третий, как на дорожный посох, опирался на совню[18]. Был он кряжистый, весь какой-то узловатый и, судя по всему, обладал недюжинной силушкой; собственно, как и его товарищ с дубиной.

Это были калики перехожие[19]. Они ходили по деревням, от одного дома к другому, рассказывали о вере, пели песни и былины и творили разные «чудеса». Одни калики были слепцами, нищими скитальцами, бродившими с места на место, которые жили милостыней, другие представлялись паломниками, идущими к святым местам, третьи были бродячими певцами и музыкантами, а некоторых в народе считали богатырями в смиренном убожестве и богоугодных делах.

Конечно же правда была где-то посредине. В основном они не имели никакой собственности, но никогда не голодали – на Руси калик перехожих принимали в домах с участием и их торбы с едой всегда были полны. Со временем некоторые калики все чаще стали бывать на одном месте – на папертях церквей, но от этого поток щедрых подаяний не иссякал. Существовали и «каличьи ватаги», которыми управлял атаман, избранный на общем кругу.

Именно такая ватага калик перехожих и шла по направлению к Великому Новгороду – городу вольному и славному. Ее возглавлял атаман Некрас Жила. Это он держал в руках совню. Его помощником был Ратша, отменно управлявшийся со своим тяжеленным ослопом, потомственный новгородец, человек бывалый, чтобы не сказать больше. Его прозвали Вороном за иссиня-черный цвет волос и очень смуглое лицо.

Уж неизвестно по какой причине, но Ратша-Ворон в свое время сбежал из Великого Новгорода и появлялся там очень неохотно, редко и только под машкарой[20], – загримированным – чтобы его никто не мог узнать. И в данный момент Ратша не горел чересчур большим желанием посетить родные места, да уж больно прошлый год выдался худым и неурожайным, народ в деревнях и селениях жил впроголодь. А где можно хорошо подкормиться и сделать запас на будущее, как не на знаменитом новгородском Торге? Гусляра же звали Спирка.

Увечный калика выступал под неблаговидным прозвищем Рожа, хотя на самом деле его звали Волчко. Он был еще тот жох, мастер на все руки. Несмотря на свой единственный глаз и левую руку-культяпку, он подмечал то, что для других было сокрыто, а уж какие штуки чародейные вытворял, куда там странствующим скоморохам. Да что там странствующим – княжеским! А уж они-то горазды на разные выдумки и чудеса.

Что касается слепцов, то одного из них – певца – звали Радята, а второго – сказителя – Шуйга. Люди они были вполне благообразные и приличные, ни в каких дурных делах не замешаны в отличие от Ратши, Спирки и Некраса Жилы, которые могли и к рукам прибрать то, что плохо лежит, и ослопом по башке оглоушить какого-нибудь богатея с увесистой мошной, полной серебра, а то и злата.

Судя по уставшим, запыленным и настороженным лицам калик перехожих, топали они издалека, без отдыха и чего-то опасались. И на то имелись объяснения: места на этом отрезке шляха были глухие, разбойные, и хотя нищая братия пользовалась привилегией неприкосновенности даже среди лихих людишек, кто мог поручиться, что не найдутся совсем уж бессовестные злодеи, которые позарятся на небогатый скарб ватаги? Ведь всем известно, что калик перехожих привечают даже бояре и богатые купцы, и щедро, не скупясь, одаривают.

В любой ватаге был неприкосновенный запас на черный день. Имелся он и у атамана Некраса Жилы. Обычно ватага избирала казначея, которому можно доверить кошель с деньгами, но Жила это правило поломал и хранил его в своей котомке. Только он мог распоряжаться всем нажитым и полученным в виде милостивого подаяния, из-за чего ватага не раз поднимала супротив своего атамана форменный бунт. Жила полностью оправдывал свое прозвище: был скуп до невозможности, прижимист и требовал отчет за каждую потраченную полушку[21].

И в этом был свой резон – ватага у атамана подобралась буйная. Даже с виду тихие и безобидные слепцы могли по пьяному делу сотворить что-нибудь непотребное – к примеру, при большом скоплении народа спеть песенку, в которой бояре и степенные купцы выглядели не лучшим образом. Она вполне могла сойти за подметное письмо с вражескими происками, облеченное в поэтическую форму, за что полагалась суровая кара. Калики были способны за один присест спустить в корчме все, что копилось месяцами. Временами на них словно что-то находило, и они пускались во все тяжкие. Поэтому Жила был суров и непреклонен, берег каждую денгу[22], и, как следствие, ватага никогда не голодала, хотя и не роскошествовала.

Что касается одежды, то в котомках калик перехожих хранилось и более-менее приличное, чистое платье. Без этого никак. Кто ж пустит грязных оборванцев в богатый дом? А калик приглашали не только зажиточные горожане, купцы или житьи люди[23], но и бояре. Ведь всем хочется послушать былину о житие купца новгородского Садко или доброго молодца Василия Буслаева, и в который раз посмаковать их невероятные приключения, а также узнать, что в мире творится, ведь калики перехожие были кладезем новостей и разных слухов.

– Деревенька близко, – сказал Ратша-Ворон, с силой втянув в себя воздух. – Дымом запахло. И псы лают…

Было в нем что-то нерусское, хищное. Физиономия смуглая, черные узкие глаза с лихим прищуром смотрели настороженно, узкие губы время от времени кривил нервный тик, который тут же прятался в коротко подстриженной пегой бороде, а вся фигура Ратши, если посмотреть со стороны, и впрямь напоминала настороженного ворона, который заметил, чем можно поживиться, и уже готов сорваться со своего высокого насеста, древесной ветки, чтобы схватить добычу.

– Ох, отдохнем… – с облегчением завздыхал самый старший из калик, слепец Шуйга. – Слава те, Господи…

Он сильно устал и держался на ногах только с помощью более молодого Радяты. Они шли, будто приклеенные друг к другу, и казались зрячими благодаря дорожным посохам, которыми прощупывали путь. К тому же идущий впереди Спирка выбирал наиболее удобные для передвижения участки, – без рытвин – а следить за ним было довольно просто, тем более, слепцам с их отменным слухом, так как к поясу своеобразного поводыря был прикреплен серебряный колокольчик. Его мелодичный звон в темном и мрачном коридоре из елей, плотной стеной обступивших дорогу (уже вечерело, и солнце скрылось за дальними лесами), чудился нежной ангельской музыкой.

Отражаясь от стен елового коридора, она звучала со всех сторон, даже с небес, и очарованный ее тонким серебряным голоском гусляр Спирка уже мысленно сочинял новое музыкальное произведение, с которым он намеревался выступить в Великом Новгороде. Вот только кто будет играть на колокольцах? – озабоченной соображал гусляр. У слепцов своя свадьба, у него – своя, а что касается Ратши и Жилы, то им медведь на ухо наступил. Им бы только ослопом махать да совней пугать народ честной.

– Может, кто мёдом угостит… – мечтательно сказал Жила.

– Разевай рот пошире! – фыркнул Ратша. – Корчмы в деревне точно нетути, а народ нонче совсем обеднел, не до мёду. Хоть бы квасом угостили, во рту сушь египетская.

– Придется постараться, – рассудительно ответил Жила. – С харчами у нас негусто, так што с отдыхом придется чуток повременить.

– О-хо-хо… – жалобно завздыхал Шуйга, но никто даже ухом не повел на его стенания.

Деревенька и впрямь оказалась неказистой – всего-то около двух десятков дворов, правда огороженных плетнем. Но избы были рубленые и крытые щепой, а не соломой. Это говорило о том, что ее жители больше пробавляются охотой и иными заработками, нежели земледелием. Под нижние венцы строители подложили камни, чтобы в помещениях не было сырости, а пол в открытых сенцах перед входом застелили деревянными плахами. В каждом дворе находился амбар, поднятый вверх на столбах, – чтобы мыши не добрались до запасов зерна и прочих продуктов. Имелись во дворах и клети, в которых хранилась одежда, звериные шкуры, запас оружия и вообще вся ненужная в данный момент времени рухлядь. Кроме того, клеть использовалась для того, чтобы муж с женой могли на время удалиться туда от остальных домочадцев.

Ратша и Жила многозначительно переглянулись, а записной бабник Спирка, который считал себя дюже смазливым, плотоядно облизнулся, как кот на горшок со сметаной. Каликам ли не знать, что такие деревеньки большей частью пустуют, потому как мужики уходят в город на заработки. Те же, которые остаются, в основном пропадают в лесах, на охоте. Ну а бабы, знамо дело, остаются бесхозными.

– Ну-ка, врежь, – сказал Некрас Жила, обращаясь к гусляру, когда они ступили на деревенскую улицу.

Похоже, народ в этой глуши не привечал вечерние посиделки, потому как нигде не было видно ни единой души. Уж не мор ли напал на деревеньку? – обеспокоился Жила. Иногда такое случалось. Какая-то неизвестная, не поддающаяся лечению болезнь, истинно Божье наказание за грехи, могла за месяц выкосить полгорода, не то, что какую-то деревушку.

– Это мы запросто… – ответил Спирка.

Он широко улыбнулся щербатым ртом, тряхнул русыми кудрями, взял свой музыкальный инструмент поудобней, и звонко заиграл-запел:

Заскрипели-захлопали двери, раздались удивленные и радостные возгласы, и за считанные минуты калики оказались окружены молодицами и детьми. Дорога, по которой шла ватага, не пользовалась большим успехом у путешественников и купцов, хотя по ней, как посоветовали каликам добрые люди, можно было гораздо быстрее добраться до Великого Новгорода, нежели по битому шляху, – из-за того, что в окрестных лесах пошаливали разбойники. Поэтому новости сюда приходили со значительным опозданием, и большей частью их привозили конные гриди, которые пытались изловить татей; правда, в основном неудачно. Но что возьмешь с уставших гридей, которых после облавы интересовал только мёд, сытный ужин и мягкая охапка сена под бока?

То ли дело калики перехожие. Эти и споют, и былину расскажут, да так искусно, что дети ловили ее не только ушами, но и широко открытым ртом, – интересно ведь! – а также обстоятельно, толково поведают о житье-бытье городов и весей новгородских.

Закончив петь, Спирка весело сказал, обращаясь к молодицам:

– Эх, бабоньки, мне бы горло промочить, я бы вам и не то спел. Да и прислониться нам негде…

– Што ж это мы?! – всплеснула руками женщина в годах. – Люди с дороги, с устатку, надо их приветить.

– Беру их к себе! – решительно заявила одна из молодиц.

– Это с какой стати?! – возмутились остальные женщины. – Али у других им будет худо?

– Дак я ведь безмужняя. Места в моей избе – сколько хошь. И угостить есть чем.

– Между прочим, Милава, не только у тебя нет мужика и не только твоя изба просторна, – сказала одна из молодиц, с вызовом подбоченившись. – Пошто так – все тебе и тебе! Как только кто новый появится в деревне – Милава тут как тут. Не выйдет! У меня тоже мужика нетути!

– И у меня! – присоединилась к ней третья.

Похоже, назревала не просто бабья перепалка, а целое эпическое сражение. Некрас Жила, которому в своих скитаниях не раз приходилось наблюдать подобные бабьи страсти, поторопился утихомирить молодиц:

– Будет вам, красавицы! У меня есть предложение. Пока суд да дело, устроим вечерние посиделки вон там, на свободном месте, под сенным стожком, где колоды лежат, – штоб не сидеть на сырой земле. Мы дровишек нарубим, костерок разожжем, а вы уж угостите нас, чем Бог послал, ибо голодному человеку не до песен и умных речений. Ну а дальше видно будет.

Намек Жилы был более чем прозрачен, и его поняли все. Калики про себя удивлялись: где деревенские мужики? Жила насчитал всего троих, болезных с виду. Был еще глубокий старик с длинной седой бородой – скорее всего, знахарь, почему-то подумал атаман, да с десяток отроков – и на этом счет закончился.

Вскоре все разъяснилось.

– А мужики-то наши Казань воевать ушли в прошлом году, – сказала женщина в годах, которую звали Агафья. – До сих пор не вернулись…

Заметив на лицах калик перехожих дикое изумление – с какой стати жители Новгородской земли вписались за Москву?! – она разъяснила с горестным вздохом:

– Дак ить татарин заезжий сманил, боярин хана Касима. Наобещал много чего за поход, медовые пряники и молочные реки. А наши-то дурни и повелись на его россказни. Правда, сразу заплатил всем по денге золотом, дал каждому по шубе бараньей и по сермяге, а ишшо бабам на хозяйство муки отсыпал на прокорм до осени и масла отвесил по два пуда.

– Понятно, – сумрачно ответил Ратша. – История известная… – И, заметив вопросительный взгляд Жилы, объяснил не столько ему, сколько собравшимся возле них молодицам: – Ежели дело выгорит, то хан заплатит вашим мужьям сполна, не сомневайтесь. Когда Касим вместе с Великим князем Василием Темным в 1449 году ходил на Дмитрия Шемяку, меня, молодого и глупого, тоже нечистый туда поташшил. И должон вам сказать, получил я тогда все, што было обещано, без обману. Но толку-то? Был гол, как сокол, таковым и остался.

– А как ваша деревенька-то называется? – спросил Жила.

– Горушка! – дружно воскликнули молодицы. – Шелонской пятины[25].

– Эк нас занесло… – Волчко с сокрушенным видом почесал в затылке. – Самая прямая дорога – это вокруг да около. До Нова-города ишшо топать не меньше пяти дней…

Спустя час на лужайке в центре деревни горел костер, над ним на треноге висел котел, в котором булькала затируха[26], прямо на траве женщины расстелили рядно – толстый холст из грубой льняной пряжи, уставили его неказистой посудой и разложили разные яства. Каждая молодица несла из дому все, что у нее было. У Ратши даже слюнки потекли, когда он увидел, что угощать их собираются не только затирухой и хлебушком. На импровизированном столе женщины расставили миски с няней[27], кулагой[28], солеными грибами, положили свежие кокурки, – сдобные пшеничные хлебцы с запеченным внутри яйцом, но главное, Милава принесла целый бараний бочок, запеченный на открытом огне. Мясо было холодным, и его поставили на огонь, чтобы подогреть.

И жажду тоже утолить было чем. Жидкий овсяный кисель, квас, бражка и даже медовуха, причем столь ароматная и крепкая, что от ее запаха уже начинала кружиться голова. «Что ни говори, а появление калик перехожих (да еще таких крепких молодцев, как мы!) в деревне, где в большинстве были женщины, всегда праздник», – с удовлетворением подумал Некрас Жила. Не выдержав приличия, он быстро плеснул из братины медовухи в свою вместительную кружку и махнул ее до дна, как за себя кинул.

– Ох, хороша! – крякнул он, почувствовав, как по жилам побежал огонь.

– Такой медовухи и в Нова-городе не сыщешь, – гордо сказала одна из молодиц, которую звали Елица. – Муж мой покойный делал… – При этих словах она многозначительно стрельнула глазами в сторону Жилы. – Как ее варить, прадед ему в наследство передал.

Поужинали быстро. Голодному человеку не до застольных приличий. Женщины с удовольствием наблюдали, с каким жадным аппетитом калики отдают должное их угощению. Насытившись, Некрас Жила мигнул Спирке, и тот, быстро осушив чашу с медовухой до дна, взял в руки гусли.

– Добрые хозяюшки! – повел зачин Некрас Жила. – Благодарствуем за угощение от всей души. Угодили вы нам, ох, как угодили. Господь за доброту вашу непременно окажет вам великие милости. Для начала сразу скажу: новостей особых у нас нет, мы шли из Пскова в основном по глухим местам, да заходили в деревушки – такие, как ваша. Разве што во Пскове дела темные творятся, псковский люд переполошился, – бояре город и земли без ведома Вече отдали под руку царю московскому Ивану. Пропал вольный город Псков! Царь обешшает не трогать псковские вольности, да кто ж ему поверит? Так, гляди, он и до Нова-города доберется… Но не буду говорить о грустном. В песне об этом лучше сказано. Спирка, твой выход! Эй, Радята, Шуйга, носами не клевать!

Спирка ударил по струнам, гусли громко зазвенели, их серебряный голос поднялся к звездному небу, на котором робко проклюнулся молодой месяц, и Радята запел. Голос у него, несмотря на немалые годы, был сильным, звучным и хорошо обкатанным – как морская галька, которую столетиями шлифуют морские волны. Радята пел старинную песню из «Голубиной книги»[29] о прощании души с телом, о том, как плачет земля и как Пресвятая Богородица умоляет своего Сына пощадить грешных.

Старухи и женщины в годах прослезились, молодки призадумались, горестно кивая головами, вспомнив своих беспутных мужей, которые повелись на посулы вербовщика хана Касима, а ребятня, до этого устроившая шумные игрища, которые в темное время суток были для них внове, – ночью детей на улицу не выпускали, опасаясь лесной нечисти, – притихла и сбилась в кучку, как цыплята возле наседки. Радята постепенно разошелся (хотя Спирка всем своим видом умолял его уступить место сказителю Шуйге, потому как Милава бросала на него такие выразительные взгляды, что его бросало в жар) и спел еще несколько песен, пока Жила не оборвал его и не передал слово Шуйге.

Атамана тоже задела за живое другая прелестница, Елица. От нетерпения он так сильно ерзал по земле, что в какой-то момент испугался: вдруг протрет дыру на заднем месте, вот стыда-то будет – чем срам прикрыть? Штаны и так ветхие, того и гляди рассыплются на заплаты, коих не счесть.

Наконец приступил к делу и Шуйга. Слепец был краснобай еще тот. В его голове хранилось много разных историй, в основном сказочных, и он мог витийствовать хоть целую ночь напролет. Некрас Жила осмотрелся и невольно поцокал языком в восхищении: Спирка и Милава словно растворились в темноте. Даже страшненький с виду Рожа куда-то исчез. Собственно говоря, даже не куда, – это и так ясно – а с кем; это был вопрос, что называется, на засыпку. Волчко не пользовался успехом у женщин. Видать, какой-то из молодиц совсем уж припекло…

Только Ратша все еще пребывал в раздумье, с кем ему коротать ночь. Мужик он был видный, хоть и татарского обличья, и возле него вертелись аж три молодки. Жила с интересом немного послушал несколько надтреснутый голос Шуйги, – тот рассказывал что-то новое – а затем мигнул Елице, и они потихоньку удалились от догорающего костра.

Сильное течение швыряло сшивной карбас из стороны в сторону, и гребцы напрягали все силы, чтобы держать его на глубине. Слева и справа проносились коварные камни, которые торчали из воды, как гнилые зубы древней старухи; они запросто могли пропороть днище карбаса, и тогда пришлось бы спасаться на скалистом берегу, до которого еще нужно было доплыть. Река Кереть в начале лета полноводна, а потому для плавания опасна. Она состояла из цепи озер и плесов, соединенных между собой порожистыми участками. На реке насчитывалось более тридцати порогов и скатов, поэтому в некоторых местах карбас приходилось тащить волоком, что было нелегко. Тем не менее все трудности путешествия по Керети сглаживали природные красоты реки.

Истома никогда не бывал на Керети. Ему уже приходилось выходить в море и рыбачить в озерах, он умел управляться с веслами и парусом (дети поморов быстро взрослеют), мог бросать сеть и знал, как словить красную рыбу на уду, был способен приготовить особую наживку, чтобы рыбалка вышла удачной, но так получилось, что по Керети он шел впервые. Ему здесь нравилось абсолютно все; даже те моменты, когда он пыхтел вместе со всеми, прорубая в мелколесье просеку для волока и заготавливая короткие древесные чурки, чтобы карбас шел не юзом, а катился по ним.

Юный Яковлев не испытывал усталости. Ему недавно исполнилось четырнадцать лет, он превратился в гибкого, как лоза, и шустрого, словно белка отрока, обладающего недюжинной силой, к тому же не по годам смышленого и начитанного. Ума и грамотности у него значительно прибавилось от общения с иконописцем Матвеем Гречином – его новым учителем и наставником.

Их знакомство получилось совершенно неожиданным. После окончания «училища» дьякона Есифа, Истома маялся праздностью, если не сказать дурью. К делу его приучать было рано, особых забот в зажиточной боярской семье Яковлевых он не испытывал, поэтому по натуре деятельный юнец убивал время как только мог и умел.

Поначалу днями он пропадал в компании сверстников, – рыбачил, охотился и вместе с ними устраивал разные каверзы, затем, наигравшись и натешившись вволю свободой, устал от ничегонеделания и начал вырезать из кости разные фигурки. Этому ремеслу он научился от отца. В Колмогорах многие занимались резьбой по кости, благо в Заволочье и рогов Индрика-зверя, и рыбьего зуба[30] хватало с избытком, а зимние вечера скучны, длинны, и чем-то нужно себя занять. Женщинам в этом вопросе было проще: они ткали, вышивали, вязали, шили одежду, а некоторые даже тачали обувку.

Но затем Истоме пришел в голову потрясающий замысел. Что самое интересное – среди ночи! И он взялся за работу с нерастраченным на разные житейские заботы пылом юности и яростной самоотверженностью первопроходца.

Первым делом Истома сколотил небольшой двухэтажный ящик-домик из тонких досок – чтобы с ним было легче управляться. Затем установил его на ножки – точно как стол – приспособил к нему ставни, на каждом этаже вырезал в задней стенке ящика окна и двери, соорудил перильца на балкончиках, и у него получились миниатюрные господские хоромы. После этого он стащил у матушки кусок тонкого зеленого бархата, который остался у нее от рукоделья, и смастерил для своего потешного ящика-вертепа (именно его и замыслил создать юный умник!) занавес, который должен был скрывать все, что творилось ниже и позади него, – то есть туловище и ноги кукловода.

Дальнейшая работа оказалась гораздо труднее, потому что нужно было обустроить в потешном ящике сцену. Собственно говоря, это был не совсем вертеп, как его однажды обрисовал дядя Нефед, который видел нечто подобное на Готланде. Истома не намеревался показывать разные библейские истории. Наоборот – для начала он решил задействовать в своих представлениях народных любимцев Василия Буслаева и купца Садко, притом отнюдь не в героическом виде, а также Ивашку-дурачка. Истома собирался сделать его главным персонажем своих представлений. Дурак, он и есть дурак, поэтому волен говорить все, что только взбредет ему в голову. И ничего ему за это не будет.

Куклы у него получились – загляденье, хотя попыхтеть над ними пришлось. Он и одежку для них пошил, и лица нарисовал. А вот с раскраской вертепа – с прорисовкой внутреннего убранства хором – у него вышла загвоздка. Мазила из Истомы оказался никудышный. И тогда он вспомнил, что в Николо-Корельском монастыре обретается знатный иконописец Матвей Гречин, о чем ему поведала мать, которая часто жертвовала обители, пребывающей в запустении после набега мурманов, деньги и продовольствие.

Прежде Матвей Гречин жил в Великом Новгороде, но чем-то не потрафил властной боярыне Марфе Борецкой, и ему пришлось перебраться в Заволочье, где его приютили монахи Николо-Корельского монастыря. Собственно говоря, в северные пятины переселялись многие новгородцы, в том числе и посадник Своеземцев, друг семьи Яковлевых, сбежавший от мстительной боярыни Марфы Борецкой и поселившийся с семейством на Ваге. Василий Степанович Своеземцев даже основал Богословский монастырь, чем заслужил большое уважение поморов. А боярин Мирославский, товарищ Своеземцева, сбежать не успел и поплатился за тяжбу с Марфой Борецкой заключением в подземную тюрьму.

Заволочье всегда было местом подвигов боярской молодежи, которая вступала в борьбу с инородцами и московскими отрядами и нередко отказывала в повиновении даже самому Великому Новгороду. Поэтому беглых из северных пятин никогда не выдавали новгородским приставами, хотя такие поползновения случались, да больно руки коротки у них были.

Для юного выдумщика, легкого на подъем, собраться – только подпоясаться. Нацарапав на бересте несколько слов матери – чтобы ее успокоить (отца дома не было, он объезжал свои владения – соляные копи) – Истома закинул потешный ящик за плечи, благо тот весил немного, ножки он сделал съемными, а еще ему сшили для вертепа чехол с лямками, двумя кожаными ремешками, дабы можно было его переносить, и подался на пристань, где быстро сговорился с кормчим карбаса, который отправлялся на ловы в устье Двины. Утром следующего дня он уже входил в ворота Николо-Корельской обители. Его впустили сразу, безо всякой задержки, когда он сказал, что сын боярыни Любавы Яковлевой. Для приличия поставив перед иконостасом свечу и отдав монастырскому казначею подношение, – кошелек с монетами – принятое с поклоном и благодарностью, он попросил провести его в келью Матвея Гречина.

Возможно, монах и удивился такой необычной просьбе, прозвучавшей из уст отрока, но виду не подал. Имя боярыни Любавы Яковлевой могло открыть перед ее сыном все двери в монастыре, даже те, куда простым мирянам запрещалось входить.

Впрочем, Матвей Гречин не выразил желания стать монахом-затворником и жил в отдельной избе, мало напоминавшей келью схимника. Он вполне довольствовался надежным убежищем – святой обителью, охранявшей его от гнева сильных мира сего. Так что крыша над головой у него была надежная, да и кормили его вполне сносно. У Николо-Корельского монастыря была своя солеварня и богатые рыбные ловища, поэтому продовольственных запасов хватало и для монахов, и на продажу. За приют и харчи иконописец Матвей Гречин платил своими трудами – писал образа, пользовавшиеся большим спросом по всему Заволочью и даже в Новгороде.

Художество в семье Гречина было делом семейным. Его знаменитый предок Олисей Гречин два с половиной века назад руководил артелью иконописцев, расписавших церковь Спаса Преображения на Нередице. Был он и впрямь греком, связавшим свою судьбу со святой Русью. Но в крови Матвея греческая кровь присутствовала в мизерном количестве, так как все женщины его рода были новгородками.

В начале своего существования Николо-Корельский монастырь был маленьким и бедным. Он состоял из нескольких келий для братии да деревянного Никольского храма. Среди икон этого храма находился образ Святителя Николая Чудотворца в серебряной ризе, принадлежавший основателю обители. С незапамятных времен Святитель Николай почитался православными людьми, как покровитель мореходов, рыбаков и охотников. Именно поэтому поморы особенно чтили Николу Чудотворца и строили много храмов в его честь.

Вскоре после основания Никольской обители ее постигло тяжкое испытание. Летом 1419 года на монастырь напали мурманы – норвежцы, которые сожгли церковь и убили нескольких монахов. Мурманов было всего пятьсот человек, но поначалу противиться им было некому, и они изрядно порушили погосты Корелы и Заволочья: Неноксу, Конечный погост, Андреянов берег и острова. Безбожные мурманы сожгли тридцать пять церквей, в том числе Михайлов и Корельский монастыри. Многих христиан они посекли, пока не прибыла подмога. Поморы утопили две шнеки и бус норвежцев, после чего те благоразумно ретировались, избежав полного уничтожения.

При разгроме Корельского монастыря чудесным образом уцелел образ Святителя Николая – сорвав с него серебряную ризу, грабители бросили икону в море. Но спустя некоторое время она была обретена на морском берегу возле монастырского пепелища. Это чудесное событие и глубокая вера оставшихся в живых насельников Николо-Корельского монастыря помогли им не отчаяться и не уйти из этих мест.

За последние годы благодаря пожертвованиям бояр, переселившимся на Двину из Новгорода, монастырь обзавелся высокой оградой «в замет»[31] с крепкими воротами и двумя сторожевыми башнями. Был восстановлен Никольский храм, а также сооружены монашеские кельи и хозяйские постройки, в том числе и мастерская Матвея Гречина, служившая ему и жильем.

Гречин трудился над образом Христа Спасителя. Собственно говоря, икона уже была написана, и иконописец готовил лак, которым должен был покрыть свое произведение для красоты и лучшей сохранности. Истома знал, что в состав лака входит янтарь, который в народе называли алатырь-камень, и конопляное масло. Эту смесь и варил Матвей Гречин на водяной бане – для обогрева, приготовления пищи и других работ в келье стояла печь с дымоходом.

Мастерская иконописца напоминала склад: сложенные в стопки заготовки для икон больших и малых, амфора с узким горлом – в таких сосудах привозили из заморских стран оливковое масло, куски янтаря и кисти в горшочках, черепушки с красками разных цветов, частью на полках, но больше на полу, в одном из углов свалены куски малахита, из которого получалась зеленая краска, только нужно было камень хорошо перетереть в мелкий порошок и развести его олифой, тонкая листовая бронза, из которой изготавливались нарядные орнаментированные оклады для икон, и уже готовые оклады, различные столярные и кузнечные инструменты, небольшая наковальня, чеканы, рыбий зуб и резцы для его обработки, и еще много разных предметов и вещей, назначение которых Истома не знал.

Из обстановки в мастерской-келье присутствовали стол, два колченогих табурета, под окном расположилось узкое ложе, прикрытое какой-то ветошью, рядом с ним на подставке стояла бадейка питьевой воды с медным ковшиком на длинной ручке, и, наконец, в дальнем углу высился большой шкаф, в котором виднелись корешки толстых книг. Похоже, Матвей Гречин был большим грамотеем.

На немой вопрос иконописца: «Какого беса мешаете мне заниматься делом?!», монах скромно потупился и вежливо сказал:

– Это сын нашей благодетельницы, боярыни Любавы Ондреевны. У него есть к тебе какое-то дело. Благочинный просил не отказать…

– Можешь быть свободным, – пробурчал Гречин, и монах, неслышно ступая, удалился.

Какое-то время в избе царило молчание: иконописец внимательно наблюдал за процессом варки лака, в любой момент готовый снять его с огня, а Истома не решался начать разговор первым; это было бы невежливо.

Наконец Гречин достал из котелка, наполненного кипящей водой, цилиндрический сосуд с готовым лаком, поставил его на стол и обернулся к отроку.

– С чем пожаловал, боярин? – спросил он без особого интереса. – Никак образок понадобился?

– Нет. Мне нужна помощь твоей милости.

– Да ну? – удивился иконописец. – И в чем она должна заключаться?

– Вот… – Истома освободился от лямок, поставил на пол вертеп и снял с него чехол.

– И што энто за диво? – В черных глазах мастера загорелся огонек восхищения; похоже, поделка Истомы ему понравилась, хотя он пока не мог сообразить, что она собой представляет.

– Домик для потешного представления. Сделать-то я его сделал, а вот разрисовать не смог; нет у меня такого таланта. А хочется, чтобы это были красивые яркие палаты – как настоящие, только маленькие. – Тут Истоме показалось, что иконописец готовится ему отказать, и он торопливо добавил: – Я дам хорошую цену! Заплачу, сколько положено.

– Кто бы сомневался… – Гречин хмыкнул. – А потешки ужо готовы?

– А то как же! – Истома порылся в сумке, где лежали его съестные припасы на дорогу и разные необходимые мелочи, и достал оттуда свои произведения.

– Надо же! – восхитился Гречин. – Эта потешка – Васька Буслай, вторая – вылитый купчина новгородский Садко Сытинец, а это… ну конечно же Ивашко-дурачок! Да ты, боярин, большой умелец, оказывается! Похвально, похвально… И как потешки будут выглядеть в представлении?

– Я сейчас!

Истома установил потешный ящик, закрыл низ бархатной занавесью и для начала надел на руку, как перчатку, куклу, изображавшую Ивашку. Спрятавшись за вертепом, он стал манипулировать куклой, и Ивашко задвигался, задергался, пробежался по балкончику, начал размахивать руками и вертеться, а затем тонким фальцетом, совсем непохожим на голос Истомы, завел речь:

– Здравствуйте, господа! Вот пришел я к вам сюда. Убежал от боярина, который хуже татарина. Расплатился он со мной вчистую – дал мне мошну пустую, уплатил за сутки – день да ночь, я и ушел прочь. Иду по улице, гляжу – хоромы. Вот я и дома! Но туда меня не пущают, прочь прогоняют. А я им скалочкой пригрозил и немного побузил. Перестали на меня кричать, да стали приглашать: «Пожалуйте в горницу, ваше степенство, нет у нас барина, живите вместо боярина!» Вот и сказу конец, а кто слушал – молодец!

– Великолепно! – Гречин захлопал в ладони. – Сам сообразил сварганить такую потешку, али кто подсказал?

– Подсказки не было. Просто нечаянно вспомнил, как мой дядя Нефед баял о своем путешествии к мурманам. Вот там он и углядел нешто подобное.

– Твой потешный ящик называется у немцев вертепом. Только в нем представляют житие святых, а ты вон што удумал… Хулы не боишься? А то ведь с этим у нас строго.

– Дак ведь не съемши кислицу, вкусу ее не познашь.

– Вот не ожидал познакомиться с доморощенным философом… – Матвей Гречин добродушно улыбнулся. – Твоя правда. Только потешек, по-моему, маловато для представления.

– Сам знаю. Я хочу изготовить ишшо немца, старуху, лекаря и козла. Есть у меня занимательные задумки…

– Вижу, котелок у тебя варит. Боярский сын – а поди ж ты…

– Так как с моим заказом? Сговоримся?

– А куда теперь денешься? Признаюсь – сразил ты меня наповал. Диво дивное удумал. Тебе бы к скоморохам податься, денгу будешь грести лопатой…

Так они и познакомились. Матвей Гречин не просто разрисовал вертеп, а вложил в него душу. Наверное, малевать образа ему прискучило, вот он и развернулся на потешном ящике во всю ширь своего недюжинного таланта. Гречин даже отчеканил двух петушков из яркой бронзы и поместил их на ставнях. А еще в помещении потешных палат он приклеил на стенку крошечные звездочки все из той же тонкой бронзы, и на свету они сверкали как золотые. Истома был на седьмом небе от счастья – экое диво сотворил мастер!

Расстались они почти друзьями, несмотря на разницу в возрасте; творческие натуры быстро находят общий язык. Гречин даже не хотел брать деньги за работу, но Истома настоял. Он нашел хитрый ход, сказав, что дает на краски, которые стоили недешево, особенно привозные, заморские.

Пока Матвей Гречин занимался художеством, Истома с его разрешения познакомился поближе с содержанием книжного шкафа. Судя по количеству рукописных книг и инкунабул[32] (все они принадлежали лично иконописцу), Гречин был богатым человеком, потому как книги ценились очень высоко. Чего стоило лишь одно «Евангелие», над которым изрядно потрудился златописец[33]. Видать, большую часть своего заработка – а он явно был немалым – Матвей Гречин пускал на приобретение кладези знаний. Впрочем, не исключено, что некоторые книги достались ему по наследству.

В том, что Истома заинтересовался книгами, Гречин не усмотрел ничего странного – дети бояр, купцов и священников практически сплошь были грамотными. И не только они. В Великом Новгороде было много разных училищ, в которых обучались дети горожан независимо от их зажиточности и общественного положения. Кроме того, существовали еще и школы «мастеров грамоты». Мастера грамоты сделали промысел из обучения. Они основывали школы в семьях, в домах учителей, при монастырях и церквях.

Особенно заинтересовала Истому книга «Хождение во Флоренцию». Он приник к ней, как жаждущий путник, бредущий много дней по пустыне, к роднику. Эта книга очень отличалась от всего того, что Истоме довелось читать в школе дьякона Есифа.

Имя автора книги он так нигде и не нашел; судя по всему, это был какой-то суздальский книжник. Но это обстоятельство не смущало юного боярина. В книге описывалось хождение митрополита Исидора во главе русского посольства на Ферраро-Флорентийский собор в 1437 году и возвращение его на Русь спустя два года. Ливония, Германия, Италия, Сербия, Венгрия, Польша, Литва и города, встречавшихся на пути посольства, представали перед глазами впечатлительного Истомы во всем их живом великолепии и многообразии – так, как будто он видел все воочию.

Он настолько увлекся чтением, что время, которое Истома провел в мастерской иконописца, – два дня и две ночи – пролетело совершенно незаметно. Юный боярин и про сон забыл, читал даже ночью с милостивого соизволения Гречина, воткнув лучину в светец, чтобы не переводить зазря дорогое масло в жировом светильнике.

Вернувшись домой, – мать совсем извелась, дожидаясь своего беспутного сына, – он первым делом обустроил на заднем дворе «театр» (приказал слугам притащить несколько бревен и разложить их полукругом), а затем созвал приятелей-одногодков, а также их братьев и сестер меньших, и устроил первое представление, которое увенчалось сногсшибательным успехом. Вскоре вертеп Истомы стал знаменательным событием в жизни Колмогор. Как и было задумано, он смастерил еще несколько персонажей для своих пьесок, которые придумывал, что называется, на ходу, и, к его удивлению, на представления начали ходить даже убеленные сединами старцы, которые жили по соседству.

Отцу затея Истомы пришлась не по нраву, но он не стал перечить сыну, обладавшему упрямым и независимым характером. Пусть забавляется, по здравому размышлению решил Семен Яковлев. Все ж не баклуши бьет, а занимается делом, хотя оно и принижало боярское звание. Но нравы в Заволочье были даже демократичней, нежели в вольном городе Новгороде, поэтому старший Яковлев махнул рукой на забавы сына – пусть его. Еще год-два – и Истоме будет не до игрищ. Да и забот у Семена Яковлева хватало.

Боярин Филипп Григорьев, хоть и слаб был характером, а все-таки дожал Яковлевых. Конечно, не будь у него жены, отличающейся жадностью непомерной и коварством, которая вилась над богатыми угодьями Яковлевых как черный коршун, можно было договориться ко всеобщему удовольствию, но безвольный Филипп был под каблуком у Марфы, и сделка состоялась. Что поделаешь, долг платежом красен, и отдавать его все равно нужно. Поэтому отцу Семену Яковлеву пришлось воспользоваться советом брата Нефеда.

Несколько позже Истоме удалось тайком прочитать договор: «Се купи Филип Григорьев у Яковлих детей у Нефедья и Семена Корельской наволок, землю и воду, и пожни, и рыбные ловища и всякие угодья от Тойнокурьи до Кудмы; и по Кудме вверх землю и воду, и пожни, и бобровые ловища, и всякие угодья до озера, и в озере ловлю рыбную; и на Малокурьи землю и воду, и пожни, и рыбную ловлю до Улонимы. А дал Филип две тысячи белки Нефедье и Семену…»

Конечно, две тысячи белок – это был сущий мизер. Но план дяди Нефеда удался на славу – Яковлевы оставили себе «никчемные» земли по реке Неноксе и по Керети, где рудознатцы нашли залежи соли и мусковита.

Вскоре рудники заработали, и семейное предприятие братьев Яковлевых начало давать большую прибыль. Верные люди донесли, что боярыня Марфа, узнав, как ее ловко обвели вокруг пальца, взбесилась. Конечно же она затаила на Семена и Нефеда Яковлевых зло, но, как говорится, близок локоток, да не укусишь. Надобность в займах отпала, торговля солью и мусковитом шла бойко, – купцы низовые в очередь становились – и в семье Истомы воцарился мир и покой.

Когда пришла зима и завьюжило, Истома вдруг попросился, чтобы его отправили на обучение к Матвею Гречину. Решив, что сын намеревается заточить себя в монастыре, отец поначалу пришел в ужас, – кому дело передать?! – сам он уже в годах, а остальные дети мал мала меньше – но Истома успокоил его. Ему всего лишь хотелось научиться рисовать, а главное, продолжить книжное обучение. Узнав об этом намерении, Семен Яковлев оттаял, даже обрадовался, и едва на Волхове стал крепкий лед, самолично отправился на переговоры с благочинным, настоятелем монастыря, – естественно, не с пустыми руками. Просьба щедрого боярина нашла понимание, Матвей Гречин не возражал (даже воспрянул духом; с монахами ему было скучновато), и юный боярин поселился в его мастерской-келье.

В отличие от школы дьякона Есифа, где Истома учился неважно, в монастыре он набросился на книги с невероятным рвением. Он читал все подряд, а в перерывах между чтением инкунабул слушал уроки иконописца и сам пробовал рисовать. Гречин обучал его, как готовить краски и лаки, в каких пропорциях их составлять, чтобы получился нужный цвет, какое дерево годно для досок, на которых малевали образа, как его сушить и обезопасить от древоточцев, какие грунты нужны под краски, из чего делать кисти, и многому другому. Это дело оказалось для Истомы чрезмерно трудным, хотя приемы писания икон он перенял. Но изображать святых, как должно, он так и не научился; они получались у него непотребными, совсем непохожими на канонические образы.

Впрочем, Матвей Гречин особо его и не напрягал; рожденный ползать летать не может. Он понимал, что для Истомы художество – это баловство. Главным для юного боярина было книжное чтение и долгие беседы по вечерам, возле печи, в которой жарко пылали поленья. Гречин стал для боярского сына настоящей сокровищницей полезных знаний. Он был широко образованным человеком и рассказывал Истоме такие вещи, о которых на Руси имели понятие только редкие книжники.

Два года жизни и учебы в монастыре пролетели незаметно. За это время Истома стал совсем другим человеком, несмотря на свой юный возраст – более серьезным, жестким и начитанным. Книги открыли для него другой мир, и он был необычайно интересным, увлекательным, не то, что прозябание в северной глуши. Его душе хотелось чего-то иного – простора, шири необъятной, приключений, но отец решил по-своему.

– Собирайся! – сказал он однажды. – Будем знакомиться с нашими владениями. Пора тебя приставить к делу, вон какой большой вымахал. Да и уму-разуму набрался, как мне доложил Гречин.

Раньше Истома воспротивился бы отцовской воле, но теперь смолчал. «Поживем – увидим, как оно дальше будет», – не по летам рассудительно подумал юный боярин. Так он оказался в карбасе, который плыл по Керети, направляясь к руднику Яковлевых, где добывали мусковит.

Расположенный по течению реки Волхов, в двух верстах от ее истока из озера Ильменя, вольный город Великий Новгород разделялся рекой на две половины или стороны – Торговую на восточном и Софийскую на западном берегу. Первую сторону в народе называли Купецкой, потому что там велась вся торговля, а вторую – Владычней, где жил новгородский владыка.

Центром Новгорода был просторный и хорошо укрепленный град на Софийской стороне – Детинец. Новгородцы не сомневались, что его высокие каменные стены и башни могут выдержать многодневную осаду; если, конечно, среди защитников Детинца не найдется христопродавец, готовый за богатую мзду продать не только сограждан, но и мать родную. Внутри Детинца высились золотые главы церкви Святой Софии, и располагался двор владыки. Кроме того, там же было еще несколько церквей, судебная изба и дворы, построенные улицами. В 1334 году над всей стеной Детинца была сделана кровля, а на воротах, в каменных башнях, устроены церкви – Богоявления, Воскресения, церковь Василия на Прусских воротах и церковь Преображения, откуда был выезд в Людин конец, на юг.

За пределами Детинца простирался Великий Новгород, разделенный на концы. На Софийской стороне полукружием около Детинца располагались три конца: на юг – Людин конец, или Гончарский, на запад – Загородный конец, а на север – Неревский. Ближайшая часть города к Детинцу называлась Околоток. На Торговой стороне было два конца: на юг – Славенский, на север – Плотницкий.

В Славенском конце в любое время года бурлил Торг – главное доходное место новгородцев практически всех сословий. Главным на Торге считался Великий ряд, где находились постоянные торговые лавки и амбары. Там же находились весовщики, собиравшие «весчее» – сбор за взвешивание товара, и менялы со своими стольцами.

На Торге находилось и Ярославово дворище, получившее свое название по имени князя Ярослава Мудрого. Там располагался его княжий двор. В разные времена на Торге было построено много церквей, а между ними стояла Вечевая Башня со ступенями, на которой висел колокол, созывавший народ на вече. Неподалеку от Ярославова дворища находились торговые дворы: Немецкий, Готский и Плесковский. Из Славенского конца от Вечевого майдана через Волхов шел в Людин конец мост, уставленный купеческими лавками для красного товара.

Город со всеми его пятью концами был окружен земляным валом, а за ним – глубоким и широким рвом, наполненным водой. Его выкопали в 1372 году, когда Новгород, после разорения Торжка войсками Твери, опасался нашествия дружины тверского князя. В 1383 году, чтобы упредить наступление князя Дмитрия Донского, новгородцы расширили этот вал более чем на три сажени[34], в некоторых местах соорудили каменные башни – «костры», а поверх вала поставили деревянный частокол.

За Неревским концом у самого вала протекал ручей Гзень; он поворачивал к востоку и впадал в Волхов. За Людиным концом находилось Жидическое озеро, или Плесо, Торговая сторона была окаймлена речкою Копанью, а на южной стороне, за Славенским концом, протекал ручей Жилотуг, сливавшийся с другим протоком, Малым Волховцем. Ближе к валу, за Плотницким концом, протекала речка Витка. Все эти незначительные ручьи и речушки в половодье приносили немало бед, но на все воля Божья, как смиренно говорили новгородцы.

Вал, огибавший Новгород на обеих сторонах Волхова, не был границей городских построек. За ним, на значительном пространстве во все стороны, располагались посады, прилегавшие к монастырям. Их было много, и все они принадлежали не Новгородской земле, а самому Господину Великому Новгороду. Эти посады с дворами, рассеянными там и сям, с огородами и садами, придавали Новгороду вид огромнейшего города. Его окрестности были болотистыми, и в сильные разливы покрывались водой, исключая возвышенности, где стояли монастыри; но иногда случалось, что вода доставала и до самых монастырских стен.

Все это было хорошо знакомо Ратше в отличие от калик, которые были родом из других краев земли Русской. Ему пришлось выступать в роли зажиточного хозяина, который водит гостей по своим богатым хоромам, рассказывая, где находится горница, где светлица и сенник[35], и как пройти в повалушу[36] или в его личные покои. Но, главное, он просто обязан объяснить им, в каком закутке располагается нужный чулан – чтобы во время застолья они не смущали пирующих непристойными расспросами и не терпели адские муки, когда надо маленько разгрузить желудок, наполненный вкусной едой под самую завязку, или, что самое худое, куда бежать, когда прижмет естественная надобность, да так, что невмоготу.

На мосту, который соединял вечевой майдан с Людиным концом, новгородцы, по своему обычаю, выясняли отношения с помощью мордобоя. В Новгороде такие драки были обыденным явлением – как, к примеру, летний дождик или зимой вьюга. При этом шум и гам над мостом стоял такой, что, наверное, рыба в Волхове глохла.

– Это смута какая, али што?! – испугались слепцы.

Для их острого слуха гвалт от бузы на мосту был нестерпимо громким. Граждане вольного города пытались понять, из-за чего разгорелся сыр-бор и к какой стороне примкнуть, чтобы всласть почесать кулаки.

– Народ дурью мается… – буркнул Ратша. – Обычное дело. Уйди, не то зашибу! – рявкнул он, увидев, что на него несется здоровенный дылда с пудовыми кулачищами.

Похоже, парень был «клиновым»[37]. Видимо, ему здорово досталось по башке, и в мозгах у него случилось помутнение, после чего людским водоворотом он был выброшен в толпу зевак. А когда оклемался, то перепутал грешное с праведным, посчитав Ратшу, который держал в руках ослоп, за одного из бойцов противоборствующей стороны, хотя тот и прицепил длинную седую бороду, изображая почтенного старца. Ведь в кулачных боях принимали участие все, кто мог крепко стоять на ногах, невзирая на возраст. К тому же в схватках на новгородском мосту нередко использовались палки, посохи, кистени, разнообразные тяжелые заначки в рукавицах и даже ножи – в зависимости от значимости события. Поэтому дубье в руках «старца» подействовало на детину, как красная тряпка на быка.

Скорее всего, решил Ратша, в данный момент решается какое-то серьезное дело, связанное с вече. Договориться полюбовно на всеобщем собрании не удалось, вот теперь народ и решал в кулачном бою, чей будет верх. Ведь победитель всегда прав.

Дылда не послушался доброго совета, и Ратше не оставалось ничего другого, как вспомнить молодость. Бить здоровилу ослопом он не стал, – чужие разборки ему были ни к чему – лишь слегка отступил в сторону, пропуская его мимо себя, а затем припечатал таким смачным пинком ноги пониже спины, что забияка пропахал носом добрую сажень хорошо утоптанной землицы. После этого Ратша, не дожидаясь, пока дылда очухается и возжаждет мести, увел калик в толпу, которая скрыла их так, будто они были за стеной деревьев в глухом лесу.

– Похоже, простому народу малое вече на больную мозоль наступило, – сообщил Ратша каликам, немного расспросив ротозеев. – Вот черный люд и взбунтовался. А супротив них выступили житьи люди. Ясное дело, не сами, а наняли таких, как тот бугай, которому я рога пообломал.

– Что такое малое вече? – живо поинтересовался Волчко, который имел смутное представление о новгородских порядках, так как родом был из Киева.

Он знал грамоту и любил складывать в своей изуродованной башке интересные факты, чтобы при случае щегольнуть не только разными штуками, на которые был горазд, но и ученостью.

– Вот нас, к примеру, всего шестеро, и то нередко спорим до хрипоты, – ответил Ратша. – А бывает, что и за грудки хватаем друг друга. Каждый считает свое мнение самым верным. Не будь атамана, мы уже давно передрались бы и разбежались в разные стороны. Так и на новгородском большом вече. Людишек там – не сосчитать. И каждый свое долдонит. Это же так можно судить-рядить до нового пришествия. Поэтому было решено выбрать наиболее уважаемых граждан – их назвали «триста золотых поясов», штоб они представляли весь народ. Малое Вече собирается возле Никольского собора, а Большое – возле Софийского. А ишшо есть уличные и кончанские[38] народные собрания. Уж там-то почти всегда доходит до драки.

– Нам бы чего-нибудь откушать, – мрачно заявил Спирка. – Со вчерашнего дня не емши…

– Укатали сивку-бурку крутые горки! – хохотнул Волчко. – И то верно – любовью сыт не будешь. Похоже, брат, Милава выжала тебя досуха.

– Заткнись, Рожа! – огрызнулся Спирка. – На себя оборотись. Сам хорош – утром тебя за ноги из клети ташшили. Без помощи Некраса подняться не мог.

– А не пошел ты!.. – озлился заводной штукарь.

– Цыц, сукины дети! – гаркнул Жила. – Ратша, веди нас в корчму. А то они перегрызутся с голодухи, как собаки.

– Есть тут одно укромное местечко… – Было видно, что Ратша колеблется.

– Ну и за чем остановка? – недовольно глянул на него атаман.

– Боюсь, што там меня могут узнать. Корчемник точно опознает, какую машкару не надень, он, как змей подколодный, скрозь землю видит, но Чурило (так его кличут) свой человек, не выдаст, не в его интересах. А вот ежели меня раскусят корчемные ярыжки, среди которых могут быть доносчики, тогда будет худо.

– Не боись. Тебя нонче сам леший не узнает.

Ратша что-то буркнул себе под нос, тяжело вздохнул, натянул поглубже на голову изрядно тронутый молью войлочный колпак и решительно начал пробираться через толпу, которая почтительно расступалась, узрев калик перехожих, среди которых были слепцы и древние старики. Действительно, его было трудно узнать. Кроме старческой бороды Ратша наложил на лицо грим, изображавший морщины, и горбился, старательно пряча свою физиономию от нескромных взглядов.

Он долго водил калик по узким кривоколенным улочкам и переулкам, меся грязь (в Новгороде не все улицы были вымощены дощатыми настилами, только главные), пока ватага не оказалась в тупичке возле ворот, в которых была прорезана калитка и оконце, закрытое ставнем с обратной стороны. Немного помедлив, Ратша решительно постучал в ворота, притом явно условным стуком.

Оконце распахнулось сразу же, будто калик ждали. Заросшая бородищей разбойная рожа некоторое время с сомнением разглядывала калик перехожих, но, узрев гусли, которые Спирка нарочито передвинул со спины на живот, недовольно буркнула:

– Шляются тут… разные. Заходите, коль вас нечистый принес.

