Дорогие читатели!

Издательство «РИПОЛ классик» имеет честь представить вашему вниманию культовый роман популярного польского писателя, журналиста и сценариста Яцека Пекары. «Слуга Божий» входит в самый знаменитый цикл Яцека Пекары — об инквизиторе Мордимере Маддердине. Книги из этого цикла за последние восемь лет выдержали шесть переизданий, о них спорят, обсуждают их реалии, ждут выхода следующих томов.

Цикл о Маддердине — выверенная и продуманная серия книг, автор совершенно четко обозначил их количество и уже многие годы знает, чем все закончится. При этом каждый том — вполне самостоятельный сборник из нескольких новелл, а все вместе они выстраиваются в единую, увлекательную и неожиданную историю.

Надеемся, она не оставит вас равнодушными!..

Из большой ивовой корзины на пол перед нами высыпали отрубленные головы. Я внимательно пересчитал. Восемь. Столько и должно быть.

— Ну, с поголовьем оборотней разобрались, — сказал сидевший рядом со мной Фаддеус Вагнер и глянул искоса: оценил ли я меткую и уместную остроту?

Он ткнул носком сапога одну из голов, откатил, пнул другую: спутались колтунами окровавленных бород.

— Хорошая работа, — похвалил Фаддеус принесших корзину и дал знак, что уже могут идти. — Гляди, какая красотка, — кивнул мне, показывая на голову молоденькой девицы с длинными светлыми волосами, теперь, правда, измазанными грязью и кровью. — И что, ей делать было нечего?

— Люди безумны, — вздохнул я. — Чем дольше живу, чем больше вижу — тем чаще в этом убеждаюсь.

Семеро мужчин и женщина, приглянувшаяся Вагнеру, были из банды оборотней: терроризировали околицы. Одевшись в звериные шкуры, нападали на путников и селян, а в ход пускали чубы и когти. Так как превосходство у них частенько было четверо к одному, а жертвами оказывались старики, женщины и дети, то они сумели убить нескольких человек, но в конце концов их поймали, повесили, а потом, мертвым уже, отрубили головы. Обезглавленные трупы мы приказали выставить на рынке как предупреждение для других любителей рискованных развлечений. Головы же насадят на копья и украсят ими городские ворота. Тоже как предупреждение.

Не нам, инквизиторам, заниматься такими вот ряжеными, но пришлось: местный люд был слишком напуган (убедили себя, что оборотням не страшно оружие, созданное человеком, поэтому ходили, вооружившись бутылочками со святой водой). Вот так городок Кобритц был избавлен от заразы оборотничества, а я и Вагнер могли спокойно вернуться в Инквизиториум Равенсбурга, где, кроме нас, постоянно пребывала пара других инквизиторов, под опекой которых находился весь округ.

— Ну, выставим счет бургомистру — и домой, — решил Вагнер. Его грубо вырубленное, квадратное лицо прорезала усмешка.

— Аминь, — бормотнул я.

Мы выслеживали банду пару недель. И уж поверьте мне, милые мои, не было это работой, достойной инквизиторских умений, тем паче времени функционеров Святого Официума. Единственная польза от всей суматохи — то, что, изрядно облегчив городскую казну, бургомистр вознаградит нас за труды. Такой была договоренность с Хайнрихом Поммелем, высшим и старшим в равенсбургском Инквизиториуме. А уж тот и собственной матери выставил бы счет за свое рождение. И я соврал бы, сказав, что мы его за это не ценили. Инквизиторское содержание — сущие гроши, но благодаря активности и инициативности Поммеля в кошеле вашего нижайшего слуги время от времени звенели лишние монетки. Ясное дело, сам Поммель имел с этого приварок куда больший, но мы с этим и не думали спорить. Во-первых, инквизиторы чтят служебную иерархию (и хорошо бы, если бы это действовало в обе стороны); во-вторых, старое правило купцов гласит: лучше получить десять процентов со ста дукатов, чем ничего — с тысячи. И потому бедный Мордимер радовался, что вскоре сможет позволить себе что-нибудь большее, чем корочка хлеба да глоточек воды.