Калитка, звякнув засовом, отворилась, и ватага зашла на просторный двор, со всех сторон огороженный высоким забором. Прямо напротив ворот стояла просторная изба, подле нее валялся вдрызг пьяный ярыжка, лицо которого заботливо вылизывал дворовый песик, а его товарищ, цепляясь за стены, делал попытки встать на ноги. Похоже, земля притягивала его со страшной силой; он падал, ужасно сквернословя, но снова и снова пытался встать на ноги с неистребимым русским упрямством.

Их встретил привратник – если так можно назвать корчемного вышибалу – косая сажень в плечах. Такому бы в самый раз записаться в гриди, стать у него была, что надо, – богатырская, да вот только на его физиономии, заросшей рыжими волосами по самые глаза, явно были видны следы вырождения. Привратник был не русич; скорее всего, родом из племен емь[39] или сумь[40], как определил Некрас Жила. Ему доводилось иметь с ними дело. В прежние времена емь и сумь даже приходили воевать на новгородские земли, но теперь жили мирно, а часть их вообще породнилась с новгородцами и растворилась в народе русском, напоминая о своем существовании лишь внешностью.

– Топайте… туды, – недружелюбно указал привратник на приоткрытую дверь избы.

Из двери на калик перехожих дохнуло кухонным чадом, духом кислых щей, перегаром и запахом крепкого мужского пота. Впечатлительный Спирка, привычный к чистому воздуху и свежей еде, приготовленной на костре, поморщился, из-за чего на его курносом носу явственно проступили рыжие веснушки. Ратша, сообразив, почему Спирка недоволен, насмешливо глянул на гусляра и подтолкнул вперед со словами:

– Сам просил, где бы откушать. Шибко не переживай, кормят здесь сытно. А што дух такой, хоть святых выноси, да грязи хватает, то уж извини, брат, – корчма-то тайная, кончанский староста сюда для проверки не заглядывает. Зато у Чурилы – как у Христа за пазухой. Ешь, пей, сколько влезет, только денежки плати. Знающие люди идут к нему со всех концов – у Чурилы еда и выпивка дешевле. А уж для татей и разных темных людишек здесь и вовсе раздолье, потому как к Чуриле приставы носа не кажут. Хитер, бес, знает, кому можно подмазать…

Некрас Жила с пониманием кивнул. Тайная корчма – этим все сказано. Долгое время корчма была «вольной». Кто имел желание, а также небольшую сумму денег для почину, тот и заводил корчму, при этом ни о каких налогах и сборах в пользу власти не было и речи. Вольная корчма в Новгороде не только поила и кормила народ, но была еще и местом, где люди судили-рядили о делах насущных, а затем, приняв решение, шли к Софийскому собору, чтобы выразить свою волю на большом вече.

В конечном итоге ушлые новгородские посадники смекнули, где находится бездонная кладезь для пополнения казны, и вольная корчма сначала была обложена большой пошлиной, затем стала общественно-городской и, наконец, перешла в наследственную собственность богатых арендаторов, которые были в состоянии заплатить немалый налог. А платить было с чего. Там, где появлялась корчма, всегда становилось многолюдно, начиналась широкая торговля и кипучая деятельность, а значит, росли и доходы корчемника. Невзирая на постоянно увеличивающиеся подати и притеснения, владельцы податных корчем непомерно богатели, приобретая за короткий промежуток времени целые состояния.

С введением немалой пошлины многие корчемники – из небогатых – ушли в тень. Тайное корчемство стало повсеместным. Тайная корчма из заведения народного, богоугодного, превратилась в место для скорой наживы. В ней стали спаивать и развращать народ. Звание корчемника из высокого и почетного постепенно превратилось в низкое, позорное. Тайных корчмарей жестоко преследовали, налагали на них ужасные кары, отлучали от церкви, но ничто не помогало. Из-за гонений тайные корчмы вынуждены были перебраться в более глухие и недоступные преследователям места – в подвалы и на задворки.

Народу в тайной корчме Чурилы было немало. С виду неказистое строение оказалось на удивление просторным. Потолки в нем были низкие, а оконца, затянутые бычьими пузырями, давали так мало света, что в корчме царил полумрак. Калики перехожие, пока добрались к свободному столу, отдавили несколько ног. К удивлению, никто из обиженных даже голоса на них не повысил. Вскоре все разъяснилось – калик опознали. А в таких заведениях нищие странники пользовались всеобщим уважением.

Их обслужил сам Чурило, хотя у него был отрок на побегушках. Ратша старался держаться как можно незаметней, отодвинулся в самую густую тень, подальше от жирового светильника, который света давал немного, а чадил немилосердно. Но Чурило все старался заглянуть под его колпак, когда расставлял миски с едой и кружки. «Учуял-таки паленое, пес смердячий! – гневно подумал Ратша. – Вишь-ко, как свои зенки выкатил, черт лупатый».

Глаза у Чурилы и впрямь были огромными – бычьими. Да и сам он своей массивной фигурой смахивал на бодливого быка, которому рога пообломали. Чурила был лохмат, черен, как галка, но бороды и усов не носил, из-за чего смахивал на ганзейца[41] или гречина[42]. Одевался он небрежно, тем не менее его платье было не из дешевых. Чурило вел дела с ушкуйниками, ссуживая их деньгами, на чем и обогатился. Мало кто в Новгороде знал, что он тайный корчемник. Якшаться с ушкуйниками не зазорно было даже боярам, и разбойники служили для темных делишек Чурилы надежной ширмой.

– Пейте-кушайте, святые люди, во здравие, – проникновенно молвил Чурило.

Ратша невольно удивился такой покладистости корчемника; обычно Чурило прежде всего требовал показать кошелек и что в нем бренчит, потому как к нему приходило немало ярыжек с полушкой в кармане в надежде на дармовое угощение. Такие «счастливые» для них дни иногда бывали – это когда харч на поварне приходил в негодность. Тогда его хорошо разогревали, добавляли разных пахучих травок, чтобы отбить дурной запах, и отвратная еда шла за милую душу, благо желудки у ярыжек были лужеными, а полушки как раз хватало на жбан крепкой медовухи.

Но Чурило тут же развеял его недоумение следующими словами:

– Угощение за мой счет… только уважьте меня, спойте чего-нибудь. Порадуйте честной народ…

Некрас Жила, обрадованный столь неожиданным предложением, – на столе еды и питья не меньше, чем на четыре денги – это же какой прибыток в общую казну! – солидно кивнул и ответил:

– Премного благодарствуем за твои милости. Всенепременно сыграем и споем.

Чурило занял свое место за стойкой, которая была похожа на трон, – с этого высокого насеста он мог зорко следить за своими клиентами, чтобы никто из них не забыл по пьяному делу заплатить. Он был доволен своим замыслом. Калики перехожие и скоморохи заходили к нему очень редко, а кто ж не знает, что музыка и песни способствуют повышенной жажде, значит, посетители корчмы оставят ему гораздо больше денежек, которые значительно перекроют расход на ватагу.

Еда в корчме Чурилы оказалась выше всяких похвал: холодный квас для утоления жажды, горячее хлёбово – сытные щи с грибами, к щам – кулебяка[43], затем подали крупеники[44] со сметаной и жареную рыбу. Что касается медовухи, то даже такой гурман, как Спирка, не мог точно определить, из чего ее делали. Не сказать, что она была совсем уж скверной, но очень забористой, и сразу била по мозгам, минуя желудок, – обычно от хорошей медовухи по жилам сначала разливалось тепло, и только спустя какое-то время человек начинал хмелеть.

– Вы не шибко налегайте на Чурилово пойло, – строго предупредил Ратша. – Оно может и коня с копыт свалить. Притом быстро: раз-два – и ты уже под корчмой мух считаешь. А нам ишшо народ надо потешить.

Насытившись, Некрас Жила поднялся и громко сказал, обращаясь к притихшим клиентам Чурилы:

– Люди добрые! Ходили мы долго, в разных краях стежки-дорожки топтали, много разных городов видели, но краше и богаче Господина Великого Новгорода во всем белом свете не сыщешь! Вот вам крест святой! – Атаман перекрестился.

Люди одобрительно зашумели, закричали, кто-то начал стучать оловянной кружкой по столу в знак одобрения, но под грозным взглядом Чурилы в корчме снова воцарилась тишина.

– Были калики перехожие и в древности, когда поклонялись идолишшам поганым, и всегда калики были в чести, – продолжил Некрас. – Но не отошла каличья честь и когда православная вера завелась на святой Руси. Взяла она убогих странников под свою крепкую защиту и сказала определенно и твердо, что калики перехожие – первые и ближние друзья Христовы. Поэтому хотим мы от всей души отблагодарить хозяина нашего, который приютил и накормил нас, странников Христовых, всем, што в наших силах и возможностях. Слушайте, люди добрые!

Спирка ударил по струнам, и корчма наполнилась чарующими звуками; уж что-что, а играть он умел не хуже, чем за молодицами ухлестывать. И запели все трое: сам музыкант, Шуйга и Радята:

Чурило довольно скалился – эк, повезло! В кои-то веки к нему заглянули такие большие мастера. Поют-то как ладно, да складно! Он мигнул своему помощнику, и отрок начал бесшумно сновать между столами, разнося жбаны с медовухой и квасом, потому что людей вдруг обуяла жажда. Музыка и слаженное, чистое пение доставали до самых глубин души, и откуда-то изнутри на поверхность начало подниматься что-то чистое, незамутненное житейскими горестями и невзгодами, – точно как родник, который пробивается к свету через горные породы.

Эх, что за жизнь! Куда ни кинь, везде клин. Много ли человеку надо – портки да рубаха, и чтобы дождь за шиворот не капал с прохудившейся крыши, ан нет, богатеи последнюю полушку отнимают, все им мало… Кто-то горестно зашмыгал носом, некоторые даже прослезились – по пьяному делу это случается, а были и такие, что желваками заиграли да мысль затаили: «Ужо погодите! Ножи у нас востры, ночь-сестрица темна, а красный петух – бойкая птица, враз по хоромам да палатам каменным поскачет…»

Калики продолжали петь:

В какой-то момент людям начало казаться, что корчма стала гораздо просторней, осветилась неземным светом, превратилась в лодью с алыми парусами, и под чарующие звуки волшебных гуслей поплыла сначала по Волхову, а затем поднялась высоко в небо и легко заскользила среди белых тучек, оставляя за собой радужный след.

До рудника, где добывали мусковит, добрались без особых приключений. Только однажды карбас налетел на камень и хорошо, что скорость была небольшой, а подводный «зуб» оказался плоским. Поэтому карбас лишь чиркнул по нему днищем, при этом изрядно напугав своих пассажиров. Оказаться в ледяной воде, да при быстром течении, врагу не пожелаешь. Попробуй потом выбраться из этих диких мест и дойти до обжитых.

Рудник был заметен издалека – по дымам. Их было много – около десятка. Ломщики мусковита работали на горушке, поэтому карбас углядели еще на подходе. В удобную для причаливания бухточку сбежалась почти вся артель во главе со старостой, опытным рудознатцем, которого с почтением величали Олисей Иванович. Был он невысокого росточка, худой, жилистый, с ясными голубыми глазами, в которых отражалось небо, несмотря на его приземленную работу.

– Заждались мы тебя, Семен Остафьевич, – сказал он с некоторым осуждением и без особого пиетета, будто перед ним был товарищ, а не боярин, к тому же хозяин. – Харч давно на исходе. Поизносились мы изрядно, да и инструмент у нас, по правде говоря, дрянной.

– Моя вина, Олисей Иванович. Заглажу. Привез для артели все, как ты заказывал, даже с лихвой. Новый инструмент для вас отковали лучшие кузнецы Заволочья. По случаю долгожданной встречи объявляю всеобщий отдых! Емелька, ташши на берег бочку с пивом! – приказал Яковлев одному из гребцов, дюжему малому, косая сажень в плечах.

Вскоре пир пошел горой. Погода и обстановка благоприятствовали – было тепло, солнечно, полянка, на которой расположились ломщики и приезжие, напоминала зеленый рытый бархат, а река на перекатах поднимала в воздух водяную пыль, которая время от времени загоралась праздничной радугой. Быстро насытившись (пиво, которым пробавлялись старшие, отрокам было не положено), Истома пошел прогуляться по руднику, чтобы размять ноги после долгого сидения в карбасе.

О ломке слюды Истома знал уже многое – отец порассказал, пока плыли по Керети. В артели насчитывалось тридцать человек, они-то и выбрали себе старосту, рудознатца Олисея, который «нюхом чуял», где таятся пласты мусковита. Ломщики, не зависящие от хозяина (таких артелей было немного) обычно сами закупали из общей складчины утварь разную, съестные припасы и все остальное, необходимое для работы. Добытую слюду за один поход они продавали сообща, и делили между собой деньги по мере участия в деле каждого. Обычно двое из них занимались кузнечными делами, потому как инструмент быстро изнашивался и выходил из строя, двое кашеварили, а один или два человека, опытные рудознатцы, приискивали и обнаруживали новые слюдяные места.

Примерно так же было и в артели Олисея Ивановича, за одним существенным уточнением: работали ломщики на землях семьи Яковлевых, а значит, сами не имели права торговать тем, что добыли. Поэтому их зависимость от боярина была значительной; к тому же он снабжал артель всем необходимым. Но Семен Яковлев не жадничал, расплачивался с ломщиками честь по чести, благо мусковит приносил ему прибыль, значительно превышающую затраты. Ведь одно дело, когда мусковит продают малограмотные ломщики, которых не грех и обмишулить, а другое – боярин; с ним шутки плохи, тем более если он хорошо разбирается в качестве слюды и ценах на нее.

Слюдяные места по большей части имели баргу. Так назывались обрывки мусковита, долго лежащего на дневной поверхности. Слюда хоть и немного, но все-таки впитывала воду и становилась мягкой. Находка барги всегда была знаком, что под ней находится хорошая жила. Ломщики обычно разделяли добытую слюду на три разбора: мелкую, которая называлась у них «шитухою» (ее сшивали вместе для маленьких оконец нитками или китовым усом, и она стоила дешево), среднюю – размером побольше, для боярских окон, и широколистую, «княжескую», за которую платили большие деньги.

Для лучшего сбережения добытый мусковит развозили, не расщепляя, в «досках» – пластах, как они лежали в земле. Рудник семьи Яковлевых на Керети отличался тем, что мусковит в нем был широколистный, в длину и ширину больше аршина, и чистый, как горный хрусталь. И стоил он соответственно – очень дорого. Доски напоминали стопку бумажных листов, которые потом снимали поодиночке, благо они были гибкими и не ломались.

Мусковит пользовался большим спросом как у людей состоятельных, так и у тех, кто мог позволить себе столь дорогую покупку, пусть и на последнюю денгу. А все потому, что слюдяные окна зимой не обмерзали, и их можно было чистить мыльной водой. Обычно недорогие малые листы сшивались вместе для составления больших. Кроме того, малыми листами мусковита зашивали дыры в больших листах. Слюда на открытом воздухе становилась мутной, но так как каждый лист мусковита состоял из большого числа тонких листиков, то верхний слой отщипывали, и окна снова становились прозрачными. Естественно, до определенного предела. Большие листы в основном имели волнистую поверхность, но изнутри все было хорошо видно, а вот снаружи внутренность комнаты плохо просматривалась. Если только в окнах не стоял «хрустальный» мусковит.

Добыча мусковита была делом многотрудным и часто неблагодарным. «Головную» – широколистую – слюду обычно вынимали из земли зимой. А пока артель Олисея Ивановича искала места, где она залегает, и добывала слюду «подголовную» – мелкую и среднюю. Чтобы добыть мусковит, вручную или с помощью пала на варакке – скалистом холме – снимали верхний моховой слой. Затем разжигали костры, чтобы камни накалились, после чего поливали кострище водой, по скале шли трещины, в них загоняли железные клинья и откалывали большие куски. С помощью такого нехитрого, но трудоемкого метода, ломщики постепенно углублялись, добираясь до пласта мусковита.

Конечно, при этом слюда под воздействием нагревания портилась – теряла цвет, прозрачность, становилась мягкой и ломкой. Но только в верхнем слое. Ниже лежали «доски» вполне приличного качества.

Семен Яковлев гостевал у ломщиков мусковита недолго – до утра следующего дня. Ему еще нужно было навестить смолокурню, расположенную ниже по течению Керети. Цену за семипудовую бочку смолы заморские гости давали вполне приличную – около четырех рублей, а такая же бочка вара шла по три рубля. Смолокурня, конечно, приносила меньший доход, нежели добыча мусковита и соли, но без полушки не бывает денги.

Утром выгрузили из карбаса продукты, одежду новую для ломщиков и «слюдяную снасть» – лома и молоты большие и малые, долота, пешни, «потоки» железные для отвода воды, клевцы, крюки, черпаки водолейные. Затем загрузились средним мусковитом (мелкий оставили до зимы, чтобы увезти его по ледоставу, ведь санный путь по замерзшей реке самый наилучший) и продолжили свой путь…

Возвратившись в Колмогоры, Истома отдохнул всего один день и сразу же засобирался в путь. Ему не терпелось навестить Матвея Гречина, который стал ему не только наставником, но и другом, несмотря на большую разницу в годах. На этот раз он поспел на карбас семьи Яковлевых, который отправлялся на рыбные ловы в Студеное море[45].

Уже на подходе к Николо-Корельскому монастырю Истома с беспокойством отметил странное оживление: по дорогам скакали многочисленные хорошо вооруженные конники, притом не абы какие, а, судя по богатой одежде, боярские слуги; по направлению к обители проехали две колымаги с шатрами сверху и кожаными пологами, закрывавшими оконца; вслед им тянулись местные жители, на удивление молчаливые и, как показалось Истоме, сильно встревоженные. Каждая колымага была запряжена шестью лошадьми цугом и имела форейторов[46]. Вот только форейторы почему-то были не в обычных для боярских выездов дорогих и ярких платьях (а колымаги, судя по лошадям, – это были очень ценные ливонские клепперы – явно принадлежали богатым боярам), а в черных, почти монашеских одеждах.

Матвей Гречин встретил его неласково. Он был сильно озабочен и мрачен, отчего стал похож на черного ворона. Иконописец из-за своей родословной и так был черноволосым и смуглым, но теперь какая-то забота проложила под его глазами глубокие тени, нос и вовсе стал крючком, а на висках ни с того ни с сего (как думалось Истоме) появилась седина, чего прежде не замечалось.

– В плохую годину ты появился, боярин, – сдержанно сказал Гречин.

– Што стряслось?! Неужто умер преподобный Евфимий?

Настоятель монастыря, Евфимий Корельский, был уже в годах и поддерживал силы (грешно сказать!) с помощью настоев и отваров известного в Заволочье знахаря, которого подозревали в безбожии и приверженности древней вере.

– Нет, гораздо хуже, – ответил иконописец.

Истома уставился на иконописца в недоумении; что же тогда случилось в монастыре настолько важное и явно трагическое, судя по поведению монахов и скоплению люда, если сюда прибыли многие бояре, притом одетые в траур? И потом, что может быть для монахов худшее, нежели кончина всеми уважаемого старца Евфимия Корельского?

– Третьего дня братия нашла на берегу двух утопленников, – сдержанно объяснил Матвей Гречин. – До этого сильно штормило…

Ну, шторм в Студеном море – это не в диковинку. Как и утопленники подле Николо-Корельского монастыря. Рыбачьи карбасы, даже самые большие, промысловые, с двумя парусами, перед разбушевавшейся стихией, что древесные щепки. Монахам нередко случалось находить в полосе прибоя тела несчастных рыбаков, не успевших вовремя уйти с ловища перед приближающимся штормом. Тем не менее сердце Истомы почему-то больно сжалось. Кто эти двое, что за люди и почему так много народу собралось в монастыре – словно на какое-нибудь церковное торжество?

– А утопленники эти, – продолжил Гречин, отвечая на немой вопрос Истомы, – сыновья боярыни Марфы Борецкой – Антон и Феликс.

– Это худо… – Юный боярин даже побледнел от какого-то нехорошего чувства, которое вдруг прорвалось из неизведанных глубин души и заполонило все его чувства.

– Еще как худо, – согласился иконописец. – Вся беда в том, что Борецкие не просто утонули, а кто-то лишил их жизни – на голове Антона нашли след от удара клевцом. Значит, на карбас, который они наняли, чтобы осмотреть свои земли, кто-то напал. Поэтому шторм в их гибели не виновен.

Свои земли! Истома стиснул зубы, дабы не сказать лишнего. Это были вотчины его семьи – деревни, рыбные и бобровые ловища, соляные варницы и пожни, которые боярин Филипп, первый муж Марфы Борецкой, хитростью отнял у Яковлевых, заплатив за них самую малость. И тут же Истоме пришел на ум недавно подслушанный разговор между отцом и дядей Нефедом.

«Ужо не прощу я Марфе, этой змее ехидной, за то, што она отняла у нас земли! – Нефед был на добром подпитии, а в таком состоянии он мог нести все, что угодно, любую чушь, не сдерживая языка. – Мы могли бы иметь с них большой доход, но теперь он уплывает в мошну Борецких!»

«Не мели языком, почем зря! – строго отвечал отец. – Как реку нельзя повернуть вспять, так и мы не в состоянии бороться с Марфой и требовать возврата земель. У нее сила. И войско. Вспомни, как совсем недавно новгородская вольница, не щадя никого, жгла и грабила Заволочье. Как бы нам в борьбе с Марфой Борецкой головы не сложить. Некому за нас заступиться, разве што Москва могла бы помочь. Великий князь Московский и Владимирский Иван Васильевич уже засылал в Заволочье гонцов, но наши бояре кто в лес, а кто по дрова, никак не могут решиться принять его сторону. Нужно время…»

«А невмоготу мне ждать! – пенился от злобы Нефед. – Отмстить надо! За нашу поруганную боярскую честь!»

«Не болтай глупости! – рассердился отец. – При чем тут наша честь? Сами, по своей доброй воле и по недалекому уму, влезли в силки, расставленные Марфой, теперь неча пенять на зерцало, коли рожа крива…»

Почему этот разговор всплыл в памяти Истомы, он не понял. Но от этого ему легче не стало. А что если дядя Нефед и впрямь исполнил свой страшный замысел? От этой страшной мысли у юного боярина мороз пошел по коже. Но тут же и успокоился; Нефед Яковлев был, конечно, горяч, но долго зла не держал. Он не был способен на низкое коварство, к тому же давно задуманное и исполненное столь жестоко.

– Может, опять мурманы шалили? – высказал Истома предположение – первое, что пришло ему в голову.

– Не исключено. Наши рыбаки рассказывали, будто видели две мурманские шнеки неподалеку от побережья, но они быстро ушли в сторону моря. Но, с другой стороны, пошто мурманы не ограбили хотя бы одну-две деревеньки на берегу, как это уже случалось не раз? Только никчемный карбас пустили на дно – и были таковы. Как-то это все странно… Может, кто-то из местных бояр нанял мурманов, дабы насолить Марфе Борецкой? Многие на нее зуб имеют. Хотя бы те же Своеземцевы. И ежели это так, не приведи господь, то быть большой беде. Боярыня Марфа разорит Заволочье, а уж тем, кого она заподозрит в убийстве ее детей, я и вовсе не завидую.

Истома промолчал. Сказать ему было нечего…

Феликса и Антона похоронили в монастыре, на самом видном месте, возле храма Святого Николы. Он хоть и был восстановлен силами монашеской братии, но выглядел довольно убого. Однако место было святое, молитвенно обжитое, и боярыня настояла, чтобы упокоение ее дети нашли именно здесь. А дабы очень принципиальный настоятель Николо-Корельской обители преподобный Евфимий не воспротивился ее намерению (внутри ограды можно было хоронить только монахов и князей), Марфа Борецкая отписала монастырю купленные боярином Филиппом у семейства Яковлевых земли – три села, пожни и рыбные ловища на острове Лавле, по Малокурью, Кудьме и Неноксе. А еще она обещала построить новый храм, дабы тем самым ублажить Господа и замолить свои грехи, как прошлые, так и будущие.

Гробы делали лучшие краснодеревщики Заволочья. Парные носилки покрыли дорогим бархатом, их несли десять ближних бояр Марфы Борецкой – все молодые, высокие, статные, с разбойными физиономиями. Глядя на них, Истома невольно ощутил страх. Ох, не зря их боярыня взяла с собой в Заволочье, не зря… А если учесть, что за носилками шла еще сотня гридей при полном вооружении, будто хоронили самого князя, то нехорошие мысли сами собой заползали в голову, аки гады земные.

Впереди гробов шли плакальщицы, – местные женщины – покрыв головы и лица белыми накидками, чтобы их никто не узнал. Они так громко рыдали и причитали, что казалось, будто хоронят своих самых близких родственников, а не совершенно чужих им людей, да еще и бояр новгородских, к которым в Заволочье относились весьма прохладно, если не сказать больше. Но, похоже, Марфа не поскупилась, щедро одарила плакальщиц.

Феликс и Антон лежали в гробах как живые. Для этой видимости постарались монахи, искусные в наведении посмертной машкары. Что касается боярыни, то на нее страшно было смотреть и, тем более, встречаться с нею взглядом. От природы она была чернавкой, а на похоронах и вовсе выглядела как черная грозовая туча. Ее глаза метали молнии, она все время шарила глазами по толпе, словно кого-то выискивая. При этом лицо Марфы словно закаменело и только редкие слезинки время от времени орошали его и скатывались на ее мрачные похоронные одежды.

Перед тем как предать тела земле, она неожиданно властным жестом отстранила от гробов всех, в том числе и священников, и обратилась к присутствующим на похоронах с таким видом, словно стояла на возвышении новгородского веча:

– Люди добрые! Вы видите горе безутешной матери! Погибли мои соколы, безвременно погибли, убиенные преступной рукой! Но пусть не думают злоумышленники, что смерть Феликса и Онтона останется не отмщенной! Я найду их и покараю! Клянусь в этом землей и водой!

От ее слов всем вдруг стало жутко. Изменился в лице даже благообразный настоятель монастыря. Не было в речи боярыни даже намека на христианское смирение, присущее людям, провожавшим в последний путь своих родных или близких. Наоборот – в них явственно присутствовала ярость волчицы, потерявшей детенышей, блистали молнии, и гремел гром. Все это предвещало какие-то страшные события…

Смущенный Истома решил погостить у Матвея Гречина недельку. Благо обстоятельства тому способствовали. Несмотря на решение отца приставить его к делу, Истома не мог так просто бросить свое любимое занятие – комические представления. Он уже придумал и сделал новые куклы, но что касается самого вертепа, то он немного потерял приятный вид, поэтому нужно было его обновить. Гречин взялся за дело с большой неохотой; что-то сильно его тревожило, но он все никак не решался поведать об этом Истоме.

Наконец в средине недели, вечером, когда уже отужинали, иконописец сказал:

– Тебе нужно срочно отправляться в Колмогоры.

– Пошто так?

– Беду чую. Сон мне привиделся намедни ужасный. Даже говорить о нем неохота. Но я верю в вещие сны, а он был именно таким.

Истома беспечно отмахнулся.

– Мне иногда такое снится, – ответил он, – хоть стой хоть падай. То зверь какой страшный за мной погонится, и я взмываю под небеса, дабы убежать от него, то на рыбалке вдруг карбас опрокинется и меня в омут ташшит какая-то неизвестная сила… да мало ли чего может присниться! Глупости все это.

– Молодо – зелено, – осуждающе молвил Матвей Гречин. – Может, мой сон и пустой, да только вспомни, о чем баяла боярыня на похоронах. До меня дошли слухи, что во время поминальной тризны она грозилась все твое семейство извести под корень. Будто именно твой отец и дядя Нефед повинны в смерти ее сыновей. Я там не был, возможно, люди и переврали ее слова, да меня тревожит один странный момент…

– Какой именно?

– А то, што она одарила монастырь землями, которые прежде принадлежали твоей семье и отошли ей по договорной грамоте. Там ведь дело было не совсем чистое, в Заволочье все об этом знают. Вот Марфа и освободилась от прежнего греха… штоб замолить еще более страшный грех, будущий.

– Ты думаешь, она осмелится?..

Слова застряли в горле Истомы; он будто увидел перед собой страшный оскал неведомого зверя.

– Спаси Господи! – Гречин перекрестился. – Не думаю, что Марфа отважится на дурное, но зная ее жесткий, непримиримый характер, как никто другой, почти уверен – мстить за убиенных детей она будет, и, возможно, твоей семье. Как – не знаю. Но, боюсь, что твои родные – и ты тоже! – наиболее подходящие объекты для удовлетворения ее жажды мести. В данный момент Марфу не интересует правда. Она должна излить свою ярость хоть на кого-нибудь. Кстати, бояре Своеземцевы благоразумно убрались в свои дальние вотчины, на Вагу. Хорошо бы и твоим родным последовать их примеру.

– Но зачем?! В гибели Феликса и Антона нет вины нашей семьи! Я в этом уверен!

– Ручайся только за себя, – рассудительно молвил Матвей Гречин. – Запомни это. Что ж, скажу тебе то, о чем мне поведали богомольцы. Они говорили, будто твой дядя Нефед по пьяной лавочке похвалялся сделать Борецким какое-то зло. Вдруг эти слухи дошли до боярыни, тогда жди беды. Поэтому собирайся, мил дружочек, в обратный путь. Я настаиваю! Ты просто обязан предупредить своих родных, пусть поостерегутся. А лучше, ежели вы вообще на некоторое время покинете свою усадьбу и отправитесь в места дальние, малообжитые. Завтра, с утра пораньше, в Колмогоры уходит карбас, принадлежащий обители. Я уже договорился, тебе там обустроят местечко…

Истома всегда испытывал непонятное волнение, возвращаясь домой речным путем, когда карбас входил в Курополку, западный рукав Двины. Возможно, оно происходило от великолепного вида на Куростров, который находился напротив Колмогор. По старинным преданиям в густом ельнике острова когда-то находилось главное божество чуди заволочской – серебряный идол с золотой чашей в руках. И впрямь в Курострове было что-то мистическое, особенно на закате, когда солнце окрашивало остров в багровые тона, еловый лес мрачнел, и в сгустившихся тенях начинали чудиться темные фигуры прежних насельников священного острова.

В этом месте Двина, раздавшись вширь от одного берега до другого верст на двенадцать, разделяется на несколько рукавов и проливов, обтекающих десять островов, словно столпившихся в одну кучу. Остров Жаровинец представлял собой песчаную отмель, поросшую мелким ивняком, и служил пристанищем перелетных птиц, Налье-остров был болотистой низиной, испещренной мелкими ручейками и озерками, с прекрасными заливными лугами и пожнями, и только Куростров и Ухтостров были холмистыми, покрытыми пашнями, пестреющими многочисленными деревеньками и погостами, которые рассыпались по ложбинам и на предгорьях.

Двинские острова всегда были гуще населены, чем соседняя «матера земля». Несмотря на то, что во время ледоходов «располившаяся вода» нередко уносила и разбивала овины и даже избы, что очертания островов постепенно менялись и на месте былых «угоров» образовывались обрывы и отмели, поморы охотно селились на островах, где для них всегда находились большие угодья, прекрасные выгоны для скота, удобная для пашни земля, богатые рыбные ловища и открытый путь в море. Кроме того, люди подметили, что хлеб, посеянный на островах, редко побивает мороз, и посевы не страдают от губительных утренних заморозков.

Истоме не раз приходилось бывать на Курострове. Его жители помимо земледелия и скотоводства занимались «пищальным» и «загубским делом» – то есть охотой и ловлей дичи в силки и капканы. Кроме того, «ельничали» – рубили лес и пробавлялись «засечным делом» – смолокурением. Но Истома с отцом посещали остров не для работы, а для охотничьей забавы.

Семен Яковлев, как и многие бояре Заволочья, обожал соколиную охоту. На Курострове с давних времен жили «кречатьи помытчики», занимавшиеся старинным промыслом – поимкой кречетов и соколов. Кречатьи помытчики разделялись на ватаги, которые записывались по имени их атаманов – ватащиков. Ватаги владели совместно имуществом, необходимым для промысла, строили карбасы, запасались снастями и приобретали особые кибитки для отвоза птиц в Москву, где их покупали для двора Великого князя. Нередко ватаги принимали к себе и сторонних охотников – «наймитов» (за деньги) или «третников» (они получали долю из улова).

Добытые птицы весьма высоко ценились при княжеском дворе и часто посылались в подарок иноземным государям, особенно на Восток. Пойманных птиц очень берегли. Доставляли их по зимнему первопутку с большими предосторожностями. Чтобы птицы не поломали перьев, не побились и не заболели в дороге, их везли в особых возках или прикрепленных к саням ящиках, обитых внутри рогожами и войлоком, кормили их в дороге только самым лучшим и свежим мясом.

Истоме хоть и нравилась соколиная охота, но он больше любил бродить по лесам вместе с дядей Нефедом, который считал увлечение брата забавой, недостойной серьезного мужа. Он предпочитал нечто посущественней, нежели пернатые, – рябчики, белые куропатки и глухари – которых добывали соколы и кречеты. Леса на Курострове изобиловали солидной дичью и пушными зверями. Здесь водились большая северная рысь, волки, лисы, коварные росомахи, обирающие силки и капканы охотников, за что они терпеть не могли этого хитрого прожорливого зверя, медведи, лоси, выдры, бобры… В общем, охотнику было где разгуляться. Истома так увлекался выслеживанием добычи, что вечером его едва не силком тащили к карбасу, чтобы возвратиться в Колмогоры. Для него охота была праздником, отдохновением от «трудов праведных» – обучения в школе дьякона Есифа.

А сколько рыбы водилось в озерах на острове! Да еще какой! Однажды Истома наблюдал, как крупная скопа, нарезавшая круги над небольшим озером в поисках добычи, вдруг ударила вниз и с хриплым криком забилась на воде. Глубоко запустив когти в огромную щуку, она не смогла ни высвободить их, ни подняться с рыбой в воздух, и та тащила ее на дно. Несколько раз скопе удавалось вынырнуть на поверхность, но каждый раз она становилась все слабее и слабее, пока вовсе не исчезла в темной озерной глубине.

И теперь Истома ощутил волнение, когда монашеский карбас проходил мимо Курострова. Только на этот раз оно было невероятно сильным, несущим непонятную тревогу и даже страх.

Остров в закатном солнце показался ему и вовсе зловещим, словно его облили свежей кровью. Сердце юного боярина сжалось, будто кто-то невидимый сдавил его ледяной дланью. А когда он увидел над Колмогорами дымы от пожаров, то оно и вовсе затрепетало со страшной силой, словно хотело вырваться из груди.

Похоже, в Колмогорах случилось что-то страшное. Там явно горели дома. Неужто опять напали мурманы?! Гребцы на карбасе опустили весла, монахи начали оживленно переговариваться, но Истома их не слушал. Он внимательно присмотрел и вдруг понял, что горит их усадьба!

– Правьте к берегу! – вскричал он, оборачиваясь к гребцам. – Туда! – Истома указал на тихий скрытный заливчик поодаль от пристани.

– Боярин, там, кажись, опасно! – попытался было отговорить его кормчий.

– К берегу! – свирепо ощерившись, приказал Истома.

Наверное, его вид испугал монахов или у них появились какие-то иные соображения, но они больше не сопротивлялись. Карбас прошел мимо пристани и скрылся за невысоким холмом, откуда он не просматривался со стороны Колмогор. Истома, схватив потешный ящик, сумку со сменной одеждой, побежал по тропинке в сторону своей усадьбы.

Но добраться до нее не смог. Его перехватил старый слуга семьи Яковлевых, дед Мирошка. Он был на все руки мастер: занимался скорняжным ремеслом, тачал и чинил обувь, изготавливал лошадиную упряжь, а в промежутках между этими занятиями занимался косторезным делом – как и большинство колмогорцев.

– Не ходи домой, детка! – Дед схватил за рукав юного боярина. – Не ходи тудой!

– Почему?!

Дед Мирошка смахнул скупую слезу с ресниц и ответил, стараясь не встречаться с Истомой взглядом:

– Нету больше твоих родных… всех убили – мамку, отца. Царствие им Небесное… – Он перекрестился. – И усадьбу пожгли…

Истому словно кто-то ударил обухом по голове. Какое-то время он молчал, тупо уставившись на старика остановившимся взглядом, а потом спросил первое, что пришло ему на ум:

– Убили… – тупо повторил Истома, все еще не осознавая смысла страшного слова. – А Грихша, Найден и Млада… живы?

– Почитай всех вырезали…

– Кто?! – прохрипел каким-то чужим голосом Истома.

– Бояре новгородские налетели с отрядом гридей.

– В чем наша вина?!

Дед Мирошка помялся немного, но все-таки сказал:

– Грят, будто твои сродственники повинны в гибели детей Марфы Борецкой. Она сама носится по Колмогорам, как ведьма на помеле… прости Господи! Ишшут твоего дядю Нефеда. Он в отъезде, охотится на Курострове. И тебя тоже хотят найти. В моей избе все перевернули вверх дном. Обыскивают все боярские усадьбы. А ишшо грозятся изрубить на куски семейство боярина Своеземцева. Дак его не найдешь, уехамши он, далеко. И его усадьбу тоже пожгли. И трех других бояр. Ужо не знаю, оставили их в живых али нет…

Истома долго молчал, переваривая услышанное. На удивление, он не мог выдавить из себя ни слезинки. Страшная новость иссушила его полностью, до самого донышка. Он пытался сообразить, что же ему делать дальше, но в голове царило какое-то безумие; мысли роились, словно пчелы возле колоды во время роения, сталкиваясь друг с другом со страшным грохотом, от которого голова раскалывалась. И никак нельзя было унять его, даже закрыв уши, в чем Истома убедился, обхватив голову ладонями.

Наконец он отвел взгляд от дымов и глухо спросил:

– Как ты здесь оказался, деда?

– Тебя поджидал. Нутром чуял – обязательно явишься. К пристани нонче никого и калачом не заманишь, новости быстро разлетаются, особенно дурные, вот я и сообразил, где тебя следует ждать. Да и моя изба, вон она, совсем рядом, а в бухточке мы с тобой лещей и гольянов ловили. Надеялся, што ты вспомнишь. Скрытно войти в Колмогоры можно только по энтой тропе.

– Спасибо тебе… Но што же мне делать?!

– Бежать из Колмогор! Куды подальше. Здеси не спрячешьси – или гриди новгородские найдуть али местные выдадут. Боярыня совсем рассвирепела, думаю, разошлет своих людишек по всему Заволочью, штоб разыскать тебя и твоего дядю Нефеда и предать смерти лютой. Лодку в бухточке узрел?

– Да.

– Моя энто. Сейчас соберу харчей на дорогу и принесу весла. Уходить тебе надыть тока по реке. Жди…

С этими словами дед Мирошка начал торопливо взбираться на горушку, а Истома затаился в кустах. Он все еще пребывал в жутком состоянии, будто и не на земле вовсе, а где-то в иных мирах…

Слезы прорвались только тогда, когда Колмогоры скрылись из виду. Они хлынули бурным потоком и удержать их не было никакой возможности. Да Истома и не пытался. Его горе было безмерным. Он исступленно шептал: «А братьев… и Младу… пошто убили?! Чем они провинились, дети малые?!» Ему отвечали только волны тихим плеском, ветер и шум соснового бора, близко подступившего к берегу Курополки.

Успокоился он только спустя час, не меньше. Но взгляни кто-нибудь в этот момент на Истому со стороны, он точно испугался бы. Его лицо было белым, как мел, а в глазах горела волчья свирепость. Юный боярин греб, не ощущая усталости, а его губы неустанно шептали, как молитву: «Аз воздам… Аз воздам… Аз воздам!»

Однако в этом месте апостольского послания, которое долго вдалбливал в голову своим ученикам дьякон Есиф, он почему-то упускал первую фразу.

Путила, повар боярыни Марфы Борецкой, вертелся как вьюн на сковородке. А то как же: нонче избрали матушкиного сына Дмитрия Борецкого степенным посадником![47] И боярыня решила устроить пир, притом не абы какой, а не хуже княжеского. Лучшие люди Господина Великого Новгорода приглашены отметить столь значимое для Борецких событие. Тут уж никак нельзя ударить в грязь лицом.

– А штоб вас!.. – бушевал Путила, гоняя своих помощников. – Жадко! Калья[48] не должна долго кипеть! Убавь огонь, пусть томится. Ивашко, звары[49] готовы? Али ты опять спишь на ходу?

– Обижаешь, Путила Офонасич, – отвечал шустрый и чумазый поваренок. – Ишшо затемно расстаралси. Вона, в черепушках стоят – с хреном, чесноком, горчицей…

Повара величали как боярина или знатного купца – по отчеству. Он был знаменит своим поварским талантом. Его пытались сманить даже в Литву, сулили золотые горы, но Путила не стал менять вольности Великого Новгорода на милости чужеземного князя.

Поварня Борецких – стряпущая изба – находилась в отдельном здании, построенном, как и палаты, из камня, в отличие от прочих сооружений подворья, которые были деревянными. В стряпущей избе стояла не только русская печь, – чтобы еда могла подолгу томиться – но и постоянно горел открытый очаг, над которым висели два медных естовых котла вместительностью не менее семи ведер. В них варили мясное и рыбное хлёбово. К поварне были пристроены хлебня, в которой выпекали ковриги, калачи, пироги, пряники, и пивоварня.

Судков (так называлась посуда) в стряпущей избе было великое множество: просто горшки и горшки-братины, сковородки с ручками и без, рассольники и оловянники с крышками, гусятницы, ендовы, кандюшки, канопки, кашники, кисельницы, корчаги, крынки, миски, латки, блюда оловянные и деревянные, разных размеров и назначений – гусиные, лебяжьи, овощники. Кроме того, на полках стояли и питьевые сосуды: кружки, чаши, кубки, корцы, ковши, чарки, болванцы… Всего не перечесть. Обычно из поварни пищу носили на одних блюдах, а на стол подавали в других – более дорогих и красивых. К большим блюдам были прикреплены два или четыре кольца, чтобы их могли нести несколько человек. Торели – тарелки – использовались редко, больше на семейных обедах.

Напитки к столу доставляли в медных ендовах вместительностью до шести ведер. Но к этому пиру боярыня Марфа приказала найти в посудном чулане мушорму – вместительную серебряную ендову с рукоятками и носиком. Это был подарок великого князя Литовского и короля Польского Казимира IV, о чем свидетельствовал его герб, отчеканенный на пузатом тулове сосуда.

Боярыня решила показать мушорму всему честному народу не без умысла. Она хотела понаблюдать за поведением гостей – как они отнесутся к подарку Казимира. Марфа усиленно искала сторонников, которые могли поддержать ее в борьбе с Москвой. Она давно подговаривала верных ей бояр и купцов выступить за выход Новгорода из зависимости от Москвы, установленную в 1456 году Яжелбицким договором, заключенным после поражения Дмитрия Шемяки в борьбе за престол с Василием II Темным, великим князем Московским и Владимирским. Договор подписал архиепископ Новгородский Евфимий, хитрый аки змей. Марфа подозревала, что именно его люди отравили Дмитрия Шемяку, чем практически открыли ворота Новгорода для Москвы.

По Яжелбицкому договору Великий Новгород лишался возможности вести самостоятельную внешнюю политику и принимать собственные законы, а великий князь Московский стал для новгородцев высшей судебной инстанцией. Мало того, даже печать новгородского веча и его посадников была заменена печатью Великого князя! Боярыня давно вела тайные переговоры с Казимиром о вступлении Новгорода в состав Великого княжества Литовского, при условии сохранении новгородских вольностей и земель. И вот теперь, когда она наконец смогла добиться избрания сына Дмитрия степенным посадником, у нее появился шанс переломить ситуацию в свою пользу…

– А не продешевили ли мы, братцы? – сказал Некрас Жила, когда ватага калик перехожих, поеживаясь от пронизывающего декабрьского ветра, перебралась по мосту на Софийскую сторону и оказалась в Неревском конце возле подворья Марфы Борецкой, которое находилось между улицами Розважьей и Борковой, на набережной Волхова.

Он с удивлением и восхищением воззрился на богатые каменные палаты боярыни и на слюдяные косящные окна[50]; расписанные прозрачными красками, они блистали под низко повисшим солнцем и были сказочно красивы.

– Дак ты же сам ее людишкам цену назначил, когда они пришли договариваться, ни с кем не посоветовался, – ответил ему Ратша. – Надо было у меня спросить. Ни бояр, ни купцов богаче Борецких в Новгороде не найдешь. В Заволочье у них земли по Двине, Волге, Кокшенге. Боярыне принадлежат полсотни деревень на Колдо-озере, рыбные ловища на Водле, угодья от Тойнокурьи до Кудмы, а по Кудме вверх – пожни и бобровые ловища. А ишшо есть земли на Малокурье и рыбная ловля до Улонимы, деревни в Водьской, Деревской и Шелонской пятинах…[51] Сказывают, што у Марфы в каменном подвале стоят сундуки, доверху набитые златом, серебром и драгоценными каменьями. Эх, заглянуть бы в этот подвал хоть одним глазком!

Раскосые глаза Ратши хищно блеснули.

– Берите, што дают, и благодарите Господа за его милости, – назидательно молвил Шуйга. – Мы ить ходим по земле не ради приобретения богатств, а штоб людям радость нести, и дабы не забывали, што они человецы, а не скот безмолвен.

– Правдоруб… ядрена корень… – пробормотал Ратша.

Но, получив от Некраса Жилы тычок под бока, замолчал. Слепцы были бессребрениками, они довольствовались малым, но благодаря их таланту вся ватага не бедствовала. А в голодные годы это стоило дорогого.

Розважью улицу только недавно вымостили новыми, тщательно отесанными плахами и устроили водосливы. Она была шире, чем остальные улицы Нова-города, и сплошь обустроена подворьями бояр и богатых купцов. Калики перехожие остановились перед воротами, за которыми высились палаты боярыни Марфы Борецкой, в некотором смущении. Вблизи подворье Борецких поражало еще больше, чем издали. Оно было обширно и выглядело очень богато.

Палаты были о два яруса, с четырехскатной крышей, покрытой лемехом[52] с полицами[53], а третий ярус представлял собой сооруженный над сенями деревянный терем со светлыми косящными окнами на все четыре стороны и высокой шатровой кровлей. К основному жилью – клети – были пристроены прирубы, присенья и задцы. Хоромы стояли посреди подворья, а широкое крыльцо было выдвинуто на середину переднего двора и занимало место между входом в хоромы и воротами.

На заднем дворе находились дворовые постройки: поварня, хлебня, пивоварня, погреб с погребищем, баня с предбаньем, хлевы, амбары, конюшня и жилье для челяди, которая не была вхожа в палаты. Лицевая сторона палат состояла из трех самостоятельных частей: посередине находились сени, с одной стороны которых были покоевые горницы, а с другой – горницы приемные, в том числе и большая, пиршественная. Фасад палат был украшен каменной резьбой, да такой красивой, что просто загляденье. Спирка, ценитель прекрасного, даже поцокал языком от восхищения.

– Точно продешевили… – злобно процедил сквозь зубы Волчко.

Только он один смотрел на палаты Марфы Борецкой с ненавистью. Его прошлая жизнь – до того, как он стал членом ватаги, – была темна, как «вода в облацех». Может, он был разбойником и грабил проезжих на дорогах или просто зарезал кого, – про то не знал даже Некрас Жила. А расспрашивать о прежней жизни у калик перехожих считалось дурным тоном. Ежели кто хочет исповедаться перед сообществом, то милости просим, ну а коль рот закрыл на замок, то пусть его. На том свете всем придется держать ответ, там попытают с пристрастием, – не отмолчишься и не соврешь.

Немного помедлив, Некрас взял в руки подвешенный на цепочке молоток и постучал в калитку, прорезанную в высоких дубовых воротах.

– Гуф, гуф! – раздался в ответ басовитый собачий лай.

– Меделяны, – со знанием дела прокомментировал Ратша. – Зверюги еще те… Быка с ног сшибают. Попадешься им – вмиг разорвут.

Огромные меделянские псы – весом до семи пудов и ростом с теленка – была потомками привезенных из Италии молоссов и русских лоших[54] собак. Их разводили даже князья, ими гордились, их дарили важным персонам и покупали за немыслимые деньги. Меделяны были хорошими сторожами, но в большей мере они служили для забавы – не знавших страха псов напускали на медведей. Травля была жестокой забавой, но именно она была основной профессией меделянских собак.

Калитка отворилась, и на калик перехожих с подозрением воззрился привратник, расфуфыренный по случаю пира, – в суконном кафтане-чюге с медными пуговицами, новых портках и красных сапожках.

– Чего надобно? – спросил он строго, вздернув вверх козлиную бороденку.

Голос у привратника был надтреснутый, дребезжащий, совершенно не соответствующий его грозному виду.

Некрас сразу понял, отчего страж боярских ворот так неприветлив – он не увидел слепцов и гусляра, которые топтались позади него и Ратши. Жила быстро сдвинулся в сторону, и взгляд привратник потеплел.

– А-а, понятно… – Привратник улыбнулся. – Меня предупредили… Входите, люди добрые, – милостиво сказал он, и калики, сопровождаемые собачьим лаем, зашли на подворье. – Якушка! – позвал он кого-то.

На его зов прибежал шустрый паренек – мелкий в кости, кудрявый, как ангел, и развязный, словно бес. Увидев калик перехожих, он тряхнул русыми кудрями и весело сказал:

– Знатно-то как! Таперича среди приглашенных на пир только юродивого не хватает.

– А ты рот-то свой закрой! – грубо оборвал его привратник. – Иначе когда-нибудь в пыточном подвале вырвут твой глупый язык. А насчет юродивого, так на себя позырь… скоморох несчастный.

– Ужо закрыл. Простите, люди добрые, ради Христа! И ты, Селята, прости меня, окаянного! – Якушка начал кланяться, довольно искусно изобразив угрызение совести, хотя его небольшие круглые глазенки искрились смехом.

– Згинь отсель, бесово отродье! – громыхнул Селята неожиданным басом. – Определи калик перехожих в людскую, пущай там обогреются и немного обождут. Как боярыня прикажет, так сразу веди их в горницу. Уразумел?

– Всенепременно, твоя милость. Уразумел. А то как же… – И, оборотившись к ватаге, бесцеремонно бросил: – Топайте за мной, соколики. Тока держитесь подальше от собак. Фу-фу! Укоротись! – прикрикнул он на ближнего меделяна, который пенился от злобы и рвался с цепи. – Вишь, как растявкался…

Пес умолк, с сомнением разглядывая ватагу. Конечно же платье калик перехожих сильно отличалось от богатых одежд гостей боярыни, хотя они надели обновки, и меделян никак не мог взять в толк, с какой стати ему не разрешают облаивать этих подозрительных людишек. Они и по внешнему виду и по запаху совсем не отличались от кусочников, которые часто терлись у ворот боярского подворья, прося милостыню.

Людская была довольно просторной. Она находилась в подклети. В ней стоял густой человеческий дух, который исходил от полатей, прикрытых изъеденными молью звериными шкурами. Полати были просторными, занимали третью часть людской и примыкали одной стороной к печи, горнило которой было закрыто деревянной заслонкой, – чтобы не терять тепло. У слюдяного оконца прислонился стол, подле него стояли лавки, и изрядно продрогшие калики перехожие с облегчением уселись, потому как неожиданно почувствовали усталость, особенно слепцы. Что ни говори, а городские улицы – не битый шлях, по которому можно идти с утра до вечера без особой устали. Особенно утомляли бесконечная толкотня и городской шум и гам.

– Кваску не желаете? – вежливо поинтересовался Якушка.