При всем своем сребролюбии, умениях и цинизме Хайнрих Поммель был почти идеальным главой. Отчего так? Оттого что радовался успехам подчиненных, искренне желая, дабы мы оказались достойны наивысшей чести, какая только может быть дарована инквизитору: лицензии Его Превосходительства епископа Хез-хезрона, или лицензии Апостольской столицы. Сам он давным-давно мог покинуть Равенсбург и работать в Хез-хезроне при самом епископе, но вечной горячке и вечному балагану, царившим в метрополии, предпочитал провинциальный покой. Я понимал его, но в то же время и жалел, что удобства повседневности пригасили в нем жар, какой должен пылать в сердце всякого инквизитора. Ибо место черных плащей (как нас кличут) там, где безраздельно властвуют зло и неправда. А местами такими, собственно, и являются Апостольская столица, Хез-хезрон, и Энгельштадт, столица нашей великой Империи. Там расцветают ереси, там отступники замышляют свои мерзейшие планы, там в тайных мастерских чернокнижники призывают демонов, а ученые изучают таинства темной магии.

— А может, спроворим наконец какой-никакой ужин? — спросил Вагнер. — Много винища, много жратвы, девки, музыканты… Ты как, Мордимер?

— Если городской совет оплатит… — отвлекся я от набожных мыслей.

— Оплатит, оплатит, — усмехнулся он. — Тут ведь такое дело: вдруг через месяц или там через год снова потребуется наша помощь? И захотят ли они, чтоб мы вспомнили, как уехали из Кобритца голодными и жаждущими?..

— Святая правда, Фаддеус, — согласился я.

Горожане были искренне благодарны нам за победу над бандой оборотней, а потому устроили пир — если не роскошный, то, скажем так, приличный. За длинными столами, выставленными подковой и накрытыми снежно-белыми скатертями, сидели отцы города, местный приходской священник, аптекарь да несколько купцов из тех, что побогаче. Кое-кто пришел с женами, другие — с дочерьми, а еще я приметил четверых молодых и хорошеньких женщин, которое не выглядели ни теми, ни другими. И трудно было не заметить, что жены горожан поглядывали в их сторону, скажем так, без вдохновения. Видно, не привыкли к присутствию девок за трапезным столом.

— Видел? — подмигнул я Вагнеру.

— Четверо, — ответил тот. — Отмечаю в поведении отцов города похвальную дальновидность. Как, хватит нам четырех, Мордимер? — глянул на меня с шутливым беспокойством.

— Если возьмешь одну, постараюсь не очень вымотать оставшихся, — ответил я.

Бургомистр поднялся с кресла и зазвенел ножом о кувшин. Разговоры понемногу стихли.

— Дражайшие мастера Инквизиториума, — начал, поклонившись нам, и хитроватое его лицо озарилось искренней усмешкой. — Благодарю Всемогущего Господа Бога, что именно вас послал на помощь бедному городу Кобритц, жители которого претерпевали ужасающие страдания от рук банды преступников, выдававших себя за оборотней…

Он коротко хохотнул, будто само слово «оборотни» его позабавило. А помнится, когда мы приехали, щеголял с бутылкой святой воды в кармане.

— Уж сколько слез мы пролили, сколько молитв вознесли к алтарям небесным, сколько недель жили в страхе перед разбойниками! Но страх, терзавший наши сердца, исчез благодаря вам, дражайшие мастера Инквизиториума.

— Еще раз повторит «дражайшие мастера» — удвою им счет, — выдохнул Вагнер мне в ухо.

— Оттого верьте, что сохраним ваши деяния в своей благодарной памяти. Матери в Кобритце уже не будут бояться за детей, мужи — за жен, сыновья — за отцов…

— Сестры — за дядьев, внуки — за дедов… — зашептал Вагнер.

— Сколько будет стоять Кобритц, столько будет жить в нем слава людей большого сердца и большой отваги. Мастера Фаддеуса Вагнера и мастера Мордимера Маддердина! — Бургомистр вскинул бокал в нашу сторону.

Мы встали, и Фаддеус пихнул меня в бок, чтобы я ответил на эту любезную речь, произнесенную отцом города.

— Уважаемый бургомистр и вы, честные обыватели Кобритца, — начал я. — Долг инквизитора — служба. Прежде всего — служба Богу, но, кроме того, и верным агнцам Господним. Ибо Писание гласит: чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцем есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях.[2] Знайте же, что милость Божия — безгранична. Это Он поддерживает всех падающих и восставляет всех низверженных.[3] Нас, инквизиторов, использовал лишь как орудие своей воли по дарению покоя городу Кобритц. — Я на миг прервался, чтобы вздохнуть, поскольку был не приучен к долгим торжественным речам. — Потому не смущайте нас благодарностями…

— Отчего же! Отчего же! — громко запротестовал бургомистр, но я приподнял руку в знак того, что еще не закончил.

— Не смущайте нас благодарностями, — повторил, — поскольку инквизиторы — люди тихие и смиренные сердцем. Благодарите Бога на небесах, который использовал нас подобно тому, как земледелец использует серп, дабы собрать урожай с поля.

Я сел, а остальные встали и начали аплодировать. Пришлось снова подниматься. Вагнер хлопал мне с несколько злобной усмешкой.

— Скромность, что сравнится лишь с вашей отвагой и добрым сердцем! — закричал с чувством бургомистр, перекрикивая овации.

— За Кобритц! — поднял я бокал, поскольку хотел наконец-то выпить, а не обмениваться вежливыми словами да фехтовать речами.

— За Кобритц! За Кобритц! — поддержали остальные, а потом — и за инквизиторов, за Официум…

Было это действительно мило, поскольку, уж поверьте, редко случается, чтобы так искренне и радостно пили за здоровье инквизиторов. Мы, функционеры Святого Официума, суть люди достаточно опытные, чтобы не надеяться, будто все станут нас любить и понимать. Но порой даже в наших ожесточенных сердцах рождается желание, чтобы те, кому отдаем столько любви, отвечали сходными чувствами. Увы, обычно семьи еретиков и ведьм явно или скрытно проклинают инквизиторов. И это вместо того, чтобы радоваться: ведь священный огонь костра очистит грешную душу их близких, а жесточайшая мука, которую испытают, позволит через века, проведенные в чистилище, узреть исполненный славы лик Господа. А ведь без нашей любви и помощи будут прокляты навеки! Увы, люди обычно не понимают, что зло — не хирург, но гнилые ткани, которые хирург отсекает ланцетом.

У человека, который ко мне подошел, были седые редкие волосы, ястребиный нос и маленькие, близко посаженные глаза. Одетый в черный кафтан с рукавами-буфами, он походил на старую печальную птицу, готовую спрятать голову под крыло. Но от быстрого взгляда вашего покорного слуги не укрылось, что на пальцах мужчины блестели перстни с глазками драгоценных камней, а бархатный, вышитый золотом кушак стоил как минимум с недурственную лошадку.

— Мастер Маддердин, позволите вас на пару слов? — Я ожидал услышать голос скрежещущий или писклявый, ибо именно такой подошел бы к его физиономии, но нет — был спокойным, низким, приятным на слух.

— Готов служить вам наилюбезнейшим образом, — ответил я, вставая из-за стола.

Вагнер с двумя советниками уже распевал песенку авторства несравненного трубадура Педро Златоуста. Как всегда, была она по крайней мере малоприличной, и присутствующие в зале дамы делали вид, будто ничего не слышат. Что было непросто, учитывая то, как громко Вагнер орал отдельные словечки. Зато был настолько увлечен пением, что даже не заметил, как я выхожу. Остановились мы в прихожей.

— Мое имя Матиас Клингбайль, господин Маддердин, я торговец шелком из Регенвальда… — начал мой новый знакомый.

— День дороги от Равенсбурга, верно? — прервал я его.

— Скорее полтора, — бормотнул он.

— «А плоть была как снег бела, под палкой — трепетала…» — Пение Вагнера пробилось сквозь шум, и мне показалось, что автором этой песенки был уже не Педро.