– Как твоей милости угодно, – осторожно ответил Некрас Жила, опасаясь какого-нибудь подвоха со стороны кудрявого херувима, и продолжил не без хитрецы: – Однако и винца доброго не мешало бы принять для сугреву…

Он уже сообразил, что Якушка у боярыни Марфы Борецкой исполняет роль шута – как это принято у немцев[55]. Поэтому от него можно было ждать чего угодно.

Но атаман ошибался. Якушка не стал ерничать и, тем более, не пытался как-то уязвить калик перехожих. Ведь их пригласили на пир по указанию самой хозяйки, а сие значило многое. Обычно на гостьбе[56] у Борецких присутствовали веселые скоморохи, но ни в коем случае не калики перехожие, навевавшие своими песнопениями тоску, печаль и серьезные мысли. Значит, боярыня удумала что-то важное, поэтому обижать калик нельзя ни в коем случае. Иначе точно быть Якушке поротым на конюшне, несмотря на его шутовские «привилегии» и доверительные отношения с боярыней.

Якушка оказался добрым малым. Вино принесла дворовая девка, и калики перехожие быстро разлили его по кружкам. Некрас с удовлетворением похлопал себя по животу, звучно отрыгнул, и не без похвальбы подумал: «Ратша неправ… Ничего я не продешевил. Наоборот – выиграл. Быть на пиру у Марфы Борецкой – ого-го, мало кому дано. Честь-то какая… Теперь наша ватага будет нарасхват. А значит, и денга в мошне зазвенит».

Слава недавно прибывших в вольный город калик перехожих разнеслась по всем концам Новгорода. Это была заслуга не только Спирки и слепцов, но в большей мере Волчко-Рожа со своими штуками. Он творил настоящие «чудеса». Простодушный народ только ахал и охал, когда Волчко начинал доставать из прежде пустого мешка кур, голубей, зайцев.

Ратше почти каждый день приходилось мотаться на торг, чтобы прикупить живность для его фокусов, что было для него небезопасно. Обычно голубей Волчко выпускал, приговаривая: «Летите в Божьи чертоги! Несите туда весть о славе вольного города, Господина Великого Новгорода!» Новгородцам его слова были, что елей на сердце, и в колпак Рожи сыпались не только полушки, но и денги, а иногда даже иноземные денарии.

Что касается кур и зайцев, то они благополучно исчезали в желудках калик. После представления ватага обычно шла на Волхов, где у калик было любимое место. Там они разводили костерок, и пока ватага баловалась доброй медовухой, «чудом» явившаяся из мешка живность аппетитно скворчала на вертеле. Дело это было в какой-то мере незаконным, так как на употребление зайчатины и телятины по какой-то причине был наложен запрет на некоторое время. И нарушение его могло выйти боком даже божьим людям – каликам перехожим.

Теперь в тайную корчму они заходили редко и то лишь затем, чтобы уважить Чурилу – вдруг когда пригодится. Их приютил другой корчемник, Жирок, заведение которого находилось неподалеку от Торга, на берегу Волхова. Его корчма была весьма просторной и вполне официальной, и народ туда заходил небедный – самое то, что было необходимо каликам.

Правда, кормить ватагу даром прижимистый Жирок не стал, зато не требовал платы за крышу над головой – в Новгороде постой стоил дорого. Но деньги у калик водились, – новгородцы народ состоятельный – и на еду им хватало с лихвой. Тем более, что в корчме Жирка за байки и игру на гуслях калик перехожих чаще всего угощали бесплатно…

В большой пиршественной горнице боярыни Марфы Борецкой, – повалуше – чествовали ее сына, новоиспеченного степенного посадника. На пир был приглашен цвет новгородского общества: родичи бояр Лошинских и Борецких, представители самых знатных боярских фамилий из Неревского конца – Мишиничи, Онциферовичи и Самсоновы, из Славенского конца – Селезневы, Грузовы, Офанасовы, две подруги боярыни – Анастасия, вдова боярина Ивана Григорьева, и Евфимия, жена посадника Андрея Горшкова. Кроме них присутствовали верные наперсники Марфы Борецкой из житьих людей – богатых землевладельцев – и весьма состоятельные купцы Ждан Светешников и Прокша Никитников из главного купеческого братства, которое называлась «Ивановское сто»[57].

Пиршественный стол ломился от яств. Повар Путила перещеголял самого себя. Ведь гостьба у Борецких была не просто очередным торжеством, а победным. Сын боярыни – степенный посадник! Это же какая честь! Дмитрий пошел по стопам отца, покойного Исаака Андреевича Борецкого, в свое время тоже избранного степенным новгородским посадником. А звание «посадник» остается при человеке до конца его жизни. Это ли не победа, это ли не успех, ведь многие бояре выставили свои кандидатуры на вече. А избрали Дмитрия. Было от чего возгордиться боярыне Марфе. Нет – Марфе-посаднице! Именно об этом думала хозяйка пиршества, восседая во главе длинного стола рядом с сыном. Боярыню уже давно так величали в Великом Новгороде, с тех пор, как она стала проявлять свой властный, непокорный характер, – еще когда был жив ее второй муж, Исаак Борецкий.

Первый муж боярыни, Филипп Григорьев, был ни рыба ни мясо. Марфа не любила его, и замуж вышла больше по принуждению, нежели по согласию. Так нужно было семье бояр Лошинских, жаждавших породниться с Григорьевыми, богатыми землевладельцами, чтобы упрочить свое незавидное тогда положение. Это сейчас Иван Иванович Лошинский, брат Марфы, богат и независим, а тогда он был всего лишь бедным родственником. Да и остальные родичи – боярин Федор Остафьевич, на дочери которого женат брат Марфы, зять Афромей Васильевич, деверь Федор Григорьевич – живут ой как не бедно. И все благодаря кому? Ей, Марфе-посаднице!

И все потому, что на нее положил глаз Исаак Борецкий. Великого ума был ее второй муж! Это она сразу поняла. И хвала Господу, вовремя сообразила, что любовь и власть несовместимы. Поэтому и второе замужество не доставило Марфе душевного удовлетворения. Собственно говоря, и сам Исаак Борецкий не питал на счет счастливой семейной жизни никаких иллюзий. Он женился на Марфе точно из таких же побуждений, как и она, когда выходила первый раз замуж, – из-за богатства. При всей своей мягкотелости, Филипп Григорьев имел коммерческую жилку, и за годы совместной жизни с Марфой приумножил зажиточность семьи, прикупив немало землицы с рыбными и звериным ловищами, пожнями, бортями…

Так чета Борецких и жила – оба властолюбивые, жесткие, прижимистые. Свои земли в пятинах они собирали с неумолимым напором и коварством, не считаясь ни с кем и ни с чем, как в новгородскую казну – денга к денге. Марфе Борецкой принадлежало почти полторы тысячи крестьянских хозяйств. Общее количество зависимых от нее и платящих ей оброк смердов составляло только на учтенной части Новгородской земли примерно семь тысяч человек обоего пола.

Правда, когда в Студеном море погибли два ее сына от первого брака, Феликс и Антон, она с большого горя совершила непростительное мотовство – поставила на личные средства храм Святого Николы на Корельском берегу и отписала монастырю земли Филиппа.

Вспомнив об этом, Марфа недовольно поморщилась – экая она дурища была! В голове боярыни, словно огненным писалом, нарисовались строки ее завещательной грамоты Николо-Корельскому монастырю: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Се яз раба Божия Марфа списах рукописание при своем животе. Поставила есми церковь храм святаго Николы в Корельском на гробех детеи своих Онтона да Филикса. А дала есми в дом святаго Николе куплю мужа своего Филипа: на Лявле острове село, да в Конечных два села, и по Малокурьи пожни и рыбные ловища, а по церковнои стороне и до Кудми, и вверх по Кудми и до озера, и в Неноксе место за сеннеком, и дворищо, и полянка. А приказываю дом святаго Николы господину своему деверю Федору Григорьевичю и его детем, и Дементею Обакуновичю, и зятю своему Офромею Васильевичю. А на то Бог послух и отець мои духовныи игумен Василеи святаго Спаса. А хто се рукописание преступит или посудит, а наши памяти залягут, сужуся с ним пред Богом в день Страшнаго Суда…»

Эта землица сейчас здорово бы пригодилась для ее замысла. Она давала приличный доход, на который можно было нанять мурманов в помощь новгородскому войску. Ее войску! Временами Марфа была жадной до неприличия. Казалось бы, имея такие богатства, можно и остановиться. Ан нет, ей все было мало…

Тем временем пир шел своим чередом. Он и впрямь был не хуже княжеского, так как Марфа приказала подать к столу жареных лебедей, чтобы подчеркнуть важность момента и уважить гостей. Это яство было обязательным на пирах великого князя Московского и Владимирского Ивана.

«А мы чем хуже! – стала Марфа в позу перед Путилой, предлагавшего ей другие яства вместо княжеских лебедей – чтобы не дразнить недоброжелателей; а ну как доложат тайные завистники в Москву, что боярыня ведет себя как царица византийская. – Господин Великий Новгород – город вольный, мы сами себе указ!»

Но тут ее словно водой ледяной из кадки окатили; кое-что вспомнив, она круто развернулась и ушла в свои покои, чтобы повар не заметил, как хозяйка изменилась в лице. И было отчего. Ведь именно Москва утверждала восемнадцать пожизненных новгородских посадников (хотя они избирались на вече), из числа которых на полгода назначался степенный посадник. Поэтому за честь, оказанную Москвой ее роду, боярыне нужно бы в ножки поклониться великому князю Московскому Ивану…

Как бы там ни было, но Путиле все же пришлось приготовить лебедей – если Марфа что задумала, то исполнит обязательно.

После лебедей откушали кислую капусту с сельдями, закусили икрой белой (свежего засола), красной малого просола и икрой черной крепкого посола – с перцем и изрубленным луком, сдабривая ее по вкусу уксусом и прованским маслом. За икрой пошли «спинки» – балыки – и провесная рыба: лососина, белорыбица, осетрина и белужина. К этой рыбе Путила приготовил ботвинью – холодное хлёбово на кислом квасе, куда были добавлены разные съедобные травки. Затем последовала паровая рыба, за нею жареная…

Вслед за изобильными закусками пришел черед калье. Она была нескольких видов: из лосося с заморскими лимонами, из белорыбицы со сливами, из стерляди с огурцами. К каждому виду кальи следовало свое тельное – тесто из рыбной мякоти с приправами. Оно было испечено в форме различных фигурок: кружков, полумесяцев, скоромных соблазнов – поросенка, гуся, утки, глухаря… А уж какие пироги умел выпекать помощник Путилы, заведовавший хлебней, которого звали Одинец! Пышные, румяные, с начинками из рубленой рыбы (визиги, сельди, сига), кулебяки, курники, пироги с мясом и сыром, блины всевозможных сортов, кривые пирожки, оладьи…

Но и это еще не все. Насытившись кальей, начали лакомиться присольным – свежей и соленой рыбой в разных рассолах: огуречном, сливовом, лимонном, свекольном и обязательно под зваром. К этим блюдам тоже подали пироги, но уже не подовые – печеные, а пряженые – жареные. У кого оставалось место в желудке, тот баловался вареными раками, верчеными почками и карасями с бараниной.

Чашник только успевал мотаться от одного гостя к другому. Напитков разных было столько, что глаза разбегались: из настоек – вишни, груши и яблоки в патоке и квасе, брусничная вода; мёды ставленые и обварные – светлый, боярский, с ягодами, с заморскими пряностями; ну и, понятное дело, пиво. Обычно на новгородской гостьбе первым из напитков ставили на стол квас, но Марфа приказала сначала подать фряжские вина, романею и мальвазию – точно как на великокняжеском пиру.

Дождавшись, пока гости изрядно захмелеют, Марфа поймала за ухо пробегавшего мимо Якушку, щеголявшего в своем немецком шутовском наряде, – красном колпаке с бубенцами на трех длинных концах и кафтанце, сшитом из разноцветных лоскутов и «украшенном» гороховыми плетями с висюльками, сухими стручками (за что его и прозвали «Шут Гороховый), и приказала:

– Гони сюда калик перехожих! Да смотри, штоб пели все то, о чем договорились!

– Всенепременно исполним, матушка-кормилица! Ой, больно! – Якушка крутанулся, освобождая изрядно покрасневшее ухо, и шмыгнул за дверь.

Спустя немного времени в пиршественную горницу вступила ватага. Вел ее Спирка с гуслями наготове, вслед за ним шли слепцы, – благообразные, хорошо отмытые в баньке, в длинных светлых одеяниях, расшитых на груди красными и черными нитями (одно загляденье, сразу видать, что божьи люди), а замыкали шествие Некрас Жила и Ратша, которого невозможно было узнать. Белая борода, такого же цвета длинные седые волосы, и во всей его обычно дерзкой фигуре ангельское смирение – вылитый праведник!

Чтобы изготовить такую машкару, ему пришлось трудиться неделю. Человеческих волос нельзя было найти даже на Торге, хотя там чего только не было, поэтому пришлось довольствоваться лошадиными. Наверное, боярин, в конюшне которого стоял боевой конь – жеребец соловой масти, обалдел от увиденного, когда поутру навестил своего любимца. У коня какой-то изверг начисто срезал длинный хвост и пышную гриву!

Боярин метал громы и молнии: изломал о конюха рукоять метлы, оттаскал за бороду привратника, который должен был бдеть по ночам, даже сторожевым псам попало от взбешенного господина, хотя как они могли устоять перед куском аппетитной печенки, сваренной в сонном зелье? Ратша много чего умел, не зря Некрас Жила называл его за глаза ведьмаком. Усыпив псов, он забрался в конюшню, успокоил жеребца, – это надо было уметь; боевой конь абы кого к себе не подпустит – а затем отчекрыжил у него то, что ему надобно. Проделал он все это так тихо и ловко, что его манипуляций не услышал даже конюх, – как ни странно, совершенно трезвый – почивавший совсем рядом, на охапке сена возле яслей.

Затем Рашта занялся рукоделием. Дело это было ответственное и невероятно сложное. Ведь изготовить накладные волосы, да так, чтобы они выглядели, как настоящие, не каждому дано. Но Ратша справился. Он даже отбелил свою машкару, отчего жесткий лошадиный волос стал тоньше и шелковистей.

Как обычно, зачин повел Некрас Жила. Он долго и цветасто расписывал красоты Господина Великого Новгорода, его богатства, его вольности, коих не сыщешь нигде, хоть всю землю исходи, и закончил славословием в честь боярыни и, главное, ее сына, степенного посадника Дмитрия Борецкого.

А затем наступил черед Спирки и слепцов. Чем можно было усладить слух гостей боярыни Марфы? Конечно же былиной про храброго молодца Василия Буслаева из Нова-города, тут и спору нет. Слепцы и Спирка превзошли себя, – изрядно проголодавшийся гусляр от невиданного прежде изобилия еды и напитков на пиршественном столе, а Шуйга и Радята от неожиданно нахлынувшего вдохновения – и пели так благозвучно, в лад, что гости прослезились от умиления. А тут еще Ратша и Жила подключились со своими басами. Благовест, да и только!

В славном великом Нова-граде

Усадьба купца Ждана Светешникова мало чем отличалась от боярских строений. Богат и знатен был купец. В отличие от многих собратьев по ремеслу, которые замкнулись в пределах Новгородской земли, он вел торговлю с Литвой, Готландом, Люнебургом[58], Шлезвигом. Крепкий и кряжистый, как дуб, Ждан Светешников не боялся ни морских разбойников-иноземцев, ни новгородских ушкуйников, которые не упускали возможности потрепать и пограбить купеческий обоз или морской караван соотечественника. Мало того, он быстро смекнул, что с бедой проще и дешевле не бороться, а возглавить ее. Поэтому многие ватаги ушкуйников снаряжались за его счет, при этом купец был всегда с прибытком, получая свою долю от их воровских набегов.

Купец любил во всем порядок – и в делах торговых, и в личной жизни. Поэтому свою усадьбу он распланировал с большой тщательностью, и самолично участвовал на всех этапах строительства. Просторные двухэтажные хоромы с теремом – не хуже боярских – Светешников расположил в глубине двора, чтобы можно было не просто заходить в горницу с улицы, а заезжать на чистый двор через прочные дубовые ворота, окованные железом. Да и тын купец поставил такой, что взять его можно было только приступом.

Огородился он не для того, чтобы доказать обществу свое первенство среди новгородского купечества, а с неким умыслом. Обычно свои товары купцы хранили вне дома, чаще всего в отдельных складских помещениях, принадлежащих общинной церкви. А он обустроил склад на своем подворье. И не только из-за боязни, что его товары могут подвергнуться разграблению (такие случаи бывали, когда восставала чернь), а потому что в домашнем складе хранилось и добро, награбленное ушкуйниками. Ведь его никак нельзя было выставлять на всеобщее обозрение, чего невозможно избежать в общинных складах.

Но особенно тщательно Ждан Светешников обустраивал свои хоромы. Конду (сосну) для его жилища рубили в тайболе – дремучем бору. Всем известно, что сосна – самое лучшее дерево для всякого строительства: легкое, стройное и просмоленное на корню. Стволы брались только длиной не менее девяти саженей и диаметром до аршина. А на кровлю пошла ель – такое же долговечное дерево, как сосна, но полегче.

Дерево рубили не всякое, а с разбором, с подготовкой. Светешников сам высматривал ровную подходящую конду, и лесорубы делали топором ласы (затесы) – снимали кору на стволе узкими лентами сверху вниз, оставляя между ними полосы нетронутой коры для движения соков. Затем на пять лет выбранный Жданом строевой лес оставили в покое. За это время сосна густо выделяла смолу, пропитывая ею весь ствол. Срубили конду по стылой осени, пока день не начал удлиняться, а земля и деревья еще спали. Позже рубить нельзя было – гнить начнет.

По древнему обычаю строить хоромы Ждан Светешников начал ранней весной. Но прежде приготовил новшество – землекопы выкопали глубокий ров, а каменщики сложили высокий гранитный фундамент. После закладки начального венца первого сруба купец устроил работникам – опять-таки, по старинному обычаю – окладное угощение. Срубов было несколько, разной высоты. В начале лета, после укладки потолочных матиц, Ждан еще раз порадовал строителей богатым пиром. Затем приступали к устройству кровли. Когда мастера дошли до самого верха и уложили конек, Светешников расщедрился и затеял «коньковое» угощение, хотя мог бы этого и не делать, потому как по завершении строительства полагался большой пир. Но купца большие расходы не смущали; хоромы получились – загляденье.

Кровлю над срубом он тоже решил устроить по старинке – «самцовую», без единого гвоздя. Под самым верхом две торцовые стены были сделаны из обрубков бревен, которые назывались «самцами». На них ступеньками уложили длинные продольные жерди – слеги. Сверху вниз в слеги врезали тонкие стволы деревьев, срубленные с одним из ответвлений корня. Такие стволы с корнями назывались «курицами». Эти ответвления корней, направленные вверх, поддерживали выдолбленное бревно – «поток». В него собиралась стекавшая с крыши вода. И уже сверху на курицы и слеги уложили широкие доски крыши, упирающиеся нижними краями в выдолбленный паз потока. Особенно тщательно перекрывали от дождя верхний стык досок – «князек».

И конечно же хоромы Светешников покрыл самым дорогом кровельным материалом – тесом. Притом на крышу положили два слоя досок – внизу «подтесок» и вверху «красный тес». Чело – фронтон – суеверный Ждан украсил магической оберегающей резьбой. Но главным у хором был верх. Здесь уж Ждан Светешников показал, что и купцы новгородские не лыком шиты, что богатством и знатностью не уступают многим боярам. Над теремом по его указанию мастера соорудили «кубоватый верх», напоминающий массивную четырехгранную луковицу. И везде присутствовала резьба, да такая, что просто загляденье – купец не лишен был художественного вкуса.

Кроме хором и склада на заднем дворе находились конюшня, баня, жилье прислуги, сенник, амбар для припасов, погреб, ледник, колодец и еще несколько построек разного назначения, в том числе и светелка для двух швей, которые обшивали хозяев и слуг. А еще одной гордостью Ждана Светешникова был сад позади хором. Не было для него большей услады, чем пойти весенним вечером во время цветения деревьев в небольшой садовый домик-беседку, и, слушая, как жужжат пчелы, умиротворенно созерцать закатное небо, неспешно потягивая доброе фряжское вино и думая светлые думы.

Именно в гостевой горнице хоромин Ждана Светешникова года расположились двое приятелей и в какой-то мере соперников на торговом поприще – сам хозяин и его гость, купец из «Ивановского сто» Прокша Никитников. Встреча не была случайной; им было о чем поговорить и посоветоваться. Но поначалу беседа крутилась вокруг да около основной заботы, которая томила купцов. Ни один из них не решался первым начать переговоры на эту жгучую тему.

– …Не дают бояре строить укрепленные портовые пригороды Новгорода на побережье Варяжского моря[59], – сокрушался Прокша Никитников. – Эка глупость! А все потому, што эти тверди будто бы усилят княжескую власть и тогда новгородским вольностям придет конец.

– Увы, пока еще свежа в нашей памяти судьба каменного города в Копорье, построенного блаженной памяти великим князем Владимирским Дмитрием Александровичем в 1280 году для защиты побережья и разрушенного спустя два года новгородцами, – машинально отвечал Ждан Светешников, а сам думал, как повести речь о главном.

– Вот-вот! Свершили глупость наши предки – а мы и радуемся. Как же – князю не дали своевольничать, не пустили в Новгород, хотя он и оставил в Копорье засаду[60]. Но ненадолго. Теперь на месте Копорья одни развалины, из-за чего Новгород не может осваивать берега Варяжского моря, а потому слабеет, так как большинство новгородских и псковских торговых гостей, совершавших в прежние времена многочисленные торговые путешествия к немцам, теперь сидят дома.

– Да, ты прав… – Ждан задумчиво отхлебнул глоток вина. – От торговли с Новгородом ганзейцы получают двойную прибыль, а мы – шиш с маслом. Да што прибыль! Вес наших товаров, ежель мы везем их торговать к немцам, ниже, чем должон быть. К примеру, у нас шиффунт[61] воска составляет двенадцать пудов, а в Любеке – всего девять с половиной. Вот и получается, что шиффунт воска в Любеке стоит дороже, чем в Новгороде. Точно так же обстоят дела и с торговлей солью. Ласт[62] соли при перевозке из Ревеля в Новгород теряет по весу три мешка из пятнадцати. Зато марка в Любеке тяжелее, чем в Новгороде. Вот такая закавыка выходит: точно отвесив в Новгороде определенное количество берковцев[63] воска, при продаже его в ливонском городе обнаруживается нехватка веса. И спорить не моги!

– Это што! – взвился Прокша Никитников, наверное, вспомнив недавнее, наболевшее. – Третьего дня на колупании[64] воска ганзейцами я потерял четыре пуда! А наддача к мехам? Немцы не только имеют право при покупке осматривать мягкую рухлядь, но ишшо берут несколько шкурок бесплатно. Якобы на замену негодного меха, не замеченного при проверке. А мы взвешивать и измерять их товары – соль, вино, медь, сукно – не имеем права! Должны верить ганзейцам на слово. А слово у них как воробей: вылетело – не воротишь. Нет им веры!

– Который год требуем у Ганзы чистого пути за море, – припомнил и свои беды Светешников, – штоб ганзейцы отвечали за ограбление на море наших гостей, но воз и ныне там. Мы-то, конечно, тоже не лыком шиты, отобьемси, но не каждому из нас сопутствует удача. Да и пошлины немецкие гости в отличие от нас платят только две – проездную на пути в Новгород и торговую, при взвешивании товаров.

– Главная наша беда в том, што каждый боярский род тянет одеяльце на себя. Никто не хочет заботиться о создании флота, дабы защищать наших купцов, никто даже не задумывается о создании портов на побережье Варяжского моря; а без них в большой торговле никуда. Наши купцы – надеюсь, ты помнишь? – как-то предложили посаднику хотя бы Копорье возродить, складчину предлагали, но понимания не встретили. Бояре и так живут безбедно, из года в год только богатеют. При этом в отличие от нашего брата без риска, который может стоить жизни. Заступиться за нас некому! Не можем мы сопротивляться ганзейцам, не по силам нам, ведь они могут закупать воск и меха где угодно – хоть в Москве, хоть в Литве. Буде так, пропадут наши товары, оставят нас немцы в нищете. Дома много не наторгуешь.

Ждан Светешников бросил острый взгляд на Никитникова и наконец решился взяться за главное:

– Нужно прислоняться к Литве! Тогда и защита нам будет, и торговля пойдет веселей.

– Так ведь вроде решили, што надо договор составить… – осторожно сказал Прокша Никитников.

– Договор с Литвой уже пишут. Сам понимаешь, дело тайное, поэтому писца – дьяка, за которого поручился Пимен, бывший ключник арихиепископа Ионы, – пригласили надежного и посадили его под стражу в подклети посадника Офонаса Остафьевича – штоб не проболтался раньше времени.

– Это хорошо…

– Но ты еще не все знаешь. Уже определен состав посольства к князю Казимиру.

– Хочешь сказать?.. – Никитников от волнения заерзал на скамье.

Светешников сумрачно улыбнулся.

– Ты угадал. От купечества будем мы с тобой. От бояр поедут посадники Дмитрий Исакович, Иван Кузьмин, Офонас Остафьевич и тысяцкий Василий Максимович, а от житьих людей – Панфилий Селифонтович, Кирило Иванович, Яким Яковлич, Яков Зиновьевич и Степан Григорьевич.

– А что ж у Борецких не затворили писца? – спросил Прокша. – У боярыни Марфы всяко надежней.

– Надежно, да не очень, как оказалось. Боярского скомороха Якушку кто зарезал? До сих пор ишшут. Темное энто дело… Уж не московский ли лазутчик постарался?

– Это вряд ли, – возразил Никитников. – Кто-то из своих. На московскую денгу позарился. Или тать какой-нибудь, хотел моментом воспользоваться и проверить сундуки боярыни, пока челядь занята пиром.

– Никак не возможно, – не согласился Светешников. – Сказывают, псам было дадено нешто такое, отчего они глас не могли дать. Тати новгородские не настолько смышленые и знающие, штоб с меделянами могли такое сотворить. Возможно, тут не обошлось без наущения альдермана[65] с Немецкого двора[66]. У ганзейцев есть свой интерес к делам и замыслам Новгорода.

– Как бы там ни было, а на душе почему-то тревожно. Большое дело задумали, супротив Москвы идем, как бы великий князь Московский опять не послал на нас свое войско. Боюсь, не сдюжим.

– Казимир поможет, – уверенно заявил Прокша Никитников. – У него рать посильней московской.

– Так-то он так, но Яжелбицкий договор мы нарушаем. Не по-божески энто – клятву преступать. А Иван, сын великого князя Московского Василия, весь в отца пошел, не спустит обиду.

– Вижу, сомневаешься в задуманном деле…

– А как не сомневаться? Што будет, ежели Казимир нам откажет? С Москвой бодаться даже Литве непросто. Казимир может и отступить от своего слова, даже если подпишет договор. Великий князь Литовский Витовт, когда в 1428 году без малого не подчинил себе город, не согласился остаться на княжение, а потребовал только контрибуцию – пять тысяч рублей…

– Которую посадники собирали по всем пятинам – с каждых десяти человек по рублю, – подхватил Никитников. – Людишек-то осталось после мора, голода и войн всего ничего. Не тягаться Нова-городу ни с Москвой, ни с Литвой. Не ровня мы им. Но отступать-то нам все равно некуда. Чернь новгородская зашевелилась, требует штоб мы под руку единоверной Москвы крепко стали, людей великого князя Московского требуют для благонравного и честного управления городом. Порядки им нонешние, видите ли, не по нраву… А посему для бояр, житьих людей и купечества из «Ивановского сто» договор с Литвой будет спасением. Тогда точно заткнем рот черни. Главное, штоб договор был составлен правильно и исполнялся честь по чести.

– Ежели, конечно, снова не полыхнет, как в 1418 году, когда черные люди и смерды восстали супротив боярства под началом холопа Степанки, – рассудительно молвил Ждан Светешников. – Тогда чернь прежде всего бросилась обирать монастыри, приговаривая: «Здесь житницы боярские, разграбим супостатов наших!» Хвала Господу, с помощью архиепископа удалось их образумить и утихомирить. Иначе после бояр и житьих людей пришел бы и наш черед.

Тут он оглянулся, будто кто-то мог видеть купцов и подслушивать, и тихим голосом продолжил:

– В город со своей дружиной прибыл из Киева князь Михаил Олелькович. Вроде сговорились, што он будет княжить в Нова-городе…

Тень за слюдяным окном горницы совсем сгустилась, и в проталинке, если хорошо присмотреться, появились чьи-то глаза. Мусковит был прозрачен и чист, как горный хрусталь, и тайный соглядатай (скорее лазутчик) хорошо различал фигуры купцов. Но он был занят не подсматриванием, а подслушиванием.

Устроившись поудобней (соглядатай сидел на толстой древесной ветке, которая протянулась до самой стены дома), он приставил расширенную часть полого деревянного раструба к стеклу, а ко второму его концу – длинному и узкому, похожему на свирель, – прильнул ухом. Благодаря этому хитрому приспособлению, которое усиливало любой звук в горнице, он уже битый час слушал, о чем беседуют купцы.

Начало зимы 1470 года выдалось холодным и вьюжным, а снега столько накидало, что некоторые дома окраины замело по крышу. Поэтому лазутчик не боялся сорваться со своего насеста вниз, так как под деревом находился большой сугроб. Он уже начал понемногу замерзать, однако терпеливо дослушал весь разговор двух уважаемых в Нова-городе купцов до конца. Затем легко, как белка, спустился по стволу вниз и на фоне снежных заносов почти невидимый в своем белом овчинном тулупчике шерстью наружу скрылся в седой зимней мгле.

Тем же вечером, ближе к полуночи, лазутчик проник на подворье посадника Офонаса Остафьевича. Он передвигался настолько бесшумно и ловко, что его не заметила даже усиленная ночная стража. Да и как она могла заметить лазутчика, если стражники пили в людской пиво, гоготали от переизбытка чувств и играли в кости. Кому хочется морозить седалище неизвестно по какой причине?

Ни войны, ни восстания не намечалось, хотя схватки на вече шли жаркие, – народ решал, с кем быть, с Москвой или Литвой, нередко с рукоприкладством. И потом, какой дурень отважится забраться в хозяйство посадника, охраняемое со столь большим тщанием? Ворота и все двери замкнуты, тын высокий, стража вооружена огненным боем, – немецкими аркебузами, да и псы, хоть и обычные дворняги, но стерегут хозяйское добро не хуже меделянов.

Однако все это не остановило лазутчика. Бросив трем дворнягам по куску какой-то вкуснятины, принятой псами с большой благодарностью, он подождал, пока они не начнут усиленно жевать нежданное подношение, а затем, убедившись, что их челюсти надежно схвачены вязкой массой и собакам не до лая, безбоязненно продолжил свой путь к подклети.

Ее дверь была заперта на засов и замок. Лазутчик достал из небольшой кожаной сумки отмычки, немного повозился с замком, и тяжелая железка с тихим скрежетом поддалась его усилиям. Засов был хорошо смазан, поэтому в пазах ходил легко. Лазутчик осторожно открыл дверь в подклеть и вступил в жарко натопленную темень. Похоже, в подклети стояла печь и для писца дров не пожалели, хорошо протопили помещение, чтобы к утру не остыло. Лазутчик прислушался. Тихо. Только где-то скребется мышь. И что-то чуть слышно свистит.

Это почивал дьяк-писец, посвистывая носом. Его сон был крепок, как доброе вино, находившееся в пустом кувшинчике, который стоял на столе среди мисок с объедками. Чтобы долго не морочиться, лазутчик зажег потайной фонарь, осветил ложе писца – тот лишь беспокойно пошевелился – и нанес ему точный удар кистенем по голове. Дьяк дернулся, всхрапнул, и снова уснул; но сон этот был беспамятством, которое по расчетам лазутчика должно было длиться не менее двух часов. Этого времени ему было вполне достаточно.

Уже не таясь, он подошел к столу и, совершенно не опасаясь, что кто-то может увидеть его со двора (оконце в подклети было крохотным, а слюда на нем желтая, непрозрачная), начал копаться в ворохе бумаг, которые были черновыми записями – наметками будущего договора. Бумага была так себе, плохонькая, но для черновиков самое то. Основной текст писался на превосходном пергамене из отлично выделанной телячьей кожи. Дьяк был отличным каллиграфом, невольно отметил лазутчик, устраиваясь на скамье возле стола.

Поначалу он хотел просто изъять черновые записи, но по здравом размышлении решил этого не делать. Зачем лисе наводить переполох в курятнике прежде времени? Гораздо удобней и надежней просто снять копию. Лазутчик нашел несколько листков чистой бумаги и принялся за дело; его потайной фонарик со слюдяными оконцами давал вполне достаточно света для работы.

Дьяк для письма по пергамену пользовался павьими перьями, но на столе лежали и гусиные. Они были гораздо удобней – по крайней мере для лазутчика – и он, стараясь не упустить ни единой фразы, начал переписывать пункты договора между Новгородом и Литвой. Судя по тому, как бойко перо бегало по бумаге, техникой письма он владел великолепно и был достаточно грамотен.

«А держати ти, честны король, Велики Новъгород на сеи на крестной грамоте. А держати тобе, честному королю, своего наместника на Городище от нашей веры от греческой, от православнаго хрестьянства.

Зимнее декабрьское утро 1470 года в Москве выдалось на удивление тихим и ясным. Солнечный диск выглядел, как ярко начищенный золотой дукат, в голубом куполе небосвода, казалось, отражалось окружавшее столицу бескрайнее пространство, застеленное сверкающими под солнцем снежными покровами, мороз хоть и щипал за щеки, но не шибко, а ежели выпить кружку-другую горячего сбитня[68] в торговых рядах, которые находились между улицами Ильинкой и Варваркой (бывшей Всехсвятской), то и вовсе жизнь казалась вполне сносной даже для какого-нибудь холопа-бедолаги, если к тому же учесть, что москвичи жили предвкушением Святок – праздника святого Рождества. Возле сбитенщиков всегда толпа, а те, знай, веселят народ – зазывают так громко, что в ушах звенит, и приговаривают складно да ладно:

– Кому сбитень, кому горячий! Сбитень горячий, пьет и подьячий! Сбитень-сбитень-сбитенек, пьет его и щеголек! Кушайте и пейте, денгу не жалейте! Сбитень простой и сбитень заварной! Пейте для сугреву и радости! Сбитень пить – здоровым быть, веселым слыть!

Белокаменный Кремль, построенный Великим князем Дмитрием Донским, не только надежно защищал Москву, но и украсил ее. Княжеский дворец венчал златоверхий набережный терем со стекольчатыми окнами и был виден издалека. Мощные стены Кремля имели девять башен, причем шесть из них были проездными. Правда, укрепления уже изрядно обветшали, а многие участки каменных стен вовсе обрушились и были заменены деревянными срубами.

Москва в конце прошлого века раскинулась настолько далеко за пределами Кремля, что возникла необходимость укрепить ее дальние подступы. Для этой цели соорудили несколько монастырей-крепостей к северу и югу от города, которые образовали как бы кольцо вспомогательных фортов. Между дорогами на Коломну и Серпухов был построен Симонов монастырь, на берегу Яузы – Андроников монастырь, а между Дмитровской и Ярославской дорогами – Петровский, Рождественский и Сретенский монастыри.

Старинные улицы Большого посада Варьская, или Варварская, и Никольская со Сретенкой начинались у стен Кремля и вели на Владимир и Переяславль. Большой посад был частично укреплен рвом, спускавшимся от Кучкова поля к Москве-реке. Его границей служили: на юге – Москва-река, а на севере – река Неглинная, а на востоке посад упирался в болотистый Васильевский луг, доходивший до устья Яузы.

Путник, приближавшийся к Москве с северо-востока по Болвановской дороге, видел издалека не только Кремль, но и множество дымов и огней кузнечных и гончарных горнов, слышал непрерывный стук молотов, раздававшийся почти из каждого московского двора. Москва строилась, расширялась, укреплялась.

Если прежде средоточием московского ремесла был Великий посад, где насчитывалось множество мастерских, – кожевенно-сапожных, кричных (добывавших из руды железо), литейно-ювелирных, гончарных и других, – то ближе к концу XV века ремесленный люд в своем большинстве стал селиться на окраинах города. Князья Патрикеевы в Заяузье построили кузнечную слободу с монастырем Святых Кузьмы и Демьяна, а затем здесь же наладили производство оружия, медной посуды и гончарных изделий. А в Занеглимье была построена Пушечная изба, где делали орудия, составлявшие основу могущества московского войска, и отливали колокола, малиновый звон которых ценился по всей Руси.

Основные улицы Занеглимья вели на Тверь (Тверская), Дмитров (Юрьевская, за пределами города – Малая Дмитровка), в Волок Ламский и Новгород (Волоцкая). Начало заселяться Заречье. Отсюда шли дороги: на юг – Ордынская (Большая Ордынка), Серпухов (Большая Полянка), Коломну и Калугу (Большая Якиманка). Здесь же находились татарские слободы (между Большой Ордынкой и Большой Якиманкой), где жили переводчики-толмачи. Далее тянулись городские поля и луга, служившие местом выгона скота.

Почти все большие московские улицы была замощены стесанными сверху плахами, которые лежали поперек движения на продольных лагах. Мостовая клалась с таким расчетом, чтобы с нее стекала вода – несколько выше окружающей земли. В некоторых местах были устроены по бокам канавы и деревянные трубы, отводившие воду в близлежащие овраги, ручьи и речки, которыми изобиловал город. По бокам мостовых шли сплошные частоколы заборов, прерывавшиеся кое-где глухими стенами хозяйственных построек да воротами, через которые можно было въехать на усадьбу горожанина.

Жилые дома обычно строили в глубине двора. Усадьбы непременно включали сад и огород. Их размеры были далеко не одинаковы; двор богатого и знатного человека во много раз превосходил размерами двор бедного. Это мог быть целый городок в городе – с барским домом, «людскими» избами, где ютились слуги, погребами и ледниками, хлевами и конюшнями, даже с собственной церковью.

Правда, в последнее время дома стали перемещать поближе к улице. Прежде всего, так обустраивали свои усадьбы ремесленники, чтобы облегчить себе общение с заказчиками. Украшались главным образом те части дома, которые были видны с улицы – ворота и вереи[69]. Украшением была и сама кровля – высокая, с фигурным коньком. Отдельные кровельки были у крыльца и ворот. Когда дом стал выходить на улицу, начали делать резными причелины[70], «полотенца»[71], наличники окон, ставни.

В общем, в Москве было чему восхититься и порадоваться, на что поглазеть и чем полюбоваться. И не только своему люду, но и приезжим гостям. Обычно к декабрю в городе собиралось множество купцов, – из Германии, Литвы, Польши, Венгрии, Греции – которые привозили шерстяные ткани, щелка, парчу, бумагу, краски, специи, пряности и прочие заморские товары, а покупали в основном меха – соболей, лисиц, горностаев, белок, рысей, так как осенний и зимний мех самый стойкий, пушистый и красивый. Кроме того, многие купцы желали отметить в Москве православное Рождество, потому что нигде не было таких красочных и веселых гульбищ в этот святой праздник как на Руси.

Город готовился к празднику. Москва-река, протекающая через город, покрылась прочным льдом только в конце октября, поэтому на ней в данный момент не только торговали, но и продолжали строить временные лавки и палатки, хотя их и так было не счесть. Зимой на городском Торге почти ничего не продавали, только на льду реки, где происходили все базары. Так делалось потому, что место это считалось менее холодным, чем всякое другое; оно было окружено городом со стороны обоих берегов и защищено от ветра. Ежедневно на Москве-реке продавали большое количество зерна, говядины, свинины, дров, сена и прочих товаров. Все это добро не иссякало в течение всей зимы.

К концу ноября владельцы разной домашней живности из окрестных деревень начали забивать ее и везти на продажу в Москву. Быков, коров, свиней и овец со снятыми шкурами ставили на льду реки на ноги, и издали стройные ряды замерзшей до каменной твердости скотины можно было принять за войско, приготовившееся к атаке. Количество туш, выстроенных рядами, поражало воображение. Кроме того, на базаре продавалось огромное количество разной рыбы, которой изобиловали реки и озера, кур, зайцев и другой дичи; правда, ее было немного.

Кроме того, на крепко стоящем льду устраивались конские бега и другие увеселения. В такие дни все заснеженное пространство Москвы-реки неподалеку от Кремля становилось похожим на цветущую лесную поляну. На белом фоне разноцветное платье горожан и знати выделялось особенно ярко. Какой только одежды там нельзя было узреть, особенно в праздничные дни! Разноцветные охабни[72], пошитые из объяри (шелка, вышитого золотом и серебром), атласа, бархата или парчи с красивой вышивкой на груди. Ферязи[73] золотые, бархатные и объяринные, которые могли носить только бояре, окольничьи, думные и ближние люди Великого князя, стольники, стряпчие, дворяне московские и дьяки.

Ферязи были разделены на три разряда: в золотых полагалось выходить на празднования Нового лета (1 сентября), Рождества Христова, на Богоявление, Благовещение, Светлое Христово Воскресение, Вознесение и Троицу; в бархатных выходили на празднование Рождества Пресвятой Богородицы, в день Воздвижения Честного креста, в день Пресвятой Богородицы Казанской, на Сретенье Господне и на некоторые другие торжества; в объяринных ферязях отмечали праздники Сергия Чудотворца, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Трех Святителей и прочая.

А какое разнообразие шуб! Большей частью турские и русские, на меху заячьем, песцовом, лисьем, куньем, собольем, бобровом и горностаевом, крытые разноцветными сукнами, камкой, атласом, бархатом и парчой. Русские шубы походили на охабень, только были они с отложным меховым воротником, застегивались пуговицами или завязывались длинными витыми шнурами с кистями. Турские (турецкие) шубы кроем напоминали русские, но рукава у них были широкими и доходили до середины длани; иногда были и двойные рукава: одни собственно для рук, оканчивающиеся выше локтя, а другие очень длинные, висевшие сзади и служившие только для украшения.

У простого народа и шубы были победнее – овчинные и нагольные (тулупы), которые в ненастную погоду надевались шерстью наружу. А еще в толпе мелькали расшитые серебряной и золотой нитями зипуны, выглядывающие из-под распахнутых турских кафтанов (для форсу), опашни, кожухи, бугаи, портища, тентени, чюги армячные…

Зипуны праздничные могли позволить себе только родовитые дворяне. Их подбивали мехом, они шились со стоячим ожерельем[74] (козырем), обхватывающим всю шею и украшенным жемчугом и драгоценными камнями.

Особенно красивы были женские зимние опашни, подбитые легким мехом, – с частыми пуговицами, украшенные по краям шелковым или золотым шитьем. Пуговицы ставились золотые или серебряные и могли быть величиной с грецкий орех. Сзади находился меховой капюшон, висевший до середины спины, а еще женщины, одетые в опашень, носили круглое накладное ожерелье из соболиных или бобровых меховых спинок.

Степенные, пожилые горожане обычно одевались в теплое платье, которое не только согревало, но и служило отличительным признаком их общественного положения. А молодежь, у которой кровь была горячей, носила более легкую одежду, несмотря на морозец. Особенно те удальцы, которые затевали кулачные бои. Это была знатная потеха!

Кулачные бои обычно проводились по праздникам, с Рождества до Троицы, а местами и до Петрова дня, но самый разгул боев начинался на Масленицу. Дрались улица на улицу, деревня на деревню, слобода на слободу. Летом кулачный бой обычно проходил на площадях, зимой – на замерзших реках и озерах. В боях участвовал и простой народ, и торговый люд.

Бои считались пережитком прошлого, так как в старину они были ратным состязаниям в честь Перуна, поэтому считались богомерзким языческим обрядом. В 1274 году митрополит Кирилл, собрав во Владимире собор, среди других правил постановил отлучать от церкви участвующих в кулачных боях, а убитых не отпевать. Но князь, хоть и не поощрял эту потеху, но и не запрещал. И кулачные бои продолжались, в особенности зимой, на льду Москвы-реки, где можно было размахнуться во всю ширь удалой русской души…

Солнце все еще висело низко над горизонтом, когда в Кремле ударил колокол, затем отворились Тимофеевские ворота, из которых в свое время выезжал Дмитрий Донской на Куликовскую битву, и появилось удивительное, пестрое шествие. Впрочем, удивительным оно могло быть разве что для иноземных гостей. Москвичи давно привыкли к таким пышным выездам. Это великий князь Московский и Владимирский Иван Васильевич отправлялся на очередную охоту, к чему имел большое пристрастие.

Церемониал выезда на княжескую охоту всегда отличался особой торжественностью. И в этот день Великий князь не изменил давно заведенному ритуалу. Впереди всей процессии шли музыканты, которые играли на различных рожках и били в тулумбасы – маленькие литавры. Вслед им двигался «постельный возок» в сопровождении постельничего и сотни «младших» дворян. Они ехали по трое в ряд на жеребцах во всякой ратной сбруе. За ними следовала сотня конных воинов, телохранителей князя Ивана, по пять человек в ряд в парадном одеянии. Далее служители Конюшего пути[75] вели двадцать заводных лошадей в богатой сбруе с позолоченными и серебряными цепями и седлами, покрытыми золочеными покровцами и ковриками. И, наконец, на превосходном персидском аргамаке ехал сам Великий князь в сопровождении бояр, стольников[76], стряпчих[77] и именитых дворян[78] московских. Они следовали по три человека в ряд на особых лошадях, специально обученных для охотничьей забавы.

Парадное конское убранство для княжеской охоты изготавливали мастера Конюшего пути. В его создании участвовали выдающиеся мастера: седельники, шорники, кузнецы, которые ковали подковы и стремена, и умельцы серебряных дел, изготавливающие серебряные украшения.

Седла-арчаки на конях охотников с невысокими луками и пристегнутыми к остову подушками, наполненными лебяжьим пухом, были удобны, легки и как нельзя лучше подходили для охоты. Они не прилегали полностью к крупу коня, а опирались на него лишь «известями» – выступающими досками, оклеенными снизу тисненой берестой. Арчаки были обтянуты бархатом вишневого цвета, крыльца и тебеньки расшиты серебряным шнуром, а луки седла оклеили «ящером» – кожей осетровых рыб или морского ската.

Езда по глубокому снегу занятие тяжелое, поэтому лошадей снарядили облеченной уздой: оголовью с железными удилами и поводьями, паперстью (нагрудными ремнями сбруи), которая пристегивалась спереди к седлу, и решмой на лбу, представлявшей собой изогнутую золоченую пластину с цепочками, декорированную чеканным растительным узором, в центре которой находился княжеский герб – серебряный всадник в плаще на серебряном коне, поражающий серебряным копьем черного, опрокинутого навзничь и попранного конем змея.

А уж какие были попоны на лошадях охотничьей процессии – загляденье! Одна из них закрывала грудь и круп, другая была подложена под седло, а еще имелась и третья, большая, которой укрывали коня сверху. Бархатные, парчовые или атласные попоны были украшены шитьем, драгоценными каменьями и жемчугом. Убор «выводного» коня и вовсе был потрясающе красивым. На шее жеребца-красавца висел науз – массивная кисть, сплетенная из серебряных или золотых нитей, с жемчужной сеткой наверху, его ноги украшали серебряные браслеты, а узда была с чеканными золочеными наколенниками и серебряными «гремячими» цепями, которые при малейшем движении издавали мелодичный серебряный звон. Временами казалось, что он доносится с небес, что это божественная музыка.

Вслед за мелкопоместными дворянами шли служители Ловчего пути. Они вели устрашающе огромных меделянов в широких кожаных ошейниках с железными шипами – чтобы волк не мог добраться до горла. Впрочем, никакой волчище, даже самый матерый, не был способен устоять перед мощью грозных псов. Ошейник больше предназначался для охоты на медведя и для медвежьей потехи – травли зверя собаками.

За меделянами ловчие вели борзых псов, а замыкали шествие гончие. Ловчие-борзятники были в тулупах из белой козлиной шерсти, которые помогали им оставаться незамеченными для зверя, – чтобы подпустить его на нужное расстояние, необходимое для успешной травли. А ловчие-выжлятники с гончими псами щеголяли пестрыми нарядами. Их яркое платье вспугивало притаившуюся дичь. Но на охоте порядок менялся – вперед выпускали борзятников. За ними наступал черед гончих, а меделянов спускали только на серьезного зверя.

Псовые охоты на Руси появились недавно, в начале XV века. Собак, пригодных к такой охоте, было мало, поэтому Иван Васильевич ввел в обиход должность княжеского псаря и в сельце Луцинском наказал построить псарню. И спустя недолгое время охотничьи собаки стали гордостью Государя всея Руси (так с некоторых пор стали величать Великого князя).

Но к Ловчему пути были приписаны и другие служивые, не только ловчие и псари. Их насчитывалось великое множество: сокольники, бобровники, тетеревятники, ловцы заячьи, гоголиные, лебединые и прочая. Княжеские охотники имели право питаться в деревнях сами и кормить за счет крестьян своих лошадей, собак и соколов. На крестьян была возложена и повинность лично принимать участие в княжеских охотах…

Для охоты ловчие подобрали великолепное место: достаточно свободное от леса пространство с кустарниками, неглубокими оврагами и небольшими рощицами, в которых мог таиться и крупный зверь. Стаи гончих должны были выгонять на чистое пространство зайцев, лис и самую ценную добычу – волка. На лазах (там, где может пролезть зверь) на специально обученных конях стояли охотники с борзыми. Они ждали, когда выйдет зверь. Его надо было грамотно принять – вовремя напустить собак, чтобы они не упустили добычу.

Глаза Великого князя горели предвосхищением любимой забавы. В свои тридцать с небольшим лет он выглядел совсем молодо. Иоанн – или Иван – был высок, худощав и красив какой-то хищной красотой. Из-за своего роста он немного горбился, поэтому со стороны напоминал ястреба.

Иван III Васильевич был человеком крутого нрава, холодный, рассудительный, властолюбивый, неуклонный в преследовании избранной цели и скрытный. Его отличала чрезвычайная осторожность во всех действиях, постепенность и даже некоторая медлительность. Он не отличался ни особой отвагой, ни чрезмерной храбростью, зато умел превосходно пользоваться обстоятельствами. Князь никогда не увлекался, казалось бы, близко достижимой целью, зато поступал решительно, когда видел, что успех несомненен. Крутой по характеру, он не был тираном.

Иван был вторым сыном великого князя Московского Василия II Васильевича Темного и приходился правнуком Дмитрию Донскому, победителю в Куликовской битве. А его матерью была Мария Ярославна, дочь князя Ярослава Владимировича Боровского. Родился он в бурное время войн, междоусобной брани и смут. Неспокойно было на южных и восточных границах Руси; многочисленные ханы распавшейся к тому времени Золотой Орды частенько совершали опустошительные набеги на русские земли. Особенно опасен был Улу-Мухаммед, управляющий Большой Ордой. 7 июля 1445 года в сражении под Суздалем в плен к татарам попал сам Великий князь Василий Васильевич. В довершение всех бед 14 июля дотла выгорела Москва. От огня обрушились каменные храмы и часть крепостных стен.

Вскоре Улу-Мухаммед, назначив огромный выкуп, отпустил Василия Васильевича домой. Великого князя сопровождало большое татарское посольство, которое должно было проследить за сбором выкупа в разных русских городах. Татары получили право управлять ими до тех пор, пока не соберут нужную сумму. Это нанесло страшный удар по престижу Великого князя, чем не преминул воспользоваться Дмитрий Шемяка. В феврале 1446 года Василий Васильевич, взяв с собой сыновей Ивана и Юрия Меньшего, отправился на богомолье в Троицкий монастырь.

В его отсутствие князь Дмитрий, вступив в Москву с войском, арестовал мать и жену Василия Васильевича, а также многих бояр, державших сторону Великого князя. Его же самого вскоре взяли под стражу. О сыновьях заговорщики впопыхах забыли, и князь Иван Ряполовский сумел спрятать княжичей Ивана и Юрия в монастырских покоях, после чего вывез их в Муром.

В ночь с 17 на 18 февраля их отца по приказу Дмитрия Шемяки ослепили, после чего выслали в Углич. Столь жестокая кара явилась местью нового Великого князя: в 1436 году Василий Васильевич именно так расправился с попавшим к нему в плен Василием Косым, родным братом Дмитрия Шемяки. Вскоре Иван и Юрий последовали за отцом в заточение в тот же Углич.

Удержать власть оказалось труднее, чем завоевывать, и спустя немного времени Дмитрию Шемяке пришлось отпустить своего слепого соперника на свободу и дать ему вотчину в Вологде. Это стало началом конца Шемяки – в город вскоре потянулись все противники узурпатора. Игумен Кирилло-Белозерского монастыря Трифон освободил Василия Васильевича от крестоцелования Шемяке, и ровно через год после ослепления отец Ивана торжественно вернулся в Москву. А бежавший в свою вотчину Дмитрий Шемяка еще несколько лет продолжал борьбу с Василием Темным, пока в июле 1453 года не был отравлен мышьяком.

Жизнь заставила рано повзрослеть князя Ивана Васильевича. С юных лет он оказался в гуще политической борьбы, став помощником своего незрячего отца. Иван неотступно находился рядом с ним, участвовал во всех его походах, а уже в шестилетнем возрасте был обручен с дочерью тверского князя, что означало союз двух извечных соперников – Москвы и Твери. Уже с 1448 года Иван Васильевич считался Великим князем, как и его отец. Задолго до вступления на престол в руках Ивана Васильевича оказываются многие рычаги власти; он выполняет важные военные и политические поручения.

Покойный отец передал юному князю хрупкий мир с соседями. Неспокойно было в Новгороде и Пскове. В Большой Орде к власти пришел честолюбивый Ахмат, мечтавший возродить державу Чингизидов. Политические страсти обуревали и саму Москву. Но Иван III был готов к решительным действиям. В свои двадцать два года он уже обладал твердым характером, государственным умом, дипломатической мудростью. Поначалу главной своей задачей он посчитал обеспечение безопасности восточных рубежей. Для этого надо было установить контроль над Казанским ханством. Война с Казанью закончилась убедительной победой русских в 1469 году. К этому времени Иван овдовел – в 1467 году внезапно умерла его любимая жена, Великая княгиня Мария.

Победа над Казанским ханством была первым крупным успехом Великого князя; она порадовала русских людей, сняв с них оковы уныния и страха. На какое-то время восточная граница Русской земли стала относительно безопасной, однако Иван III понимал, что решающая победа над наследниками Золотой Орды может быть достигнута лишь после объединения всех русских земель. И он обратил свои взоры к Новгороду…

Охотничья забава шла своим чередом. Охотники не пользовались огнестрельным оружием, которое начинало входить в моду, – только луки, арбалеты, ножи и совни. Уже убили много зайцев, лис, несколько оленей и даже одного лося, когда среди загонщиков раздался предупреждающий крик, и недалеко от князя из подлеска выскочил огромный волчище. Шерсть зверя была не серая, а седая, почти белая. Это был северный волк, древний реликт. В старые времена такие звери в небольшом количестве водились и в подмосковных лесах, но затем с появлением человека ушли на север, в более холодные края, растворились в снежном безмолвии, и добыть шкуру чрезвычайно редкого белого волка считалось большой удачей и честью для любого охотника.

– Не стрелять! Он мой! – в азарте вскричал Великий князь.

Заложив пальцы в рот, Иван Васильевич пронзительно засвистел, и ловчие спустили с поводков нескольких борзых. Они должны были «растянуть» зверя, чтобы можно было удобней подобраться к нему для нанесения разящего удара. Но ловчие, несмотря на весь свой немалый опыт, просчиталась. Белый волк был гораздо мощнее своего серого собрата. Он расправился с борзыми в считанные мгновения. Но удивительным было не это – волк совершенно не испугался. По крайней мере так казалось.

Свирепо зарычав, он опрокинул в сугроб ближайшего боярина вместе с конем, и тут же разорвал бедному животному горло. А затем волчище ринулся на другого охотника, который в испуге начал разворачивать своего коня, да так неудачно, что свалился с него и истошно завопил. Не обращая на упавшего боярина ни малейшего внимания, волк расправился и с другим конем. Наверное, он посчитал, что животное более достойный противник, нежели человек, от которого шел дурной запах.

Тогда ловчие хотели напустить на волка меделянов.

– Нет! – снова вскричал князь. – Дайте новых борзых!

На этот раз псов было больше. Часть из них была разорвана огромным волчьими клыками, но две борзые, самые мощные и сильные, все-таки взяли волка на растяжку. Великий князь подлетел к кровавому побоищу на своем аргамаке, пал, словно сокол, на волка, и точно рассчитанным ударом кинжала в пах поразил зверя. Но белый волк никак не хотел расставаться с жизнью. Теперь он, наконец, понял, кто его настоящий враг. Со свирепым рыком, от которого шарахнулись кони и заскулили испуганные псы, он набросился на князя, но Иван Васильевич извернулся, и следующий удар кинжалом достал до сердца зверя.

Волк обмяк, но не упал, а медленно, словно нехотя, лег возле ног князя. Осмелевшие псы было набросились на волка, чтобы отомстить за тех борзых, которых он загрыз, разорвав его в клочья, но князь грозно прикрикнул на них:

– Фу! Фу! – И приказал ловчим: – Уберите собак!

Упирающихся борзых оттащили в сторону, а съехавшиеся на шум схватки дворяне разразились восхищенными криками, поздравляя Великого князя с большой удачей. А Иван Васильевич все никак не мог отвести взгляд от глаз волка, которые смотрели на него с каким-то странным, почти человеческим, выражением…

Несмотря на достаточно раннее время, охоту прекратили. Все хотели немедленно отпраздновать столь выдающееся событие. Никто из приближенных Ивана Васильевича, даже убеленных сединами, не помнил, чтобы какой-либо великий Московский князь (да и вообще кто-либо) так славно отличился на охоте.

Пока разбивали шатры для пира и снимали шкуру с волка, всем боярам и дворянам поднесли по чарке вина, а служивых Ловчего поля и загонщиков угостили доброй медовухой. Разожгли костры, и дым понес над лесами аппетитные запахи жареной дичины. Вскоре охотники пировали и славили государя. Великий князь веселился вместе со всеми, но время от времени его высокое чело омрачала какая-то дума. Как и все люди того времени он был суеверен, и ему казалось, что встреча с редким белым волком – это неспроста, это какой-то знак свыше. Но как его истолковать, князь не знал.

Неожиданно в шатер забежал один из ближних дворян, окольничий[79] Еропкин, оставленный в Москве на хозяйстве. Не обращая внимания на пирующих, – некоторые думные бояре высказали недовольство его бесцеремонностью – он едва не рысцой подскочил к Великому князю, склонил одно колено и сказал:

– Прости, государь, важное дело! Требует твоего присутствия.

– Что стряслось, Афанасий Иванович? – встревожился Иван Васильевич. – Уж не Москва ли снова горит?

Пожары московские были истинным наказанием господним. Они случались так часто, что Великий князь уже решил отстроить Кремль чисто каменным, и намеревался издать указ, чтобы дворяне и купцы сооружали свои дома из кирпича.

14 июля 1445 года, ночью, в Кремле сделался такой сильный пожар, что ни одного деревянного здания там не осталось, даже каменные стены и церкви начали распадаться. Людей тогда погорело до трех тысяч, сгорела и княжеская казна, что и вовсе было печально. В 1451 году Азов-Шах, или Мазовша, как прозвали его русские, царевич ордынский, правнук хана Тохтамыша, сжег посады и целым остался только Кремль. В 1453 году снова горела Москва, и выгорел весь Кремль, а в 1457 году огнем была уничтожена треть столицы.

– Спаси Бог! – Еропкин испуганно перекрестился; а затем уже тише: – Прибыл гонец из Нова-города. Важные вести привез от верного человека, государь. Думаю, что медлить нельзя.

– Ежели так, то кончаем пир! – Великий князь поднялся.

За ним начали вставать и остальные – не без сожаления. На столе еще хватало и жареной дичины, и вина, и других наедков. Чтобы не пропадать добру, которое все равно съедят загонщики, кое-кто прихватывал самые аппетитные куски с собой. Как и фляги с вином.

Иван Васильевич лихо, совсем по-юношески, вскочил на своего аргамака, и процессия двинулась в обратном направлении. Только не было в ней уже той торжественности и неспешности, как утром. Великий князь Московский почему-то сильно встревожился, поэтому торопился. Он давно ждал из Новгорода лихих новостей, был уверен, что они придут со дня на день, а Еропкин своим нежданным появлением на охотничьем пиру разбудил в нем мрачные мысли, преследовавшие его в последнее время. Видимо, на князя так сильно подействовала его охотничья удача. Иван Васильевич все никак не мог решить, к добру она или к худу.

«За что?! За что мне такое горе?!», – повторял безутешный Истома, бредя в глухой чащобе.

Он шел наобум, поначалу совершенно не понимая, почему бросил лодку и пошел по суше. Впрочем, несколько позже юный боярин (теперь уже круглый сирота) сообразил, что благодаря инстинкту и хорошему знанию местности сделал все правильно – дальше Курополка уводила в болота и непроходимую местность, а забравшись в те дикие места без оружия и провианта, можно было лишь молиться о чудесном избавлении от верной гибели.

Все слезы Истома давно выплакал. Глаза были сухими и горели огнем, словно в них насыпали перца. Его душа словно истлела. Никогда прежде он так сильно не страдал. От одной мысли, что ему придется стать изгоем без роду-племени, – ведь нынче нужно таиться и соблюдать большие предосторожности, чтобы не попасть в руки подручных боярыни Марфы Борецкой, – сердце сжималось до боли. Совсем недавно у него было все: семья, которая жила в достатке, любовь ближних, дерзкие замыслы, как строить свою жизнь дальше… А теперь от всего этого осталось лишь пепелище.

Божий промысл… Все это Божий промысл, тупо твердил Истома, чтобы хоть как-то утешить себя. Дьякон Есиф утверждал, что промысл Божий абсолютно праведный, вот только он непостижим ни людям, ни ангелам. И приводил в качестве примера Иова, который был непорочен, справедлив и богобоязнен, но ему все равно пришлось вытерпеть великие страдания и унижения, после чего он вернул себе все то, что у него было отнято по велению свыше в качестве испытания. «Не в этом ли смысл всего произошедшего со мной?» – вопрошал себя Истома.

За какие-то два дня он вдруг стал намного старше. Все его ребяческие мысли и желания словно унесло из головы сильным ветром. Он даже хотел бросить ставший бесполезным вертеп, который тащил на плечах как муравей свою ношу; вот только не было у него муравейника. Кому теперь показывать потешные представления, диким зверям? Но что-то удерживало его от этого намерения; возможно, некое предвидение, а может, просто не хотел расстаться с творением рук своих, над которым он так долго и увлеченно трудился.

Его положение и впрямь было ужасным. Истома не мог какое-то время появляться в деревнях ни одной новгородской пятины. Он совершенно не сомневался, что Марфа везде разослала гонцов, которые предупредят старост о возможном появлении в их хозяйстве некоего беглеца, татя, которого не грех и казнить прямо на месте, чтобы он не натворил еще больше бед.

Оставался лишь один более-менее достойный выход из создавшегося положения— некоторое время таиться в лесах, всегда привечавших всех гонимых и беглых. Да вот беда – нет у него ни оружия, чтобы добыть себе пропитание, ни запаса еды хотя бы на первое время. У Истомы был только нож, да узелок с харчами, который всучил ему на прощание дед Мирошка. Он берег каждую хлебную крошку, но продукты все равно убывали очень быстро, и вскоре перед юным скитальцем грозно замаячил призрак голодной смерти.

Ему бы остановиться и поискать чего-нибудь съестного, но страшное горе гнало его все дальше и дальше от Колмогор, в дикие леса. Утомившись к вечеру, он падал прямо на землю и засыпал как убитый, совершенно не беспокоясь, что его могут загрызть дикие звери. Этого Истома боялся меньше всего; дядя Нефед, заядлый охотник, рассказал ему, что зверье, заслышав человеческий дух, старается убежать куда подальше. Только нечаянная встреча могла закончиться для лесного скитальца весьма печально, в особенности с коварной росомахой. Летом медведи и волки всегда сыты, и человек для них угроза, а не объект охоты, в отличие от зимнего периода, когда наступают голодные дни.

Приближающаяся осень, а за нею и зима, как раз и беспокоили Истому гораздо больше, нежели страх перед лесными обитателями. Если летом еще можно как-то продержаться на грибах, ягодах и мелкой дичи, которую легко добыть с помощью самоловов, то зимой будет совсем худо. Поэтому юный беглец инстинктивно искал место, где можно укрыться – и в теплое время года, и зимой.

Это решение он принял на третий день скитаний по лесным дебрям. Мысли вдруг прояснились, стали холодными и расчетливыми. Огромным усилием воли Истома спрятал свое горе на самое донышко души и начал размышлять, как поступить дальше. Постепенно у него в голове сложился некий план, – скорее только наметки, которые следовало хорошо обдумать. А для этого просто необходимо было найти спокойное и надежное пристанище.

Верно говорится – кто ищет, тот всегда найдет. Длинная горная гряда, зализанная временем до состояния невысоких холмов, подарила Истоме то, к чему он стремился. Ему захотелось подняться на вершину самого высокого холма, чтобы обозреть окрестности, и когда он добрался до средины горушки, то наткнулся на обрыв, в котором чернело отверстие пещеры.

Поначалу Истома насторожился – к пещере вели ступеньки, вырезанные в грунте; правда, судя по их состоянию, давно. Значит, не исключено, что пещера обжитая. Он знал, что в лесах Заволочья живут отшельники. Сколько их там, никто не ведал и никто не интересовался. Удалился человек от грешного мира – и пусть его. Каждый вправе сам распоряжаться своей судьбой, считали вольнолюбивые жители новгородских пятин. Даже если это был человек зависимый, какой-нибудь холоп или изорник[80], его все равно никто не искал; это считалось бесполезной тратой времени. Любой новгородец считал своим долгом укрыть беглеца от господского гнева.

В пещере и впрямь когда-то жил человек. Возможно, отшельник, но не исключено, что это был какой-нибудь злодей, укрывшийся в лесах от наказания. Этот вопрос Истому интересовал меньше всего. Главным было то, что в пещере находился сложенный из дикого камня очаг. Кроме того, неизвестный насельник пещеры, видимо, обустраивался в ней надолго, так как он соорудил там добротные нары и заготовил много дров. Но и это еще было не все. Истома совсем воспрянул духом, когда нашел возле поленницы дров изрядно заржавевшие топор и ручную пилу, а в дальнем конце пещеры – рыболовные снасти: вершу из лозы, моток бечевы, из которой можно изготовить прочную леску, двузубую острогу, медные крючки и грузила. Там же находилась прохудившаяся корзина, сплетенная все из той же тонкой лозы, как и верша. Она натолкнула Истому на мысль изготовить для хозяйственных надобностей такую же – одну или даже несколько.

Оставив дурные мысли, Истома деятельно принялся обустраиваться, не опасаясь, что кто-то может предъявить свои права на уютную пещерку. До нее даже зверю тяжело было добраться. А на всякий непредвиденный случай бывший насельник приготовил у входа кучу камней, которыми можно было размозжить башку даже медведю. Продумал он и как защитить себя от злых холодных ветров. Рядом с входом стояла «дверь» – плотно сплетенный из хвороста щит, все щели которого были законопачены мхом. Насельник оставил лишь небольшое оконце, чтобы иметь возможность обозреть подступы к пещере.

Первым делом изрядно уставший и проголодавшийся Истома взял вершу и спустился к небольшой речушке. Ставить верши он научился еще в детстве. Это было любимое развлечение колмогорской детворы, благо речка находилась под боком, а добрый улов всегда предполагал похвалу и прощение всех невинных детских шалостей со стороны родителей. Впрочем, в Колмогорах такую вершу называли «мордой»[81].

Ее использовали для ловли у самого берега. Перед тем как установить эту нехитрую рыболовецкую снасть, Истома воткнул еловые ветки в основание внутреннего конуса, через отверстие которого рыба заходила внутрь. Это была маленькая рыбацкая хитрость – ветки приманивали рыбу. К широкому основанию и узкой верхней части «морды» он привязал бечевкой грузы – два камня, чтоб она не всплывала, а отверстие верхнего конуса заткнул пучком травы. «Морду» Истома опустил в воду грузами вниз, направив основание с отверстием по течению (рыба обычно шла против течения), предварительно привязав ее к деревцу, растущему у самой воды.

Справившись с этим важным делом, Истома отправился искать грибы. Это оказалось совсем простой задачей; в негустом лесочке у влажного речного берега их было столько, что хоть косой коси. Спустя недолгое время Истома уже сидел в пещере возле очага и с вожделением дожидался, пока нанизанные на прутки грибы испекутся. Поначалу он удивился, – почему дым не стелется по пещере и не уходит через ее зев? – но затем, подняв голову вверх, увидел, что в потолке находится волоковое отверстие, благодаря которому дышать было легко. Скорее всего, оно было естественного происхождения, потому как пробить каменную толщу бывший насельник никак не мог.

Отобедав, Истома завалился спать и проснулся только к вечеру. Грибы, конечно, это хорошо, но его молодой здоровый организм настоятельно требовал более существенного подкрепления. Голодный Истома быстро спустился к реке, чтобы достать «морду» из воды. Времени с того момента, как он ее поставил, прошло совсем немного, и юный скиталец не очень надеялся на богатый улов, – две-три рыбешки, и то ладно, думал Истома, – но каким же было его удивление, когда он начал вытаскивать «морду» на берег. Она была почти до половины заполнена рыбой! Ему пришлось здорово поднатужиться. Но такая работа была ему только в радость…

Прошел месяц с той поры, как Истома поселился в пещере. Если быт ему удалось наладить быстро, – он даже сумел убить подсвинка самодельной рогатиной[82], привязав свой нож к длинной палке, – то его душа была по-прежнему пустошью. Вечерами, сидя у очага, на котором скворчала свинина или истекал жиром упитанный налим (налимы хорошо ловились на донную уду), а то и тушка семги, которую он приловчился бить острогой, Истома, казалось, превращался в совершенно неподвижное изваяние – будто становился каменным отростком в полу пещеры. Немигающий сосредоточенный взгляд в пустоту, мрачно сдвинутые к переносице густые брови, крепко стиснутые зубы и мраморная бледность лица, которую не могли расцветить даже желто-оранжевые отсветы пламени.

Он думал. Мысли Истомы были беспорядочными, бестолковыми и чаще всего вертелись вокруг звучащего в его голове набатным звоном «Аз воздам!». Его сжигала ненависть к Марфе Борецкой, он постоянно думал о мести. Мысли не толпились, словно народ на вече, и не мчались, как прежде, табуном испуганных тарпанов, а текли неспешно, вязко, будто мед из осеннего медосбора, только были они колючими, словно шарики репейника. Де и сладости в этом «меде» не было совсем, лишь одна полынная горечь.

Тем временем в леса пришла осень. Она принесла первые утренние заморозки, начала золотить древесные листья, очистила небесный шатер даже от мелких тучек (погода стояла на удивление сухая, безветренная), подняла на крыло перелетных птиц, и их прощальные голоса добавляли к мрачной безысходности, в которой пребывал Истома, еще и тоску. Провожая глазами птичьи караваны, он с завистью вздыхал; почему Бог не дал человеку крылья?!

Как теперь быть? Этот вопрос Истома задавал себе по многу раз. Остаться на зиму в этой глухой местности он опасался, ведь у него не было ни теплой одежды, ни оружия, чтобы выжить в холода, а идти в люди опасно, ведь его могли схватить приставы Борецких. Истома пребывал в растерянности; он не знал, что ему делать и как дальше жить…

Вся жизнь человеческая – это один большой Случай. В ней почти все случайно и чрезвычайно зыбко. И самое скверное заключается в невозможности предвидеть, что с тобой будет завтра или послезавтра, а уж через месяц или два – и подавно. Конечно, случаи бывают разные – хорошие, плохие, судьбоносные, – но никогда не знаешь наперед, что они несут с собой. Поэтому лучше быть всегда настороже.

Встреча с отшельником произошла случайно. Истома как раз собирал ягоды на небольшой лужайке у подножия холма. В пещере, под полатями, он случайно отыскал котелок среди разного полуистлевшего барахла и теперь готовил себе хлёбово и разные взвары с целебными травками и ягодами. Этому его научил Матвей Гречин, который кроме иконописи знал толк и во врачевании разных болезней с помощью трав. Организм у Истомы был крепким, он не боялся заболеть, но приятные на вкус взвары добавляли сил и бодрости.

Увлекшись сбором ягод, он не заметил, что на обширный богатый ягодник позарился еще кое-кто. Поднялся несильный ветер, деревья, кустарники и травы шелестели, поэтому Истома не услышал приближения соперника по ягодному сбору. А когда они встретились с глазу на глаз, что-либо предпринимать уже было поздно: Истома поднял голову, наконец услышав подозрительный шум, и обомлел – перед ним, в нескольких шагах, находился большой бурый медведь! Зверь сидел среди высоких кустиков голубики, покрывших поляну сплошным ковром, и, сгребая лапой ягоды, совал их в пасть.

Он был деловит и спокоен. Вкусные ягоды приносили ему большое удовольствие, и медведь время от времени тихо урчал от наслаждения. Он увлекся своим занятием не меньше, чем Истома, к тому же, ветер дул с его стороны, и медведь не чуял запах человека. А что касается зрения, то у медведя оно неважное, к тому же он был всецело поглощен поиском кустиков, наиболее богатых ягодами.

Истоме однажды довелось поучаствовать в охоте на медведя – поначалу в качестве наблюдателя. В деревеньку, принадлежавшую Нефеду Яковлеву, повадился в ночное время наведываться «лесной хозяин» – так крестьяне называли медведя. Он шарил по сенникам, по лабазам, разорял птичники и хлева… в общем, вел себя как изрядно подгулявший ярыжка, которому море по колено. Деревенька была маленькая, мужиков насчитывалось немного, да и те оказались хлипкими, к охоте на крупного зверя не приученными, тем более – на медведя, поэтому староста и взмолился, упал перед Нефедом на колени: батюшка-милостивец, спаси нас!

Нефед был легок на подъем, а уж что касается охоты, то его хлебом не корми, а дай побродить с самострелом[83], луком или рогатиной по лесам и лугам. На тот момент у него гостил Истома, который сразу же загорелся идеей сопровождать дядю Нефеда. Тот не стал его отговаривать, но когда прибыли на место и устроили засидку, он категорически запретил племяннику даже нос высовывать наружу, когда начнется заваруха, хотя Истома тоже вооружился добрым самострелом.

Медведь был точен; ровно в полночь, как и говорили местные мужики, огромная темная фигура вышла из лесу и неспешно потопала в деревню мимо засидки, где притаились охотники. Болт ударил медведя под левую лопатку. Зверь от неожиданной боли взревел, затем попытался вытащить зубами впившееся в него жало, но силы оставили его, и он грузно завалился на землю. В охотничьем азарте дядя Нефед схватил рогатину, выбежал из засидки и бросился к медведю, чтобы добить его, но едва он приблизился к «лесному хозяину», как тот неожиданно вскочил и подмял под себя охотника.

Не помня себя, Истома мигом покинул засидку, подбежал к грузной бурой туше почти вплотную и всадил болт прямо в сердце медведя. Видимо, первый выстрел был не совсем удачным, только задел сердечную мышцу зверя, зато Истома был точен. Медведь снова взревел, но рев его уже был не таким грозным, как прежде, а каким-то жалобным, совсем негромким; он несколько раз дернулся и застыл. Истоме пришлось позвать на помощь деревенских мужиков, которые прятались неподалеку в прочном лабазе, чтобы они помогли вытащить дядю Нефеда из-под медведя.

На удивление, тот почти не пострадал; у него оказалось лишь одно сломанное ребро. Ему помогла предусмотрительность бывалого охотника. Собираясь на охоту, Нефед надел наручи[84] из толстенной кожи, окованные железными пластинами. И когда медведь навалился на него, он сунул ему в пасть левую руку с наручем, а правой пытался вытащить кинжал из ножен. Зверь так и не смог прокусить это защитное снаряжение до того момента, как Истома пришел на помощь. У дяди Нефеда от его клыков остались лишь синяки и кровоподтеки, но это были мелочи.

Однако теперь Истома был совершенно беззащитен перед медведем. Он не успевал даже вооружиться своей самодельной рогатиной, которую прислонил к дереву примерно в десяти шагах от того места, где произошла встреча с медведем. Да и как она могла ему помочь? Ведь главным было не только нанести смертельный удар зверю, но еще и некоторое время удерживать его на месте. Для этого рогатина должна быть очень прочной, не самодельной, как у Истомы, а охотник – физически сильным, чем юный отрок пока никак не мог похвалиться.

Оставалось лишь одно – убегать куда подальше. Но Истома знал, что медведь бегает значительно быстрее человека. Он способен догнать даже лошадь, а уж по склону может бежать почти как белка.

Совсем отчаявшись, Истома решил не бежать, а потихоньку отползать. Он лег на землю и начал движение. Но тут коварный ветер изменил направление, и человеческий дух наконец достиг ноздрей зверя. Он поднял свою лобастую башку, глянул и, заметив мальчика, начал неторопливо приближаться к Истоме. Оставалось последнее – лежать на месте ничком, притворившись мертвым. Истома слышал о таких случаях. Обычно медведи уходили прочь, но главным было не шевелиться и даже не дышать.

Он знал, что медведю ни в коем случае нельзя смотреть прямо в глаза. Такой взгляд зверь воспринимал как угрозу и сразу бросался на человека. Но еще лучше было немедленно подыскать подходящее дерево и забраться повыше, кинув в сторону медведя корзинку с ягодами. Пока зверь удовлетворит свою любознательность, изучая незнакомый предмет и его содержимое, можно успеть вскарабкаться на дерево. Вряд ли он туда полезет – взрослые медведи обычно этого не делают. Но вся проблема заключалась в том, что поблизости находились только небольшие деревца, а те, что повыше, находились на значительном расстоянии.

Истома лежал, цепенея от ужаса. Он слышал шаги медведя; хотя они были тихими, но в ушах юного боярина звучали, как удары тяжелого кузнечного молота. Зверь подошел вплотную, понюхал неподвижно распластанное тело, но не ушел, как ожидал Истома, а начал переворачивать его на спину своей когтистой лапой. Он уже прощался с жизнью, как неожиданно раздался человеческий голос:

– Ты что там нашел, Медведко?

Медведь тихо проурчал в ответ, но больше к телу не стал прикасаться. Истома услышал шорох чьих-то шагов, а затем снова послышался голос. В нем явственно было слышно большое удивление:

– Поди ж ты! Экое чудо! Живой ли ты, человече?

Истома открыл один глаз и увидел, что над ним склонился старик с длинной белой бородищей. Немного помедлив, он осторожно ответил:

– Живой…

– Вот и хорошо. Поди, испужался?

– Ага…

– Не бойся, Медведко ручной. Он тебя не обидит. Поднимайся, хватит землю нюхать.

Истома встал и наконец обозрел старика во всех подробностях. Он был невысок, но статен; похоже, в прежней жизни ему довелось побыть воином, о чем говорил и рубленый шрам на левой скуле. Что касается одежды, то когда-то она была добротной, даже дорогой, но теперь носила на себе следы печальной отшельнической жизни – многочисленные заплаты, мелкие дырочки от прожогов (угольки от костра брызжут далеко) и состояние предельной ветхости, которую накладывает на платье долгое скитание вдали от людей, среди дикой природы. Собственно говоря, это уже была не одежда, а рубище. В том, что перед ним отшельник, Истома не усомнился ни на миг.

Он не имел оружия, если не считать ножа в потертых кожаных ножнах и крепкого дубового посоха, которым вполне можно оглоушить какого-нибудь зверя, а уж волка – точно. Отшельник носил обмотки, чтобы удобней было пробираться через заросли, на ногах у него были лапти, а на голове – войлочный колпак, прикрывающий длинные, изрядно поседевшие волосы.

– Ты как сюда попал, отрок? – Отшельник наконец рассмотрел, кто перед ним.

Рассмотрел и чрезвычайно удивился. Он сразу сообразил, что юнец не крестьянский сын, не холоп и не смерд. Одежка у юнца, хоть и немного поношенная, была не дешевая; да и щегольские сапожки из тонкой, хорошо вычиненной кожи с низкими голенищами подсказывали, что их обладатель явно высокого происхождения, не меньше, чем купеческий сын. Но что он делает в таком отдалении от обжитых мест?

Истома замялся. Сказать правду он опасался, а врать отшельнику, святому человеку, не хотелось. Но и сказать, что заблудился, не мог. Ему сильно не хватало человеческого общества. Поэтому встреча с отшельником очень обрадовала юного боярина.

– Случайно, – уклончиво ответил Истома.

– Так это, значит, ты занял пещерку безвременно усопшего Захарии?

Отступать было некуда, и юный боярин ответил:

– Да, я.

– Неужто потянуло к святому подвижничеству? – удивился отшельник. – В такие молодые годы…

– Нет. Так вышло… – коротко ответил Истома.

Отшельник понял, что молодой человек не хочет рассказывать истинную причину, которая привела его в глухомань, и решил больше не расспрашивать. Время придет – сам все поведает, без принуждения.

– Что ж, будем знакомы. Меня зовут Феодосий. А как тебя кличут?

Юный боярин не стал кривить душой. Отшельнику точно ничего не известно о последних событиях в Колмогорах, поэтому он мог открыться ему вполне безбоязненно.

– Истома, – прозвучало в ответ.

– Вот и добро. Будем знакомы. Я тут живу неподалеку, не угодно ли пожаловать в гости?

Судя по складной грамотной речи, отшельник и впрямь был когда-то высокого звания и положения, чему Истома нисколько не удивился. Он знал, что иногда от мира удаляются не только люди бедные, которых сильно потрепала жизнь, но и родовитые бояре. В новгородских пятинах этому уже были примеры.

Истома колебался недолго. Приглашение отшельника ничем ему не грозило, а беседа могла согреть его и оживить опустошенную душу. Но тут на глаза юному боярину попался медведь, который бродил неподалеку, время от времени с интересом посматривая в сторону людей. Страх снова ожил в душе Истомы, и он невольно побледнел.

Заметив его испуг, отшельник добродушно рассмеялся:

– Да ты не бойся, Медведко – это его имя – добрый, своих не трогает. Он уже обнюхал тебя и принял вполне благодушно, что меня радует. Значит, ты добрый человек. Я нашел его совсем крохотным, со сломанной лапой. Выходил, вырастил, и теперь он мне первейший друг и товарищ. Увязался за мной, ходит везде, как щенок. А я и радуюсь – Медведко вон какой большой и грозный вымахал, все зверье отпугивает. Волков здесь и росомах много. Я кормлю его медом – уж очень он большой сластена. А бортей[85] здесь хватает, мы с Медведкой всю зиму лакомимся.

Истома согласно кивнул, они спустились к самому берегу реки, где среди негустого кустарника оказалась протоптанная стежка, и они направились вниз по течению. Оказалось, что жилище отшельника – такая же пещера, как и та, в которой поселился Истома, – находилось примерно в получасе неспешной ходьбы от ягодника. Медведко сначала было увязался за ними, но затем передумал сопровождать их и вернулся обратно – уж больно голубика, тронутая первыми заморозками, была крупной и сладкой.

Пещера Феодосия была несколько больших размеров, нежели жилище усопшего отшельника Захарии. И обставлена она была лучше, можно даже сказать, богаче. Постелью Феодосию служили покрывающие нары барсучьи шкуры, под которыми даже в большие холода тепло. К тому же они были полезны тем людям, у кого ноют кости в сырую погоду. И самое главное – в пещере была настоящая прочная дверь, установленная на косяках. И она запиралась снаружи на тяжелый навесной замок, а изнутри на прочный дубовый засов. Создавалось впечатление, что отшельник кого-то или чего-то боялся; скорее всего, лихих людишек, которые могли промышлять даже в этой глухомани.

Впрочем, вскоре все разъяснилось. Или почти все. За нарами, на двух железных крюках, вбитых в стену пещеры, висело богатое воинское снаряжение: бахтерец[86], небольшой круглый щит, меч и обтянутый темно-лиловым бархатом сагайдак, в котором находился добрый лук и стрелы. Внизу, под оружием, на самодельном табурете, высился словно купол храма надетый на подставку стальной шелом[87], украшенный серебряной насечкой.

«Такое дорогое оружие, – подумал Истома, – могло принадлежать только боярину, в особенности меч». Подобных мечей ему прежде не доводилось видеть, хотя у отца и дяди Нефеда было много разного воинского снаряжения. Любой боярин обязан быть хорошо обученным воином, поэтому владеть мечом, а также стрелять из лука, Истому начали учить едва он крепко встал на ноги. Истома не мог видеть клинок меча отшельника, который покоился в дорогих старинных ножнах (что они древние, юный боярин понял по их отделке), но всего лишь одна рукоять с большим драгоценным камнем в навершии стоила целого состояния. В пещере старца хранилось настоящее сокровище, потому-то он и принял меры против татей и вообще нехороших жадных людей, готовых отобрать у нищего последнюю полушку.

– Располагайся, – приветливо сказал отшельник, предлагая Истоме один из табуретов. – Надо бы откушать, уже обеденное время. Небось проголодался?

– Есть маленько… – не без смущения признался Истома.

Утром он поел только печеных грибов, запив взваром из ягод, и намеревался по возвращении в свою обитель поджарить рыбки из вечернего улова.

Отшельник сноровисто поставил на стол кувшин с каким-то напитком, миску с медом в сотах, тарелку с жареными хариусами и – у юного боярина невольно потекли слюнки – положил недавно испеченный пышный калач. Истома уже много дней не ел хлеба; он даже начал сниться ему в разных видах – пироги, куличи, пряники, блины… Видимо, Феодосия время от времени кто-то навещал и приносил с собой муку.

Так и началась их совместная отшельническая жизнь. Феодосий не стал скрывать, что он боярин. Но какая беда или надобность подвигла его на отшельничество, он не говорил. Что касается Истомы, то и он помалкивал о своем горе, а также о том, по какой причине таится вдалеке от людей. Они молча сговорились до поры до времени не касаться этого сугубо личного вопроса.

Погода стояла теплая – осень с ее холодами и дождями в этом году явно задерживалась. Поэтому они часто сиживали у пещеры отшельника, откуда открывался великолепный вид (она находилась выше, чем обиталище Истомы), и юный боярин внимал речам старца, который был рад без памяти, что у него появился такой благодарный и грамотный слушатель и собеседник, с которым можно обсуждать любые, самые возвышенные темы.

– …Если человек отрекся от мира и посвятил себя Богу ради покаяния, то он не должен допустить помысел смущать себя, представляя, будто не получит прощения в прежних грехах. Но нельзя пренебрегать и заповедями Божьими, возвращаясь к прежним грехам, потому что без сего и прежние согрешения не простятся.

Иногда Истоме казалось, что Феодосий в чем-то пытается убедить не его, а самого себя. Иногда наставления отшельника были столь туманными и запутанными, что в них, наверное, не разобрался бы и дьякон Есиф, а не то что отрок-недоучка. Но Истома все равно слушал неторопливые речения старца с большим вниманием и удовольствием, потому что они действовали на него как целительный бальзам на открытую рану.

– Люби всякий подвиг телесный – и укротятся страсти. Не угождай себе ни в чем. Оплакивай постоянно грехи свои. Отвращайся лжи, ибо она отгонит от тебя страх Божий. Не открывай своих помыслов пред всеми. Руки твои упражняй в труде и рукоделии – и страх Божий будет сожительствовать тебе. Не увлекайся воспоминанием сделанных тобою проступков, дабы не возобновились в тебе грехи твои. Возлюби смирение, и оно покроет тебя от грехов твоих. Так живи, как бы каждый прожитый тобою день был последний в жизни, и не согрешишь пред Богом. Во всяком месте и деле избегай уныния и лености, чтобы не быть угнетенным силою врага. Труд, нищета, странничество, удручение тела и молчание рождают смирение. Смирением же испрашивается прощение всех грехов…

Смирение! Как можно смириться с той несправедливостью, которую учинила боярыня Марфа Борецкая?! Если дядя Нефед был виноват в гибели ее сыновей, то ему и ответ держать. Но в чем повинны были дети малые, братья и сестра Истомы?

«Нет уж, – мстительно думал Истома, – не дождется от меня боярыня смирения! Она должна ответить за все свои злодеяния. Должна!»

– Остерегайся порицать кого бы то ни было – ни явно, ни в сердце твоем, – поучал Феодосий, который постепенно вошел в роль наставника. – Человек должен непрестанно изливать молитвы пред Богом с великим смирением сердца и удручением тела. Не увлекайся похвалами человеческими и не падай духом…

Странное дело, отшельник все время говорил о смирении, втолковывал Истоме разные божественные истины, которые должны были сделать его агнцем, однако в душе юного боярина все больше и больше просыпалось чувство неудовлетворенной мести, которое сжигало, пожирало все то доброе, что в ней еще оставалось. Однажды в каком-то неистовом порыве, не владея своими чувствами, он рассказал отшельнику о своем горе и о том, кто виновен в том, что ему приходится скрываться в дикой глуши.

– Марфа?! – вскричал Феодосий. – Это все сделали ее люди?! Это они убили твоих родителей? Нет, такого не может быть!

– Клянусь, как перед Богом! – с горячностью ответил Истома.

– О-о, нет… – простонал отшельник. – Только не это! Если все, что ты мне поведал, правда, то она сгубила свою душу. Взять на себя такой страшный грех… Его уже не отмолишь. Я думал, мои видения – это козни диавола, ан нет, в них правда жестокая…

Истома недоуменно посмотрел на Феодосия – при чем здесь какие-то видения, и о какой правде идет речь? В юном боярине неожиданно проснулись пока еще до конца не сформировавшееся подозрение – что-то отшельник уж слишком близко принял к сердцу его рассказ. Особенно в той части, которая касалась Марфы Борецкой. С чего бы?

Будто подслушав мысли юного боярина, отшельник с горечью сказал:

– Ты должен это знать. Видимо, мы встретились неслучайно. Не знаю, к добру ли это или к худу. Но разве можно знать промысл Божий? Чудны дела твои, Господи!

Он встал перед иконами, которые висели над столом, и стал истово креститься и шептать слова какой-то молитвы. Истома терпеливо ждал, мрачно глядя на старца, не подозревая, что услышит в следующую минуту. Но внутренне он почему-то сжался, предчувствуя, что это ему не понравится. Так оно и вышло.

– Как ты уже знаешь, я боярин… – При этих словах Феодосий почему-то тяжко вздохнул. – Много лет мне довелось служить своему отечеству, Нова-городу, – мечом, советом, добродетелью. Но под конец жизни я решил служить только Богу единому. Так сложились обстоятельства. В честь моих заслуг благодарные новгородцы изготовили златую медаль, которая находится в Софийском храме, и всякий новый степенный посадник украшается ею в день избрания, но радости и удовлетворения все это мне не принесло…

Он немного помолчал, собираясь с мыслями; а может, пытался избавиться от обуревавших его сомнений, и даже промолчать, но все-таки в конечном итоге продолжил тихим упавшим голосом:

– То, что я сейчас скажу, скорее всего, разверзнет между нами пропасть, ад кромешный. Но не открыться перед тобой нельзя, не имею на то права. Душой это чую. Так Господь велит. Слушай – я… – голос старца дрогнул. – Я – боярин Феодосий Лошинский, дед Марфы Борецкой…

Откройся в этот момент перед ним, как предупреждал отшельник, пылающая бездна, и то Истома не удивился бы так и не ужаснулся. Он столько дней общался с родственником проклятой ведьмы, страшной грешницы, которой гореть в аду, он доверился ему, поверил в его святую чистоту! Но на лице Истомы нисколько не отразилась буря чувств, которая бушевала у него внутри. Он лишь сильно побледнел, однако лицо его осталось неподвижным, как у истукана. Все-таки общение с Матвеем Гречиным кое-чему научило юного боярина… Он смотрел на Феодосия отрешенно, будто и не услышал, что отшельник только что сказал.

Но Феодосия провести было трудно. Внимательно посмотрев в глаза Истомы и проникнув в их бездонные глубины, он тяжело вздохнул и обреченно потупился. Ему все стало понятно. И он ничего не мог изменить. Его страшные видения должны стать явью.

«Чудны дела твои, Господи… – стучало в голове Феодосия набатом. – Неужели сей отрок окажется погубителем нашего рода, неужели все идет к страшному концу?»

В тот же день, забрав из своего обиталища остатки еды, немудреные пожитки, вертеп, с которым так и не смог расстаться, и самодельную рогатину, Истома отправился обратно, к берегу Курополки, где в кустах была припрятана лодка деда Мирошки. Нужно было поскорее добраться до обжитых мест – пока не начался ледостав.

В голове у него уже созрел план, который казался совершенно безумным и невыполнимым, но Истома хорошо запомнил наставления Феодосия: «Не увлекайся похвалами человеческими и не падай духом. Во всяком месте и деле избегай уныния и лености, чтобы не быть угнетенным силою врага».

Удивительно, но он так и не смог возненавидеть старика, прародителя жестокосердной боярыни. Он просто стал для Истомы безразличен – как прах под ногами.

Новгородцы называли свои владения «землею Святой Софии», а подчиненные Новгороду города – «пригородами» новгородскими. Все пригороды в основном находились в западной половине новгородских земель. С запада и юго-запада Новгороду издревле грозили чужеземные враги – шведы, немцы и Литва; от них Новгород и заслонялся крепостями. Важнейшими из пригородов считался Псков, Изборск, Старая Руса и Ладога. А небольших укрепленных городков на западе и юге от Новгорода и Пскова насчитывались десятки. На восток от Новгорода, напротив, совсем не было городов, ему подчиненных; там их роль исполняли маленькие неукрепленные поселения, носившие названия «рядков», и располагались они главным образом по рекам. Таких рядков насчитывалось много, но каждый из них имел не более двух сотен дворов.

Не считая Пскова и Старой Русы, остальные новгородские пригороды были невелики. Конечно, они славились своими сильными укреплениями, но по сравнению с ними Новгород и Псков с их примерно семью тысячами дворов можно назвать огромными городами. Вообще Древняя Русь не знала городов многолюднее Новгорода и Пскова. Они собрали в своих стенах значительную часть населения и на своих вечах могли распоряжаться делами волостей так, как им хотелось.

Истома стремился в Псков. Теперь это был такой же вольный город, как и Господин Великий Новгород, но в последнее время больше тянулся к Москве. Псков уже не считался пригородом Новгорода и по всем делам имел свое суждение – в 1348 году был подписан Болотовский договор, по которому Новгород признавал независимость Пскова от новгородских посадников. С той поры даже беглые новгородцы, объявленные преступниками по какой-либо причине, могли обрести в Пскове укрытие – конечно, при определенных обстоятельствах и тяжести содеянного. Не знали пощады только предатели; для них смягчающих обстоятельств не существовало.

Истома хотел найти в Пскове приют и защиту от разъяренной волчицы, Марфы Борецкой, которая никак не могла успокоиться и жаждала отмстить всем Яковлевым. Он уже точно знал, что его ищут по всей новгородской земле. Однажды Истома едва не столкнулся с отрядом приспешников боярыни, которые расспрашивали жителей деревень и в корчмах о неком опасном преступнике и описывали его внешность.

У всех городов есть родители-основатели, в основном мужчины, а у Пскова была матушка. И не кто-нибудь, а сама княгиня Ольга, бабушка великого князя Киевского Владимира. В незапамятные времена на землю, где стоит Псков, пришли славяне-кривичи и стали строить свои поселения. Главным городом у них был Изборск. Но однажды по изборским землям проезжала княгиня Ольга и остановилась на отдых у места, где река Великая сливается с рекой Псковой. Там находился высокий мыс, а на нем – нехоженые леса. Место суровое, неприступное, да и день был пасмурным.

Но вдруг разошлись ненадолго серые тучи, будто окошко отворилось в небесах, а сквозь него упали на мыс три ярких солнечных луча. Удивительное это было зрелище: знак с Небес! «Три луча – как три лика Пресвятой Троицы, – сказала тогда княгиня Ольга и повелела: – Быть на этом месте граду великому и храму во славу Троицы!» Сказано – сделано. Прибыли к высокому мысу строители, и вскоре появился на свет новый город. Если Новгород был «землей Святой Софии», то Псков его жители считали «домом Пресвятой Троицы».

Псков – богатырская застава земли Русской. Обустраивался он, что называется, не по дням, а по часам. Очень быстро город перерос Изборск и стал в этих краях главным. Княгиня Ольга сама установила в нем сначала поклонный крест, а затем распорядилась и о постройке первого – пока еще деревянного – храма во имя Святой Троицы. У него была очень необычная судьба – вплоть до XIV века на Руси не построили ни одного храма в честь Троицы. Ни одного!

Это и стало одной из причин, благодаря которым псковичи перестали считать себя пригородом Новгорода. Исконно свободолюбивые и независимые, они делали все не так, как другие: и строили по-иному, и управляли городом сами, по своему уразумению, и иконы писали в собственных традициях. А еще вольнолюбивые псковичи ни перед кем головы не склоняли и шапок не ломали ни перед знатными боярами, ни перед богатыми купцами. Из-за этого обычая жители других городов считали, будто псковичи слишком важничают. Но те возражали: «Мы считаем, что шапки снимать нужно только перед святыми». То есть в храме, перед иконами.

В Пскове и его округе насчитывалось сорок приходских церквей и сорок монастырей. За пределами крепости находился посад В общей сложности в городе и на посаде проживало больше тридцати тысяч человек. На Большом Торгу Окольного города располагалось сорок рядов. Кроме того, существовали рыбные ряды в устье реки Псковы – в Рыбниках, и мясные ряды в северной и южной частях города – на Запсковье и на Полонище. Всего было около двух тысяч торговых мест, в том числе сто девяносто хлебных лавок. Об этом Истоме рассказывал отец, который в юности, пока жил в Новгороде, часто наезжал в Псков по торговым делам.

В городе находился единственный человек на всем белом свете, который мог помочь несчастному отроку или хотя бы приютить юного боярина на некоторое время, спрятать от безрассудного и бессудного гнева могущественной Марфы Борецкой. В свое время отец Истомы, который был с этим человеком дружен, спас его от неминуемой гибели – помог бежать из-под стражи, а затем тайком переправил в Псков, где помог обустроиться и начать свое дело. Естественно, под другим именем.

Теперь его звали Томило Иголка. Он вел успешную торговлю с Европой, но никогда не появлялся в Новгороде и старался избегать общения с новгородскими гостями даже за границей. Впрочем, узнать его было тяжело; да и мало ли похожих людей можно сыскать на Руси? К тому же никто даже не мог помыслить, что именитый псковский купец – это беглый новгородец, приговоренный к смертной казни.

Обычной казнью в Новгороде была утопление – осужденного сбрасывали с Великого моста. Но сверх того существовал также обычай вешать; впрочем, это делали только во время походов, предавая умерщвлению в основном изменников. Случалось, что преступников казнили и сожжением – во время сильных пожаров в Новгороде народ в ожесточении бросал в огонь подозрительных, часто невиновных.

Томило Иголка попал под другого рода наказание – его отдали «на поток». Оно состояло в том, что новгородская чернь бросалась на двор осужденного, расхватывала имущество приговоренного, хозяйские постройки и хоромы разносила в пух и прах, а иногда даже сжигала (что осуждалось, так как мог начаться большой пожар, который был способен выжечь не только улицу, но и весь новгородский конец). Имение обычно отбирали – естественно, в пользу города, то есть заинтересованных лиц. При этом самого хозяина усадьбы убивали или изгоняли со всем семейством и даже с родней – с братьями, племянниками и вообще близкими по крови людьми.

Иногда отдача «на поток» постигала родных и близких даже тех, кого уже сбросили с моста, хотя это и было против правил. Так хотели поступить и с Томилой Лукичем. Но он был вовремя предупрежден и скрылся из Новгорода, а его семью отец Истомы перевез в Заволочье, где домочадцы Иголки таились больше года, пока он не обустроился на новом месте и не забрал свое семейство в Псков.

Псков был расположен на берегах реки Великой и впадающей в нее Псковы. Центр города находилось на холме, над рекой Великой. Там был в свое время заложен Детинец, потом город распространился, и то, что было за Детинцем, стали называть Кромом – внешним, кромешным городом. Собственно Детинец был мал – в нем стояла лишь патрональная церковь Живоначальной Троицы. В Крому находилось вымощенное булыжником место для торговли, которое называлось Торговищем.

Все оборонительные стены Пскова были усеяны каменными выступами, которые назывались «персями» и «кострам». В кострах или под ними в стене были сделаны ворота. Костры и ворота имели свои особые названия: Кутний костер, Глухой, костер на Власьевой Горке, Кутекрома, Старый, костер на Персях, на Незнанове горе; ворота – Великие, Малые, Лужские, Кумины, Сысоевы, Смердьи, Гремячие… Стены поражали своей мощью и толщиной; они были накрыты кровлею, которая защищала воинов от непогоды. В толще стен были устроены небольшие церквушки, кладовые для продуктов и оружия, а также погреба для хранения пороха, необходимого при осаде города, – чтобы далеко за ним не бегать.

Псков, как и Новгород, разделялся на концы, пользовавшиеся собственным управлением. Поэтому Псков представлял собой соединение концов. Их насчитывалось не менее десятка: Торговый конец, Боловинский, Опоцкий, Городецкий, конец Острые-Лавицы, Богоявленский конец на Запсковье и другие. Кроме концов существовали еще и «лавицы» – части города: Боловина Лавица, Куклина, Жабья на Запсковье, Боркова, Ропата Лавица в Опоцком конце…

Усадьба Семена Иголки находилась в Завеличье. Здесь селились многие купцы; уж больно удобным местом для них оно оказалось. Там стоял Немецкий двор, и была сосредоточена почти вся иноземная торговля.

Истома, затаив дыхание, взял молоток, привешенный на цепочке у высоких ворот, и постучал. Стук показался ему чересчур громким; наверное, от большого волнения. Едва он затих, как раздался громкий собачий лай. «Меделяны», – безошибочно определил Истома.

Похоже, Семен Иголка, наученный горьким новгородским опытом, обставился на все случаи жизни, даже если придется защищаться с оружием в руках. Ворота были дубовыми, в железной оковке, с прорезанной в них бойницей, забор-палисад он поставил высотой не менее семи локтей с крышей и, судя свирепому лаю, завел псов-меделянов, способных любого человека, рискнувшего проникнуть на подворье, разорвать в клочья. Кроме того, Истома совершенно не сомневался, что вдоль забора с внутренней стороны тянется площадка, с которой удобно обстреливать осаждающих. А иначе, зачем нужно было делать крышу над забором?

– Чаво надобно? – пробасил строгий голос, и на Истому через бойницу в воротах уставился чей-то глаз.