Продолжения, впрочем, не последовало. Я глянул в дверь и увидел, что мой конфратер[4] в миг слабости любезно поднялся из-за стола (чтобы не смущать собравшихся), но, увы, силы его покинули, и переваренный ужин с переваренными же напитками выплеснулся на колени некой честной матроне, жене городского советника. Потом он срыгнул еще раз, теперь обрызгав спину и голову самого советника, а потом радостно заорал:

— Как там дальше? А то я отвлекся…

— Прошу прощения, — обернулся я к своему собеседнику. — Продолжайте, прошу вас.

— Мой сын, — вздохнул он, словно само слово «сын» наполняло его горечью, — два года назад был осужден и заключен в тюрьму за убийство некой девушки. Кровной сестры одного из советников, человека богатого, настойчивого, обладающего большим весом и много лет ненавидящего мою семью. Бог одарил меня способностью к торговле, но хоть я и богат, ничего не могу сделать для спасения сына… А уж поверьте мне, я пытался.

— Так и есть, золотой ключ не отворит всех врат, — сказал я. — Особенно тех, что затворены засовом человеческого гнева.

— Хорошо сказано, — согласился он. — Мой сын — невиновен. Не верю, что он мог обидеть ту девушку. Единственное, что мне удалось, это спасти его от петли. Но какая разница — десяти лет в нижней башне не выдержит никто.

Родные никогда не верят, что преступления совершают их близкие. Так было, так есть и так будет. Матиас Клингбайль не был исключением, а то, что в голосе его я слышал страстную уверенность, ничего не меняло. Однако он был прав относительно наказания нижней башней. Никто не выдержит десяти лет, проведенных в ней. Болезни, грязь, холод, влага, голод и одиночество жрут страшнее крыс. Я видел крепких, сильных молодых мужчин, что после года-двух, проведенных в нижней башне, выходили за ворота тюрьмы согбенными, едва живыми старцами.

— Сожалею и сочувствую вашему горю, господин Клингбайль, но не поясните ли, отчего обращаетесь с вашей проблемой именно ко мне? — спросил я. — Официум не занимается криминалом, если только не идет речь о преступлениях против нашей Святой Веры. А здесь, кажется, дело совсем в другом.

— Знаю, — сказал. — Но не могли бы вы приглядеться к этому случаю? Вы человек ученый, сумеете отсеять зерно правды от плевел лжи…

Я не знал, старается ли он снискать мою симпатию или же действительно так считает. Но ведь сказал чистую правду. Инквизиторов обучают непростому искусству чтения в человеческих сердцах и мыслях, что чаще всего позволяет безошибочно прозревать истину.

— Господин Клингбайль, городские советы и суды не любят, когда Инквизиториум интересуется делами, которые его не касаются. Да и мой глава наверняка не обрадуется, если я, вместо того чтобы преследовать еретиков, богохульников и ведьм, займусь обычным убийством.

Святому Официуму нет дела до гнева, ненависти или сетований даже богатых горожан с высоким положением (больше приходится считаться с благородными, особенно теми, кто происходят из знатных родов), но одно дело официальный посланник Инквизиториума, а совсем другое — инквизитор, пытающийся сунуть нос не в свое дело и занятый частным расследованием. Вот если бы инквизитор обнаружил следы ереси или магии, тогда ситуация изменилась бы. Тогда мог от имени Святой Инквизиции взять власть над городом. Но ежели сделал бы это неосмотрительно, нерасторопно или без серьезных на то причин, последствия оказались бы для него крайне неприятными.

— Я хорошо заплачу, господин Маддердин… — Клингбайль понизил голос, хотя в пиршественном зале пели так громко, что никто бы нас не услышал. — Только возьмитесь за дело.

— «Хорошо»? Сколько же?

— Сто крон задатка. А если вытащите моего сына из тюрьмы, добавлю тысячу. Ну, пусть даже полторы тысячи.