– Мне бы Томилу Лукича повидать…

Привратник критически осмотрел изрядно потрепанную одежонку Истомы, заметил ношу у него за плечами – вертеп и, решив, что это коробейка нищего, грубо ответил:

– Проваливай! Мы подаем только по субботам и по праздникам.

– Постой! – вскричал Истома, потому как глаз в бойнице исчез, и послышались удаляющиеся шаги. – Скажи Томиле Лукичу, прибыл нарочный от новгородского боярина Семена Яковлева!

– Поди врешь? – В голосе привратника явно прозвучало сомнение.

– Когда тебя выпорют на конюшне, вот тогда и узнаешь, вру я или нет! – разозлился Истома. – Пошевеливайся! Дело срочное!

В его голосе неожиданно прорезались повелительные нотки, присущие боярскому сословию, и они оказались гораздо убедительней униженной просьбы.

– Бегу, ужо бегу!

«Хрум, хрум, хрум…» – захрустел снег под быстрыми шагами привратника. Отсутствовал он недолго. Спустя несколько минут калитка в воротах отворилась, и Истому встретила приветливо осклабившаяся бородатая физиономия слуги купца. Он униженно поклонился, но прямой, как шест, Истома даже не глянул в его сторону; еще чего! Привратник провел юного боярина к сеням, и он, волнуясь необычайно, – а ну как ему дадут от ворот поворот, куда идти дальше, где приклонить свою головушку? – вступил в горницу.

Там его уже ждал сам Томило Иголка. Он был невысокого роста, крепко сбит, с коротко подстриженной бородкой – на иноземный манер. Да и в его платье русского было маловато: домашний кафтан с пуговицами, очень похожий на польский, узкие немецкие штаны до колен, полосатые шерстяные чулки, явно из Готланда, и мягкие замшевые башмаки; пожалуй, только они и вышли из рук псковского сапожника. Купец внимательно смотрел настороженными глазами на юного боярина, словно ожидая какого-нибудь подвоха.

Он конечно же видел Истому. Но только в глубоком детстве, когда тот под стол пешком ходил. Наверное, никого другого из новгородцев Томило Лукич не принял бы в своем доме, но имя Семена Яковлева, его спасителя, было для него свято. После того как он поселился в Пскове, они встречались только раз, когда отец Истомы приезжал в Псков по каким-то своим делам, но юный боярин хорошо помнил, столько тогда он гостинцев привез от Томилы Лукича. Купец, что называется, выбился в люди и был одним из самых богатых и уважаемых купцов Пскова. И все благодаря участию в его судьбе Семена Яковлева, который не побоялся ссудить беглого друга средствами для начала своего дела.

Истома снял потешный ящик, низко поклонился Томиле Лукичу, поприветствовал его чин по чину, и сказал:

– Я сказал неправду. У меня нет никакого послания от моего отца…

– Отца?! – Купец внимательно пригляделся и воскликнул: – Истома! Как же это я тебя, юный боярин, не признал?! Ведь ты вылитый Семен Остафьевич. Вырос, ах как вырос… Ну-ка, иди сюда, дай я тебя обниму, сын моего лучшего друга…

Они обнялись. Купец облобызал Истому троекратно по русскому обычаю, и у юного боярина невольно навернулись слезы на глазах.

– Што такое?! – воскликнул купец. – Пошто плачешь, Истома Семенович?

– Нет больше отца… – глухо ответил Истома. – Никого нету…

– Как это – никого? Неужели?..

Купец побледнел. Ему вдруг вспомнились собственные мытарства. Неужто и Семена Яковлева постигла его судьба?

– Вот что, Истома, ты разоблачайся – и к столу. Поди проголодался с дороги. За столом и поговорим, – распорядился купец.

Он видел, что юный боярин вот-вот разрыдается в голос. Истома стоял перед ним как в воду опущенный, закусив нижнюю губу до крови и не в состоянии вымолвить ни единого слова. В горле торчал ком, и не было никакой возможности проглотить его…

Когда Истома поведал Томиле Лукичу, что случилось с семьей, тот долго молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Лицо его было бледным и печальным. Истома хоть и был голоден, но до еды так и не притронулся; он ждал, что скажет купец. Наконец тот тяжко вздохнул и молвил:

– Марфа… Она и моему семейству принесла много зла. Ведьма проклятая! Царствие Небесное твоим родителям… – Он истово перекрестился три раза. – Их уже не вернешь… однако ты можешь быть спокоен – в беде я тебя не оставлю. Твоему отцу я должен немного денег, ты их получишь, но даже без этого приютил бы тебя и обогрел. Живи у меня, сколько хошь. Будь мне сыном, коль уж так сложилось. Если согласен, буду рад безмерно.

Истома лишь сумрачно кивнул, хотя ему хотелось прильнуть к Томиле Лукичу, как к отцу в детстве. Он немного успокоился – у него появилось надежное убежище. Как будет дальше, Истома пока не думал…

Когда они отобедали, Томило Лукич сказал:

– По здравому размышлению, тебе нужно некоторое время не покидать пределы усадьбы. Мало ли што… Вдруг и в Псков наведаются новгородские приставы. Хотя вряд ли… Но, как говорится, береженого Бог бережет. А там видно будет…

И потянулись томительные зимние дни и вечера. От безделья Истома не находил себе места. Ему выделили комнатку на втором этаже дома, рядом с повалушей, где было только одно оконце, забранной хрустальной слюдой. Из него просматривалась блеклая заснеженная даль, украшенная золотыми церковными куполами, которые радовали своим праздничным сиянием, особенно в редкие солнечные дни.

Оконце постоянно замерзало, хотя в комнатке было довольно прохладно, и Истоме приходилось оттаивать его ладонью, чтобы смотреть на вольный мир. Этим он мог заниматься часами. Юный боярин решил послушаться совета Томилы Лукича и какое-то время посидеть, что называется, взаперти. Конечно, его душа рвалась покинуть временное «узилище». Но предельная настороженность и осторожность, проявившиеся у него после побега с Колмогор и обычно не присущие столь юному молодцу, удерживали Истому в усадьбе купца железными цепями, хоть выход в город ему конечно же никто не возбранял.

Однажды Томило Лукич заинтересовался, что Истома хранит в своем ящике, который было скрыт от глаз изрядно потрепанным чехлом. Юный боярин охотно показал, и глаза купца загорелись детским любопытством.

– Эка хитрая задумка! – удивился он. – А куклы-то какие – как живые!

Над куклами Истоме пришлось изрядно потрудиться. Все-таки обучение у Матвея Гречина не прошло даром. Если образа у Истомы не получались, то лики кукол вышли как живые. А уж одежку он сшил так искусно, что ему мог бы позавидовать любой опонишник – мастер, который занимался пошивом верхнего платья.

– А устрой-ка нам представление! – продолжил купец. – Очень тебя прошу. Зима на дворе, детям скучно, да и взрослым не грех немного развеяться. Ну што, договорились?

– Договорились! – обрадовался Истома.

Сидя взаперти, он уже придумал несколько новых пьесок, и теперь жаждал обкатать их на публике. А домочадцев в усадьбе Томилы Лукича хватало. Только детей малых было пятеро, да два отрока.

В тот же день, вечером, и состоялось первое представление. Хохот в просторной горнице стоял такой, что слышно было с улицы. А уж дети вообще верещали от восхищения, ведь вертеп они никогда не видели, и куклы в их глазах были живыми. Не менее восхищены были и остальные члены семьи Иголки.

Так с той поры и повелось: как вечер, все бежали в горницу, где Истома уже зажигал свечи и готовил к представлению свой вертеп и «актеров». Развлечение получилось – лучше не придумаешь. Обычно зимние вечера длинны до невозможности и тоскливы. Конечно, взрослые находили себе заботу. Томило Лукич по новгородской привычке резал по кости, его жена шила вместе со служанками; отроки купеческие что-нибудь мастерили; холопы ковырялись по хозяйству или играли в кости, когда все дневные заботы были позади; а старики коротали время, вспоминая о былом, – о далекой юности, о жизни в Нова-городе, который оставался для них «градом обетованным на холме» и был гораздо милее Пскова.

А тут такое диво дивное, невидаль…

Чем ближе становились весенние дни, тем сильнее разгорался в душе Истомы нестерпимый зуд деятельности. Ему нужно было начать исполнять задуманное, а он занимался потешными представлениями в семейном кругу. Именно в семейном, потому что Истома очень быстро стал своим, практически родным. Видимо, такому быстрому сближению послужили мытарства семьи Иголки, которой довелось бежать в Псков. Домочадцы хорошо понимали состояние Истомы и жалели юного боярина, которого едва не лишили жизни; домочадцы Томилы Лукича сами были в таком положении.

Прежде всего Истоме нужно было показаться на людях. И не просто показаться, а выйти в большое скопление народа. Колмогоры многочисленным населением не отличались, к тому же там все друг друга знали. Поэтому ни шумные ярмарки, ни крестный ход не были серьезным испытанием для юного боярина, в отличие от Пскова, где даже в обычные, не выходные и не праздничные дни на самой глухой улочке стоял шум от людского говора, как на Торге. А ведь он еще хотел показывать и свои шутейные представления.

Томило Лукич отдал то, что задолжал отцу Истомы, как и обещал. Но для богатого Пскова это были небольшие деньги. Часть из них Истома потратил на обновки, так как его одежка порядком поизносилась, а остальные вернул купцу – на свое пропитание. Иголка протестовал, не хотел брать, но Истома настоял; он не желал быть нахлебником, приживальщиком. Купец понял его мотивы, и в конечном итоге не стал возражать, чтобы лишний раз не травмировать несчастного отрока.

Но все имеет свое начало и свой конец. Деньги имеют неприятную особенность быстро заканчиваться, а по тайным подсчетам юного боярина, он уже давно проел серебро, оставшееся после покупки одежды и обуви. «Значит, нужно зарабатывать себе на жизнь!» – твердо решил Истома и взялся за дело с юным задором и привычным для него упрямством.

Первым делом он придумал себе такую машкару, в которой его не узнали бы и родные, не то, что изветники[88] Марфы Борецкой. А они могли присутствовать в Пскове, в этом Истома почти не сомневался. Денег у боярыни вполне хватало, чтобы нанять для разных тайных дел множество бездельников, которые околачивались в корчмах, на Торге и вообще во всех людных местах.

В сарайчике за домом купец держал овец – чтобы холопам не пришлось бежать на Торг, если вдруг нагрянут незваные гости, которых обязательно нужно приветить и угостить. Хорошо, если это случится днем, а ежели вечером? Шерсть у этих овец была очень длинная и вся в мелких завитушках. Недолго думая, Истома остриг тайком двух молоденьких ярок – местами, чтобы не было так заметно, – и начал мастерить накладку на голову.

Шерсть ярок, которые еще ни разу не окотились, была шелковистой на ощупь и тонкой – почти как человеческий волос. Сначала Истома занялся покраской. Накладка по его уразумению уже одним своим видом должна была привлекать зрителей. Но как это сделать? А очень просто! Она должна быть такой яркой, как солнце.

Придумано – сделано. Краску для овечьей шерсти ему купил на Торге привратник. Его звали Малой (хотя ростом он был почти в сажень и с пудовыми кулачищами), и с ним юный боярин сошелся довольно быстро. Нужный человек, всегда можно обратиться с просьбой. Шерсть пришлось красить долго, – три раза, пока не получился настоящий «солнечный» цвет, – и еще дольше расчесывать, чтобы немного развились кудряшки. Затем Истома соорудил плотный матерчатый колпак по размеру своей головы, и нашил на него шерсть.

Накладка получилась – глаз не отведешь. Когда Истома примерил ее первый раз и глянул в зеркало, то оторопел: на него уставился вылитый скоморох! Только скоморохи носили свои волосы, но у некоторых они лохматились на голове, будто шапка из дрянной овчины, так как их редко расчесывали, – не из лени, ради смеха. А Истома специально взлохматил свою накладку и стал похож на огородное пугало. В общем, «прическа» у него получилась – лучше не придумаешь.

Следующей его задачей было смастерить скоморошью одежку. Это дело тоже было не из простых, ведь Истоме хотелось чего-то такого эдакого – необычного. Наконец он придумал. Ему помогла его чрезмерная любознательность. От нечего делать он исследовал все хозяйство купца и натолкнулся на мастерскую, где работали две швеи. Они обшивали в основном челядь Томилы Лукича, но иногда шили одежду и для купеческой семьи. Так что разных разноцветных лоскутов в мастерской хватало. Истома только глянул на них, и в его голове тут же нарисовалась пестрая рубаха.

Договориться со швеями ему не составило труда. Он просто принес им сладостей с купеческого стола и заплатил небольшую сумму, несколько мелких псковских монет, – четверетц[89]. Спустя три дня у него появилась и рубаха. Остальной наряд ему купил на псковском Торге все тот же Малой – иноземные штаны-чулки и тупоносые плоские башмаки из желтой кожи с широкими короткими носами и разрезом сбоку. Этот фасон немцы называли «кухмейлер» – «коровья морда» или «утиный клюв».

Оставалась лишь одна деталь, которая должна была изменить его внешность до полной неузнаваемости – нос. Истома долго думал, как он должен выглядеть, пока его взгляд не натолкнулся на обычный коровий рог, который валялся в сторожке у привратника. Все остальное быстрый ум юного боярина домыслил за считанные мгновения. Он отпилил толстый конец рога, чтобы сделать его короче, покрасил в красный цвет и прикрепил две тесемки, которые завязывались сзади. Благодаря такой насадке на нос Истома мог говорить разными голосами – гундосить, басить. Оставалось лишь выйти в народ и обкатать свою машкару.

Весна пришла светлая, бурная и теплая. Еще шли вешние воды, а трава уже зазеленела, и жители Пскова высыпали на улицы и площади, чтобы полюбоваться ясным солнышком, подышать свежим весенним воздухом и хорошо размяться, так как зимой больше приходилось сидеть в тесных и курных избах. Да и в боярских хоромах не особо разбежишься, там тоже простора и воздуха было маловато.

Истома рискнул появиться на людях только на Благовещение Пресвятой Богородицы. Этот праздник в Пскове был одним из самых почитаемых. Ночью под Благовещение люди палили свои соломенные постели, чтобы истребить болезни, разжигали большие костры и прыгали через огонь, надеясь избавить себя от призора[90], и окуривали одежду, тем самым предостерегая себя от обаяния[91].

С вечера под Благовещение молодежь обычно переселялась с новыми постелями в холодные клети, а в избах оставались только старики, больные и дети. Пожилые женщины пережигали в печи соль, которая чудесным образом исцеляла разные болезни. С этой солью пекли из хлебного теста бяшки – небольшие булки, предназначенные для излечения скота.

Этот святой праздник предопределял весь грядущий год. Благовещение прошло – гляди, гром будет греметь, а гроза к теплому лету. Если весна ранее Благовещения станет, то много морозов впереди; мокрое Благовещение – грибное лето; ночь теплая – весна будет дружная; если на Благовещение ветер, иней, туман – к урожайному году; ежели ветер холодный – лето будет холодное, а когда теплый – лето придет теплое; если лужи стоят посреди двора – жди много белых грибов…

А еще работа на Благовещение считалась большим грехом. Чем люди низших сословий и пользовались, развлекались, как могли: шли на Торжище, которое располагалось у Довмонтовой стены (крепостных сооружений, составляющих второй пояс каменных укреплений, примыкавших к Крому). Там скоморохи показывали потешные представления, а жители устраивали веселые игрища и застолья. Не отставали от них и бояре, которые тоже изрядно устали от длинной и очень скучной зимы. В общем, день оказался как раз подходящий для первого появления на людях с кукольным вертепом…

Успех превзошел все ожидания Истомы. К его шутейному ящику народ повалил, как на Большое вече. Никто прежде не видел ничего подобного. Особенно радовались дети. А ежели так, то и родители оставались довольны, поэтому платили звонкой монетой, не скупясь. За один только праздничный день Истома заработал на своем вертепе почти гривну!

Так и пошло с того времени: как только праздничный день – Истома со своим вертепом уже на Торжище. В Пскове его уже хорошо знали, но когда он переодевался (а делал это вдали от человеческих глаз), никто не мог признать в статном молодом человеке, одетом в недешевое платье, шутейного кукловода.

Теперь Истома днями шатался по городу. Страх, что его опознают, прошел, но все равно он старался ни с кем не общаться. Свой поярковый[92] колпак с отворотами он обычно надвигал поглубже, едва не на глаза, а когда заходил в корчму, то садился там, где потемней. Но больше Истома изучал город и разглядывал разные строения Пскова. Ему все было интересно. Ведь юный боярин жил в северной глуши, а Колмогоры никак не могли считаться городом. Поэтому он жадно схватывал все детали городского быта, внимательно рассматривал боярские хоромы и палаты, а в особенности церкви, потому что ему такого благолепия никогда не доводилось видеть.

Чего стоил только один Троицкий собор – прекрасный, возносящейся к небу одноглавый храм, включавший в себя шесть приделов. А мощнейшая крепостная стена, которую называли Довмонтовой, с колокольницей для вечевых и соборных колоколов. Да и других церквей было великое множество. Но особенно Истому поразил Довмонтов город, названный по имени псковского князя. Об этом князе-богатыре ему рассказал Томило Лукич. Довмонт ушел из Литвы со своей дружиной из-за внутренних распрей. Псковичи крестили его по православному обряду, нарекли Тимофеем, и чтобы прочнее привязать к Русской земле, дали ему в жены Марию, внучку Александра Невского. Защищая Псков, князь Довмонт одержал ряд блестящих побед, выходя обычно с малой дружиной против численно превосходящего врага.

Князь придумал отодвинуть городские поселения несколько дальше от стены Крома. Он решил построить еще одну, внешнюю стену – второе кольцо. И если внутри первой стены – на вечевой площади у храма – собиралось вече как законодательная власть, то между первой и второй стенами должна была заседать власть исполнительная.

Пространство между первой и второй стенами псковичи стали называть Довмонтовым городом. Князь Довмонт-Тимофей предложил, чтобы все псковские концы и волости были представлены на территории нового Кремля и чтобы их представительством стал отдельный храм. Спустя какое-то время в Кремле появилось шесть соборов, по одному от каждого конца города.

Но у небогатых волостей Псковской земли не было средств, как у богатого Пскова, чтобы построить в Кремле храм-представительство. Тогда им разрешили к уже существующим храмам пристраивать свои приделы. Так в соборах Довмонтова города появились восемнадцать престолов, представлявших концы города и волости Псковской земли. В каждом из них велась летопись и хранилась печать своего конца и своей волости, заключались торговые договора и совершались прочие важные государственные дела.

Белые стены с мощными башнями Крома были высотой более трех саженей и толщиной около двух саженей. По ним можно было ездить на телеге, как по дороге. В стенах были прорезаны бойницы для стрельбы из ручниц-самопалов и пищалей, сделаны тайники для хранения боевых припасов, а в башнях, как и в стенах, – бойницы в несколько ярусов. Для установки тяжелых пищалей внутри башен соорудили деревянные надстройки, на которые настелили прочные помосты. Верхи башен были накрыты деревянными коническими крышами, а под башнями прорыли подземные ходы, в том числе и к воде.

Внутри Крома никто не жил. Здесь даже княжеских палат не было. Его построили только для обороны Пскова от врагов. В клетях Крома хранился большой запас продуктов, оружия и пороха, чтобы защитники города могли выдержать долгую осаду. Запас этот в мирное время был неприкосновенным и охранялся злобными кромскими псами, пострашнее даже меделянов. Что это за порода, Истома понятия не имел; да и никто не знал. Говорили, будто этих псов привез с собой сам князь Довмонт. Кража из клетей считалась страшным преступлением и наказанием за это была смертная казнь.

Но и это еще не все. На случай, если враги начнут одолевать, в Смердьей башне Крома, где находились Великие ворота, перед которыми через Греблю, заполненную водой, строители перекинули мост, была устроена ловушка – захаб. Действительно, длинный узкий коридор и впрямь напоминал рукав охабня. На входе в него находился подъемный мост, а на выходе – еще одни ворота, прочные и надежные. Но дойти до них никому из врагов не удавалось. Запустив неприятеля в ловушку, псковичи поднимали мост на металлических цепях, и бросали на головы врага бревна и камни, лили кипяток и кипящую смолу. Назад неприятелю уже было не уйти, а увернуться в узком коридоре – некуда.

Церкви в Пскове тоже были необычными. Они имели узкие окна, очень толстые стены. Когда враг подходил к городу, мужчины и женщины вооружались, и если не могли удержать городскую стену, уходили в храм. И тогда каждая церковь становилась крепостью. Храмов в городе насчитывалось великое множество, они могли вместить много народу и были способны выдержать долгую осаду, так как внутри находились не только воинские припасы, – оружие, порох для пищалей, – но также провиант и вода в достаточных количествах.

А еще Истому привлекало Торжище. И не только потому, что там было его «хлебное» место, где он выступал со своим шутейным вертепом. Торжище в Пскове занимало огромное пространство. На нем были построены почти две тысячи лавок, клетей, амбаров и чуланов. Псковичи удивляли приезжих тем, что никогда не торговались и не старались обмануть покупателя ради своей выгоды. На прилавках и лотках Торжища чего только не было. Заморским гостям очень нравились удивительные изразцы – глиняные квадратики для облицовки печей. Изразцы делались и в других городах, но в Пскове они получались красивее всех – с выпуклыми сказочными птицами, гибкими барсами и китоврасами[93].

А какую чудесную глиняную посуду изготавливали псковские гончары! Они брали сделанный на гончарном круге горшок, сушили и обжигали, как обычно, а затем клали в чан с опилками и коптили. Горшок становился темным, черно-коричневого цвета. После этого его вынимали и чистили до блеска – лощили.

Псковские рукодельницы вязали очень красивые рукавички с необычными узорами; на них и птицы порхали, и цветы расцветали, и сплетались крестики с разноцветными ромбиками. Но особенно знамениты были литейщики. Во все города Руси приглашали мастеров-псковичей лить колокола для церквей. Голоса псковских колоколов были звучными, долгими, а убранство очень красиво – с высокой короной[94], орнаментом из вьющихся стеблей, с фигурками животных, людей, с двуглавыми орлами, виноградными лозами, витыми шнурами.

Но вскоре юному боярину Псков наскучил. Не таким он уже был и большим, как ему показалось вначале. Он поглазел на деревянный Княжий двор с просторной гридницей, побывал на всех торжках – в Рыбниках, на запсковском и завеличском, побывал в Застенье, изучил досконально концы, осмотрел все торговые дворы – Льняной, Немецкий, Московский, Тверской, и даже позаглядывал в мастерские литейщиков, медников, оловянников, сапожников, шапочников, иконников, скорняков и иных мастеров.

Особо его заинтересовали келиотские монастыри. Их устраивали горожане, принявшие постриг, притом чаще всего на территории принадлежащих им владений, прямо в городе, либо близ него. Такие крохотные монастыри ставили свои кельи и возле церквей. В них раздельно жили мужчины и женщины. Число монахов в этих обителях обычно было не больше пяти – семи человек.

Но в один из безмятежный дней, занятых праздношатанием и ничегонеделанием, Истому вдруг сильно, до душевной боли, потянуло в Новгород. Именно там обитало ЗЛО, повинное в смерти семьи и в скитаниях его самого. Перед сном он часто размышлял, как отмстить проклятой ведьме, боярыне Марфе Борецкой. И никак не мог найти ту лазейку, которая помогла бы ему подобраться к ней поближе и нанести смертельный удар. И не только одной ей; она уничтожила всю его семью, значит, должна ответить, как сказано в Святом Писании – око за око, зуб за зуб. Только так и не иначе! С этим мстительным чувством Истома ложился в постель, с ним же и поднимался с утра пораньше. Оно стало его навязчивой идеей. Наконец он не выдержал и прямо сказал Томиле Лукичу, что хочет отправиться в Новгород.

Купец внимательно посмотрел на Истому, тяжело вздохнул и молвил:

– Погубишь ты себя… Ох, погубишь. Знаю, знаю, о чем думаешь, што замыслил. Про глазам вижу. Только вряд ли это тебе по силам. К Марфе не подобраться. Забудь обо всем, оставайся в Пскове. Не лезь в логово волчицы. Што было, то прошло, его не вернешь. Хочешь – к делу приставлю, а нет – отстрою тебе хоромы и живи-поживай по своему уразумению, да добра наживай.

– Я уже все решил, – глухо ответил Истома, избегая смотреть в лицо купца.

– Вольному воля… – Томило Лукич опять завздыхал. – Ты сыном мне стал, и горько сознавать, што нам придется расстаться. Денег я тебе дам…

– Спасибо, не нужно. Мне вполне достаточно того, что у меня имеется.

Купец с пониманием кивнул. Он уже прознал, чем занимается Истома на Торжище. Поначалу Томило Лукич осуждал его за это занятие, неподобающее боярину, но когда Истома рассказал, сколько ему достается от щедрот псковичей, сильно удивился и не стал больше перечить. Купеческая натура взяла верх; заработок с помощью шутейного вертепа был большим, чем от мелочной торговли.

– Добро! – решительно сказал Иголка. – Через неделю в Новгород уходит обоз немецких гостей, так что поедешь со всеми удобствами. С ними я договорюсь…

Так Истома оказался в Великом Новгороде. Шел май месяц 1470 года.

Новгородская торговля представляла собой несколько необычное для других русских земель зрелище. В отличие от Москвы и вообще от всей Руси в Новгороде большей частью торговали артелями. Здесь было очень мало больших рядов, как в других русских городах. В Новгороде даже лавок насчитывалось немного, и стояли они в основном на мосту через Волхов и на Торге, расположенном на территории древнего дворища, названного по имени князя Ярослава Мудрого.

Собственно говоря, основным препятствием на предмет обзаведения новгородцами торговыми рядами были иноземные гости, которые оборудовали свои дворы в Новгороде. Они верховодили в заморской торговле, которая приносила им немалую прибыль, поэтому были большими противниками мелочных продаж с лавок. В Новгороде их больше всего интересовала оптовая торговля, ведь по бескрайним просторам Руси особо не наездишься. С русскими землями они милостиво предоставляли возможность торговать заморскими товарами новгородским купцам, ведь жажда большой наживы тоже имеет пределы. В 1371 году немецкие послы, предлагая Великому Новгороду мирный трактат, потребовали, чтоб новгородские купцы не стояли на мосту по обеим сторонам Немецкого двора, не вколачивали шесты в забор для вывески товаров и не ставили строений на земле, принадлежащей немцам по праву.

Каждый край имел в Новгороде свое дворище с амбарами и лавками. Такой гостиный двор представлял собой длинное здание с помещениями внутри, где хранились товары, и шла торговля. Амбары для хранения товаров были просторными; там кучами лежали соль, сухая рыба, яблоки, шерсть в рогожинах и кулях. Обычно в таких складских помещениях размещались несколько приезжих торговцев. Что касается лавок, то они были весьма скромных размеров, и товары в них лежали в основном в коробьях или висели на жердях. То, чем торговали городские купцы, хранилось в церковных подвалах, в пристройках около церквей, и даже в самых храмах.

Новгородцы старались приобретать в дом необходимое в больших количествах на продолжительное время, поэтому нужды устраивать мелочные лавки не было. Если кому-то приспичило срочно закупиться, он отправлялся прямо к купцу в дом. Тот доставал товар из своей домашней клети или шел в церковь и брал его оттуда. По этому обычаю покупки большей частью были оптовыми.

Что касается съестных припасов и разной мелочи для повседневного обихода, то все это продавались на Торгу с возов и саней, на которых приезжали поселяне в известные недельные дни. Городские прасолы выставляли свои снадобья на стольцах, скамьях и носильцах, а выпечку продавали хлебники и калачники перед своими хлебнями.

Летом с обеих сторон Волхова пригоняли в город к большому мосту плоты, учаны[95], ладьи и струги с разными сельскими товарами. Здесь продавали зерновой хлеб, толокно, сухую рыбу, хмель, орехи, воск, мед, соль, ягоды (особенно клюкву и бруснику), золу, солод, строевой лес, доски, брусья, тес, дрова, лучину, уголья, мох для конопачения стен и, наконец, готовые срубы для хором, повалуш, горниц и клетей. Торг происходил у берега; богатые купцы и хозяева закупали у поселян оптом и развозили себе по дворам. Иногда выгружали товары прямо на берегу или сваливали у церквей, где и заключались торговые сделки.

В Новгородской земле обычным явлением были ярмарки. По пригородам и погостам их насчитывалось великое множество. Близ самого Новгорода ярмарки происходили в Липне, Понедельске и на Взводе; в новгородской волости значительные торжища были в Русе, Ладоге, Торжке, Яме, Орешке, в Кореле, Бронницах, Бежицах и Порхове.

На ярмарки приезжали купцы со всех новгородских пригородов и волостей – новоторжцы, ржевичи, бежичане, шелонцы, вожане, деревцы, а также гости из других земель: псковичи, москвичи, рязанцы, тверичане, белозерцы, торопчане, смольняне и литвины. Торжища собирались обычно близ монастырей на их храмовые праздники; поездки туда совершались и для торговли, и на богомолье. Все эти торги были еще и местом для развлечений. Там заводились корчмы с пьяными напитками и веселыми женщинами, а скоморохи потешали народ зрелищами. В общем, кроме тех, кто являлся на ярмарки наживаться, были и такие, которые приезжали туда проматывать состояние, – одни Богу молиться, а другие беса тешить.

Из привозимых немецкими гостями товаров наибольшим спросом пользовались разные фландрийские и английские сукна, нидерландские и вестфальские полотна. Лучшим сукном считалось красное, особенно любимое русскими. Соль, несмотря на обилие этого продукта в России, тоже иногда доставлялась из-за границы.

В большом количестве привозились фряжские вина и пиво, которое продавали оптом – бочками. Вино было одним из главных предметов торговли с Европой, особенно, сладкое, которым Новгород снабжал для церковных служб весь русский мир. Иноземцы привозили немецкие иголки и металлы в слитках – олово из Англии, медь из Швеции, из Богемии железо, свинец из Испании; шелк, выделанную кожу, пергамент, который пользовался большим спросом, писчую бумагу и стекло получали через Фландрию. Привоз металлов тщательно контролировался ганзейцами. Серебро и золото вообще дозволялось ввозить в мизерном количестве, потому как благородные металлы считались признаками богатства. А тайным желанием Ганзы было держать Новгород в бедности, чтобы принудить новгородцев получать за свои товары не деньги, а очень дорогие немецкие изделия.

Кроме того, в случае голода или войн Новгорода с Восточной Русью, когда нельзя было получать зерно из плодородных русских равнин, немецкие гости доставляли на новгородский Торг хлеб, а также копченое мясо и сушеную рыбу.

Уступая немцам первенство в торговле с Европой, Новгород держал в своих руках торговлю с остальной Русью. Везде и во всякое время можно было встретить новгородских гостей: одни направляли свою торговую деятельность на север в Корелу, на Онегу и назывались обонежскими купцами. Другие ездили на Двину и в Пермь, третьи торговали в Суздале и Владимире.

Из товаров, которые Новгород получал из земли Русской, первое место занимали меха и шкуры. Они составляли главнейшее богатство Господина Великого Новгорода, который был поставщиком этого очень ценного товара на всю Европу. Меха собольи, лисьи, бобровые, куньи поступали из Заволочья, Печоры, Югры и Перми посредством дани и покупок. Сборщики дани отправлялись туда от посадника, собирали с подвластных народцев меха и доставляли их в новгородскую казну. Определенная часть дани принадлежала князю, но князь обыкновенно продавал свою долю, причем только новгородцу. С севера Новгород также получал китовое и моржовое сало, морских птиц, а с берегов Ваги – деготь и поташ. Кроме этих товаров за море продавали кожи, лен, коноплю и воск.

Больше всего новгородцы любили пятничные дни, когда открывался Торг возле каменной церкви Параскевы-Пятницы, что на Ярославовом дворище. Построенная в XIII веке на месте деревянной церкви, которую в свое время возвели заморские гости и которая сгорела от пожара, она была патрональным[96] храмом новгородских купцов, – великомученица Параскева-Пятница считалась покровительницей новгородского купечества. С церковью Параскевы-Пятницы было связано множество примет. Если обойти вокруг нее три раза, то можно загадывать любое желание. Особенно этими хождениями увлекались юные незамужние девицы, жаждущие встретить любимого. Но самое главное: чтобы желание исполнилось, нужно сосчитать все углы церкви или угадать их число без счета. В народе церковь Параскевы-Пятницы называли «церковью о ста семидесяти углах».

Кроме патрональной церкви на Торге находились еще три: пятиглавый Николо-Дворищеский собор, который был княжеским дворцовым храмом, а также церковь Успения и церковь Иоанна на Опоках, которые заложил князь Всеволод Мстиславич незадолго до изгнания его из Новгорода в 1136 году. В 1130 году специальной уставной грамотой церковь Иоанна на Опоках была передана Ивановской общине купцов-вощаников, торговавших воском и медом. При этой церкви существовал купеческий суд, возглавлявшийся тысяцким и состоявший из трех старост от бояр и двух от купцов. Здесь разбирались все тяжбы по торговым делам. В церкви Иоанна на Опоках хранился «локоть иванский» для измерения длины сукна, «гривенка рублевая» для взвешивания драгоценных металлов и весы – «скалвы вощаные» и «медовый пуд».

Меры и весы в Новгородской земле были весьма своеобразными. Сыпучие тела измерялись коробьями[97], которые подразделялись на зобни: каждый короб имел три зобня, зобень – два ползобня. Другими мерами сыпучих тел были пуз[98] и пошев[99]. Более определенной мерой считалась окова, делившаяся на четыре четверти, а каждая четверть весила до восьми с половиной пудов, тогда как московская весила от пяти до шести пудов. Впрочем, на Севере были разные четверти. В Пскове была своя – больше новгородской, на Двине была иная, больше псковской. Каждая четверть делилась на две осьмины. Соль продавалась пошевами.

Для жидких тел употреблялись бочки и ведра. Ведро делилось на носатки. Для меры сукон и материй существовали локти, но эти товары чаще продавались кусками, носившими название «материи»; величина их была разная. Весом в Новгороде для тяжелых товаров считался «кап», равный восьми ливонским пудам, а пуд ливонский был тяжелее русского в полтора раза. Гривна новгородская[100] весила больше, нежели гривны других земель русских. В торговле с ганзейцами в употреблении был немецкий вес, но новгородцы неохотно принимали его, и если случалось им продавать свои товары в ливонских городах, то они оставались внакладе.

На Ярославовом дворище возвышалась и «степень». Так назывался помост, вокруг которого собиралось Большое вече – триста «золотых поясов», представители наиболее именитых новгородских семей. С этого помоста новгородская старшина обращалась с речами к народу. Возле «степени» находилась башня с колоколом, созывавшим новгородцев на вече. Внизу башни помещалась канцелярия, где сидели дьяки и подьячие, записывавшие постановления веча и составлявшие грамоты по поручению старейшин.

Ряды на Торге шли в глубь Ярославова дворища, прямо от берега Волхова. На правом берегу реки находилась пристань – этот берег был более глубоким, чем тот, который у Детинца – городской крепости. Сюда приставали карбасы и суда, в том числе и иноземные. Новгород обязывался принимать под свою ответственность заморских купцов, коль скоро они достигали острова Котлина, составлявшего границу Новгородской земли. Доплыв до Котлина, иноземцы посылали передовых к устью Невы, чтобы заявить о своем прибытии. Тогда Великий Новгород высылал пристава и отряжал купцов для принятия гостей, которые провожали их до самого города.

Иноземцы также имели право брать новгородских лоцманов для провода судов от устья Невы до Ладоги. От Ладоги по Волхову нанимали других бывалых речников, которые занимались исключительно проводом судов через волховские пороги. Новгород обычно ручался за безопасность гостей, но избавлялся от всякой ответственности, если они не дали о себе знать и не просили содействия новгородского правительства. Иноземцам на пути по Неве предоставлялось право рубить деревья для снастей.

Достигая Гостинополья, груз на судах иноземных купцов подвергался досмотру и облагался легкой пошлиной, но без платежа. От Гостинополья купцы плыли в Новгород и только здесь вносили положенную пошлину – в основном как благодарность за содействие в благополучном прибытии судна. Она была небольшой – по гривне с ладьи; а с судов, нагруженных льном, мукой и пшеницей, платили полгривны.

Новгородские извозчики брали иноземные товары на возы и доставляли их на гостиные дворы ганзейцев. Со средины XV века Готский двор стали называть Немецким речным двором, поскольку он был расположен на берегу Волхова, а Немецкий двор с церковью Святого Петра назывался горним, то есть верхним.

Лоцманы, проводившие суда по Неве, получали по пяти марок кун[101], а от Ладоги до Новгорода и обратно по три марки кун. Извозчики, возившие товары с суден до дворов, брали за провоз до Немецкого двора по пятнадцать кун, до Готского – десять кун с каждого судна, а с отходящих – по полгривны кун. При отъезде в родные края иноземные гости давали одну гривну церкви Параскевы-Пятницы. Сверх того при продаже весовых товаров иноземцы платили весовую пошлину по две куны от капи[102].

Все эти привилегии давались новгородцами как немцам, так равно и готландцам. Свободная торговля предоставлялась не только в городе, но и по всей Новгородской земле. Позволялось торговать и с инородцами в Ижоре и Кореле, но Великий Новгород не принимал на себя ответственности, если случится что-нибудь дурное с иноземным торговцем во время путешествия. Поэтому смельчаков среди иноземных купцов находилось мало. В самом городе, дабы заморские гости случайно не сделались жертвой смут, постановлено было, что близ Немецкого и Готского дворов не должны собираться молодые люди для разных игрищ, и сверх того чтобы на восемь шагов вокруг иноземных дворов было оставлено незастроенное место…

– В кои-то веки чувствую себя вольным человеком… – Длинный и худой, как оглобля, горожанин, если судить по платью, принадлежащий к мелким торговцам – «черным людям», блаженно ухмылялся. – А морозец-то вона как щиплет! Не грех бы и в корчму заглянуть. Што нам делать на Торге? Одежка у нас справная, денга в калите[103] имеется… но это на черный день, а то ведь не знашь, когда он придет.

– Типун тебе на язык, Упырь! – отвечал ему Треня Ус. – Бог миловал от черных дней. А ежели придут, то наша калита нам точно не поможет.

Ростом он не вышел, зато имел знатные усы, от которых и пошло его прозвище. Они были очень длинными и роскошными. Треня заплетал их в косицы и закладывал за уши. Уж неизвестно, где он подсмотрел такую моду, но новгородские девицы клевали на его козырные усы как изголодавшиеся за зиму щуки на пустяшную наживку.

– Не болтайте лишнего, – осуждающе проскрипел еще один их товарищ, Мина Слепец. – На торге ушей больше, чем нужно.

Мина вовсе не был слепцом; он имел вполне нормальные глаза, разве что цвет у них был пугающим. Если смотреть с некоторого расстояния при плохом дневном освещении, то его огромные глазищи казались бельмами, хотя на самом деле они были светло-голубыми, почти прозрачными. Когда Мина Слепец злился, его глаза готовы были выскочить из орбит, и тогда он становился похожим на вурдалака.

– Да, поостеречься не мешало бы, – тихо пророкотал своим басищем четвертый из компании, Ждан Мошна. – Мы, чай, не в своей обычной машкаре.

Именно Ждан и хранил общественную калиту. С изрядно покарябанной оспой физиономией (где он словчился подхватить эту заразу, история умалчивает), Мошна был совсем разбойного вида, всегда вооружен до зубов, – правда, свое оружие он большей частью прятал под кафтаном – и единственный из всех, кто родился и долго жил в Великом Новгороде. Впрочем, «жил» – это громко сказано. Половину своей прежней, достаточно беспокойной жизни Ждан Мошна разбойничал на северных реках вместе с ватагой ушкуйников. Поэтому он вел себя предельно сдержанно и осторожно, дабы его не узнал кто-нибудь из новгородских купцов, имевших несчастье в то веселое времечко познакомиться со Жданом. Конечно, это было давно, до того, как он остепенился и приобрел другую, правда, не менее беспокойную профессию скомороха, но человеческая память штука цепкая.

– Пуганая ворона и куста боится, – безмятежно рассмеялся пятый, Томилко Скоморох.

Он был самым молодым из компании и еще не удосужился получить прозвище, подходящее его живой деятельной натуре. Поэтому его называли просто Скоморохом, так как все пятеро были шутами-балясниками-комедиантами, которые веселили и задирали своими солеными шуточками честной народ.

Сегодня Упырь Лихой, атаман ватаги скоморохов, уж неизвестно, по какой причине, решил дать всем отдохнуть, несмотря на торговый пятничный день, который всегда приносил хорошую прибыль. Но ватага расспрашивать его ни о чем не стала. Упырь знает, что делает. Он не раз бывал в Новгороде, так как родился и до совершеннолетия жил в Заволочье, на новгородской земле. А когда подрос, ему пришлось изрядно повоевать, только неизвестно на чьей стороне. Хотя артельщики конечно же догадывались о его прошлом, а кое-кто и знал. Поэтому Упырь Лихой очень осторожно вел себя в Великом Новгороде, стараясь выступать перед горожанами только под личиной.

– Помолчи! – проворчал Ждан, строго глянув на юного шутника. – Тебя не спросили…

– Я че, я ниче… – Томилко изобразил раскаяние; казалось, что вот-вот, и он пустит слезу.

Несмотря на молодость, Томилко обладал настоящим талантом лицедея: мог зарыдать среди всеобщего веселья, причем слезы у него лились вполне натуральные, без подвоха и разных ухищрений; был способен в мгновение ока превратиться из пышущего здоровьем розовощекого юноши в старца-горбуна со скрипучим противным голосом, и никто не замечал, как он ухитряется напялить на лицо морщинистую машкару старца; а затем в этом образе вдруг пускался в пляс, и такие коленца выкидывал, что засмотришься, или начинал кувыркаться и совершать умопомрачительные прыжки и сальто.

– Так мы идем в корчму али как? – нетерпеливо спросил Треня Ус.

Его с утра томила жажда, и он мысленно укорял себя, что нет у него силы воли. Последняя кружка крепкой медовухи вчерашним вечером точно была лишней. Упырь Лихой всегда носил с собой небольшой плоскую баклажку с добрым вином, и Треня Ус уже несколько раз прозрачно намекал, что неплохо бы промочить горло, но атаман никому не позволял прикладываться к своему запасу.

– А то как же, – ехидно ухмыльнувшись, ответил Упырь; он видел Треню Уса насквозь и понял его очередной намек. – Поворачиваем…

Но тут ему на глаза попалась толпа, которая сгрудилась на небольшом свободном пространстве неподалеку от церкви Параскевы-Пятницы. Оттуда слышались веселые выкрики и хохот.

– Это еще што за диво? – спросил сам себя атаман скоморохов. – Али кто-то нам дорожку перебежал?

Артель устраивала в Новгороде представления, начиная с осени. Когда становилось морозно, скоморохи обычно жались поближе к теплым и хлебным местам, а уж столица Новгородской земли всегда была щедра к лицедеям. В ней было и где приютиться, и чем прокормиться.

На Руси скоромошьих ватаг насчитывалось немало, но артель Упыря Лихого считалась самой наипервейшей, наиболее веселой и забавной, поэтому там, где она появлялась, другим скоморохам делать было нечего. Атаман зорко следил, чтобы его подопечные не ленились и выступали на пределе своих возможностей, ведь от этого зависели щедроты зрителей, и очень ревниво относился к соперникам. Иногда скоморошьи ватаги выясняли отношения на кулаках, сшибаясь стенка на стенку, особенно в тех случаях, когда соперники занимали самые «хлебные» места для представлений. А Торг на Ярославовом дворище как раз и был намазан медом для скоморохов. Щедрее зрители были только во время ярмарок, когда начинались праздники.

– Ну-ка, ну-ка… Чичас глянем… – Разозлившийся Упырь Лихой врезался в толпу, как упрочненный для плавания в Студеном море карбас в ледяное крошево.

За ним потянулись и остальные скоморохи.

Картина, которая открылась перед их глазами, была потрясающей. Ничего подобного прежде не видела даже искушенная в лицедействе ватага Упыря Лихого. На небольшом возвышении стоял искусно расписанный игрушечный домик о двух уровнях-этажах. Домик-ящик закрывался красочными резными ставнями, которые вполне себе натурально изображали ворота. В данный момент они были распахнуты, а на «этажах» разыгрывалось кукольное представление. Упырь сразу опознал персонажей пьески: Ивашко-дурачок в своем обычном наряде, лошадиный Барышник с хитрой рожей мошенника, продающий лошадь, – с виду совершеннейшую клячу, и благообразный Лекарь, похожий на дьячка захудалой церквушки.

К тому времени, как ватага скоморохов пробилась в первые ряды зрителей, Ивашко уже купил у Барышника лошадь. Судя по всему, кукловодом был один человек, но говорил он на разные голоса: то хриплым фальцетом, то басом, то рыком, то тянул гласное «а» как москвичи. Разумеется, последний был Лекарем, что и вовсе выглядело для новгородцев смешным; уж они-то знали точно, что в малограмотной Москве (с их точки зрения) хорошего знахаря не найти, не то, что лекаря. А он как раз и был одет в московский наряд. Другое дело в Новгороде, куда не гнушались приезжать заниматься своим ремеслом ученые лекари со всей Европы.

Прикупив лошадь, – разумеется, с выгодой для себя, – Ивашко-дурачок сел на нее верхом, но оказался незадачливым седоком. Кобылка, несмотря на свой заморенный вид, оказалась с норовом. Она довольно бодро взбрыкнула, Ивашко с жалобным воплем свалился на землю, и получил сильный удар копытом по голове. Народ так и залился смехом; хохот стоял такой, что к толпе прибежал человек, который следил за порядком на Торге.

Убедившись, что народ просто развлекается, а не устраивает непотребства, он в нерешительности немного потоптался возле сборища, а затем неторопливо отправился восвояси, выпятив свой немалый живот. Видимо, ему очень хотелось посмотреть на представление, но долг требовал следить за порядком, а не развлекаться.

Начало представления было довольно забавным, но настоящая потеха началась, когда на сцену-балкончик суматошно выбежал Лекарь. По Руси скиталось множество шарлатанов-врачевателей, и у новгородцев были веские основания посмеяться над лекарем, который начал пользовать Ивашку-дурачка.

– Где у тебя болит? – спрашивал Лекарь.

– Вот здеси, – указал Ивашко со стоном.

– И тута тоже?

– Ага… Ой! Пошто меня мнешь и тискаешь, такой-сякой, как пьяный ярыжка столб у корчмы?!

– Терпи, терпи… Враз тебя вылечу.

Лекарь ворочал Ивашку и так и эдак, причиняя ему боль резкими движениями. Наконец Ивашко не выдержал и влепил Лекарю смачную затрещину, от которой тот улетел кубарем. Драка завязалась нешуточная; Лекарь был хоть и хлипким с виду, но проворным. Однако Ивашко-дурачок все же взял верх, и его противник убежал, грозя пожаловаться начальству. После этого появился представитель власти вместе с битым Лекарем и строго начинал спрашивать Ивашку:

– Ты зачем бил лекаря?

– А затем, – объяснил Ивашко, – што науку свою худо знает: битого смотрит, а куда тот бит, не видит, да его же ишшо и спрашивает.

Лекарь не выдержал оскорблений и бросился на Ивашку с кулаками, завязалась всеобщая драка, которая закончилась тем, что Ивашко-дурачок начал гоняться с палкой в руках за представителем власти и незадачливым Лекарем, которые улепетывали от него со всех ног. Такого хохота Упырь Лихой не слышал даже во время лучших представлений артели. Народ хватался за животы и едва не падал с ног от неудержимого смеха.

Дело было не только и не столько в самом представлении, а в куклах. С большим удивлением Упырь Лихой узнал физиономию Барышника – встречал его на лошадиных торгах у сенного рынка. Касаемо Лекаря атаман ватаги скоморохов совершенно не сомневался, что в Новгороде есть точно такой же, и он хорошо знаком горожанам.

«Ай да молодец, ай да ухарь!» – мысленно восхитился Упырь, когда увидел штукаря-кукловода. Им оказался разбитной малый, совсем юнец, руки и ноги которого двигались как на веревочках. Он был гибким и очень быстрым. Но больше всего впечатлял наряд штукаря, особенно его накладные волосы. Они напоминали копну сена, взлохмаченную ветром, были кудрявы и окрашены в ярко-оранжевый цвет. Смешливую физиономию юнца сплошь испещрили поддельные рыжие веснушки, положенные на кожу с помощью грима, а нос был спрятан в некое подобие чехла в виде красной морковки. Такие носы бывают у совсем пропащих корчемных ярыжек, не мыслящих себе жизнь без крепкого хмельного пития.

Штукарь был одет в ветхую заячью шубейку нараспашку, из-под которой выглядывала рубаха русского покроя, – непривычно пестрая, сшитая из разноцветных кусков материи и подпоясанная плетеным кожаным ремешком, на котором висел нож в изрядно потертых ножнах. На ногах у него были добротные оленьи пимы и чижи – длинные меховые чулки до самой промежности; в них никакой мороз не страшен.

Пока народ щедро бросал в небольшую коробейку кукловода монеты и кусочки серебра, Упырь Лихой мучительно размышлял. И когда юный штукарь подошел к скоморохам, он уже знал, как дальше поступить. Упырь одарил его щедро – намеренно демонстративно бросил в резную берестяную коробейку десять кун. Юнец удивленно глянул на атамана скоморохов, а тот тихо ему шепнул:

– Надо бы поговорить…

Веселые лучистые глаза юнца вмиг заледенели; он остро посмотрел на долговязого Упыря, какое-то время медлил с ответом, а затем все же согласно кивнул:

– Ладно…

Подождав, пока толпа разбредется по своим делам, а штукарь упакует свой шутейный ящик в чехол, ватага подошла к нему, окружив его со всех сторон. От Упыря не укрылось движение юнца – он бросил руку на рукоять ножа и весь напрягся, словно ожидал нападения. Штукарь не испугался, – это было заметно по его решительному виду – но каким-то незаметно-быстрым движениями вкупе с несколькими мелкими шажками он выскользнул из окружения, при этом хищно сощурившись и слегка пригнувшись, как перед броском.

«А ведь пырнет ножом, и не задумается, – не без некоторого удивления подумал Упырь. – Не прост, парнишка, совсем не прост, как кажется с виду… А что? Нам такой и нужен».

– Есть предложение отобедать в корчме, – сказал Упырь, приветливо улыбаясь – чтобы растопить лед отчуждения. – Мы угощаем.

– Кто это – мы?

– Скоморохи. Мы – скоморохи. Так что в какой-то мере у нас с тобой общая профессия. Да ты не сомневайся, обиды тебе никакой не будет, как и урона. Просто у нас есть одно дельное предложения. Сядем в корчме, откушаем, чего Бог послал, а там, гляди, и сговоримся.

Юный штукарь наконец расслабился. Пристально глядя на Упыря, он вдруг задорно улыбнулся и сказал:

– А я тебя знаю. Ты – козлище-оглоблище.

– Ух ты! – дружно удивились скоморохи.

Действительно, признать личность Упыря Лихого, когда он во время представления надевал свою машкару, было практически невозможно. Мало того, что атаман скоморохов вырос длинным, как жердь, так он еще и надевал сверху высоченный колпак с рогатой козлиной мордой, ниже которой были прикреплены козьи ноги с копытцами. Глядел Упырь на свет ясный сквозь незаметные дырочки в достающем почти до самых башмаков тулупе, сшитом из пестрых козьих шкур мехом наружу.

– Как узнал? – не выдержав искуса, спросил ошарашенный Упырь.