Это было воистину королевской наградой. За полторы тысячи крон большинство обитателей нашей прекрасной Империи зарезали бы собственную мать, а в качестве премии добавили бы нашинкованного вместе с остальной родней отца. Но размер награды свидетельствовал также и о том, что Клингбайль считал задание неимоверно трудным и — кто знает? — может, даже опасным.

— Дайте мне время до утра, — сказал я. — Подумаю над вашим щедрым предложением.

— Завтра утром? — Он пожал плечами. — Завтра утром пойду с этим к вашему приятелю, — кивнул на зал, где Вагнер как раз отбивал полуобглоданной костью ритм по столешнице.

— Дадите двести залога, когда появлюсь в Регенвальде, — решился я, поскольку, во-первых, кроны не росли на деревьях, а во-вторых, любил непростые задачи. — Или — вольному воля, — глянул на Вагнера, который как раз ткнулся мордой в миску с подливкой.

— Принято, мастер Маддердин. — Он протянул ладонь, а я ее пожал.

— Ах, да, как же зовут вашего врага?

— Гриффо Фрагенштайн.

— А сына?

— Захария.

— Ладно. А теперь условимся. Я не знаю вас, и мы не разговаривали. Постараюсь приехать в Регенвальд с официальной миссией — если получу разрешение Инквизиториума. Тогда выплатите мне задаток. Если же не появлюсь в течение недели, ищите кого-нибудь другого.

— Да будет так, — согласился, после чего, не сказав уже ни слова на прощание, кивнул.

Он не стал возвращаться в пиршественный зал, а вышел на улицу. Была это достойная похвалы осторожность, ведь чем меньше людей увидят нас вместе, тем лучше.

Пир продолжался до самого рассвета. Когда мы возвращались к себе, нежно-розовая заря уже заглядывала в окошки. Я усмехнулся напоследок Вагнеру и, приобняв двух девок, исчез за дверьми комнаты. Однако спокойно провести время не удалось. Обе девицы как раз чудеснейшим образом развлекались (щекоча мои бедра и живот волосами, однако обращал я внимание отнюдь не на щекотку, а на кое-что другое), когда из коридора донеслись крики.

— Ах ты сука проклятая! Убью! — верещал кто-то, и я отчетливо различил измененный злостью и алкоголем голос Вагнера.

— Девочки, перерыв, — велел я. Выскочил из кровати и набросил плащ на голое тело. Отворил дверь, вышел в коридор. Увидел Фаддеуса, что склонился над одной из своих девок (лежала, скорчившись, под стеной) и охаживал ее кулаками.

— Обворовывать меня, курва? — драл горло. — Мало тебе заплатил?

Нагая девушка отчаянно стонала и закрывала руками лицо. Признаю, была ничего себе, с грудями побольше моей головы. Ну, милые мои, Фаддеус первым выбирал девок; бедный же Мордимер довольствовался тем, что осталось. Но что же, выходит, первый выбор не всегда удачен?

Подошел к ним, желая успокоить Вагнера тихим словом (поскольку Мордимер Маддердин очень смирный человек), однако вдруг в руке моего товарища блеснул нож.

Удержал его руку. Быстрее, чем смог осознать.

— Вагнер, — проговорил ласково, — это же просто девка. Можешь ее выпороть, но зачем убивать?

— Не тв'йо дело! — рявкнул, и я увидел, что глаза его безумны и полны гнева. Это меня очень разочаровало: хоть ты и пьян вусмерть, но инквизитору даже в алкогольном угаре следует владеть собой.

— Любезный Фаддеус, если убьешь эту девицу, до конца ночи останешься лишь с ее подружкой. А я тебе своих не отдам — ни одной. Даже не проси…

Глянул на меня — и внезапно гнев в его глазах погас. Засмеялся, потом хлопнул меня по спине.

— А ты пр'в, Морт'меш, — сказал, и девица, услыхав эти слова, зарыдала с облегчением. Он же глянул в ее сторону со злобной усмешкой. — Убб'ю утрр'м, — добавил, но я знал, что теперь шутит.

— Разве только что..? — поддел его.

— Разв' т'лько буд'т очень стар'цца смирить мой гнеффф, — закончил Вагнер.