– Ме-е-е… По го-о-олосу, дя-яденька-а, – неожиданно проблеял штукарь.

Упырь Лихой смущенно поскреб пятерней затылок: ах, сукин сын! Точно таким голосом он общался с народом, шутейно пытаясь забодать зрителей, особенно девиц, которые верещали, как резаные, и разбегались в разные стороны – больше не от испуга, а чтобы покозырять перед добрыми молодцами, возможно, будущими женихами.

– Экий ты, братец, плут, – молвил Упырь. – Сразу видать – нашего поля ягода. Так мы идем в корчму, али как?

– А чего ж не посидеть в компании с добрыми людьми? – весело откликнулся штукарь. – Я согласен.

– Вот и добро… – «Полдела сделано», – не без удовлетворения подумал Упырь Лихой. – А зовут-то тебя как?

Штукарь на какое-то мгновение запнулся, но затем быстро ответил, как выстрелил из самострела:

– Емелька!

«А ведь соврал поди, – решил Упырь. – Странный парнишка… Но имеет божий дар! Вишь, какую денежную штуковину удумал. Чудная невидаль! И все-таки с какой стати он таится? А что это так, можно побиться об заклад. Ладно, после… Все после…»

Штукарь быстро разоблачился, снял свою машкару и накладные волосы, умылся из баклажки, которая нашлась в его вещах, и перед скоморохами предстал вполне симпатичный русоволосый юноша в платье, которое явно было не одеждой простолюдина и которое он носил не без некоторого изящества, присущего хорошо воспитанным, грамотным людям. Наблюдательный Упырь намотал это обстоятельство на ус, но постарался не высказать никакого интереса по этой части.

Вскоре ватага и примкнувший к ним кукловод, в котором трудно было узнать изрядно выросшего и возмужавшего Истому Яковлева, направилась к Волхову. Вдоль берега реки длинной вереницей тянулись «вымолы» – деревянные причалы для иноземных гостей: Немецкий – для германцев, Гарольдов – для шведов и норвежцев, Иваньский – для русских. На самом берегу находилось и известное всему Великому Новгороду (в особенности разным лихим людишкам и ушкуйникам) питейное заведение, совмещенное с харчевней и небольшим постоялым двором, которым заправлял корчемник Жирок. В нем подавали такие крепкие напитки, что могли лошадь с копыт сшибить.

Корчма Жирка впечатляла; она была просторной и светлой, потому что в окнах стояла хрустальная слюда. Жирок на людях прикидывался малоимущим, но на самом деле благодаря корчемству составил себе немалое состояние. Кроме корчемных дел он еще занимался и скупкой добычи ушкуйников, которую не всегда можно было продать на Торге вполне законно. А Жирок через верных людишек сбывал награбленные речными разбойниками товары и имел с этого немалый прибыток.

Мебель в корчме была обычной для подобных заведений: грубо сколоченные столы и лавки солидного веса, чтобы подгулявший народ во время драки (а это случалось частенько) не мог использовать их в качестве зубодробительного орудия; за стойкой, где находились бочки с пивом, квасом и медовухой, были подвешены полки для мисок – мисники, и для блюд – блюдники; а еще полки – так называемые залавники – висели прямо над лавками, благо, приличная высота корчмы позволяла. На них стояли деревянные кружки и глиняные чаши. Кроме них там же находились оловянные кубки и рога в бронзовой оправе; они были предназначены для состоятельных гостей заведения.

Прежде Истоме не доводилось бывать в корчме Жирка. Он вообще дичился особо людных мест – естественно, когда не был под маской скомороха (по привычке люди называли Истому скоморохом, потому как еще не придумали наименование ни его шутейному вертепу, ни ему самому; кукольные представления для псковичей и новгородцев были в диковинку – новинкой).

В Новгороде его взяла на постой вдова небогатого низовского[104] купца, который в свое время вел дела с Иголкой. Томило Лукич дал Истоме рекомендательное письмо, благодаря которому юный боярин устроился в Новгороде весьма неплохо.

Обычно приют странникам давали монастыри, в черте города их было немало. Но жить в скудной и крошечной монашеской келье со своим «богопротивным» вертепом Истоме хотелось меньше всего, ведь шило в мешке не утаишь. Можно было устроиться и в одном из постоялых дворов Заполья, новгородского конца, расположенного вне города. Правда, свободное место там пришлось бы поискать. К тому же в таких ночлежках хватало вшей, клопов и буйных постояльцев.

Наконец, там могли спустить на него собак, так как гостей в Заполье никогда не ждали и чужаков не любили. Праздные путешествия в Новгородской земле были не особенно приняты; обычно люди ездили по торговым делам или для посещения святых мест в качестве паломников.

А Истома благодаря отеческой заботе Томилы Лукича разместился в одрине – светелке, построенной отдельно от дома. И платил за столь превосходное жилье по-божески – благодаря все той же рекомендации купца, к которому вдова очень благоволила.

Усадьба Аграфены Трифоновны (так звали вдову) стояла на Софийской стороне города, которая для жилья была гораздо удобней, нежели Торговая. Здесь находились самые престижные концы – Неревский и Людин. На границе между Людиным и Загородным концами тянулась широкая Прусская улица – с роскошными боярскими хоромами, каменными церквями, многочисленными лавками… и самыми высокими ценами в городе. Бояре Прусской улицы были очень богаты и постоянно подзуживали народ на разные бесчинства, пользуясь традиционными противоречиями между Неревским концом, где находилась усадьба вдовы, и Людиным.

Однажды Истома чуть было не попал под раздачу, потому что его приняли за сына какого-то важного боярина. Хорошо, что он был вертким и быстроногим и вовремя успел дать тягу.

Аграфена Трифоновна жила замкнуто, мало с кем общалась (что Истоме было на руку) и в основном занимаясь домашним хозяйством. Она имела две лавки на Торге, благодаря которым могла кое-как сводить концы с концами. Товар вдове, как несколько позже узнал Истома, поставлял Томило Лукич – со скидкой, по старой дружбе. Кроме того, на территории просторной усадьбы Аграфены Трифоновны был разбит весьма недурной сад и огород, где в летнее время она ковырялась с утра до вечера, не доверяя это занятие дворне. Как понял Истома, так вдова пыталась заглушить тоску по безвременно усопшему мужу. Со слов Томилы Лукича, они очень любили друг друга.

– А что, Емелька, не желаешь ли примкнуть к нашей артели? – добродушно улыбаясь, спросил Упырь Лихой, когда они уже изрядно выпили доброго фряжского вина и плотно перекусили (атаман не поскупился, угостил Истому знатно, – не без задней мысли). – Компания у нас дружная, никому тебя в обиду не дадим, всегда выручим. Мы тут давно, всех знаем и порядки нам новгородские хорошо известны. Ты поди чужак, ведь раньше мы тебя не встречали, а к пришлым здесь относятся не очень приветливо, особенно наш брат. Другие скоморохи могут и побить, ведь на Торге самое хлебное место. Кому хочется устраивать игрища в безлюдье, на какой-нибудь площади, где пасутся одни козы, свиньи и овцы? Это мы не жадные, так как народ нас уже знает, привечает с радостью и платит, не скупясь. Но нам за свое место пришлось выдержать не одну баталию… Ты со своим шутейным балаганом дорожку нам никак не можешь перейти; у тебя – одно, а у нас – другое. Как говорится, Богу – Богово, а кесарю – кесарево… – Упырь блеснул грамотностью. – Но ежели мы объединимся, то дела наши пойдут гораздо лучше. И денежек в общую калиту попадет больше. А делимся мы по-братски, и тебя не обидим.

Истома внимательным взглядом обвел всю компанию. Он лихорадочно размышлял. Конечно, для задуманного им дела лучше, чтобы ему никто не мешал, не путался под ногами. Но, с другой стороны, Упырь Лихой прав. Однажды ему уже довелось попасть в переплет, когда другая компания скоморохов потребовала, чтобы он больше не появлялся на Торге, и даже намеревалась побить – для большей доходчивости. Хорошо, их было всего трое, и людишки они были хлипкие, поэтому Истома справился с ними довольно легко, благо дрался на палках превосходно; пригодилась выучка дяди Нефеда.

Но эти пятеро скоморохов – люди куда серьезней прежних. Бывалые. Вроде Упырь Лихой и не грозит, но в его словах прозвучала какая-то тайная нотка, которая заставила Истому задуматься. Что ни говори, а он и впрямь в Новгороде чужак, считай, без роду-племени, хоть и сын новгородского боярина (открыть свое истинное имя, значило собственной рукой подписать себе смертный приговор), поэтому состоять в артели ему и впрямь гораздо безопасней.

Что касается денег, то Истома к ним был довольно равнодушен; главное, чтобы их хватало на жизнь. Он не намеревался составить состояние с помощью вертепа. У него была совсем иная цель, и ему было совершенно безразлично, сколько денег в мошне.

И все же он колебался.

– Я подумаю, – сказал Истома. – За приглашение благодарствую. Я тронут.

– Это ответ не мальчика, но мужа, – с похвалой ответил атаман скоморохов. – Серьезные дела с кондачка не делаются. Подумай, поразмысли… Только не шибко долго. А то у меня появилась хорошая задумка, не грех бы ее исполнить. Иначе кто-нибудь точно перехватит. А с тобой она будет просто потрясающей…

Спустя неделю, стойко выдержав искус согласиться немедленно, Истома примкнул к артели Упыря Лихого. Хорошо обмыслив создавшееся положение, он решил, что под маской скомороха ему легче будет свершить задуманное.

– Вот и молодец! – обрадовался Упырь. – Но надо бы, Емелька, придумать тебе какое-нибудь скоморошье прозвище, которое должно бить не в бровь, а в глаз. – Какое-то время он морщил лоб и что-то бормотал под нос, а затем просиял и воскликнул: – Шестак! Нас пятеро, а ты – шестой. Значит, Шестак. Емелька Шестак со своим шутейным балаганом, прошу любить и жаловать, люди добрые!

Так у Истомы появился официальный статус, подтвержденный документально. Без этого в Новгороде было трудно прожить, и юный боярин был чрезвычайно рад, ведь прежде он находился на птичьих правах. Упырь Лихой сделал все честь по чести: выправил на новое имя-прозвище Истомы грамотку, для чего пришлось прибегнуть к помощи «знатков»[105], которыми выступили скоморохи и корчемник Жирок (ему пришлось заплатить, так как этот сквалыга даром и не почешется), а затем занес новоявленного члена артели в писцовую книгу; естественно, вместе с нижайшей просьбой к одному из кончанских старост он присовокупил немалую мзду.

Конечно, атаман скоморохов сделал себе в уме заметку, что у «Емельки» вообще отсутствовали какие-либо бумаги, удостоверяющие его личность. Это было подозрительно, но только со стороны новгородских властей (тем более, что «Емелька», как выяснил Упырь, был зело грамотен, а это весьма странно для бродячего штукаря). Касаемо артели, документы, удостоверяющие личность, там не играли никакой роли. Был бы человек талантливый да надежный. К тому же Истома сильно удивился бы, узнав истинные имена скоморохов, их общественное положение и откуда они родом…

Истома был в восхищении от артели. Подобных мастеров своего дела ему еще не доводилось видеть. Те скоморошьи ватаги, которые забредали в Заволочье и Колмогоры, и в подметки им не годились. Да что в Заволочье! И псковским шутейникам было далеко до скоморохов во главе с Упырем Лихим. Они такие коленца откалывали, что народ с хохоту покатывался. В них во время представления словно вселялся смешливый бес. Они могли играть на всех инструментах, которые только водились на Руси – на самых сложных девятиструнных гуслях, трехструнных смычковых гудках, рожках, на сопели, напоминающей флейту, на самозвучащем варгане, на бубнах, литаврах и колокольцах.

Юный боярин, все схватывающий на лету, быстро научился играть на варгане. В этом не было ничего хитрого, но дать хороший звонкий звук мог не каждый. Все вроде очень просто – приложи удлиненные концы инструмента к зубам, поддерживай их губами, а затем вдувай и выдувай воздух, одновременно щипками пальцев трогая гибкий язычок варгана, который изменял высоту звука. У Истомы так здорово стала получиться «варганная» музыка, что его похвалил сам Треня Ус, музыкант с божьей искрой.

Едва артель Упыря Лихого появлялась на Торге (чаще всего он выбирал площадь возле церкви Параскевы-Пятницы), как тут же собиралась толпа. На скоморохов сбегались поглазеть и стар и млад. А уж какие залихватские песни они пели, какие пляски, какие игрища устраивали!

Обычно пели двое (Мина Слепец и Томилко Скоморох), а играли все остальные – на любых инструментах. Иногда, когда это было нужно, вступал своим басом Ждан Мошна:

Ах, мы не воры, ах, мы да рыболовы, княжие ловцы.

Истома вошел в свою комнату и упал на постель. Сил не хватило даже для того, чтобы снять тулуп и мягкие меховые пимы, в которых ноги практически никогда не мерзли. Впрочем, в плохо отапливаемой комнате из-за больших морозов стоял собачий холод, так что можно было не раздеваться.

Московский гость, которого звали Алексей Дмитриевич, был очень недоволен, когда его подняли с постели среди ночи. Он оказался таким же «купцом», как Упырь Лихой скоморохом, и был приставлен к тайным делам при дворе государя московского, поэтому с ним можно было говорить обо всем. Практически он считался начальником Истомы, и не только его. Юный боярин догадывался, что в городе имеются и другие соглядатаи; слишком большое значение имел Господин Великий Новгород для Ивана Васильевича в его замыслах по объединению Руси.

Узнав, о чем говорили новгородские купцы Ждан Светешников и Прокша Никитников, а также, что Истома принес копию договора Новгорода с великим князем Литовским и королем Польским Казимиром, Алексей Дмитриевич мигом перестал ворчать. С чувством облобызав юного боярина, он начал готовиться к немедленному отъезду в Москву для личного доклада Великому князю. Копия столь важного договора являлась несомненной удачей, за которую на него должен был пролиться поистине золотой дождь от щедрот государя. Какой боярин может упустить столь выдающуюся возможность показать себя в выгодном свете и приумножить свое личное состояние, оказав Великому князю столь большую услугу?

Небольшая комнатка, которую Истоме определили для отдыха, находилась в двухэтажном строении на территории Тверского торгового двора. Он по-прежнему жил у вдовы Аграфены Трифоновны, так как не хотел, чтобы его личность каким-то образом связали с Москвой, но когда это требовалось, он в любой момент мог найти приют за крепкими стенами торгового представительства Твери. В комнату был отдельный вход, и ее закрепили за ним после памятного разговора с Упырем Лихим. В этой комнате они и просидели почти до утра за кувшином доброго вина, потому что по-иному доверительная беседа могла просто не состояться.

– …Ты должен мне верить! – убеждал его атаман ватаги скоморохов. – А чтобы между нами не было никаких недомолвок, откроюсь тебе, что зовут меня по-иному, а Упырь Лихой – это мое скоморошье прозвище. Собственно говоря, Емеля – это ведь тоже не твое родимое имя. Я прав?

Истома молчал, уставившись в пол. Упырь тяжело вздохнул.

– Экий ты упрямец! – сказал он с досадой. – Добро. Сказав «аз», нужно говорить и «буки»… Но запомни – то, что ты сейчас услышишь, может стоить тебе жизни. Если, конечно, мои слова попадут по твоей милости в уши новгородского – посадника. Побожись, что никогда не выдашь моей тайны!

Юный боярин немного подумал, а затем перекрестился и решительно сказал:

– Истинный Бог – не выдам!

Он и верил Упырю Лихому, и не верил. Истома давно подметил странности в его поведении, однако не придавал им особого значения. Но самое интересное: все скоморохи, даже весьма противоречивый и скандальный Мина Слепец, повиновались Упырю так, будто были не свободными штукарями, которые в любой день могли после ссоры разбежаться в разные стороны, но по меньшей мере хорошо вышколенными гридями, а Упырь – всевластным княжеским воеводой.

Такие моменты случались редко, большую часть времени скоморохи вели себя, как и подобает людям их профессии, – независимо, шумно, подначивая друг друга. Но когда Упырь становился серьезным и начинал говорить резкими, отрывистыми фразами, скоморохи вмиг теряли свою обычную бесшабашность и делали все так, как он говорил. А уж перечить – и вовсе упаси Бог.

– Тогда слушай: я сын тверского боярина и зовут меня Ивашко Бороздин. Удивлен?

– Не очень, – честно ответил Истома.

– Это почему же? – Упырь хотел удивить Емельку Шестака, а удивился сам.

– У тебя повадки отнюдь не простолюдина. А ишшо знаешь иноземные языки… Ты ведь не купец, а шатун, скоморох; откель такие познания?

– Вот поэтому ты мне и нужен, – довольно ухмыльнулся Упырь. – Глаз у тебя востер, все подмечаешь, сам решителен, смел и главное – всей душой ненавидишь Марфу Борецкую (не спорь, я все наблюдал собственными глазами!), эту ведьму, готовую ради собственной корысти продать землю Русскую иноверцам. А вот почему ты к ней столь неравнодушен – это вопрос. Может, все-таки откроешься? А то как-то нехорошо – я к тебе с душой нараспашку, а ты скрытничаешь…

Истома посмотрел прямо в глаза атаману артели скоморохов – нет, боярину Ивашке Бороздину! – чуток поколебался, а затем мысленно махнул рукой (где наше не пропадало!) и ответил с независимым видом:

– Только не стоит тебе кичиться своим происхождением. Я тоже боярский сын… Истома Яковлев.

– Иди ты! – ахнул от удивления Бороздин. – Так это тебя по всей Новгородской земле в прошлом году искали?

– Меня… – нахмурился Истома.

– А ты забрался в самое логово зверя и сидишь там, спрятавшись, как гриб под опавшей листвой в осеннем лесу… Умно! Чертовски умно! В Новгороде тебя точно искать не станут. Сам сообразил али кто подсказал? Впрочем, это неважно… Поступок твой, с одной стороны, безумен, а с другой – самое то. Да уж, храбрости и смекалки тебе не занимать… Ну-ка, поведай мне, почему Марфа-посадница устроила на тебя настоящую облавную охоту? Ужо теперь таиться тебе нету никакого смысла…

Истома не стал колебаться и рассказал свою историю. Выложил все до конца как на духу. Ему давно хотелось кому-то выговориться, излить свою душу, по которой своими козловыми сапожками потопталась Марфа Борецкая.

– Вон оно как… – задумчиво протянул Бороздин. – Тобой движет обида страшная. И ты, значит, хочешь отмстить боярыне. Око за око, зуб за зуб.

Он немного помолчал, что-то обдумывая, а затем спросил:

– Как думаешь, отчего новгородская чернь бунтует?

– Тут все ясно, как в божий день – Марфа воду мутит. К Литве тянется, дабы от Москвы не зависеть. Целыми днями коромольники долдонят, што князь Литовский Казимир добра Новгороду желает.

– А ты сам как думаешь?

– Здесь и думать нечего – Литва нам чужая. И по духу, и по вере. А в чужой монастырь со своим уставом не суйся, руки-ноги пообломают. Может, некоторым боярам новгородским, а также купцам и обломится сладкая коврижка, но простому люду будет одна маята и новые, более тяжкие повинности. Ведь тогда придется кормить не только своих господ, но и чужих, да еще и иноверных.

– Правильно мыслишь, – одобрительно кивнул Бороздин. – В этом вопросе мы с тобой одного поля ягоды… – Он некоторое время молчал, внимательно глядя на Истому, а затем молвил: – Откроюсь тебе – ты мне нужен. Как помощник в одном очень важном деле.

– Ты о чем?

– Что ж, открываться, так до конца… Я здесь не просто так, не потому, что мне захотелось побродить по земле под маской скомороха, чтобы себя показать и мир посмотреть. Меня послал сюда великий князь Московский. Я его уши и глаза в Великом Новгороде. Но, боюсь, артели придется вскоре уходить отсюда подобру-поздорову. Не нравится мне пристальное внимание некоторых новгородских изветников. Уж больно часто мы стали их встречать на своем пути. Похоже, у них возникли какие-то подозрения… Но просто уйти из Новгорода я не могу! Мне нужен здесь верный, надежный человек. А лучше тебя найти невозможно. Конечно, если ты не станешь делать глупости… как сегодня.

– Я не хочу быть московским лазутчиком! – резко ответил Истома. – Ни за какие шиши!

Бороздин хмыкнул и ответил:

– А ежели великий князь Московский даст свое высокое уверение, что тебе вернут земли, ловища и пожни твоей семьи, если он обелит твое честное имя? Ведь ты боярский сын, и тебе негодно бродить по земле с шутейным балаганом до скончания века. Семью твою уже не вернуть, но ведь жизнь продолжается. Женишься, заведешь детей… род продолжишь! Давай так договоримся: завтра-послезавтра артель уйдет по-тихому из Новгорода, а ты жди гонца, который привезет тебе грамотку от государя московского, которая подтвердит мои слова и полномочия. На это уйдет не более двух недель. Теперь ответь мне честно: в таком случае будешь мне помощником? Пойми, я ведь ратую за благое дело: не можно отдавать земли русские иноземцам! К чему как раз и стремится Марфа Борецкая со своими единомышленниками. Нужно ей помешать! А потом придет черед твоим замыслам. Месть сладка, но она не должна быть поспешной. Врага нужно застигнуть врасплох, мало того, в свой последний час он должен знать, кто и почему нанес ему смертельный удар. Иначе не будет тебе удовлетворения. Да и перед Богом ты будешь чист в таком случае.

Речь Бороздина произвела на Истому большое впечатление. Расквитаться с Марфой Борецкой и ее выкормышами так, как она сделала с его родными! Невинная кровь братьев и сестры не должна остаться неотмщенной! Если он примет предложения Ивашки Бороздина, за ним будет стоять большая сила – сама Москва. Значит, он сможет осуществить свой замысел. Это несомненно! А если еще ему вернут и земли семьи… За это стоит побороться! И впрямь, негоже бродить по земле голодранцем без роду-племени. У него снова будет достаток, уютный дом и семейный очаг, возле которого так приятно коротать долгие зимние вечера…

Истома взглянул на Бороздина. Тот сидел с напряженным видом, был натянут, как струна гуслей. Юный боярин понял – если он не согласится немедленно, жить ему осталось всего ничего. Его просто не выпустят из Тверского торгового двора. Зароют где-нибудь, как шелудивого пса. Слишком много поведал ему тверской боярин, чересчур много тайн, не предназначенных для чужих ушей… Бороздин сильно рискует. И потом, такие тайны, как его, хорошо хранит только сыра земля.

– Я согласен! – твердо сказал Истома. – Но и ты, боярин, выполни свое обещание!

– Непременно! – просиял Бороздин. – Клянусь честью! Мне дадены большие полномочия, не сомневайся. Грамотку ты получишь. А пока давай обсудим, что тебе нужно делать…

Так Истома, сын вольной Новгородской земли, помимо своей воли стал московским лазутчиком. Бороздин наказал ему быть тенью Марфы Борецкой и некоторых ее самых преданных единомышленников, все слушать, запоминать, и в заранее обговоренное время отправлять с гонцом свои наблюдения великому князю Московскому. Впрочем, в Тверском торговом дворе всегда был на подхвате верный человек, готовый в любой момент, светлым днем или темной ночью, мчаться в Москву с секретным донесением, которое обычно зашивали в кафтан или тулуп.

Упырь Лихой не зря получил столь нелицеприятное прозвище. Не просто так он повел его в корчму Жирка при первой встрече, совсем не просто, несколько позже по здравому размышлению сообразил Истома. Похоже, у Бороздина уже тогда появилась мысль использовать юного штукаря-кукловода в своих целях. Правда, он не знал, что все так удачно для него обернется – Истома сам невольно раскрылся перед ним. «Упырь, точно упырь, этот тверской боярин», – вяло подумал изрядно уставший Истома. Впился в него, как клещ…

Истома прикрыл веки и погрузился в полудрему. Он было чрезвычайно доволен собой, что добыл копию договора. Вряд ли кому, кроме него, это было по силам. Хорошо, Ивашко Бороздин дал ему особое зелье и научил замешивать на нем хлебно-мясные лепешки, вязкие до такой степени, что собаки жевали их почти до самого утра. Псам стало не до проникшего на подворье Истомы; под эту жвачку, которая схватывала собачьи челюсти, как наилучший рыбий клей, можно было вынести не только все добро из хором, но даже самого хозяина, посадника Офонаса Остафьевича, вместе с постелью.

Но тут Истому словно что-то кольнуло под сердцем, и близившийся сон пропал, будто его рукой сняло. Якушка… Бедный шут Марфы Борецкой! Его пришлось убить – положение сложилось безвыходное. Это был большой грех Истомы, – ведь он лишил жизни безвинного. Юный боярин долго молился в церкви Параскевы-Пятницы, что на Торгу, пожертвовал на церковные нужды все, что у него имелось на тот час, но избавиться от чувства вины так и не смог. Тем более, что это была первая живая душа, которую Истома отправил на небеса.

Хорошо хоть он сумел вовремя предупредить калик перехожих, которых приглашали на пир к Марфе Борецкой по случаю избрания ее сына Дмитрия степенным посадником. Боярыня в Якушке души не чаяла, – несмотря на свой шутовской статус, он был очень умен и нередко давал ей дельные советы, – поэтому подняла на ноги весь Великий Новгород. Она желала непременно найти убийцу Якушки, а еще больше хотела узнать, что делал убийца на ее подворье. На вора он точно не был похож, так как украсть что-либо, когда хоромы полнились гостями, невозможно. Но тогда что понадобилось тому татю?

В конечном итоге подозрение пало на калик перехожих. Кроме них, чужих на подворье не было и не могло быть. С такими-то псами-зверюгами… К тому же в одном из них монах монастыря Святого Николы будто бы опознал Ратшу, епископского смерда, который пятнадцать лет назад примкнул к коромольникам и поднял восстание против власти. С его воинством, в основном чернью и людьми бедными, но бывалыми, немало повоевавшими в княжеской дружине, едва справились. Многим боярам довелось на своей шкуре испытать народный гнев.

Четверых бояр восставшие притащили на вече, что на Софийской стороне, избили до полусмерти и сбросили с Великого моста как преступников. Чернь в доспехах и со знаменем разграбила несколько богатых улиц, а также монастырь Святого Николая, где находились боярские житницы. Отбилась только Прусская улица, главное гнездо знати. Тогда толпа перебежала на свою Торговую сторону, крича: «Софийская сторона хочет дома наши грабить!» По всему городу зазвучал колокольный звон, вооруженные люди с обеих сторон повалили на Великий мост, завязалось настоящее сражение, пали первые убитые… Только когда владыка с собором духовенства в церковном облачении протиснулся к мосту и стал посреди него, благословляя крестом обе враждующие стороны, сражение утихло и чернь разбежалась.

Главного закоперщика Ратшу долго потом искали, но тот словно в воду канул. Монашек утверждал, что хорошо его запомнил, так как именно он возглавлял отряд бывших гридей, которые ограбили монастырь Святого Николая. Ратша унес с собой много церковных ценностей, чего монах конечно же забыть не мог. Поэтому он поклялся на кресте, что именно этот смерд и разбойник подвизается среди калик перехожих, только под машкарой.

Хорошо, Истома на тот момент присутствовал поблизости. Естественно, в своем пестром наряде с огненно-рыжей накладкой на голове. Он, как обычно, веселил народ своим шутейным вертепом. Монах не нашел более удобного места, чем площадь возле церкви Параскевы-Пятницы, дабы поведать честному люду о своем открытии. Видимо, ему не хотелось прослыть ябедником[109].

Быстро свернув кукольное представление, Истома переоделся и побежал искать калик перехожих. Ему вовсе не хотелось, чтобы из-за него пострадали еще и эти святые люди, которые никому не причинили никакого зла. Что касается Ратши, то Бог ему судья; но остальных он просто обязан спасти, ведь попади они в пыточный подвал Марфы-посадницы, всем им точно несдобровать. А уж Ратше – и подавно. Бывшего бунтовщика обвинят во всех мыслимых и немыслимых грехах, припишут ему смерть Якушки, конечно же припомнят прошлое и несомненно казнят, как вора и разбойника.

Истома не сомневался, что калики перехожие обретаются в тайной корчме Чурилы. Только там они могли нормально отдохнуть, потому что в других местах с них обычно требовали песен и разных умных речений. Все это не было в тягость каликам, но даже сдобные калачи приедаются, если употреблять их много и чересчур часто. А Чурила ограждал ватагу Некраса Жилы от излишнего внимания; за это ему немало перепадало от щедрот калик, так как они весьма недурно заколачивали в Великом Новгороде, чему атаман был несказанно рад – его вместительный кошель, заначка на «черный» день, наполнялся очень быстро. Приятный звон серебра услаждал слух прижимистого Жилы; он благодушествовал, позволяя ватаге заказывать дорогую еду и выпивку, чего раньше за ним не наблюдалось.

Юный штукарь уже бывал в корчме Чурилы два или три раза и не ради ознакомления с новгородскими «достопримечательностями». Уж больно удобным показалось ему это местечко. В нем можно было пересидеть лихую годину, которая могла наступить для Истомы в любой момент. Народ в корчме Чурилы собирался не шибко любопытный, к тому же каждый был сам по себе и не стремился залезть другому в душу даже на большом подпитии, как это всегда случается в подобных заведениях, что Истому вполне устраивало. Там он однажды и увидел калик перехожих, которых хорошо запомнил с того памятного вечера, когда они развлекали гостей Марфы Борецкой.

У рыжего здоровяка-привратника, а заодно и корчемного вышибалы, который стоял на страже тайного заведения Чурилы, память на лица была удивительной. Едва глянув на Истому, он буркнул:

– Давно не видали… Заходи пошустрей, пошто торчишь, как столб.

Повторного приглашения не понадобилось. Истома относился к подручному Чурилы с опаской. Ему довелось видеть, как он разобрался с двумя драчунами: поднял их за шиворот в воздух, как щенков, стукнул лбами и уже обеспамятевших вышвырнул за ворота. У подвергшихся наказанию даже в мыслях не появилось желания пожаловаться кончанскому старосте или приставам, потому как они точно знали, что спустя некоторое время их выловят из Волхова, словно дохлую рыбу.

Калики перехожие, как обычно, сидели в самом дальнем углу и благодушествовали. Некрас Жила заказал фряжского вина по случаю приближающегося праздника, Чурила в знак особого расположения поставил на стол оловянные кубки, которые полагались только особо уважаемым гостям (то есть ушкуйникам и атаманам разбойников), и вся компания потихоньку смаковала дорогой заморский напиток и негромко провозглашала здравницы в честь атамана ватаги – шуметь в тайной корчме считалось дурным тоном.

Истома бесцеремонно уселся за стол калик перехожих, благо там было место, и безо всякого предисловия спросил:

– Кто из вас Ратша?

Ударь в этот момент гром с молнией, и то калики не так были бы поражены. Но оцепенение, вызванное словами юного боярина, длилось недолго. Некрас Жила нащупал в сумке, которая лежала рядом, на лавке, кистень, а Ратша схватился за рукоять ножа.

– Э-э, люди добрые, не делайте поспешных выводов! – воскликнул Истома, готовый в любой момент сорваться с лавки и отскочить от стола. – Я пришел к вам с миром.

– Ты кто таков? – наконец угрюмо спросил Ратша.

– Это неважно… – Истома глянул на него и сразу понял, что это именно тот человек, которого он искал. – Тебе нужно бежать из Новгорода, и как можно быстрее. И не только тебе, Ратша, но и всем вам.

Над столом повисла тяжелая тишина. Калики не знали прошлого Ворона, только Некрас Жила подозревал, что с Ратшей что-то нечисто, но не придавал своим догадкам большого значения. Ворон был надежным товарищем, отменным бойцом, и не раз выручал и самого Некраса, и всю ватагу.

Все были в недоумении, даже Ратша. Что это за молодец, и какой нечистый его принес в корчму? И почему нужно бежать из Новгорода? «Ведь если бы меня раскрыли, – лихорадочно соображал Ратша, – то даже прочные ворота подворья, где находилась корчма Чурилы, и высокий забор не смогли бы выдержать осады новгородских гридей. Навалились бы скопом и разметали бы все строения по бревнышку. А что если нас всех хотят выманить на улицу? Где потом возьмут, как цыплят, – тепленькими. Чтобы даже не трепыхались…»

Истома предупредил недоуменные расспросы.

– В доме боярыни Марфы Борецкой, – сказал он, – в тот день, когда вы услаждали слух ее гостей, кто-то зарезал шута Якушку. И подозрение пало на вас.

– Да в своем ли ты уме, мил человек?! – подал голос Волчко.

Истома искоса глянул на него («Ну и рожа!» – мелькнуло у него в голове) и ответил:

– Еще как в своем. Иначе не пришел бы вас выручать. Вся беда в том, что ваш товарищ, – тут он перевел взгляд на Ратшу, – в свое время немало покуролесил в Новгороде. Его опознал некий монах из монастыря Святого Николы…

При этих словах Ратша сильно побледнел; точнее – посерел из-за своей смуглости.

– И он сокрушается, что из храма были вынесены некие ценности, – продолжал Истома. – Очень сокрушается, – добавил он с нажимом, – прямо посреди толпы возле Параскевы-Пятницы. Так что вскоре его слова дойдут до ушей изветников, а там и к приставу. Мой вам совет – бегите. Прямо сейчас, пока колесо не завертелось.

– Интересно, отчего это ты такой заботливый? – хищно сощурившись, спросил Некрас Жила.

Битого жизнью атамана провести было трудно. Он заподозрил что-то неладное, но никак не мог понять, что именно.

– А я добрый самаритянин, – со смехом ушел Истома от правдивого ответа; и тут же посерьезнел. – Просто не терплю, когда безвинных людей – вроде вас – пытают каленым железом, из-за чего любой человек может сознаться в чем угодно.

Он плеснул в кубок немного вина, выпил и встал.

– Благодарствую за угощение, – сказал юный боярин. – Не поминайте лихом!

И он быстро покинул корчму, чтобы избежать дальнейших расспросов. А благодарностей Истома и не ждал…

Калики перехожие бежали из города в тот же день, спустя час после ухода Истомы из тайного заведения корчемника Чурилы. Видимо, Ратша-Ворон поверил Истоме. Да и как не поверить, ежели тот упомянул монастырь Святого Николы, который бунтовщики обобрали до нитки. Что касается юного боярина, то он остался чрезвычайно доволен визитом в корчму Чурилы. Своим бегством калики перехожие подтвердили предположение боярыни, что смерть Якушки – дело рук кого-то из них. А значит, он теперь вне всяких подозрений.

В городе калик конечно же не нашли, а за его пределами искать не стали. Слишком много разных проблем и хлопот обрушилось на служивых людей Великого Новгорода и на саму Марфу-посадницу. На их фоне смерть шута, хоть и любимого боярыней, была не больше чем песчинка на речной косе…

За Истомой пришли совершенно неожиданно – четверо празднично одетых и вооруженных саблями молодых бояр. Он, как обычно, раскинул свой вертеп-балаган на Торге и потешал честной народ. Новых персонажей в шутейном ящике прибавилось, однако свежие пьески, которые вертелись в голове, Истома пока не доверил бумаге – не было времени. У него теперь появились иные заботы – главные. Он и впрямь стал тенью Марфы-посадницы, несмотря на то, что ему очень хотелось по причине разумной предосторожности держаться от нее подальше.

Но зарабатывать на хлеб насущный надо было, так как Алексей Дмитриевич оказался весьма прижимист и выпросить у него лишнюю денгу на личные нужды не представлялось возможным (разве что для дела, но потом нужно было отчитаться до полушки), поэтому юный штукарь в торговые и в праздничные дни по-прежнему появлялся возле церкви Параскевы-Пятницы. Там Истому с нетерпением поджидали поклонники его таланта, в особенности детвора, и те, до кого дошел слух о самодвижущихся куклах и скоморохе-затейнике, устраивающем такие интересные представления.

– Собирайся, пойдешь с нами! – грозно сказал один из бояр, наверное, старший – он был одет в теплую чюгу[110] на соболях и подпоясан шелковым кушаком. – Да ящик свой потешный не забудь!

– Куда? – только и спросил Истома.

Он понимал, что дать деру невозможно, догонят враз, а сопротивляться – тем более нельзя. И потом, непонятно, кому и зачем он понадобился. Если его в чем-то заподозрили, тогда взяли бы под стражу. А здесь – боярские сыновья, правда, из худородных, хоть и одеты богато; похоже, чьи-то наперсники какого-нибудь боярина из «старших» или «больших».

– Узнаешь, – ответил второй боярин и хохотнул. – Не трусь, чай не в тюрьму забираем.

– И на том спасибо, – буркнул немного успокоенный Истома и начал укладывать потешные фигурки в ящик, чем вызвал недовольный ропот толпы; людям хотелось досмотреть до конца весьма забавное и интригующее действо.

– Но-но! – грозно прикрикнул на людей первый боярин. – Не баловать! Будут вам еще шутейные представления, но не сегодня.

Поплотнее запахнув свою видавшую виды заячью шубейку, Истома уныло поплелся в сопровождении столь представительного эскорта в неизвестность. На душе было муторно, но молодость отличается тем, что она всегда жаждет нового, неизведанного, и постепенно тревога, обуявшая юного штукаря, сменилась ожиданием какого-то интересного приключения. Тем более, что бояре вели его не в вечевую избу (обычно там проходили разные разбирательства), а взяли направление на Неревской конец, где находились усадьбы бояр и богатых купцов. А когда вышли на главную улицу Неревского конца – Великую, у Истомы уже не оставалось сомнений, что ему предстоит потешить семью какого-нибудь боярина. Несколько раз ему уже приходилось выступать в хоромах перед боярскими детьми, и он не оставался внакладе – бояре были щедры.

Великая улица вела от Детинца к северу, пересекая при этом улицу Яневу, Щеркову, Розважью, Козьмодемьянскую, Холопью, и уходила дальше по Неревскому концу на север, в сторону княжеского Зверинца[111]. Чем ближе Истома подходил к Розважьей улице, тем сердце у него почему-то колотилось все сильнее и сильнее.

Он много раз ходил по этому маршруту, ведь между улицами Розважьей и Борковой, у самого берега Волхова, стояли каменные палаты боярыни Марфы Борецкой. Истома изучил и Великую, и Розважью улицы, как свои пять пальцев. И не ради любознательности, а по вполне прозаической причине: если вдруг придется дать деру, то нужно знать, куда бежать и где можно не только спрятаться, но и затаиться на какое-то время.

Когда бояре свернули на Розважью, Истома уже не сомневался – его ведут к Марфе-посаднице! Это озарение словно обухом ударило его по голове; несмотря на крепкий мороз, тело юного боярина вдруг покрылось потом, а ноги стали заплетаться.

– Двигай шибче! – подтолкнул его кто-то из сопровождающих. – Уже недолго…

– Радуйся, холоп! Устал поди али голоден? Ничего, не сумлевайся, Марфа Семеновна накормит тебя досыта и напоит, – подхватил второй. – Велику честь она соизволила тебе оказать. Будешь веселить ее гостей. Только смотри не подведи! – В его голосе прозвучала угроза. – Ужо постарайся. Иначе…

Боярин недоговорил. Но по его тону было ясно, что от штукаря с его потешным ящиком ждут многого. И если он не оправдает надежд, то вместо благодарности и щедрого подношения в лучшем случае получит пинок под зад от привратника, а в худшем… лучше об этом не думать. Интересно, кому приспичило срочно посмотреть кукольное представление, неужто самой Марфе-ведьме?

Он не стал отвечать боярину, промолчал. В этот момент у него словно отнялся язык.

Каменные палаты Борецких были красивы снаружи, но особенно – внутри. Они отличались своим внутренним убранством не только от хоромин московской знати, но даже палат новгородских бояр и богатых купцов, которые благодаря общению с иноземцами и заграничной гостьбе обустраивались на немецкий манер. В обстановке пиршественной горницы были перемешаны разные стили – византийский, татарский и немецкий, но больше она напоминала просторный зал для приема гостей какого-нибудь германского нобиля. Собственно говоря, немецкие гости так и величали нового степенного посадника Дмитрия Борецкого – господин бургграф, что ему очень импонировало; а тысяцких именовали герцогами.

Узорчатые скатерти на длинных столах, стены, затянутые шемаханскими шелками, лавки, покрытые флорентийским и венецианским бархатом, дорогие столовые приборы – чеканные венецианские кубки и блюда, русские чары и братины, литовские турьи рога, оправленные в серебро, колмогорские резные солонки, уксусницы и перечницы из рыбьего зуба, шитые золотыми нитями ширинки – полотенца для рук… Все это великолепное и богатое разноцветье сверкало и переливалось, создавая поистине праздничную атмосферу, благо небо прояснилось, выглянуло солнышко, и его лучи проникли сквозь хрустальный мусковит, которым были забраны окна горницы.

Столы были расставлены большим покоем – тремя рядами (вдоль стен и посредине), и соединялись короткой перекладиной – главой. Это было самое почетное место, и туда усадили новоизбранного владыку Феофила Печерского, казначея Софийского собора Пимена, а также отца Варсонофия, духовника покойного архиепископа Ионы. Кроме ближних бояр Марфы, ее подруг – Анастасии, вдовы боярина Ивана Григорьева, и Евфимии, жены посадника Андрея Горшкова, а также именитых купцов (из тех, кто поддерживал Борецкую в ее намерении стать под руку великого Литовского князя Казимира), на пир были приглашены посадники Захарья Овин, Василий Ананьин и Василий Казимер, тысяцкие Андрей Искаков, Матфей Селезнев и его брат Василько Селезнев-Губа, а также верные люди, готовые пойти в огонь и воду за свою благодетельницу, – архиепископский чашник Иеремия Сухощек, Киприян Арбузьев и Фома Курятник, который спал и видел, что его изберут очередным новгородским посадником.

Между самыми почетными гостями выделялся статью и богато расшитым золотом польским кафтаном князь Михаил Олелькович, сын великого князя Киевского Олелько Владимировича. На княжение в Великом Новгороде его пригласил покойный архиепископ Иона, чтобы он возглавил оборону от возможной угрозы со стороны Москвы. Пригласил – и не дождался, помер раньше срока.

Прадед Михаила Олельковича, великий князь Литовский Ольгерд, гроза Русской земли, трижды подступал к самой Москве, и трижды был отражен Дмитрием Донским. Владимир, пятый сын Ольгерда, был посажен отцом в захваченном Киеве и стал Литовским князем древней русской столицы. Олелько Владимирович, отец Михаила, старший из трех сыновей князя Ольгерда, был женат на дочери великого князя Московского Василия Дмитриевича и сестре Василия Темного, княжне Анастасии. Так Михаил Олелькович приходился двоюродным братом Великому князю всея Руси Ивану Васильевичу.

Но в Вильно и Кракове сидел великий князь Литовский и король Польский Казимир Ягеллончик, тоже внук Ольгерда и двоюродный дядя Михаила Олельковича. Флорентийская уния 1439 года расколола Русскую православную церковь. Западная ее часть, на землях, захваченных Литвой и Польшей, признала унию. Но Москва категорически отвергла. Митрополит Исидор, ставленник константинопольского патриарха, вместе с ним принявший унию, вынужден был бежать из Москвы.

Уния во Флоренции была делом не только вероисповедным. Это был важнейший политический акт – православная Византия наконец-то признала первенство католического Рима. А первенство церковное вело к первенству политическому. Поэтому униаты Вильно и Кракова радовались и мстительно надеялись на будущие победы над Русью, так как теперь в руках католического государя Польши и Литвы оказалось мощное средство для подчинения православного населения на обширных землях, отторгнутых от Руси.

Будучи православным, Михаил Олелькович не признавал унии с католиками и находился в натянутых отношениях с королем Польским Казимиром IV, хотя ему и пришлось испрашивать у него разрешения на новгородское княжение. По этой причине у него не сложились отношения и с Марфой Борецкой; он не приветствовал ее желание примкнуть к Литве. Но не пригласить его на пир она не могла – все-таки князь, персона в Новгороде важная и значимая. Да и случай вышел незаурядный – великий князь Московский Иван Васильевич пожаловал новгородскому степенному посаднику Дмитрию Борецкому сан московского боярина.

Среди приглашенных на пир находились и иноземные купцы – представители Готского и Немецкого гостиных дворов. Об этом попросили верные Марфе-посаднице купцы – Ждан Светешников и Прокша Никитников. В непринужденном общении с немцами на пиру у них был свой резон. Да и сама боярыня пожелала приветить и знатно угостить альдермана Иоганна Виттенборга и ратманов, для которых приглашение на пир к новгородскому степенному посаднику было большой честью. В предстоящей схватке с Москвой необходимо много огнестрельного оружия, а прикупить его можно только у оружейников Ганзы, поэтому доброе отношение с немецкими гостями могло сослужить Марфе хорошую службу.

Яства на столах лежали горами. Марфа приказала хлебнику Одинцу приготовить изращатые калачи с разными фигурками сверху, – изображениями невиданных зверей, птиц, цветов и растений – что говорило о высоком статусе пиршества. Слуги внесли даже обложенных красными яблоками жареных лебедей на золотых блюдах – новинку для пиров Великого Новгорода. Гордые длинношеие птицы были красиво оформлены, с распущенными крыльями, в перьях, – будто живые. Марфа Борецкая знала, что так принято при дворе великого Московского князя Ивана Васильевича, и хотела показать гостям (в особенности князю Михаилу Олельковичу), что и новгородцы не лыком шиты.

А уж картина, когда разносчики на огромных подносах внесли сначала трех огромных осетров длиной не менее пяти локтей, а затем и запеченного на вертеле оленя, и вовсе сразила гостей, особенно иностранцев. Только князь не высказал к этой подаче ни восхищения, ни удивления – на пирах в Киеве можно было увидеть и не такие чудеса, особенно когда Великий князь пировал с дружиной. Зажаренный тур или медведь на таких пирах считались обыденностью.

Боярский повар Путила превзошел сам себя. Он приготовил невидаль – студни мясной и рыбный, которые очень понравились гостям; под них хорошо шли крепкие напитки. Были на столе рассольные петухи с имбирем, куры и утки, начиненные кашей с мочеными ягодами, три разновидности ухи – белая, черная и шафранная, рябчики со сливами, гуси с пшеном, тетерки с шафраном и много чего другого. Путила Офонасьевич гонял поварят и надзирающих за ними «старших» – поваров со стажем – едва не палкой, добиваясь, чтобы каждое блюдо готовилось согласно наставлению и чтобы со специями не было перебора. А уж за недосол и вовсе можно было схлопотать от него по шее.

Что касается напитков, то они были на любой вкус: разнообразные квасы, пиво немецкое и аглицкое, меды смородинный, княжий и боярский, вина – аликант, бастр, мальвазия, рейнское сладкое, романея, чрезвычайно крепкая угорская сливянка, которая для новгородцев тоже была новинкой… Пили чарками, ковшами, из рогов, из кубков золотых и серебряных – согласно своему статусу и приближенности к хозяйке.

Истома наблюдал за пиром из-за ширмы, которая отгораживала угол у входной двери пиршественной горницы. Его привел туда ключник боярыни, которого звали Скряба.

– Сиди здеси и нишкни! – приказал он строго. – И готовь свои потешки. Как скажу, так сразу и начинай. Понял?

– А чего ж тут непонятного? – с легкой душой ответил Истома.

Он испытывал необычайный подъем, даже некоторое головокружение от своего удивительного приключения. Это же надо – такая неожиданная удача! Он попал в самое логово своего кровного врага! Истома совершенно не боялся, что его опознают – в такой-то машкаре. Да и не было на пиру у Марфы-посадницы никого из тех, кто мог знать детей боярина Семена Яковлева в лицо. А если учесть, что скитания очень изменили внешность Истомы, то и вовсе не могло быть никаких опасений.

– Ты только эту рванину сними и брось в угол, – брезгливо морщась, сказал ключник, подразумевая заячью шубейку Истомы.

– Всенепременно!

– Ну-ну… – Скрябу почему-то одолевали сомнения; похоже, штукарь не вызывал у него доверия, уж непонятно по какой причине.

Скряба был не только ключником боярыни, который ведал продовольственными запасами в усадьбе и распоряжался челядью, но еще и ее наперсником, первым советником. У него было редкое чутье на людей. С одного взгляда он мог определить, можно верить человеку или нет. К счастью, Истома не знал об этом свойстве Скрябы, иначе он мог бы занервничать и выдать себя с головой. Юный боярин испытал огромное облегчение, когда понял, что его ведут не на допрос, поэтому вел себя раскованно – как и положено скомороху-штукарю.

Истома вглядывался в лица своих кровных врагов, используя для подглядывания щель между двумя половинками ширмы. Образ Марфы он знал во всех подробностях; она даже снилась ему. А вот ее дети пока были ему незнакомы. Правда, степенного посадника он уже видел, когда тот в сопровождении свиты из меньших бояр прогарцевал по Великому мосту, но издалека и мельком, притом в зимнем одеянии. Но теперь Истома мог рассмотреть Дмитрия и Федора вблизи и во всех подробностях.

Дмитрий Борецкий был красив той мужской красотой, которая так люба многим женщинам: высокий, статный, с блистающими вызовом и отвагой материнскими глазами, – жгуче-черными, с фиолетовым оттенком, словно ягоды терновника, – с правильными чертами овального, несколько удлиненного безбородого лица (он носил небольшие щегольские усики), и величавой поступью, которую после избрания на должность степенного посадника он долго отрабатывал перед большими венецианским зеркалом.

Одевался Дмитрий – что вполне естественно для Борецких, первых богатеев Великого Новгорода, – в очень дорогое платье, частью русского покроя, частью иноземного, словно подчеркивая этим свою приверженность далеко идущим замыслам матушки. Шелковая рубаха, плотно обтягивающий торс короткий зипун с пристегнутым стоячим ожерельем из бархата на атласной подкладке, которое было унизано крупным жемчугом, а поверх зипуна – распахнутый кафтан польского кроя с золотыми шнурами. Но главной принадлежностью одежды Дмитрия Борецкого была конечно же большая медаль степенного посадника на массивной золотой цепи, которая висела у него на груди.

«Злата медаль в честь моих заслуг… Хранится в Софийском храме…» – почему-то вспомнились Истоме слова отшельника Феодосия, к которому он привязался всей душой и который неожиданно оказался дедом Марфы-Посадницы.

Мстительное чувство всколыхнулось в душе юного боярина с новой силой; он скрипнул зубами от ненависти и перевел взгляд на Федора.

Скорее всего, он был похож на отца, Исаака Борецкого – белокурый, длинноволосый и кудрявый ангелок с невинным детским лицом, хотя ему уже стукнуло немало лет. За его отнюдь не детские шалости, от которых за версту несло глупостью, Федор получил от новгородцев весьма неприятное прозвище – Дурень. Свое детское лицо он ненавидел и чтобы хоть немного выглядеть старше своих лет, отпустил бородку – три рыжих волоса в четыре ряда.

Для того чтобы его отметили как большого храбреца, Федка Дурень участвовал в наезде на Торговую сторону, где вместе со своими приятелями – Лукой и Семеном Афанасьевыми, Андреем Телятевым, Григорием Тучиным, Богданом Есиповым и другими сыновьями «старших» бояр – разграбил Никитинскую и Славкову улицы. Собственно говоря, такой грабеж считался среди боярской молодежи делом обыденным, и в этом набеге не был главной целью, ведь все его участники были людьми состоятельными и особо не нуждались в добыче. Просто бояре и «молодшие» люди – чернь, выясняли отношения. Во время наезда Федора кто-то оглоушил ослопом, и с той поры он стал еще глупее; люди поговаривали, что Дурень мечтает о монашеском постриге, но строгая и даже жестокая к своим детям боярыня Марфа запретила ему даже думать об этом.