— Ну точно, — сказал я. — Позволишь ли теперь мне возвратиться и закончить то, на чем ты меня прервал? А уж поверь, прервал в самый неподходящий момент.

Он покивал и поднял девицу за волосы. Та охнула, но сразу же обняла его за пояс. Они пошли по коридору к комнатам Фаддеуса; казались кораблем, лавирующим среди рифов. Девица, придерживая пьяного Вагнера, обернулась на миг в мою сторону, и я увидел, как губы ее беззвучно складываются в слово. В Академии Инквизиториума нас учили читать по губам, потому понял, что хотела сказать. И был доволен, поскольку люблю людей, которые умеют оценить оказанную им услугу. Даже если речь о таком незначительном создании, как девка из маленького городка.

Поймите правильно, милые мои, Мордимер Маддердин не был, не является и никогда не будет человеком, которого может огорчить смерть девки. Скажи мне Вагнер на следующий день:

«Знаешь, Мордимер, пришлось ту курву зарезать — обокрала меня» — вероятно, лишь пожурил бы его за вспыльчивость, но не за само решение. Однако в том-то и дело, что на сей раз в неловкой ситуации оказался я сам. К тому же не люблю бессмысленно причинять боль, как не люблю и беспричинных смертей. Ведь и Господь наш говорил: Как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне.[5] Не верю, что спасение жизни глупой девки (а только глупая попыталась бы обокрасть инквизитора, пусть даже пьяного) — не верю, что это будет иметь значение на Божьем суде, где все грехи наши будут взвешены и сочтены. Но мне подумалось: хорошо ли для хваленых инквизиторов, что один из них оставит в память после себя труп зарезанной девки? Мы были героями Кобритца, а герои не убивают шлюх в пьяном угаре. И поверьте, лишь это да еще сохранение доброго имени Святого Официума волновало меня тогда.

Утреннее приключение напомнило о себе ближе к полудню, когда Фаддеус ввалился в мою комнату: я как раз, уже в одиночестве, отдыхал после пьянства и постельных утех.

— Не крала, — пробормотал.

— Чего?

— Упал под кровать, даже не пойму когда, — сказал. — Ну, кошель, значит. Наверное, когда раздевался или что… Утром нашел… Знаешь, Мордимер, если бы не ты — я б убил невиновную девушку!

— Мой дорогой, — сказал я, удивленный его терзаниями, — я тебя удержал лишь оттого, что полагал: две девицы займутся тобой куда лучше, чем одна. Протяни какая-нибудь курва лапу к моим денежкам, зарезал бы и глазом не моргнул. Да и поразмысли, дружище, — кого волнует жизнь девки? Ты выказал немалые рассудительность и милосердие, просто сохранив ей жизнь.

— Думаешь? — глянул на меня.

— Думаю, Фаддеус. Ведь молодому инквизитору необходим пример для подражания. И я рад, что сумел повстречать именно тебя…

Какой-то миг мне казалось, что переборщил. Вагнер, однако, заглотил комплимент, словно молодой пеликан рыбку.

— Ты мне льстишь, Мордимер, — сказал, но улыбка на его лице была искренней.

— Слишком уж я для этого прямодушен, — вздохнул я. — Иногда думаю, что надо бы научиться тому, о чем говорит поэт: Во взаимном вежестве подскажу коварно: просто должно говорить, как Господь сказал, но…

— Хайнц Риттер? — перебил он меня.

— Знаешь его стихи?

— А то, — ответил и закончил за меня: — Изовьюсь я мыслию, а простец трепещет: мотыльком, да на огонь — на слова, что блещут.

— Я ж глаза тотчас сомкну, будто задремавши: дурня корчить день-деньской — ничего нет слаще, — ответил на то и я.

И снова пару минут опасался, не переборщил ли с иронией. Но нет. Фаддеус Вагнер рассмеялся искренне.

— Однажды пил с Риттером. Свой парень, так скажу. Три дня не трезвели. Оставил меня, едва только мой кошель опустел. — Судя по тону, товарищ мой не держал зла на Риттера, что приязнь их угасла с исчезновением последнего дуката. А означало это, что драматург был и вправду веселым компаньоном.

Хайнрих Поммель внимательно выслушал рапорт, а потом приказал нам садиться за составление письменного отчета, коий должно отослать в канцелярию Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Видимо, дабы мышам было что жрать на епископских столах; я не думал, будто кто-то имел время и желание заниматься обычными рапортами местных отделений Инквизиториума. Наш же глава более всего радовался немалой сумме, которую мы получили от состоятельных и благодарных горожан. Высыпал монеты на стол и сразу же отсчитал четверть. Подвинул денежки в нашу сторону:

— На здоровье, парни.

Конечно, глава и не думал отчитываться перед нами, что сделает с оставшимися тремя четвертями награды, и мы были бы воистину удивлены, поступи он иначе. Но, как я уже и говорил ранее, на Поммеля обижаться было невозможно. В Инквизиториуме мы всегда имели добрую еду, вдоволь вина, вовремя полученные содержание и пропитание, а когда у кого-то из инквизиторов возникали финансовые затруднения, Поммель всегда выручал его беспроцентным кредитом.

Он был мудрым человеком — и знал, что лучше быть для подчиненных требовательным, но заботливым отцом, нежели изображать из себя скупердяя и вымогателя, чье поведение сперва вызывает презрение, а потом приводит к заговорам. И мы, в общем-то, не держали на него обид за то, что его любовница как раз достраивала прекрасный дом за городом, а сам Поммель через подставных лиц владел несколькими небольшими имениями.

Мы были молоды, учились у него и знали, что, если когда-нибудь примем под опеку одно из местных отделений Инквизиториума, будем поступать столь же рассудительно.

Вагнер сгреб в кошель свою часть гонорара и встал, но я не сдвинулся с места:

— Могу ли просить о минутке разговора?

— Конечно, Мордимер, — ответил Поммель.

Фаддеус, чуть помедлив, вышел из комнаты. Я был уверен, что снедает его любопытство — о чем намереваюсь говорить со старшим Инквизиториума?

— Чем могу тебе помочь? — Поммель, едва за Вагнером закрылась дверь, уставился на меня.

С Поммелем можно было не юлить, оттого я напрямик рассказал все, что услышал от купца Клингбайля.

— И сколько предложил?

— Двести задатка и полторы тысячи, если выгорит, — ответил я честно.

Старший Инквизиториума тихонько присвистнул:

— И чего хочешь от меня, Мордимер?

— Чтобы выдали мне охранную грамоту на допрос Захарии Клингбайля.

— С какой целью?

— Дознание по факту, что он мог стать жертвой колдовства. Ведь в этом призналась два года назад Ганя Шнифур, верно?

Ганя Шнифур была хитрой и злокозненной ведьмой. Мы сожгли ее в прошлом году после длительного расследования, которое, впрочем, принесло прекрасные плоды. Благодаря этому пламя костров на время разогнало хмурую тьму, окружавшую Равенсбург.

— А подтвердят ли это протоколы допросов?

— Подтвердят, — ответил я, поскольку сам составлял протокол (писаря затошнило во время пытки, и кое-кому пришлось его тогда заменить). Поэтому вписать еще одну фамилию навряд ли будет сложно.

— И отчего же мы взялись за это только через два года?

— Ошибка писаря.

— Хм-м?.. — Он приподнял брови.

— Клякса вместо фамилии. Небрежность, достойная осуждения. Но — просто человеческая ошибка. Однако, руководствуясь не слишком распространенным именем Захария, мы размотали клубочек.

— Ну коли так… — пожал плечами. — Когда хочешь отправиться?

— Завтра.

— Хорошо, Мордимер. Но — вот что, — глянул на меня обеспокоенно, — я слышал о Гриффо Фрагенштайне — и рассказывают о нем мало хорошего.

— Звучит как благородная фамилия.

— Потому что так и есть. Гриффо — бастард графа Фрагеншгайна. Странное дело: граф признал его и дал свою фамилию, но император дворянского титула за бастардом не утвердил. Поэтому Гриффо занимается торговлей и руководит городским советом в Регенвальде. Если он и вправду ненавидит Клингбайлей, будет очень недоволен, что кто-то лезет в его дела.