Наглядевшись на своих кровных врагов, Истома начал рассматривать гостей боярыни. Все они ели и пили с таким рвением и так много, что казалось, будто этот пир был последним в их жизни. Куда только столь многообразие и количество наедков и напитков вмещалось? В отцовском доме застолье тоже было богатым (конечно, не такое, как пир у Марфы-посадницы), но все хотя бы пытались соблюсти меру и старались не обжираться до свинского состояния. Хотя бывало всяко; и среди добрых зерен всегда можно найти плевелы.

Для обжор и неумеренно пьющих на заднем дворе усадьбы Яковлевых стояли специальные козлы – наподобие тех, на которых пилят дрова. Переевший и изрядно упившийся гость приходил туда с павлиньим или фазаньим пером, ложился на козлы животом и, опустив голову пониже, начинал щекотать в горле и слегка раскачивался. Результат его действий не заставлял себя слишком долго ждать… Опорожнив желудок, он вновь отправлялся за стол, и все начиналось по-новому, так как еды и выпивки было не просто много, а очень много. А отказ от угощения мог нанести обиду гостеприимному хозяину.

Тем не менее на пиру у Марфы-посадницы нашелся один такой человек. Истома сильно удивился, заметив среди блистательных дорогих одеяний грубое, изрядно выцветшее от долгого ношения рубище монаха. Оно принадлежало сухонькому седобородому старичку с живыми умными глазами. Монах ни до чего не дотрагивался, только благословлял каждое подносимое ему блюдо и хранил глубокое молчание. Но благородное лицо старика постоянно меняло выражение – от светлого благочестия до какой-то тяжкой думы, омрачавшей его высокое чело.

– Кто это? – придержав за рукав молодого разносчика, который не выдержал искуса и заглянул за ширму, тихо спросил Истома.

– О ком речь ведешь?

– О монахе.

– Э, да ты полная темнота! – снисходительно ответил слуга. – Это ведь преподобный Зосима-праведник, игумен Соловецкой обители.

Зосима! Ну конечно же это он! Истоме довелось видеть знаменитого подвижника Зосиму, когда ему исполнилось восемь лет. По какой-то надобности он приезжал в Колмогоры, и отец оказал ему помощь. В чем именно она заключалась, Истома не помнил. Но историю Зосимы хорошо знал.

Это был необыкновенный человек. Он родился в вольной Новгородской земле, но уже в юные годы ощутил недовольство жизнью с ее мелочными целями и желаниями. Пламенная душа Зосимы искала подвигов, жаждала идеала, который воплотился у него в отшельничестве, в борьбе с дьяволом, который господствовал над миром, как он думал. Сначала Зосима молился и трудился на Валааме, но этот труд показался ему ничтожным, и он отправился на недоступный остров, где вместе с двумя другими отшельниками, Савватием и Германом, основал обитель.

Никто в Новгороде не хотел верить, что люди могут жить в такой далекой и суровой стране, а между тем слава отшельников росла, имя Зосимы разносилось по всем концам Новгородской земли. Толпы поклонников из далеких мест потянулись к новой святыне. Но слава человеческая всегда рождает зависть мелких людишек. Преподобному Зосиме позавидовали многие бояре новгородские, в том числе и рыбники-стяжатели. Они замыслили отобрать у Соловецкой обители, которая с каждым годом прирастала числом иноков и богатела, земли и изобильные рыбные ловища. Боярские люди не позволяли монахам ловить рыбу в озерах.

Пришлось соловецкому игумену Зосиме отправиться в Великий Новгород, чтобы отстоять права обители на Обонежье. Он ходатайствовал перед посадниками о передаче островов во владение Соловецкому монастырю. Но они принадлежали Марфе, и гордая боярыня, когда посадник отправил к ней игумена, так как он обратился не по адресу, не пожелала внять просьбам Зосимы. Привратник вытолкал его с бесчестьем со двора Борецких – взашей. А Марфа кричала вслед: «Вишь, что удумал, черноризцец! Отчизну нашу отъемлет от нас!»

Но спустя какое-то время среди новгородцев и жителей Новгородской земли пошли настырные слухи, что сильно обиженный Зосима будто бы обернулся к палатам Борецких, закрыл глаза и воскликнул, подняв указующий перст к небесам: «Зрю! Я все зрю! Настанет время, когда жители сего дома из-за своей бесстыдной алчности и гордыни понесут божье наказание, и больше не будут ходить по своему двору. Зарастет он травой и чертополохом, его житницы оскудеют, двери в доме затворятся и уже никогда не отворятся. Этот дом опустеет и покроется тленом!»

Правда ли это, Истома не знал. Но факт такой был: не получив никакой помощи ни от посадника новгородского, ни от именитых бояр, – как же, сама Марфа Борецкая изгнала попрошайку, знать, не так уж много святости у Зосимы, – он возвратился на Соловки, где война между иноками и слугами рыбников по-прежнему продолжалась с переменным успехом.

А здесь, поди ж ты, – мухомор в цветнике. Заскорузлый отшельник-аскет в поношенном рубище среди блистательных гостей Марфы-посадницы – ухоженных, хорошо упитанных и в дорогих одеяниях. За один кафтан с золотыми пуговицами, в которые были вправлены драгоценные каменья и в котором красовался Федка Дурачина, соловецкие иноки могли прожить целый год, не зная недостатка ни в чем. Похоже, в мире что-то изменилось, коль гордая боярыня допустила к своему столу столь ничтожного по ее понятиям человека. А уж как она его обихаживает! Будто Зосима самый дорогой гость на пиру. Сама тарелки с яствами подносит, но игумен ни в какую – почти не ест, разве что отщипнет кусочек хлебушка, не пьет, только вежливо благодарит, да сыплет благословениями и к месту и не к месту.

С чего бы такая странная забота о старце и такое льстивое уважение со стороны Марфы Борецкой? Похоже, что-то в лесу издохло, не без злого сарказма сделал вывод Истома. Видимо, до Марфы наконец дошли слухи о пророчестве старца, и она испугалась, ведь слава Зосимы докатилась даже до дальних пределов земли Русской, и никто уже не сомневался в его святости.

Неожиданно за тем столом, где сидел Зосима, – а его усадили на почетное место, по правую руку от архиепископа, – раздались непонятные возгласы, в которых явственно слышалось удивление. Истома присмотрелся, и увидел, что Зосима плачет, закрыв лицо руками. Присутствующие на пиру были поражены. Зосима рыдал так, словно у него душа рвалась на части. Все понимали, что слезы угодника не к добру. Но почему он плачет, что с ним случилось?!

В первую голову это хотела узнать боярыня. Она подошла к Зосиме и о чем-то участливо спросила. Но он лишь отрицательно покрутил головой, не желая отвечать; похоже, не хотел огорчать хозяйку дома. А затем попросил разрешения удалиться. Понятно, что удерживать его никто не стал, но после его ухода веселье стало каким-то натянутым, неискренним; видимо, гости ощущали неловкость и даже страх, не понимая, почему святой человек вопреки обычаю столь быстро и решительно покинул застолье.

Тогда Марфа подозвала ключника, что-то шепнула ему на ухо, и он трусцой побежал к ширме, где таился Истома.

– Начинай представление! – приказал Скряба. – Повесели гостей. Тока мотри, не сморозь какое-нибудь глупство! Иначе!..

«Опять! То бояре угрожают, то этот холоп Марфы… Чтоб вам всем пусто было!» – в сердцах подумал Истома. А сам сказал:

– Погодь! Как скажу, отодвинешь ширму.

– Я тебе не слуга!

– Но я ведь стараюсь, штоб было интересно, весело! И у меня не четыре руки.

– Ладно… – буркнул досадливо Скряба. – Буде по-твоему…

Истома мысленно собрался, и, превозмогая страшное волнение, чего с ним уже давно не случалось, сказал Скрябе:

– Давай!

Ключник мигом справился с ширмой, и Истома выскочил перед сильно удивленными гостями боярыни как чертик из ларца. Он и впрямь представлял в своем шутовском наряде удивительное зрелище и вызвал смех, даже не начав представление, – одним своим появлением. Подождав, пока утихнет хохот, Истома начал:

– Здравствуйте, дорогие гости, не бросайте в меня кости! Многая вам лета, жду от вас привета! – Он низко поклонился, придержав накладку на голове, чтобы не свалилась. – Начинаю представленье, штоб заработать на угощенье! Перед вами город Краков…. – с этими словами Истома распахнул ставни потешного ящика, – где торговки продают раков. Сидят они все красные, и кричат: раки прекрасные! Что ни рачец, то стоит четверетц. А мы за десяток дивный берем только три гривны, да каждому в придачу даем гривну сдачи!

Еще раз поклонившись, Истома спрятался за вертепом и привел в движение своих кукол.

– Ивашко-дурачок! – пронесся шепот по горнице; главного персонажа шутейного представления все русичи, возможно, за исключением Михаила Олельковича, узнали сразу; в Киеве подобную куклу называли Рататуй.

– Майн Готт! – удивленно воскликнул альдерман Иоганн Виттенборг. – Это есть Хансвурст![112] Отшень интересно…

Представление шло с большим успехом. Все гости мигом забыли слезы Зосимы и его странное поведение и веселились от души, глядя на доселе невиданное зрелище, тем более, что Истома был в ударе. Он сыпал шутками-прибаутками направо и налево, много раз меняя голос, тем самым создавая впечатление, что за потешным вертепом прячется минимум четыре человека. Теперь это было для него несложно. Истома придумал несколько трубочек разного диаметра, и когда вставлял их в рот и начинал говорить, то его голос приобретал разные тональности.

– Кое-кому давно хочется на Новгородскую землю броситься! – заливался Истома соловьем. – Да боятся, как бы сдуру не лишиться самим шкуры!

Эта пьеску он придумал на ходу, так как знал, что среди гостей Марфы Борецкой в большинстве (да почти все, за исключением князя и архиепископа) ее сторонники, жаждущие отделиться от Москвы. Персонаж «Господин» в новом шутейном представлении Истомы был вылитый великий князь Московский, – по крайней мере об этом ясно говорил его наряд, княжеские атрибуты власти и «московская» речь, – да и остальные куклы были легко узнаваемы. Даже бабища, которая вместе с Ивашкой-дурачком метлой гоняла князя по сцене, показалась пьяненьким гостям Марфой-посадницей. Впрочем, на лицо кукла было недурна в отличие от злобного Ивашки, поэтому боярыня восприняла ее благосклонно.

Это представление вызвало приступ пьяного горячечного патриотизма. Все зашумели, закричали, дружно подняли свои чарки и кубки в честь Господина Великого Новгорода, «и да погибнут все его врази». Сама хозяйка была очень довольна; хоть раз ее Федка Дурачина придумал что-то стоящее. Именно он подсказал матери идею пригласить на пир «чудного» штукаря с потешным ящиком, представлявшим собой диковинку для новгородцев, который веселил людей на Торге. Неизвестно, кто подсказал эту мысль; скорее всего, падкий на разные зрелища Федор сам смотрел представление Истомы, переодевшись в платье, приличествующее черни, – чтобы его не узнали в толпе. Иначе ему могли бы здорово намять бока за его «подвиги»…

Марфа самолично отдала Истоме кошель с серебром. Она была чрезвычайно довольна его представлением. Он просто заразил гостей дерзким неприятием Москвы, что было ей на руку. Бояре и иные по окончании последнего представления только и говорили о том, что нужно бороться с Москвой, которая хочет лишить новгородцев их вольностей.

Когда Истома взял в руки плату за выступление, по его телу пробежала невольная дрожь. Он весь затрясся, как в лихорадке. Марфа сочла его состояние выражением огромной благодарности за щедрую плату и глубочайшего почтения по отношению к ее сиятельной персоне. И впрямь – боярыня снизошла к скомороху, который стоял по сословной лестнице даже ниже, чем холоп. На его месте всякий упал бы в ножки…

Но Истому обуревали совсем другие чувства. Юного штукаря трясло от ненависти к Марфе-посаднице. Он боялся поднять на боярыню глаза – чтобы они, случаем, не выдали его состояния. Истома что-то пробормотал заплетающимся языком и благополучно покинул палаты Борецких в сопровождении все того же ключника Скрябы. Только он один заподозрил что-то неладное, так как стоял неподалеку. Поэтому проводил штукаря до самых ворот, будто опасался доверить его какому-нибудь слуге-холопу, и затем долго глядел ему вслед, словно что-то припоминая.

Собственно говоря, так оно и было – ключник встречал Истому прежде; правда, это было давно. Боярыня не зря ценила Скрябу; он мог докопаться до сути вещей, даже скрытых от человеческого взора. Мысленно ключник «отмыл» физиономию штукаря-кукольника от грима, и то, что проявилось под ним, Скрябе почему-то не понравилось. Он где-то видел это лицо… или ему так показалось; в общем, Скряба был в сомнениях. Но то, что от скомороха буквально веяло угрозой, в этом ключник мог поклясться.

Наверное, Истома сильно озадачился бы, узнав в Скрябе того пронырливого писца, который обшаривал прилипчивыми глазами богатое подворье Яковлевых и позаглядывал в каждый закуток, когда прежний муж Марфы, боярин Филипп Григорьев, приезжал в Колморгоры составить договор на земли, которые отошли ему по закладной. Именно Скряба составлял бумагу, которую бояре скрепили своими печатями, и расплачивался с отцом и дядей Нефедом шкурками белок. Да все пытался всучить товар с гнильцой.

Истоме не было никакого дела до взрослых, тем более – до приезжих; на тот момент он увлекся игрой со своими братьями и соседскими ребятишками. Но взгляд Скрябы ему хорошо запомнился – он был скользким и холодным, словно только что выловленный угорь. Однако его физиономию Истома конечно же забыл; дело-то давнее. А вот ключнику, у которого была отменная память на лица, что-то припоминалось, но что именно, он никак не мог сообразить. Ведь Скряба видел Истому только мельком, да еще и мальцом, но юный боярин был очень похож на мать – почти одно лицо. Видимо, это и сбило с панталыку верного пса боярыни, который служил ей верой и правдой с детства. Он не смог связать воедино женское лицо и облик штукаря…

Оставив вертеп в своем основном жилище – светелке Аграфены Трифоновны – и переодевшись, изрядно проголодавшийся Истома (увы, покормить его в доме Борецких не догадались, или не захотели; еще чего – тратить изысканные яства на какого-то холопа-бродягу…) поторопился в корчму Жирка. Корчемник уже знал его как постоянно клиента, не стесненного в средствах, поэтому встретил приветливо и усадил за дальний стол, где он потчевал людей уважаемых или состоятельных.

Каким же было удивление Истомы, когда он присоединился к компании монахов, среди которых находился и соловецкий игумен Зосима! А еще больше он удивился тому, что в корчме Жирка старик уписывал за обе щеки запеченную на вертеле рыбу, тогда как на богатом пиру в палатах Марфы-посадницы даже кусочек калача не съел. Видать, праведник шибко проголодался, глядя на изобильный стол боярыни, однако принципами не поступился, – наверное, потому, что там почти все было скоромным – но в корчме его словно прорвало.

Жирок усадил его напротив Зосимы, однако Истома, дождавшись своей еды, ловким маневром переместился на противоположную сторону, и сел бок о бок со старцем. Зосима глянул на него, приветливо улыбнулся и продолжил свои кулинарные упражнения, запивая еду квасом; уж что-что, а медово-ягодный квас у Жирка был отменный – резкий, ароматный и немного хмельной.

Есть почему-то перехотелось, хотя еще совсем недавно Истома мигом выхлебал бы и юрма-уху с курицей на шафране и слопал за милую душу бараний окорок, который принес служка на большом деревянном блюде. Да и запах душистого свежеиспеченного хлеба, поданного к баранине, приятно щекотал ноздри.

Дождавшись, пока Зосима проглотит очередной кусок рыбы, Истома тихо молвил:

– Прости, святой отче, но мне хотелось бы кое о чем тебя расспросить…

– Я всегда рад общению с человецем, а уж с таким, как твоя милость, боярин, – тем более.

Боярин! Это было так неожиданно, что Истома на некоторое время потерял дар речи. Как старец мог опознать в нем боярского сына?! Правда, его одежда была не из дешевых, но в богатом торговом Новгороде многие его жители могли позволить себе дорогой наряд.

– Чем же я так выделяюсь? – сдержанно спросил Истомы, сделав вид, что не удивился и не озадачился невероятной проницательностью игумена.

– А тем, – ответил Зосима, – что взор у тебя не такой, как у простого человека. Да и боярское воспитание сказывается. С вежливостью человек не рождается, она благоприобретенная… А еще, как я заметил, што ты не подвержен низменным страстям – не употребляешь во время трапезы хмельные напитки, а пьешь добрый квас, как завещали наши праотцы. Ибо квас дает не только истинное наслаждение, но и здоровье, и крепость духа. А медовухи и фряжские вина – истинно тебе говорю! – при неумеренном употреблении превращают творение божье в свинью.

– Согласен, святой отче, – покорно кивнул Истома, хотя на этот счет у него было несколько иное мнение. – Поэтому, наверное, тебя и не прельстил пир у боярыни Марфы Борецкой?

Теперь уже Зосима опешил. От неожиданности он дернулся, будто его укололи иглой, а затем спросил внезапно севшим голосом:

– Откель… откель тебе известно, что я был на пиру?! Тебя я там не заметил…

– Уж известно… И не только это, – уклонился Истома от прямого ответа. – Многих гостей огорчило, што ушел ты в слезах, а вот по какой причине, никому не сказал. Прости за мое глупое любопытство, но дыма без огня не бывает. Мне кажется, по своей святости ты узрел на пиру нешто такое, которое простому человеку знать невозможно.

Тонкая лесть в словах юноши приятно взволновала игумена; но чело его омрачилось, и глаза потухли. Он какое-то время внимательно вглядывался в лицо юноши, а затем согласно кивнул, видимо, соглашаясь со своими мысленными доводами.

– Скажу… тебе скажу. Зрю я, судьба тебе выпала нелегкая… Сам юн, а глаза зрелого мужа. Не буду спрашивать, кто ты, откель и пошто интересуешься тем, что тебя не касается… али касается? – Пытливый взгляд Зосима снова стал востер, и полоснул по Истоме, как ножом; юный боярин даже вздрогнул. – Но это неважно. Ты не на исповеди, я не твой духовник… А расскажу я все потому, што невмоготу мне это держать в душе, которая и так переполнена скорбью.

Зосима сокрушенно покачал головой, будто осуждая себя; Истома даже испугался, что тот передумает. Но игумен только понизил голос почти до шепота и доверительно склонился к уху Истомы.

– Узрел я страшное! Мыслю я, быть большой беде. Не смог удержать слез… испортил людям праздник… прости меня грешного, Господи! – Он истово перекрестился. – Ладно, слушай. Глянул я на сидевших напротив шестерых бояр – и обомлел. Все они были без голов! Думаю, совсем стал плох от воздержания. После большого поста иногда такое случается… Опустил голову, закрыл глаза, прочитал «Отче наш», а затем вновь посмотрел… Матерь Божья! То же самое! Нету голов! И тут я понял – не жильцы они. Но где могут лишиться вместилищ разума эти люди? – только на войне. Было мне видение, было!.. третьего дня… но подумал я тогда, что это диавол меня искушает. Сеча кровавая… и строения разные в огне. Город горел… Уж не Нова-город ли? Не по себе мне стало на пиру… Вот я и ушел раньше положенного времени… – Прикрыв глаза ладонями, будто пытаясь оградиться от ужасных воспоминаний, Зосима долго молчал, а затем поднял голову и с безнадежностью в голосе сказал: – Боярыня прощение просила за прежнее оскорбление… и грамотку монастырю обещала на земельные угодья и рыбные ловища. А я оплатил ей за ее доброту черной неблагодарностью… Эх! – Опечалившийся преподобный в досаде махнул рукой.

Истома мысленно возликовал. Аз воздам! Вот оно, отмщение – скоро придет! В этом юный боярин совершенно не сомневался. Многие считали Зосиму святым, а видения святых всегда сбываются.

– Чадо мое! – Зосима положил свою иссушенную старческую длань на руку Истомы. – Ты слишком настойчиво вопрошал – точно, как пророк Елисей просил пророка Илию. Наверное, в этом есть Божий промысел. Поэтому я и не скрыл от тебя неизреченных судеб Божиих, которые совершатся в будущем. Но прошу тебя об одном – ты должен хранить втайне то, что услышал, – до тех пор, пока судьбы эти не исполнятся…

Почти не чувствуя вкуса, Истома быстро проглотил свою еду и выскочил из корчмы. Морозный воздух переливался всеми цветами радуги, блекло-голубое небо было чистым, ясным, солнце клонилось к закату, и ветви деревьев, густо обсыпанные инеем, блистали так, словно их украсили мелко подробленными драгоценными каменьями.

Внутри у юного боярина все пело, а кровь не текла размеренно, как обычно, а бурлила, словно река во время весеннего половодья. Близится час его торжества, ликовал Истома, близится! Аз воздам!

Начало нового года принесло Великому Новгороду многие тревоги, волнения и беды. То тут, то там вспыхивали пожары. В Хутынском монастыре в очередной раз над гробом его основателя Варлаама от свечи загорелись иконы и запылали паволоки, на Прусской улице от двора Феофилата Захарьина погорели дома в обе стороны, бушевали пожары и в Неревском конце у церкви Святого Лазаря. Опять горел Зверин монастырь, а в монастыре Святого Николы от жара расплавились новые колокола.

А тут еще в прошлом году случился неурожай. Обычно причиной таких бедствий являлись ранние заморозки, побивавшие озимь, но на этот раз морозы опустошили поля среди лета. А затем почти все хлеба, что оставались на полях, вымокли от дождливой погоды, вследствие чего появились черви, которые нанесли большой вред огородам.

Долгожданная весна 1471 года была поздней – еще в конце мая молодые дубы и ясени страдали от морозных утренников. Но успокоения новгородцам она не принесла. Вешние воды ломали мосты, мельницы, строения и погубили много жизней. В самом Новгороде были большие разрушения – как в черте города, так и в пригородах; разбушевавшаяся стихия унесла даже уличные вымостки. Многие хоромы половодье ниспровергло до основания; к этому бедствию присоединилась еще и страшная буря. Многие люди жили на чердаках, а то и на крыши забирались, не смея сойти вниз, потому что улицы превратились в бурные реки.

К храмам, чтобы помолиться Господу и попросить его сжалиться над людьми, приходилось добираться на лодках, но не у всех они имелись. Девятнадцать монастырей обступила вода, и во многих церквях нельзя было совершать литургии. Буря вместе с половодьем разломали ограды садов, искоренили и погубили плодовые деревья, а в довершение к страху, внушенного народу вышеозначенными стихийными бедствиями, случилось и вовсе удивительное, невиданное явление – каменный дождь. Видимо, сильный вихрь не только поднял вверх воду из реки, но даже прибрежный гравий.

И вдобавок ко всем несчастьям, к удвоению народного бедствия, в Новгороде случился недостаток хлеба. Кадь ржи стоила баснословно дорого. Оголодавшая чернь переловила всех бродячих собак и бездомных кошек, вынуждена была есть березовую кору, мох, а то и падаль; многие умирали от недоедания и разных болезней. В отчаянии некоторые бедолаги из-за куска хлеба продавали себя в рабство боярам, а другие расходились по чужим землям.

На фоне этих бедствий Истоме нечего было делать на Торге. Людям стало не до развлечений. Конечно, он не бедствовал; у него имелся немалый запас денег, да и Алексей Дмитриевич наконец соблаговолил подумать о более достойной оплате услуг ценного лазутчика и сети осведомителей. Тем более, что впереди было дел невпроворот. Алексей Дмитриевич не только давал Истоме деньги (что на них купишь?), но привозил еще и продукты разные, притом много; юный боярин даже подкармливал вдову Аграфену Трифоновну, которая сдавала ему жилье. Она так привязалась к Истоме, что считала его почти родственником.

И в довершение ко всем неприятностям, постигшим Великий Новгород, город лишился воинской защиты. Князь Михаил Олелькович сложил свои полномочия и 15 марта отбыл вместе с дружиной восвояси. Новгородские бояре считали, что причиной его отъезда было известие о смерти старшего брата, но князь Симеон Киевский умер еще в начале зимы, и Михаил давно знал об этом. Только Истоме было точно известно, почему Михаил Олелькович, прослужив Господину Великому Новгороду всего лишь четыре месяца, столь поспешно съехал с новгородского княжеского двора.

Просто однажды утром князь нашел в своей опочивальне адресованное ему письмо, написанное каллиграфическим почерком, в котором говорилось, что Марфа Борецкая и бояре заключили договор с королем польским Казимиром, намереваясь выйти из подчинения Москвы, и что вскоре начнется большая война. И если князь Михаил не желает сражаться против сильного войска православного государя московского на стороне униатов, и не хочет сложить голову за неправое дело, то лучше ему немедленно возвратиться в Киев.

Заключенный Новгородом договор с Казимиром оказался для Михаила Олельковича неприятной неожиданностью. Он имел свои собственные планы и не желал оставаться в Новгороде в качестве пешки великого князя Литовского. Михаил надеялся занять киевский престол, но Казимир отказал в киевском княжении и Михаилу и сыну его брата Симеона Василию, назначив своим наместником в Киеве одного из могущественнейших литовских вельмож Мартина Гаштольда. Киевляне проявляли сильное недовольство изменением статуса Киева с княжества на управляемую наместником территорию и возражали против назначения римского католика в качестве киевского правителя. К тому же род Олельковичей был весьма популярен в Киеве, и киевляне хотели видеть именно Михаила своим новым князем. Так что подметное письмо появилось в опочивальне князя очень вовремя.

И все равно для Михаила Олельковича оно было настоящим ударом под дых. Как и кто из посторонних посмел проникнуть сначала в хорошо охраняемый княжеский дворец, а затем и в опочивальню?! Расследование было проведено со всем тщанием, с поркой челяди и пристрастными допросами, но слуги клялись-божились, что даже в мыслях не имели намерения сделать князю что-либо худое. А на вопрос, не заметили ли какого-нибудь подозрительного чужака на княжеском подворье, все отрицательно мотали головами.

Действительно, как можно отнести к посторонним людям истопника, молодого холопа, тихого и незаметного, как мышь под веником, который ходил в обносках с чужого плеча и с вечно замурзанной физиономией? Истоме нужно было всего лишь улестить его добрым словом и хорошо угостить в корчме – накормить, напоить крепкой медовухой – и подсыпать ему в кружку сонный порошок, после чего истопник проспал сутки. Проснувшись, он ничего не мог вспомнить и приступил к своим обязанностям, как ни в чем не бывало.

Все остальное Истома проделал с блеском: вымазал лицо сажей, надел на себя одежду истопника, напялил на голову его дырявый треух, да так, что только глаза были видны, и преспокойно прошел мимо стражников на княжеское подворье, закрываясь от них связкой дров. Его даже не остановили, чтобы покалякать от скуки; ничтожный человечишко, кому он интересен?

Новгородцы были сильно огорчены и разгневаны поспешным отъездом своего защитника. Мало того что княжеская дружина была снабжена всем необходимым – коштом, кормом, питьем, а также одарена ценными дарами, так еще вассалы Михаила Олельковича на обратном пути в Литву разграбили богатый город Рузу и несколько деревень.

А тем временем страсти в Новгороде забушевали еще сильнее. Сразу после избрания Феофила владыкой новгородские власти послали к Ивану Васильевичу посла Никиту Ларионова. Новгородцы били челом Великому князю, чтобы тот пригласил в Москву новоизбранного архиепископа для утверждения на владычном престоле, как это было прежде при всех князьях. Обычно избранный – «нареченный» – новгородцами архиепископ приезжал к митрополиту Московскому, и тот в присутствии других иерархов торжественно посвящал его в сан.

Ревнители старых порядков и обычаев торжествовали. Великий князь почтил новгородского посла богатым приемом и пиром и отпустил со словами: «Что отчина моего Великого Нова-города прислали ко мне бить челом, я, как Великий князь, жалую нареченного Феофила и велю ему быть к себе на Москву по прежнему обычаю, как было при отце моем, и при деде, и при прадеде моем, и при всех бывших великих князьях Владимирских, Нова-города и всея Руси».

Иван Васильевич тоже хорошо знал «старину»…

Но когда посол Никита Ларионов поведал народу на Вече «жалованье Великого князя», произошел открытый раскол. Как и можно было ждать, зачинщицей беспорядков стала Марфа Борецкая и ее сыновья.

– Не хотим ни за великого князя Московского, ни зваться его вотчиной! – Боярыня сверкала черными глазищами на вечевом помосте, как разъяренная фурия. – Мы вольные люди, а Нова-город вольным был и останется! Московский князь великий много обид нам принес и неправду над нами чинит! Мы хотим за короля Польского и великого князя Литовского Казимира! Он обещает нам прежние свободы и вольности!

– За короля хотим! – кричали коромольники, подкупленные Марфой.

– К Москве хотим! – кричали другие – не столько осознанно, сколько из-за привычки перечить любому начинанию, доброму или плохому.

Борьба на вече, на улицах и площадях Новгорода пошла нешуточная. Дрались на кулаках почти каждый день. Хорошо, пока дело не дошло до вооруженных стычек. Постепенно выяснилось, что умеренные, поддерживающие архиепископа Феофила и призывавшие стать под руку Москвы, оказалась в меньшинстве. А сторонники Марфы-посадницы день ото дня становились все многочисленней и сильней – в основном благодаря ключнику архиепископа Пимену, который без зазрения совести запускал руку в церковную казну и горстями сыпал золото и серебро для подкупа коромольников из черни. Да и сама боярыня не жалела денег «на благое дело».

В конце марта Иван Васильевич и митрополит Московский Филипп обратились к новгородцам с миролюбивым посланием. Возможно, поводом для этого был отъезд Михаила Олельковича – в Москве могли возникнуть надежды на благоприятные перемены в отношениях с Великим Новгородом. Но Истома думал иначе. Причиной послания, скорее всего, послужили его тревожные донесения о том, что Марфа Борецкая и ее ближние бояре готовят раскол и рвутся под защиту великого князя Литовского и короля Польского Казимира.

Через своего посла Ивана Федоровича Товаркова-Пушкина Иван Васильевич разъяснял свое понимание «старины»:

«…Отчина моя, люди новгородские, изначальна от деда-прадеда – от Великого князя Владимира, крестившего Русь, правнука Рюрикова, до великого Владимирского князя Всеволода Юрьевича. Мы владели вами, жалуем вас, и бороним от всех напастей. Но и казнить вольны, коли вы на нас не по старине смотреть начнете. И никогда не будет земля наша ни за королем польским, ни за великим князем Литовским».

Упырь Лихой, казалось, был пропитан пылью насквозь. Чтобы спрятаться от чересчур любопытных глаз, они расположились в кустарнике на берегу Волхова, за пределами городской черты, изображая рыболовов. Но самое удивительное – несмотря на серьезность и важность беседы, рыба, которую они особо и не жаждали поймать, клевала как сумасшедшая. «Рыбаки» не успевали снимать с крючка живое серебро и менять наживку.

– …Тебе особая благодарность от государя за то, что перехватил гонца. Эх, сорвалась! – с азартом воскликнул Бороздин, пытаясь подсечь здоровенную рыбину. – Интересно, к добру рыба так бойко клюет, али к худу?

– Проголодалась за зиму, – ответил Истома, занятый совсем другими мыслями.

– Экий ты… – Бороздин не нашел слов, чтобы описать прагматизм юного боярина; помедлив немного, он продолжил рассказывать важные новости: – В общем, едва в Москве получили отобранную тобой у гонца грамотку, как сразу же Иван Васильевич послал в Псков своего посла, боярина Селивана, штоб тот поднимал псковичей на Новгород. Но в Пскове хватает сторонников Марфы Борецкой, вот они и отправили своего гонца к новгородскому степенному посаднику, дабы предупредить его о намерениях Великого князя начать войну за свою вотчину.

Тут Ивашко Бороздин хохотнул и хотел вести речь дальше, но очередная рыба, не меньше той, которая сорвалась, отвлекла его от разговора. Насадив ее на кукан и снова забросив крючок с наживкой подальше от берега, на стремнину, он повел речь дальше:

– Псковичи народ мирный… пока их до печенок не достанешь… вот они и предложили Новгороду помощь для заключения мира с Москвой. А для того, штоб послать послов к Ивану Васильевичу, они попросили у Новгорода свободного прохода для своего посольства. Но не тут-то было! Похоже, новгородский воевода опасался, што псковичи будут шпионить в пользу Москвы (экий глупец!), и охранных грамот псковским послам не дал, а новгородская «госпóда» потребовала от Пскова, дабы пригород соблюдал договор о взаимопомощи и вступил в войну против Москвы.

– В ответ псковичи, насколько мне стало известно, – подхватил Истома, – помогать отказались (они же не дураки, понимают, с кем придется иметь дело – не только с Москвой, но и со всей остальной Русью), ограничились добрыми советами и пожеланиями удачи Господину Великому Новгороду. – Он ехидно ухмыльнулся. – Уж как Марфа-посадница, эта проклятая ведьма, взъерепенилась! Мой осведомитель донес, што она в ярости разорвала ответ «изменников» и на маленьком клочке бумаги начертала: «Доброму желанию не верим, советом гнушаемся, а без войска вашего обойтись можем».

– М-да… – Ивашко Бороздин покачал головой. – Гордыня недаром считается одним из тяжелейших грехов. Именно она и погубит в конечном итоге Марфу.

– Скорее бы… – буркнул Истома.

– Быстро слово сказывается, да не быстро дело делается, – назидательно сказал Бороздин.

– Но Москве ишшо нужно добиться согласия Пскова на участие в военных действиях против Новгорода. По-моему, это заведомо гиблое дело.

– Не скажи, не скажи… Великий князь на Троицкой неделе отправил еще одного посла в Псков – дьяка Якова Шачебальцева – с призывом сложить целование новгородцам и идти на них ратью. В Тверь поехал другой дьяк с посольством к тамошнему Великому князю Михаилу Борисовичу, а в далекую Вятку государь направил Бориса Тютчева, моего доброго товарища. И на Устюг, к воеводе Василию Федоровичу Образцу, тоже отправился гонец, штоб устюжане пошли ратью на Двину, предварительно соединившись с вятчанами. Экая силища русская встает! А как не встать, дело ведь касается святых отцов, потому как новгородцы возжелали отпасть от православия…

– Но это неправда! – горячо перебил его Истома. – Новгород не собирается менять веру!

– Кто знает, кто знает… – Упырь Лихой криво осклабился; Истоме вдруг показалось, что он опять натянул на себя машкару козла и сейчас начнет злобно бодаться. – Сказка – ложь, да в ней намек. А ежели копнуть поглубже, чего ты по молодости пока не разумеешь, то поверь мне – Иван Васильевич поступает мудро, как и должно государю, который заботится о благе своей страны. Под флагом священной войны за веру обязательно поднимутся Низовские земли. Это первое. И второе – дьяк, московский посол, потребовал от псковичей начать войну с Новгородом за обиду Великому князю. Отказавшись воевать «за обиду», псковичи нанесли бы Ивану Васильевичу личное оскорбление, очутившись в числе его врагов. Вот и смекай: зачем Пскову идти поперек могущественной Москвы? Так што псковичи вскоре должны положить «разметные грамоты» – объявить войну Новгороду.

Истома скептически ухмыльнулся.

– Плохо ты знаешь псковичей, – сказал он с превосходством в голосе. – Прежде чем ехать, они очень долго запрягают. Уверен, што эти хитрецы намереваются поспеть на разбор шапок, дабы не подставлять свои головы под мечи новгородцев. А я-то думаю: зачем в Пскове затеяли ремонт стен? С этим делом можно было и повременить. Как узнал? Сорока на хвосте принесла. – Истома не стал говорить, что с некоторого времени начал поддерживать связь с Томилой Лукичем, люди которого приезжали торговать в Новгород – писал ему письма и получал в ответ сведения, которые были ему нужны. – Теперь мне все ясно – псковичи хотят потянуть время. Ведь начав войну первыми, они окажутся один на один с превосходящими силами Нова-города.

– Ну, это вряд ли им удастся, – уверенно ответил Ивашко Бороздин. – В Псков уже направлен боярин Василий Зиновьев с сильным отрядом, он быстро «разбудит» псковичей. Поможет им запрягать… хе-хе…

– Да, для Марфы Борецкой такой поворот, что нож под ребро… Она ведь надеялась выстоять с помощью псковичей супротив московских войск до прибытия сил Казимира. По Новгороду пошел слух, што Литва прибудет со дня на день.

– Казимира придется долго ждать, – нахмурившись, сказал Бороздин. – Во-первых, он не станет рвать отношения с Псковом. А чтобы литовская армия добралась до Новгорода в обход Пскова, нужно пересечь владения ливонских рыцарей. Казимир уже обращался к магистру Братства рыцарей Христа Ливонии[119] за разрешением на проход своих войск, но тот после долгих проволочек отказал. Нужно отдать должное мудрости Ивана Васильевича – он предвидел эту ситуацию и отправил своего посла в Ливонию еще полгода назад. В данное время ливонцам невыгодно ссориться с Русью. Хотя с этих псов станется… Но будем надеяться на лучшее. Кроме того, в настоящее время Казимира больше волнуют чешские и венгерские дела.

– У меня только один вопрос – когда?.. – Истома вперил в Бороздина огненный взгляд.

Тот с пониманием улыбнулся и ответил:

– Экий ты нетерпеливый… Твое время все равно придет, рано или поздно.

– Лучше рано!

– Согласен.

Какое-то время Бороздин колебался, вглядываясь в бледное от бушующих внутри страстей лицо Истомы. Но затем у него появились какие-то новые соображения, и он решился:

– Хорошо! Думал сообщить об этом несколько позже, через гонца… Ты человек верный, поэтому скажу, хотя знать тебе об этом пока не положено, – рать московская поднята. Передовые полки Москвы под рукой князя Даниила Холмского уже в пути.

Истома радостно встрепенулся:

– Мои действия?..

– Вольешься со своей малой дружиной в ополчение. Примкнешь где-нибудь по дороге, когда новгородское войско двинется навстречу московской рати. «Примкнешь» – это громко сказано. Будете делать вид, што ты и твои люди – новгородские вои. Бояр со своими дружинами в новгородском ополчении немало, поэтому подозрение вы не вызовете. Но держись подальше от передовых отрядов, действуй больше с некоторого расстояния. Князю Холмскому край будут нужны сведения о передвижении новгородских войск, об их численности и планах воевод… кто там будет командовать ополчением?

– Степенный посадник Дмитрий Борецкий и воевода Василий Казимер, – ответил Истома.

– Вот этим ты и займешься. Наблюдать, подмечать и докладывать… – Ивашко Бороздин достал из воды кукан – вернее, выволок, настолько он был тяжел от нанизанной на него рыбы. – Все, с рыбалкой закончено! Дел у меня – невпроворот. А еще нужно откушать то, что нам батюшка Волхов послал. Разводи костер побыстрей! Не то слюной захлебнусь…

Попрощавшись с Упырем Лихим, Истома, будучи слегка навеселе (Бороздин его угостил превосходной романеей под испеченную на вертеле рыбу; баклажку с вином он всегда носил с собой, еще со скоморошьих времен), направился в ремесленный конец Новгорода. В голове юного боярина бродила пока еще не совсем оформившаяся мысль, и она почему-то настойчиво тянула его к литейной мастерской Федки Пушечника. Первый раз он зашел к нему, когда знакомился с Новгородом, – угостил мастера вином, они поболтали о разной чепухе часок, и Истома отправился восвояси, так и не поняв, какого лешего он убил время на закопченного, словно казанок, мужичка из черни.

Потом Истома заходил к Федке еще несколько раз – уж больно мастер ему приглянулся. Его привлекали не только интересные разговоры с Пушечником, которые приносили ему немало нужной информации касаемо количества новых пушек, предназначенных для защиты города, но и сам процесс их изготовления. Юному боярину вообще нравился ремесленный люд, который своими руками творил разные чудеса. А пушка, когда приобретала законченный вид, была удивительно прекрасна – ярко начищенная бронза с разными фигурками на стволе сверкала как паникадило в церкви Святой Софии, привезенное из самого Царьграда.

Несмотря на низкое происхождение Федки Пушечника, его орудия славились не только в Новгороде, но и далеко за его пределами. Он был литейщиком-самоучкой, но имел огромный талант.

Истома уже хорошо знал, как изготавливают пушку. Процесс этот был занимательным, но очень длительным. Сначала стержень обматывали льняным канатом, затем покрывали глиной, а сверху расплавленным воском. По восковому слою наносили все лепные украшения и надписи (тоже из воска), выполненные в зеркальном отображении. После этого воск густо обмазывали жиром и снова покрывали толстым слоем глины. Когда глина хорошо высыхала, Федка осторожно удалял веревку, а потом и стержень и его подмастерья вокруг заготовки разжигали костры. Под действием огня воск постепенно вытапливался, а глина приобретала прочность камня.

Получалась готовая форма для литья, которую укрепляли железными полосами. Затем точно по центру формы с чрезвычайной осторожностью устанавливали железный сердечник – он занимал место будущего канала ствола. Если стержень устанавливали криво, то стенки пушки получались неравномерными по толщине, и такое орудие при стрельбе могло разорваться. Заниматься этим Федка не позволял никому, сам делал.

Затем подмастерья заливали в форму расплавленную бронзу. Когда она затвердевала, форму разбивали и доставали из нее отливку. Пушку очищали от наплывов, прочеканивали рисунок и полировали. Истома шел и ломал голову: что же он упустил в процессе изготовления орудия? Что-то очень важное и полезное для того дела, которому он посвятил всего себя, без остатка…

Федка Пушечник довольно заулыбался, увидев Истому; он точно знал, что в гости тот не приходит с пустыми руками. И точно – юный боярин принес вместительный кувшинчик с фряжским вином, который захватил по пути, заглянув в корчму Жирка. Федка имел со своей мастерской немалый доход, но у него была большая семья, и ему вечно не хватало денег на выпивку, к которой он имел пристрастие. Правда, его работа требовала твердых рук и верного глаза, поэтому «расслаблялся» Федка Пушечник не часто.

Но этот день у него вышел свободным. Новое орудие блистало своими лощеным боками, и двое подмастерьев пыхтели над коловоротом – сверлили запальное отверстие. Истома как увидел, что они делают, так и прикипел взглядом к стружке, которая вилась из-под каленого пера. Вот оно, наконец! Это именно то, что нужно!

– О чем задумался, боярин? – спросил Федка, быстро накрывая на стол. – Садись, откушаем винца, покалякаем о жизни нашей смутной. А она ох как закрутила нас…

Он был неопределенного возраста, – есть такие люди, которые с виду не стареют до самой смерти – русокудр, невысокого росточка, жилистый и проворный, как белка.

– Недосуг мне, Федка, – ответил Истома. – Забежал тебя приветить, угостить, – и дальше. Дела…

– Жаль, жаль… Ну, коли дел невпроворот, то беги. У меня вон тоже заказов – с головой. Посадник степенный Митрий Борецкий почти каждый день наезжает, требует лить побольше орудий. А я што, двужильный? Да и дело это спешки не любит. А ему давай – и все тут. Вынь да положь. Весь в свою матушку. Она не терпит отказа ни в чем. Постой, постой… Никак снова вечевой колокол ударил?

Федка повернулся правым ухом в сторону Ярославова дворища. Истома тоже услышал голос вечевого колокола, который сильно отличался от перезвонов на колокольнях церквей. Он гудел басовито, мощно, а временами кричал, как раненый человек, звал на помощь.

– Опять вече собирают… – недовольно пробормотал Федка. – И снова пойдут стенка на стенку. Коромольникам, этим бездельникам, только дай побузить… – Он умолк, немного подумал, покосился на кувшин с вином, который уже красовался посреди стола, и решительно сказал: – Не пойду я! Пущай решают без меня. Там люди головастые. А мне работать надыть.

– А я хочу послушать, о чем речь пойдет, – сказал Истома.

Для него и впрямь это было важно. Воевода уже собирал ополчение, вот только новгородская конная рать – хорошо обученные и не раз побывавшие в ратном деле гриди – была под началом архиепископа, а он никак не желал давать согласия послать свое «знамя» против московитов[120], продолжал упрямствовать, считая приближающуюся войну не сражением за новгородские свободы, а братоубийством. Истома хотел убедиться, что и дальше так будет, а значит, новгородское ополчение выйдет на бой сильно ослабленным.

Истома из уважения к Федке выпил одну чашу и попрощался, оставив Пушечника наедине с кувшином, чему тот только порадовался. На улицах Новгорода было многолюдно. Как обычно, народ бежал на звуки вечевого колокола, словно на пожар. Шумными толпами люди валили на Великую площадь.

– Што стряслось? – спрашивали новгородцы друг друга на ходу.

– А полегче у тебя нет вопроса? – звучало в ответ раздраженно.

– Неужто объявят войну московитам?

– Кто знает, кто знает…

– Звонят, звонят, а толку?

Все спрашивали друг у друга, отчего переполох, но никто не мог толком сказать хоть что-то.

Истома постарался протиснуться поближе к лобному месту – вечевому помосту. Там уже собрались посадники с золотыми медалями, знаками своей власти, тысяцкие с резными жезлами, бояре, разодетые как на праздник, житьи люди со знаменами, и старосты всех пяти новгородских концов с серебряными секирами.

Люди толкались, шумели, но помост пока был пуст. Все чего-то ждали. Но где же Марфа-посадница? Истома был роста немалого и еще постарался вытянуться в высоту, чтобы поискать ее глазами, но боярыни все равно не заметил. Но вот на помост поднялся всеми уважаемый посадник новгородский, который занимал эту должность несколько раз, Груз Афанасий Остафьевич. Возвысившись над толпой, он снял шапку и низко поклонился народу, явив ему свои седины. Люди загомонили, закричали, приветствуя посадника, которого любили за редкую среди новгородских служивых честность и бескорыстие.

– Тихо! Угомонитесь, люди! – Посадник властно поднял свою клюку (он прихрамывал из-за полученной в юности раны).

Подождав, пока на площади воцарится тишина, Афанасий Остафьевич продолжил:

– Граждане Новгорода! К нам прибыл посол великого князя Московского! Боярин желает всенародно объявить требования Иоанна Васильевича.

Еще раз поклонившись, он спустился по ступенькам с помоста, а его место занял… Алексей Дмитриевич! Истома глазам своим не поверил. Слуга государя московского, который долгие годы занимался тайными делами, направленными против Великого Новгорода, решил открыться, показать всему миру свое лицо! Ведь до сих пор его знали как купца. Истому пробила дрожь. Начинается! Такая открытость Алексея Дмитриевича могла означать только одно – никаких разговоров о мире и согласии между Новгородом и Москвой больше не будет, грядет большая война.

На Алексее Дмитриевиче был наряд московского боярина – высокая горлатная шапка[121], обшитая собольим мехом, белый атласный кафтан, из-под которого выглядывало жемчужное ожерелье рубахи, поверх кафтана накинут застегнутый на груди двойной запоной и украшенной драгоценными каменьями опашень[122] из шелка серебристого цвета, густо испещренного золотыми узорами. Бархатные голубые штаны были заправлены в красные сафьяновые сапоги на высоких каблуках с голенищами, шитыми жемчугом, а кафтан был подпоясан темно-малиновым шелковым кушаком с золотой бахромой на концах. Кушак подчеркивал стройность фигуры боярина и разворот его широких плеч.

Сняв свою горлатную шапку, Алексей Дмитриевич исполнил тот же ритуал, что и посадник, – низко поклонился новгородскому люду. Но шапку надевать не стал, держал ее на сгибе левой руки. Истома поразился изменениям, произошедшим с московским гостем. Он подозревал, что Алексей Дмитриевич – боярин, хотя тот никогда об этом не заводил разговор, но что он столь высокого ранга, – не всякому боярину доверят посольские полномочия – это было для Истомы открытием. Тем более что замашки у Алексея Дмитриевича были точно купеческие, да и вел он себя соответственно.

«Вишь, какой хитрец! – с восхищением подумал Истома о своем начальнике. – Кого хошь обведет вокруг пальца».

– Граждане Господина Великого Новгорода! – начал свою речь Алексей Дмитриевич. – Великий князь Московский и всея Руси Иоанн Васильевич обращается к вам моими устами! Слушайте! – Он еще больше возвысил голос. – Новгородцы всегда были сыновьями Руси. И вдруг вы решили отделиться от братьев своих. Вы были верными подданными, а нынче смеетесь над моей властью. И это в такие смутные времена! Наши витязи сражаются и гибнут, земля наша обагрена русской кровью, города и села горят, юных дев и мужей изверги уводят в полон. А что ж новгородцы? Спешат ли они на помощь к братьям своим? Нет! Отчего же такая перемена в сердцах ваших? Как люди русские могли забыть кровь свою?

Голос Алексея Дмитриевича ревел боевой трубой. Истома даже содрогнулся: он никогда не слышал, чтобы «московский гость» разговаривал таким тоном. Обычно его речь была всегда с бархатистым оттенком, лилась тихо, плавно; она завораживала, заставляла верить ему даже против собственной воли.

– Вас ослепила корысть! Русь гибнет, а Новгород богатеет. Русские считают раны свои, а новгородцы – деньги в своих сундуках. Русские в узах, а новгородцы славят свою вольность. Но это только видимость! Придет время, вы соберетесь на вече, и великий князь Литовский, надменный Казимир, скажет вам на этом месте: «Вы – мои подданные! Вы – мои рабы!»

Вече зашумело, забурлило, но пока не очень громко. Так обычно закипает вода в большом горшке – сначала тихий рокот у самого донышка, затем заклокочет сверху и, наконец, мощный удар сбросит крышку, и горячий, обжигающий пар вместе с кипятком вырвется наружу. И горе тогда нерадивой хозяйке, если она окажется вблизи очага.

– Но не бывать этому! – вещал дальше Алексей Дмитриевич. – Земля Русская воскресает. Настало время мести, время славы и торжества православия. Иоанн Васильевич не опустит державной руки своей, пока не сокрушит врагов Руси. Она еще не совсем свободна, и великий князь Московский знает причину этому бедствию, которое называется разобщенностью земли Русской. Древний русский город Господин Великий Новгород должен возвратиться под сень отечества! Тогда бедные и богатые будут счастливы, ибо все подданные великого князя Московского равны перед ним. Их никто не посмеет обидеть, облыжно обвинить и заковать в железо. Слушайте волю государя! Граждане Нова-города, внимайте последнему слову Иоанна Васильевича! Или вы покоритесь Великому князю, который поставит здесь свой трон, или его храброе воинство явится под стены вашего города и усмирит мятежников! Вы хотите мира или войны? Скажите, что мне передать Иоанну Васильевичу?

Рев на вечевой площади раздался такой силы, что, казалось, еще немного – и стены Святой Софии обрушатся. Одни славили государя московского (но они были в меньшинстве), а другие поносили Ивана Васильевича, на чем свет стоит. Едва не досталось и послу; его намеревались побить, но вмешались гриди владычного «знамени». Они окружили Алексея Дмитриевича стеной, угрожающе обнажив мечи. Оскорбить посла рукоприкладством, значило уронить честь города.

На помосте появился воевода новгородский Василий Казимер. Голос у него был такой же силы, как и у московского посла.

– Тихо, оглашенные! – рявкнул он и поднял вверх серебряный топорик, знак своего воеводского достоинства. – Боярыня Марфа Семеновна будет говорить!

Глаза Истомы загорелись как у волка, который готовился броситься на свою добычу. Он даже тихо застонал от переполнявшей его ненависти, будто ему стало больно при виде гордой Марфы-посадницы, которая шла в окружении мелкопоместных дворян, своих телохранителей. Они прокладывали ей среди толпы дорогу к вечевому помосту словно тараном, бесцеремонно отшвыривая в стороны замешкавшихся тугодумов или ее противников, которые не собирались уступать дорогу.

Но вот наконец Марфа поднялась на помост и многие невольно ахнули. В таком наряде гордую боярыню, фактически правительницу Новгорода, видели впервые – она надела простое дешевое платье. Ее рубаха была пошита из белой хлопчатобумажной ткани с вышивкой черной и красной нитями, а поверх нее Посадница надела голубой холщовый сарафан на лямках, украшенный спереди вертикальной полосой с позументами, и душегрею. Только душегрея стоила недешево, так как была пошита из ткани с набивным рисунком. Но шугай (душегрею) носили большинство новгородских женщин любых сословий. Похоже, простотой своей одежды Марфа-посадница хотела подчеркнуть душевное слияние с черными людьми, своеземцами, смердами, холопами, половниками и вообще со всеми гражданами Великого Новгорода.

– Новгородцы! Вольный народ! – Голос боярыни был похож на крик раненой чайки; только не было в нем жалобы, лишь яростный призыв к мести тому охотнику, который посмел пустить в нее стрелу. – Дух князя Ярослава будет оскорблен и унижен, если мы не сумеем сохранить своих прав и свобод! Князь Московский укоряет Нова-город его благоденствием, и мы не можем в этой «вине» оправдаться. Пятины наши процветают, богатство льется к нам рекой, Ганза гордится союзом с нами, чужеземные гости ищут нашей дружбы, удивляются славе и красоте Великого Нова-города. А Россия бедствует. Ее земля обагряется кровью, веси и грады опустели, люди укрываются в лесах, вдовы и сироты просят милостыни у дорог и на папертях церквей. Да, мы счастливы! И одновременно виноваты, што дерзнули повиноваться законам своего блага, дерзнули не участвовать в междоусобицах русских князей, дерзнули спасти имя русское от стыда и поношения, не приняли оков татарских и сохранили драгоценное достоинство народное!

Истома слушал боярыню вполуха; эти словеса она уже произносила на вече в разных вариантах. «Вольный народ?! – мысленно бушевал юный боярин. – Права и свободы?! А как же мои безвинно убиенные братья и сестра, где были права моего отца и матери, семьи дяди Нефеда, когда твои слуги, боярыня, растерзали их аки звери дикие?! Лжа! Все лжа и словоблудие!»

– Иоанн желает повелевать нами… – продолжала боярыня с неукротимой страстью. – Сие не удивительно! Он собственными глазами видел славу и богатство нашего града. Ну и какими надеждами он может обольстить нас? Одни несчастные легковерны, лишь безумцы жаждут скорых перемен, но мы благоденствуем и свободны! Пусть великий князь Московский молит небо, штоб оно ослепило нас. Только тогда Нова-город может возненавидеть счастье и пожелает себе гибели! Но знайте, люди, што с утратою вольностей наших иссякнет и сам источник нашего богатства. Бедность и нищета накажет недостойных граждан, не сумевших сохранить наследие отцов своих. Померкнет слава Великого Нова-города, опустеют многолюдные концы, широкие улицы зарастут травой, исчезнет его великолепие, как утренний туман под палящими солнечными лучам. Вот што нам предлагает устами своего посла великий князь Московский!..

Возможно, Марфа-посадница приготовила более эффектную концовку своей речи, но договорить ей не дали. Раздались яростные негодующие вопли – сначала одиночные, затем они слились в многоголосие, а потом все вече зашлось в диком крике, в котором не было места ни здравым соображениям, ни здравому рассудку.

– Государь наш – Нова-город!

– Пущай придет Иоанн со своим воинством! Мы постоим за наши свободы!

– Война! Война с московитами до победного конца!

Неожиданно Истома услышал знакомый голос:

– Посла московитов сбросить с моста! Бей его!

Упадыш! Это кто же подсказал ему такой великолепный ход – оказаться святее владыки новгородского? Или сам додумался? Возможно, Упадыш хитер как змий… И впрямь, как теперь можно заподозрить в «истинном патриоте» Нова-города тайного осведомителя Москвы? Великолепно! – с восторгом подумал Истома. Теперь Упадышу будет гораздо легче исполнить его тайный замысел…

Видя, что дело принимает опасный, нежелательный поворот, Марфа приказала страже ни в коем случае не допускать бессудной расправы, а воевода, вернув Алексею Дмитриевичу клятвенную грамоту[123], пробасил:

– Да будет война! – И передав гридям знамя, которое служило охранной грамотой для послов, добавил, вперив в Алексея Дмитриевича ненавидящий взгляд: – Убирайся прочь, собака! Встретимся на поле брани!

Посол нахально улыбнулся и по своему обыкновению ответил бархатным голосом:

– Брань на вороту не виснет. Будь здрав, воевода!

Истома больше не стал задерживаться на вече, где продолжали бурлить страсти. Он торопился оставить условный знак для Упадыша. Нужно было встретиться с ним как можно скорее.

Десятитысячное псковское ополчение во главе с князем Василием Федоровичем и посадниками Тимофеем Власьевичем и Стефаном Офонасьевичем, поднятое по указу государя московского, топталось под стенами крепости Вышегород неподалеку от Порхова, который находился на пути из Пскова в Новгород. Бороздин послал Истому с его отрядом в Вышегород, чтобы тот проник в крепость и в нужный момент отворил ворота перед войском псковичей.

Но он опоздал. Вышегород уже был в осаде, и прорваться внутрь крепости под видом помощи осажденным не было никакой возможности. Тем более что князя Василия Федоровича не успели предупредить о прибытии Истомы, потому как гонец с письмом от князя Холмского, в котором удостоверялась личность Истомы, то ли запаздывал, то ли где-то сгинул, что и немудрено – время-то военное. А слову Истомы веры не могло быть, и его вздернули бы на первой попавшейся осине. Тем более что личность юного боярина никому не была известна.

Истоме оставалось лишь держаться в стороне и, скрипя зубами от бессилия, наблюдать за осадой твердыни, которая ни в кое мере не могла повлиять на продвижение псковского войска к Новгороду. Конечно, оставлять ее в тылу было опасно, но что могла сделать немногочисленная засада Вышегорода против псковской рати?

И новгородцы, и псковичи любили заниматься осадами городов. Обычно там их ждала богатая добыча. Город, взятый приступом, отдавался на разграбление, а сдавшийся на милость победителя платил большой выкуп. Дело было выгодное, с какой стороны не посмотри, и всегда желанное.

Но в данном случае псковские военачальники просто тянули время – лишь бы не оказаться у новгородских стен в гордом одиночестве. Им было известно, что полки под командованием князя Даниила Дмитриевича Холмского и воеводы Федора Давыдовича Хромого, начавшие поход первыми (в начале июня) и двигающиеся по западному краю Новгородской земли, чтобы отсечь ее от главного союзника – короля Казимира, запаздывали. Да и войско князя Оболенского-Стриги, идущее по землям Мсты в сопровождении большого отряда касимовских татар с заданием отрезать Новгород от его восточных владений, быстротой передвижения не отличалось.

К рати самого Ивана III (боярская конница вышла из Москвы в конце июня) присоединились дружина тверичей во главе с князем Юрием Дорогобужским и воеводой Иваном Жито и отряд служилого татарского царевича Данияра. Они располагались между войсками Холмского и Оболенского. Рать ползла словно сонная весенняя муха по столу. Государь московский не любил спешки в серьезных делах.

Так что, возможно, псковичи были правы…

Отряд Истомы уже насчитывал двадцать человек. Немного поразмыслив, Алексей Дмитриевич прислал ему подмогу. Она оказалась очень кстати – хотя бы потому, что псковские ополченцы разбрелись по новгородской пятине, где устроили «казни египетские»; они хватали всех без разбору, не спрашивая ни звания, ни чина, и сразу тащили на виселицу или вставляли нож под ребро. Ведь им сообщили, что Новгород хочет переметнуться к униатам, а значит, новгородцы в их глазах теперь были хуже немецких псов-рыцарей – изменниками, отступившими от православия.

Поэтому основным занятием псковского ополчения было разграбление и разорение новгородских деревень. Конечно, в таком способе ведения войны не было чего-то необычного для того времени, ведь только ограбление вражеской территории могло прокормить войско в походе. Но жестокость псковичей была запредельной. Они не только грабили, но и секли мечами всех подряд, а также сжигали людей заживо, заперев их в избах, сараях или хоромах.

Однажды Истома не выдержал. По дороге к Вышегороду ему попалась небольшая деревенька, в которой полтора десятка псковских фуражиров хотели устроить массовое сожжение новгородских смердов. Они уже согнали их в просторный общественный овин и обложили стены соломой. Внутри у Истомы словно что-то оборвалось; ему вдруг привиделась его несчастная семья, которую подручные Марфы Борецкой казнили с такой же изуверской жестокостью. Горячая кровь ударила в голову юному боярину, и он приказал:

– За мной! Изрубить всех до ноги!

С отрядом ему повезло – гриди повиновались Истоме без возражений, хотя большинство из них были московичи и тверичи. Приказ есть приказ. Пусть у командира болит голова за действие отряда. Одетые в броню гриди вмиг разметали слабо обученных и плохо снаряженных ополченцев-псковичей. Они расправились с ними за считанные минуты. Вызволенные из овина смерды, которые уже не чаяли остаться в живых, рыдали и целовали сапоги освободителей. Но Истоме особенно запомнился взгляд крохотной девчушки; ей было примерно столько же годков, как и его сестричке Младе, перед тем, как Господь забрал ее на небо.

Она глядела на него молча, прижав к груди уродливую куклу из мочала. В ее огромных голубых глазах отражалось летнее небо, поэтому они казались бездонными. Может, ее поразила блестящая под солнечными лучами боевая маска-личина, которую Истома никогда не снимал, а возможно, что-то другое, но ему показалось, что на него смотрит ангел, и в его взгляде Истоме привиделся немой укор и еще что-то такое, чему он не мог найти определение.

– Вооружайтесь и уходите в леса! – только и сказал он бедным людям, и отряд умчался прочь.

Гридей, видимо, тронул поступок боярина, потому что на очередном привале Жагра бросил как бы мимоходом:

– Все мы грешны, ибо человецы суть. Может, на том свете нам зачтется это благое дело…

Истома промолчал, сделал вид, что пропустил слова Жагры мимо ушей. А у самого защемило под сердцем, и неожиданная слеза – он уже забыл, когда плакал последний раз, – скатилась по щеке. Хорошо, никто из гридей не видел ее под личиной…

Пушки псковичей никак не могли пробить деревянные стены крепости. Их нельзя было пододвинуть поближе к ее палисаду, потому что в составе засады Вышегорода оказались очень меткие стрелки из самострелов. Их болты долетали даже до походного шатра князя. Видимо, по этой причине псковичи решили попробовать поджечь стены и начали под прикрытием своих стрелков обкладывать палисад «приметом» – сухим хворостом и соломой. Ведь от факелов сырые и толстые древесные стволы, из которых были сооружены стены Вышегорода, поджечь невозможно. Примет уже был достаточно солидный, и оставалось лишь ждать ветра, который понесет огонь в сторону стен. Засада и жители Вышегорода, которые никак не хотели сдаваться на милость псковичей, понимали, что им грозит; они могли сгореть в крепости заживо или задохнулись бы в дыму.

Для того чтобы разметать кучи хвороста и соломы под стенами, нужно было сделать вылазку. Но на это осажденные не решались, так как им пришлось бы сражаться против нескольких тысяч псковичей, тогда как число защитников Вышегорода составляло несколько сотен воинов.

– Глупцы… – небрежно обронил Единец, самый опытный из гридей.

– Это ты о ком? – поинтересовался Жагра; они были очень дружны.

– Защитники крепости – глупцы.

– Пошто так?

– Им нужно самим зажечь примет, пока он мал.

– О как! – удивился Клюка. – Это штоб долго не мучиться?

– К горящему примету не поднесешь новые дрова, даже близко к нему не подойдешь, иначе сам сгоришь от жара, – снисходительно ответил Единец. – А штоб не загорелась стена, нужно поливать ее водой. Примет выгорит, а палисад останется целехоньким. Вот и вся премудрость.

– Ты как в воду глядел, – заметил Аркуда;[124] он был самым сильным в отряде, полностью оправдывая свое прозвище. – Примет уже зажигают сами осажденные…

Истома, нервно морщась, оценивал события у стен крепости. Похоже, ему здесь делать нечего. Осада явно затягивалась, его полномочия пока не подкреплены (иначе у шатра князя вывесили бы на длинном шесте небольшой косой флажок из красной материи) и вряд ли это случится в ближайшем времени, а значит, он с отрядом должен отправиться вместе с новгородским ополчением навстречу князю Холмскому, войска которого находились ближе всех.

– Поворачиваем коней! – сказал он решительно. – Единец и Жагра держат чело, Клюка и Аркуда – тыл… – Подождав, пока гриди выдвинутся вперед, чтобы разведать обстановку, Истома вскричал: – Хей! – и поднял своего аргамака с места в галоп, благо они стояли на невысоком холме, и перед ними расстилалась широкая равнина, местами поросшая низким кустарником…

Присоединение к ополчению, которое вели Дмитрий Борецкий (главная цель Истомы), воевода Василий Казимер, Кузьма Григорьев, Яков Федоров и другие «вятшие» люди, оказалось делом простым и легким. Всех новгородских ратников (многие из них были мобилизованы насильно), – житьих людей, купцов, плотников, гончаров и прочих ремесленников, числом около тридцати тысяч, – не имевших боевого опыта, усадили на крестьянских одров, конфискованных по случаю войны. Верхом на таких клячах можно было добраться до противника, но не участвовать в конном сражении. Видимо, предполагалось, что основная масса новгородских ополченцев спешится перед началом боя.

Гридей, способных сражаться верхом и имеющих приученных к конному бою лошадей, в ополчении Великого Новгорода было крайне мало. Профессиональных конных воинов, сравнимых по боевым качествам с московскими дворянами, насчитывалось всего несколько сотен; это были бояре и их личные дружины.

Новгородцы двигались на юго-запад, вдоль берега Ильменя, а затем пошли вдоль левого берега глубокой и быстрой Шелони. Новгородские воеводы рассчитывали дойти до Порхова, а затем обрушить все свои силы на псковское войско, разгромить его и пополнить запасы продовольствия разграблением псковской земли. Понимая это, Иван Васильевич приказал наиболее мобильной части своего войска, отрядам князей Даниила Холмского и Федора Давыдовича Пестрого-Стародубского, которого прозвали Хромым, идти за Шелонь, наперерез новгородцам, чтобы выручить псковичей.

Бояре новгородские надеялись, что город в который раз защитят природные преграды на пути московского войска, – многочисленные озера, реки, топи – как это уже было не раз. Рать Великого князя должна была завязнуть в болотах, а навстречу небольшим отрядам, способным добраться до Новгорода, послали войско молодцев-ушкуйников на лодьях. Но князь Холмский разгромил ушкуйников, встретившись с ними под Коростынью и Русой.

Отряд Истомы опередил всех – и новгородское ополчение, и полки Даниила Холмского. Удивительно, но в юном боярине, никогда не участвовавшем в серьезных сражениях, неожиданно проснулся стратег. Он хорошо помнил коварный нрав Шелони и сообразил, что главной задачей для московской рати будет поиск брода. Такое место на Шелони было, но его знали и новгородцы. Именно туда – к броду у Сольцев – они и торопились. И, по расчетам Истомы, должны были появиться там раньше войска князя Холмского. А значит, с переправой у московской рати возникнут большие сложности; новгородцы ведь тоже люди русские, поэтому, даже плохо обученные, будут драться, не щадя живота своего.

Истома искал другой брод. По своим прежним похождениям с дядей Нефедом он знал, что еще одно такое место на Шелони существует, и даже помнил примерно, где оно находится, но дело было давнее, и теперь ему предстояло все вспомнить…

Вечер проложил по земле густые тени, дальние леса стали синими, жаркий день постепенно уступал свои права вечерней прохладе, и уставшая московская рать, которой командовал сам Иван Васильевич, разбила походный бивак на берегу небольшой речушки без названия, коих в новгородских землях было великое множество. Великому князю установили походный шатер из особой непромокаемой ткани очень плотного плетения из шелка с набивным золотым рисунком, но он решил уединиться от шума и суеты, которые были постоянными спутниками воинства на привалах.

В сопровождении верного оруженосца и десятка детей боярских[125], своих телохранителей, Иван Васильевич поднялся на вершину невысокого холма и сел на заботливо подстеленную шкуру горного барса. Она была подарена Великому князю одним из атаманов городовых казаков, которые несли службу по Хопру и Дону, рекам Быстрой, Тихой Сосне и другим естественным преградам на пути к русским землям. Держа в руках позолоченный кубок с мальвазией и размеренно отхлебывая ароматный напиток мелкими глотками, Иван Васильевич не без некоторой тревоги размышлял, верно ли он все подготовил для решающего сражения с непокорным и чересчур вольным Великим Новгородом.

Разрыв новгородского боярства с Москвой и всей Русью мог сыграть роль факела, брошенного в бочку с порохом. Именно Новгород с его открыто враждебной позицией становился центром притяжения всех сил, противодействующих складыванию единого Русского государства и заинтересованных в сохранении раздробленности и военной слабости Руси.

План борьбы против «изменников веры» был выработан Великим князем вместе c советниками давно. К походу на Новгород были привлечены вятчане, устюжане, тверичи, псковичи, касимовские татары и ополчение новгородских окраин. Два отряда должны были блокировать город с востока и запада, а сам Иван Васильевич с сильным отрядом планировал нанести решающий удар с юга.

В мае он выслал в Заволочье полки под началом двух бояр и воеводы Василия Образца, чтобы отвлечь часть сил новгородцев. Его замысел сработал как нельзя лучше – князь Василий Шуйский со своей сильной и опытной дружиной гридей, много бывавшей в сражениях, ушел защищать богатые новгородские земли на Северной Двине. И Великий Новгород остался практически беззащитным, так как лишился еще и ополчения, которому пришлось пойти навстречу московской рати (небольшую засаду для обороны стен можно было в расчет не принимать).

Замысел похода на Новгород могло сорвать вторжение ордынцев. Отношения с Ахматом, ханом Большой Орды, были и прежде плохими, а в последнее время и вовсе испортились. Ведь Иван Васильевич в отличие от всех своих предшественников ни разу не ездил в Орду, не просил и не получал ярлыка на великое княжение. Выплата дани еще продолжалась, но в гораздо меньшем размере, что само по себе было вызовом авторитету хана и традициям его империи.

В Москве стало известно, что Кирей, посол Казимира, предложил хану Ахмату союз против Русской земли. Как обычно, посольство в Орду сопровождалось обильным подношением ценных подарков и подкупом ближайших советников хана, которые во главе с наиболее влиятельным князем Темиром активно поддержали предложение Казимира. Союз двух самых сильных и опасных врагов Русской земли был близок к своему воплощению. Тогда по настоятельной просьбе Ивана Васильевича вятичи под предводительством своего отчаянного воеводы Кости Юрьева в начале лета совершили дерзкий рейд на гребных судах вниз по Волге и внезапным ударом захватили столицу Орды Сарай. И хан на Русь не выступил; вместо похода ему пришлось разгребать обломки оборонительных стен своей столицы и восстанавливать сожженные постройки.

Однако это всего лишь полдела. Военное столкновение с Новгородом было невыгодно Москве, которая совсем недавно пережила трудную войну с Казанью, – хоть и победоносную, но стоившую немалого напряжения сил. Война с Новгородом могла быть чревата серьезными осложнениями. Переговоры с новгородцами велись всю зиму. Москва пыталась добиться перелома общественного настроения в Новгороде, поддерживала «умеренных», стремилась изолировать «литовскую» партию. Но наступил момент, когда Иван Васильевич понял, что переговоры бесплодны. Выхода иного не было – война сама постучалась в двери.

Но поход на зиму нельзя было откладывать ни в коем случае. Именно на такой исход рассчитывали новгородцы, так как он казался им наиболее вероятным и естественным. Нельзя затягивать и сам ход военных действий. Удар должен быть неотразимым и сокрушительным. Врага, засевшего в новгородском Детинце, нужно окружить и атаковать сразу со всех сторон, чтобы повергнуть его раньше, чем к нему на помощь придут его могучие и грозные, но далекие союзники. Иван Васильевич решил начать поход сразу, как только схлынут весенние паводки.

По его замыслу, поход на Новгород не должен был перерасти в большую войну на всех рубежах Русской земли. Не громоздкая многочисленная пехота, набранная со всей земли, а закаленная в боях и походах боярская конница, главная ударная сила Московского государства, должна была решить исход этой кампании. Именно так рассуждал Великий князь и его советники.

На холм взбежал запыхавшийся порученец из сыновей боярских. Склонив колено перед Иваном Васильевичем, он сказал:

– Государь! В стан прибыл Лука Клементьевич, посол от новгородского владыки Феофила.

– Чего надобно этому холопу? – грозно сдвинул брови князь.

– Говорит, бьет челом к тебе в службу и желает сказать нечто важное, но только в личной беседе.

– Гоните его взашей! – отрезал Иван Васильевич. – Поздно спохватился новоиспеченный новгородский пастырь. А этот… Лука Клементьевич… вишь, чего удумал – службу ему подавай. Скоро таких перебежчиков, как он, коробьями можно будет считать.

– Слушаюсь и повинуюсь!

Порученец уже намеревался спуститься вниз, к лагерю, как вдруг Ивану Васильевичу пришла в голову интересная идея, и он остановил его:

– Погодь! Скажи, пущай ждет. Да накормите его и напоите! Примите со всеми почестями.

Великий князь вовремя вспомнил, что под рукой архиепископа находится владычный полк – отменно обученные конные вои, в основном бояре новгородские. Было бы превосходно, дабы они не стали ввязываться в бой с его войсками…

Истома нашел второй брод. Это оказалось не так уж и сложно. Те люди, которые им постоянно пользовались, оставили затесы на деревьях, и они привели отряд юного боярина на мелководный перекат с удобным входом и выходом из реки. Не мешкая, он переправился на правый берег Шелони и поспешил навстречу полкам князя Холмского.

Встретили его не очень любезно. Сначала людей Истомы вообще приняли за передовой отряд бояр из новгородского ополчения, тем более, что его гриди были в тяжелом защитном снаряжении в отличие от московской рати, которая шла по татарскому обычаю налегке – чтобы меньше уставать во время длительных переходов и чтобы в бою быть пошустрей. Но у юного боярина находился условный знак – массивный золотой перстень с изображением святого Георгия, поражающего змия копьем, который дал ему Ивашко Рогозин. Он служил своего рода пропуском и удостоверением личности.

Даниил Холмский был одним из лучших воевод Ивана III. По мысли Великого князя, только он мог спасти псковичей от разгрома. Его полки должны были сдерживать натиск новгородцев до подхода основных сил. И новгородские и московские воеводы предполагали, что главное столкновение сил произойдет на новгородско-псковском рубеже в верховьях Шелони, в районе Порхова. Но Истома внес в эти планы свои коррективы.

– Ополчение подходит к броду у Сольцев, – доложил он князю Холмскому. – Поставят там укрепление – и московская рать к Порхову не пробьется.

– Сведения верны? – испытующе глядя на юного боярина, спросил Холмский.

– Более чем! – уверенно ответил Истома. – И войско твое, князь, ко времени не поспевает.

– А чтоб его!.. – выругался Холмский. – Шелонь мы, конечно, одолеем. Но сколько воев лягут костьми на переправе!

Истома промолчал. Только перед Холмским он снял свою личину и теперь чувствовал себя несколько неловко. Тем более что от князя исходила мощь зрелого мужа, которую юный боярин чувствовал всеми фибрами своей души. Широкоплечий, статный, русокудрый, с коротко подстриженной бородой, пышными усами и длинным прямым носом, воевода московский поражал целеустремленностью. Его глаза горели неугасимым зеленым пламенем, а склоненная вперед фигура напоминала находившегося в засаде хищного зверя, в любой момент готового броситься на свою добычу.

– Послезавтра воскресенье, – задумчиво сказал князь. – Святой день… Хорошо бы отложить сражение до понедельника. А там и рать государева подтянется… – Он сокрушенно вздохнул. – Нет, это вряд ли! Новгородцы тоже не лыком шиты. Они постараются побыстрее переправиться на наш берег, чтобы навязать нам встречный бой. И никуда не денешься – придется его принять. Положение безвыходное.

– Выход есть. – Истома наконец решился предложить свой план хотя и понимал, что его замысел еще не вполне оформившийся, сырой. – Я нашел другой брод…

– Ну-ка, ну-ка, расскажи! – приунывший Холмский оживился и впился взглядом в лицо Истомы. – Очень интересно…

Огромное новгородское войско приближалось к Шелони. Впереди были сравнительно незначительные силы псковичей; их поражение не только спасло бы новгородские волости от разграбления, но могло поднять еще и боевой дух Господина Великого Новгорода. А победа казалась несомненной – новгородцы думали, что московские войска Даниила Холмского и Федора Хромого были еще далеко. Поэтому разгром псковичей казался неминуем.

Но сведения Истомы в корне изменили ситуацию – московская конница князя Холмского быстрым маршем двинулась на Шелонь, и в субботу 13 июля, на правом берегу Шелони засверкали доспехи московских бояр. Одновременно на левом берегу затрепетали на ветру и новгородские кончанские стяги. Какое-то время оба войска шли параллельно друг другу, разделенные быстрой и глубокой рекой, стараясь побыстрее достичь брода у Сольцев. И конечно же подошли туда одновременно.

Наступил вечер. Московская и новгородская рати остановились на ночлег. Уставшие за день и обозленные донельзя москвичи и новгородцы переругивались через реку, награждая друг друга разными неприятными прозвищами. Обидные словечки – вымесок, выпороток, шлёнда, фуфлыга, лободырные, хмыстени, шаврики[126], межеумки, псоватые, скобленое рыло – летали над речным плесом, как орудийные ядра. А если не хватало словарного запаса, кое-кто снимал штаны, чтобы показать противнику свой главный и последний аргумент в лихом споре – голый зад. Самые запальчивые новгородцы не выдержали такой обиды и начали перестрелку, но вскоре бросили это бесполезное занятие, не приносящее московитам урона.

А московское воинство, разгоряченное перестрелкой и перебранкой, даже хотело войти в шелонские воды, чтобы схлестнуться с новгородцами. «Куда, растуды вашу!.. Назад!» – последовали окрики старших бояр, которые ждали команды от князя Даниила Холмского. Но он не торопился начать бой: близился вечер, к тому же воевода все еще питал надежды, что завтра, четырнадцатого июля, воскресный день, мало того – праздник святого Акилы, и новгородцы проведут его в молитвах и подготовке к сражению.

Но едва рассвело, как на другом берегу грозовой тучей заколыхалась огромная новгородская рать. Холмский лишь зубами заскрипел от отчаяния. Он ругал себя за безрассудство. Вместе с воеводой Федором Давыдовичем Хромым он вывел из Москвы десятитысячное войско, но к Шелони вместе с ним пришло только пять тысяч ратников. Правда, это были лучшие из лучших, дворянская конница, но все же, все же… Часть отрядов под командованием наиболее амбициозных бояр, которые спали и видели, как бы приумножить свое состояние, он разослал в разные стороны Новгородской земли для осады небольших городов и разорения деревень, а остальное войско, ведомое воеводой Пестрым-Стародубским, направилось под Русу и Коростынь.

Князю Даниилу Холмскому оставалось надеяться только на выучку своей дружины и на хитрый план, который был придуман на ночном совете. «Господи Исусе Христе Боже! – взмолился он горячо. – Помоги нам, как пособил кроткому Давиду победить иноплеменника Голиафа! Помоги, Господи, недостойным рабам твоим, дай нам победу над сими новыми отступниками и изменниками, восхотевшими веру христианскую православную покорить, и к латинской ереси переложиться!»

Поле, на котором расположилось новгородское воинство – между Шелонью и небольшой речкой Дрянь, – было достаточно обширным, чтобы вместить всех. У Дмитрия Борецкого было превосходное настроение перед битвой; по донесениям лазутчиков он знал, что рать московская значительно уступает новгородской в численности.

Правда, его очень огорчил уход конной владычной дружины, наилучшим образом подготовленной для военных действий, которая снялась с бивака еще затемно. Ему донесли, что в стан полка, который подчинялся непосредственно архиепископу, тайно прибыл его посланник Лука Клементьевич. Он привез наказ владыки ветшему боярину, командиру конников, в котором запрещалось участвовать в сражении против московитов. Это был сильный удар для степенного посадника, но Дмитрий Борецкий надеялся, что остальная боярская конница Великого Новгорода, одетая в превосходную броню, обрушит на оснащенную легким защитным снаряжением московскую рать свой зубодробительный железный кулак, а добивать врага будут пешие ополченцы.

Оглядев свое воинство, степенный посадник вскричал, указывая мечом на противоположный берег:

– Вперед! Святая София и Великий Новгород!

– Святая София! Постоим за нашу матушку! – взревели «вятшие» новгородцы, составлявшие главную ударную силу ополчения.

И мощные боярские кони, окутавшись тучей брызг, устремились к правому берегу, благо на перекате было совсем неглубоко. Да и лето в этом году выдалось засушливое, из-за чего реки обмелели, а некоторые ручьи и вовсе высохли до дна.

– Воины святой Руси, братья! – возвысил свой голос Даниил Холмский, стоя во главе своего конного полка. – Лучше нам здесь свои головы сложить, нежели вернуться домой со срамом! Руби, бей отступников от истинной веры!

И брат пошел на брата! Русский сражался против русского, и не было никому в этой страшной бойне пощады.

Конники схлестнулись едва не посреди реки. Затрещали, ломаясь, копья и сулицы, откликнулись звонко мечи и сабли, глухо загудели щиты, дико заржали кони, яростные вопли сражающихся понеслись над Шелонью и, оттолкнувшись от воды, взмыли к яростно голубеющим небесам. Постепенно, шаг за шагом, новгородцы выдавливали московскую рать на правый берег, а позади «вятших» людей и конных бояр уже подпирало пешее ополчение – в предвкушении кровавой забавы и наживы. Ведь в пешцы призвали в основном малозажиточный черный люд, который зарился на богатое снаряжение московских бояр, стоившее больших денег.

«Где же засадный полк?! – в отчаянии думал Даниил Холмский, рубясь с остервенением человека, решившего продать свою жизнь как можно дороже. – Уже пора бы ему появиться. Или боярин, представившийся верным человеком, обманул – увел часть войска и ослабил нашу оборону? Нет, не может такого быть! Перстень, который он предъявил, с руки самого государя. Остается только держаться и заманивать новгородцев на свой берег, как и было запланировано. Лишь бы засадный полк не опоздал, подоспел ко времени…»

Засадный полк – тысяча легкоконных стрелков, среди которых было около сотни касимовских татар, – во главе с одним из московских бояр и выступавшем в качестве проводника Истомой с его небольшим отрядом, после полуночи тихо покинул лагерь москвичей и отправился ко второму броду. Юный боярин был абсолютно уверен, что новгородцы о нем не знают, но даже если это не так, то вряд ли военачальники ополчения Великого Новгорода додумаются поставить там охранение.

Поначалу все получилось наилучшим образом; полк без особых затруднений перешел через Шелонь и теперь стремился побыстрее добраться до места битвы. А что она уже шла, было слышно на много верст вокруг. Но вместо галопа конникам пришлось идти рысью, а кое-где переводить лошадей и на шаг. Слишком уж заболоченной, гнилой оказалась местность, через которую продвигался засадный полк. Того и гляди угодишь в топь, и тогда прощайся с конем, а то и с жизнью…

Новгородцы постепенно вытеснили москвичей на берег Шелони. «Вятшие» люди уже рубились с московской ратью на песке, а «меньшие» – новгородская чернь – спешились и с радостным гоготом, словно стая серых гусей, бросились в воду, чтобы не опоздать к раздаче гостинцев.

Засадный полк москвичей, казалось, родил утренний туман. Он уже поднялся достаточно высоко, местами вообще исчез, растаял в свежей утренней прохладе, но все еще таился кое-где – в лощинах и ложбинках. Именно оттуда стали появляться московские ратники на превосходных конях и в легкой, блистающей под первыми солнечными лучами броне. Испуганной черни они показались небесным воинством. Не сбавляя хода, москвичи обрушили на новгородское ополчение тучи стрел, и почти каждая стрела находила цель, потому что кузнецы, плотники, каменщики и прочий черный люд были облачены в куртки из толстой кожи с нашитыми на них железными бляхами и мисюрки[127] и бумажные шапки[128].

Особенно удачными были действия татар. Мало того что они стреляли очень метко, так многие из них еще устроили и охоту на бояр с помощью арканов. Они утаскивали беспомощные железные кули, бренчавшие на кочках частями доспехов, в ложбинку, где обеспамятевшего «вятшего» новгородца связывали и оставляли под охраной. Это была добыча, за которую полагался богатый выкуп, иногда составлявший целое состояние для полунищих подданных царевича Данияра.

Заметив появление засадного полка с особыми знаменами желтого цвета и более крупными стягами и скипетрами, – для того, чтобы свои опознали, – обрадованная московская рать (ловушка для новгородцев все-таки сработала!) неожиданно усилила натиск и отогнала новгородцев от суши. Теперь бояре новгородские, уже не помышлявшие победить московитов, барахтались в воде, сшибая своими конями пешцов, не ожидавших столь скверного поворота событий. Дикие вопли, в которых смешались ужас, боль, отчаяние, долетали до Истомы, и он морщился так, словно и ему самому было больно.

Он со своим отрядом не принимал участия в сражении, хотя его вои и ворчали недовольно. Но у него была главная задача, которой он посвятил свою жизнь. Истома выбрал для наблюдения удачное место – пригорок с уродливой сосной, покрученной так, словно ее мял своими лапищами нечистый. Как раз это обстоятельство и привлекло юного боярина – толстые ветви сосны располагались низко и напоминали огромную лестницу. Он белкой взлетел почти на самый верх, и перед его взором предстала вся панорама боя.

Истома высматривал Дмитрия Борецкого. Он не сомневался, что степенный посадник выйдет из схватки целым и невредимым – слишком уж мощная броня была на нем, да и его могучий конь мог вынести седока из любой передряги. Истома был уверен, что новгородские бояре конечно же ударятся в бега; «вятших» людей не волновала участь черни, которую они оставят без военачальников и которой придется отдуваться за их игрища. К тому же слишком неожиданным и разящим было появление засадного полка.

Упрекать новгородских ратников в недостатке храбрости оснований не было. Оторванные от родных очагов, неохотно собравшиеся в поход, на поле боя они держались с упорным мужеством. Без надежды на победу пешцы бросались с топорами на копья московских всадников, под копыта их коней и гибли десятками. Но что может сделать простой человек против обученного воина? Новгородскую чернь москвичи косили словно косой.

Но вот от основной массы новгородских воинов в дорогих доспехах отвалился десяток всадников. Выметнувшись на левый берег и прорубив просеку в боевых порядках засадного полка, они помчались в сторону старой гати, которой давно не пользовались. Среди всадников-бояр Истома заметил и Дмитрия Борецкого; его доспех украшала золотая насечка, которая горела огнем под солнечными лучами. Похоже, сын Марфы-посадницы знал, где расположена гать, и предполагал, что погони за ним не будет – кому захочется соваться в гиблые болота.

Истома прыгнул в седло прямо с дерева. Его обуял дикий азарт. Вот оно – месть близка! Аз воздам!

– За мной! – вскричал он, обращаясь к своим воям.

Они уже готовы были его возненавидеть за то, что он не дал им проявить себя в сражении, и даже начали в запале считать трусом. Но приказ мигом вымел дурные мысли, и они помчались вслед за Истомой наперерез беглецам. Только теперь до них дошло, что замыслил их военачальник.

Истома рассчитал все точно: его отряд догнал беглецов почти у самой кромки болота, откуда начиналась гать. Завидев погоню, новгородские бояре даже не пытались вступить в схватку; они все еще надеялись на резвость своих баснословно дорогих жеребцов. Но бояре не могли знать, что у их преследователей кони не менее быстры. Алексей Дмитриевич для своих лазутчиков не пожалел денег. А уж аргамак Истомы и вовсе мог дать фору всем лошадям новгородского воинства.

– Живьем брать! – приказал Истома.

И в воздухе зазмеились арканы. Московские ратники, постоянно сражаясь бок о бок с татарами, в совершенстве владели этим приемом диких кочевников. Вскоре беглецы валялись на земле, опутанные веревками. Только Дмитрий Борецкий сумел перерубить своим чрезвычайно острым сарацинским мечом аркан, сплетенный из прочных конских волос, и уже намеревался скакать дальше, как неожиданно на него с диким воплем, в котором не было ничего человеческого, свалился Истома. Он запрыгнул на жеребца Дмитрия на ходу и буквально смел степенного посадника с седла.

Оглушенный падением, Дмитрий в ужасе таращился на личину, которая склонилась над ним, свирепо сверкая белками глаз.

– Сдаюсь! – прохрипел он с натугой. – Я Дмитрий Борецкий, степенный посадник, ты получишь за меня большой выкуп!

– Я уже его получил! – Голос Истомы, усиленный трубкой, ревел как боевой рог. – Только это не выкуп, а награда! За мое горе, за мои мытарства… Ты сейчас умрешь, выродок! А я отрежу твою голову и вручу ее на блюде Посаднице, твоей матери, этой проклятой ведьме. Час расплаты настал! – Он поднял руку с кинжалом… и оказался погребенным под телами своих воев.

– Не надо, боярин! – бормотал у него над ухом Жагра. – Уймись! Это Борецкий, и нам приказано доставить его к государю живым!

– Пустите! – вырывался Истома. – Я приказываю!

– Опомнись, боярин! – увещевал его и Единец, обнимая Истому своими могучими ручищами, словно красную девицу – не дернешься. – Это же какую удачу ты нам принес! Наша добыча стоит больших денег! Такой богатый улов! А дохлая рыба нам зачем? За мертвого и полушки не дадут. Эх-ма, повезло-то как! – От переизбытка чувств он радостно заржал.

Силы оставили Истому, он перестал сопротивляться и предался тихому отчаянию. Какую глупость он свершил! Надо было сразу, без предисловий, полоснуть Борецкого кинжалом по горлу – и дело с концом. А его потянуло на разговоры практически с мертвецом. Зачем?! Эх! Что ж ему так не везет…

Шелонская битва закончилась полным разгромом ополчения. Двенадцать тысяч убитых, две тысячи пленных, разоренные новгородские пятины – вот страшный итог авантюры Марфы-посадницы, свершенной совместно с ближними людьми. В плен попали виднейшие бояре Великого Новгорода – воевода Василий Казимер, Кузьма Григорьев, Яков Федоров, Матфей Селезенев и Василий Селезенев – сестричичи Казимеровы, Павел Телятьев, Кузьма Грузов, другие «вятшие» люди, а уж житьих было и вовсе великое множество.

Ополченцы, увидев скачущую из засады конницу, не выдержали натиска и побежали. За ними гнались до самой Мшаги, а за некоторыми даже до Голино. У кого были тяжелые пластинчатые доспехи, не снимали их из-за недостатка времени, а срезали завязки на бегу. Но самое удивительное – в суматохе бегства новгородцы сводили счеты друг с другом. Так велика была тайная ненависть всех ко всем, словно чума, поразившая жителей великого города. Многие ополченцы погибли в пути, утонув в водоемах и топях, а те, что вернулись, долго блуждали по лесам, не разбирая дороги, и были в таком изможденном состоянии, что лошади их везли, как сонных или пьяных. Некоторые из житьих людей на добрых конях в смятении примчались в Новгород, будучи в полной уверенности, что москвичи захватили и его.

Известие о победе своих войск Иван Васильевич получил 18 июля в Яжелбицах. С ним были трое его братьев и татарский царевич Данияр. 24 июля великий князь Московский прибыл в Старую Руссу и потребовал немедленно привести к нему пленников. Суд был скорым и жестоким – четверых посадников по приказу Ивана Васильевича казнили. Среди них находился и Дмитрий Борецкий. Посадник Василий Казимер и пятьдесят «ветших» новгородцев были отправлены в Москву и Коломну – в подземные тюрьмы, где обычно содержались пленники.

Было от чего содрогнуться. Впервые за всю историю отношений Москвы и Великого Новгорода, за всю историю удельных войн и распрей, с пленными боярами поступили как с изменниками. Новгородские бояре, подписавшие договор с латинянином Казимиром, в глазах великого князя Московского были не равноправными договаривающимися сторонами, и даже не вассалами, защищенными высоким положением, богатством, традициями, – а просто отступниками от веры христианской.

Но мелких людишек, которые пошли в ополчение не по своей воле, Иван Васильевич велел отпустить в Новгород. «Меньшие» люди, уцелевшие от гибели на Шелони, – плотники, гончары, кузнецы, шорники и прочий ремесленный люд – были отпущены с миром к своим очагам. Теперь люд новгородский узрел воочию, что Великий князь, Государь всея Руси, строг, но милостив. Он хорошо понимал, с кем имеет дело. Великий князь Московский точно знал, кто его враги в Новгороде, а кто – будущая опора…

Новгород под руководством Марфы-посадницы готовился к обороне: была учреждена стража на улицах и на кострах (башнях), которая дежурила денно и нощно, сожжены все посады возле города, а также возле пригородных монастырей – Зверинского, Онтонова, Юрьева, Рождественского. Сожжены были и укрепления в Городище – резиденции князей, ведь они могли служить хорошим укрытием для противника.

Как всегда, под защиту городских стен сбежались окрестные жители, даже из Русы. Но в городе не оказалось хлебных запасов, и начался голод. Нарастали междоусобицы, начали твориться и вовсе не потребные дела. Некий бездельник и пьяница Упадыш, которого призвали на службу пушкарем, заколотил железом запальные отверстия орудий на городской стене. Его удалось поймать, но даже под пыткой он не смог указать на своих сообщников. Упадыш клялся-божился, что его надоумил на это предательское дело какой-то боярин под маской, имени которого он не знает. Негодяя, скорее всего, подкупили московиты, его казнили, но что толку? Защищать стены было нечем.

На улицах города начали вспыхивать пожары. Горело на Яковлевой улице, на Борковой, где находились палаты Марфы Борецкой, на Козьмодемьянской… Город не готов был к длительной обороне, к борьбе не на жизнь, а на смерть. Да и во имя чего горожанам надо терпеть было голод и опасности осады? Для чего бороться с войсками Русской земли? Для того чтобы господином в Новгороде стал Литовский князь и король Польши Казимир?

Война была проиграна, и проиграна бесповоротно. Только мир мог спасти положение «господ», их власть над Новгородской землей, прежний уклад боярской республики. И 27 июля к Великому князю в Коростынь явились послы Великого Новгорода. С нареченным архиепископом Феофилом приехали посадники, тысяцкий и житьи люди со всех пяти новгородских концов. Начались переговоры о мире.

Страшное лето стояло на Новгородской земле. От небывалой засухи пересохла река Ловать. Горел хлеб на полях, горели деревни. Все новгородские пригороды выступили против своего главного города. Все рухнуло. Сдался на капитуляцию Вышгород, псковичи стояли в двадцати верстах от Новгорода. Но что новгородцы могли предложить государю всея Руси после сокрушительного Шелонского поражения? Только смирение и просьбы, часть которых была милостиво удовлетворена.

В день, когда начались переговоры в Коростыне о мире, в далеком Заволочье произошла последняя битва войны. Князь Василий Васильевич Гребенка и воевода Василий Микифорович с ратью из двинян, заволочан и печерян встретились на Двине, при устье Шиленги, с великокняжескими войсками – воеводы Василий Федорович Образец и Борис Матвеевич Тютчев вели устюжан и вятчан. Обе рати шли на гребных судах. Увидев друг друга, они высадились на берег.

У новгородских воевод было втрое больше людей, чем у московских, – двенадцать тысяч против четырех. Тем не менее они были разбиты. Какой был смысл двинянам сражаться за интересы своих господ – новгородских бояр? Сам князь Василий, легко раненный, бежал в Колмогоры, а оттуда кружным путем с остатками своей дружины добрался до Новгорода. Пушная сокровищница боярской республики оказалась в руках победителей. Уже не было никакой надежды, как когда-то в дедовские времена, что новгородские молодцы, взяв благословение у владыки, лихим ударом восстановят на Двине старые порядки. Времена изменились. Господин Великий Новгород со дня на день ждал появления перед своими стенами великокняжеских войск.

11 августа 1471 года был подписан Коростыньский мир…

Минул год. Наступило лето 1472 года. Тревожным оно было для Руси. Дотла сгорел московский посад, многие тысячи людей остались без крова. Но пришло самое главное и страшное – с юга снова надвигалась Орда. Хан Ахмат со всеми силами прокрался через Дикое Поле необычным путем, обманув бдительность русской сторожевой охраны, и вышел на Оку у маленького городка Алексина. После двухдневного боя Алексин погиб в пламени со всеми своими жителями. Ордынцы начали форсирование Оки.

Но кровь горожан Алексина, которые сгорели, но не сдались татарам, была пролита не напрасно. Эффект внезапности ордынцами был утрачен. Русские войска по тревоге быстро стягивались к опасному месту. И когда Ахмат увидел на противоположном берегу полки великого князя Московского, блистающие ярко начищенной броней, он счел благоразумным ретироваться.

Пришла осень. Стоны и плач раздавались на многострадальной Новгородской земле. Через озеро Ильмень шли учаны и мелкие челны – жители Русы, бежавшие в Новгород от войны, возвращались на свои родные пепелища. Налетел шквал, десятки судов были разбиты, многие сотни людей нашли гибель в бурных волнах. Снова запылали пожары на новгородских улицах – на Варейской, на Лубянице, на Торгу. Горел и Немецкий двор на горе.

Чудесные и страшные знамения начали являться на небесах. В конце ноября неожиданно пропала луна, а потом, когда появилась на небе снова, то уже с сестрицей. Так они и светили совместно почти до полуночи, пока вторая луна не исчезла. А еще до самого февраля в небесных глубинах сияла хвостатая звезда, предвещавшая Новгороду многие беды, как говорили волхвы, ревнители старой веры, скрывавшиеся в непроходимых чащобах и таившиеся в пещерах Заонежья.

И осенью того же года Русь торжественно встречала невесту Ивана Васильевича. Племянница последнего византийского императора, нищая сирота, воспитанная при папском дворе, ехала с пышной русско-греческой свитой в Москву, чтобы превратиться из Зои Палеолог в Великую княгиню Софью Фоминишну. Новгородские приставы приехали встречать ее на рубеже Псковской земли. В Великом Новгороде будущая Великая княгиня прожила пять дней. От владыки Феофила она получила благословение, а от посадников, тысяцких и от всего города – ценные дары.

В конце 1473 года вспыхнула очередная военная тревога на псковско-орденском рубеже, и Великий князь послал туда свою рать. Новгородцы тоже ходили на помощь псковичам во главе со своим воеводой Фомой Андреевичем. Но не очень охотно и радостно собирались новгородские вои на защиту теперь чужой для них Псковской земли.

Поход против Ордена не состоялся – помешала небывало долгая оттепель. В декабре вскрылись замерзшие реки, и ни пешие, ни конные не могли пройти через хлябь. Однако огромное войско, собранное в Пскове, сделало свое дело и без боя. Впервые перед Ливонским орденом стояли силы всей Русской земли, всего нового Русского государства. И немцы запросили мира.

Было заключено перемирие на двадцать лет – Данильев мир, по имени князя Даниила Холмского, победителя при Шелони, возглавлявшего теперь войска, присланные на помощь псковичам. Новое Русское государство становилось реальностью. Рос его авторитет, укреплялись его границы. С этой новой силой поневоле вынуждены были считаться и ливонский магистр Вольтус фон Герзе, и хан Ахмат, и «честный король» Казимир Ягеллончик. И в состав этого государства уже входила Новгородская земля, «вотчина» великого князя Московского…

Минуло несколько лет. Смута, распри и беззаконие поразили Великий Новгород после Шелонской битвы. Непримиримый конфликт между «стариной» великокняжеской и «стариной» боярской, между государственными интересами Русской земли и вековыми традициями вечевого города достиг наибольшего накала. Что толку с того, что продолжал звонить вечевой колокол, что сохранялись посадники и тысяцкие. Любой из них был подсуден и подвластен Великому князю и в любое время мог быть увезен на суд в Москву. Многочисленные споры между посадниками и уличанами, между кончанскими общинами, между горожанами и смердами решались теперь на вече.

В марте 1477 года новгородцы послали в Москву посольство. Их обращение к государю земли Русской было неожиданным: «Архиепископ Новгородский Феофил и весь Великий Новгород прислали к Великим князьям, Ивану Васильевичу и сыну его Ивану, послов своих, Назара Подвойского да Захарию, дьяка вечевого бить челом…» Вроде все как было заведено исстари, за исключением одного очень важного пункта – обращаясь к Великому князю, они называли его одновременно и «господином», и «государем».

Именно в этом и заключалась крамола посольства. Эти два понятия имели разные значения. «Господин» – это титул сюзерена по отношению к вассалу. Он глава, но и вассал пользуется известными правами. Их отношения основаны на договоре (хотя и неравноправном), носят характер взаимных обязательств, обусловленных определенным соглашением. Именно таким договором, определившим положение Великого князя как «господина» по отношению к Новгороду, и был Коростынский договор 11 августа 1471 года.

А «государь» – это властитель. Он имеет дело не с вассалами, а с подданными. Власть его над ними основана не на договоре, не на учете взаимных прав и обязанностей, а на признании его безусловного авторитета и безусловном ему подчинении.

Получив предложение новгородцев называть себя «государем» Великого Новгорода, Великий князь стал готовить ответное посольство. 18 мая бояре Федор Давыдович Хромой, Иван Борисович Морозов-Тучка и дьяк Василий Долматов прибыли в Новгород и остановились в великокняжеской резиденции на Городище. Собралось вече, на котором боярин Федор Давыдович, ссылаясь на грамоту новгородских послов, выдвинул условия Великого князя: «Суду моему у вас в Великом Нова-городе быть. И по всем улицам будут посажены князя Великого тиуны[129]. Ярославово дворище для Великого князя нужно очистить, и в суд государев вам не вмешиваться».

Для все еще вольных новгородцев слова московского боярина были неожиданны и чрезвычайно оскорбительны. Оказалось, что послы отправились в Москву не по решению веча, а действовали от имени некоторых бояр. На Ярославовом дворище забушевал ураган. Ярость новгородцев обрушилась, прежде всего, на посадника Василия Никифорова, недавно побывавшего в Москве. Боярина обвинили в перевете – измене, и прямо на вече изрубили топорами на куски.

Как чуть позже оказалось, на него донес другой боярин – Захарий Григорьевич Овин. Но это не спасло Овина: вместе с братом Кузьмою его убили у владыки на дворе. А посадники Лука Федоров и Фефилат Захарьин были взяты под стражу и в любой момент могли подвергнуться той же незавидной участи.

Шесть недель вырабатывала новгородская «господа» ответ государю Руси. Борьба между сторонниками и противниками нового уклада жизни была нелегкой. Все это время великокняжеские послы жили у себя на Городище. Наконец новгородцы отпустили их с честью и своим ответом на предложения Москвы:

«Вам, своему господину, челом бьем. Но государем вас не зовем. И суд вашим наместником на Городище будет по старине. А суду вашему, и суду ваших тиунов у нас не бывать. И дворище Ярослава вам не даем. Мы на Коростыни мир заключали, и крест целовали, по этому договору и хотим с вами жить…»