— Не осмелится… — сказал я.

— Ненависть превращает людей в идиотов, — вздохнул Поммель. — Если он умен — будет тебе помогать. По крайней мере, для виду. Если глуп — попытается запугать, уговорить или убить.

Я рассмеялся.

— Когда в городе гибнет инквизитор, черные плащи пускаются в пляс, — процитировал известную пословицу о нашей профессиональной солидарности.

— Ненависть превращает людей в идиотов, Мордимер, — повторил он. — Никогда не позволяй себе думать, что твои враги будут поступать так же логично, как ты сам. Разве бешеная крыса не нападет на вооруженного вилами человека?

— Буду осторожен. Спасибо, Хайнрих, — сказал я, поднимаясь с кресла.

Не было нужды даже обсуждать, какой процент перепадет Поммелю от моего гонорара. Я знал, что возьмет столько, сколько захочет. Но также я знал, что глава позаботится о том, дабы я не чувствовал себя обиженным.

— Завтра выпишу тебе документы, — встал, обогнул стол и подошел ко мне. Положил ладонь на плечо. — Знаю, кто расправился с оборотнями, знаю также, что Вагнер почти не трезвел те две недели и было от него мало проку.

— Но…

— Заткнись, Мордимер, — приказал ласково. — Также знаю о девушке…

В Академии Инквизиториума нас учили многому. Кроме прочего — искусству обманной беседы. Поммель наверняка догадывался, что за две недели мы воспользуемся услугами девочек, а девочки и любовь Вагнера к хмельному и приключениям — это всегда влекло за собой проблемы. Я дал бы руку на отсечение, что Поммель стрелял наугад, надеясь узнать истину по реакции вашего нижайшего слуги. А у меня даже мускул не дрогнул. Наш глава ждал некоторое время, потом усмехнулся.

— Далеко пойдешь, мальчик, — сказал ласково. — Ну, ступай.

Окликнул меня, когда я был у самых дверей:

— Ах, Мордимер, еще одно. Слова: как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне — кажутся ли тебе достойными нашей вечерней медитации?

Я повернулся.

— Конечно, — кивнул, обещая себе, что впредь даже мысленно не стану произносить формулировку «дам руку на отсечение».

А чуть позже подумал: стрелял ли Поммель и в этот раз наугад или же от кого-то получил рапорт о наших похождениях? Но ести так — от кого?

Мящанам запрещено надевать алое, ибо это цвет благородного сословия. Но Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не просто сиявший чистейшим пурпуром, но и вышитый к тому же золотыми нитями, что складывались в форму Трех Башен — герба, принадлежавшего его отцу.

— Мое имя Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор из Равенсбурга, — представился я.

— Рад вас приветствовать, мастер, — сказал он вежливо и пригласил меня садиться. — Не желаете ли позавтракать вместе со мной?

— С большим удовольствием, — ответил я. Следил, как он раздает слугам приказания насчет еды. Высокий крепкий мужчина, на его широких плечах покоилась голова несколько странной, продолговатой формы, словно ее сдавили в тисках. Даже длинные буйные волосы, спадавшие на плечи, не могли скрыть сей изъян. И все же Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления урода, над которым только и смеяться (позже я узнал, что за глаза горожане кличут его Господином Яйцеглавом — но лишь наверняка зная, что слова эти никто не услышит). На лице его читалась решительность, взгляд был быстр и проницателен. Даже когда усмехался, глаза оставались оценивающими, внимательными и невыразительными.

— С удовольствием помогу вам насколько это в моих силах, господин Маддердин, — сказал Фрагенштайн, ознакомившись с подписанными Поммелем полномочиями. — Но…

Поскольку он не продолжал, я позволил себе спросить:

— Да?

— Думаю, если Захарию Клингбайля настигла месть ведьмы, то он заслужил все, что с ним случилось!

— О нет, господин Фрагенштайн, — ответил я твердо. — Даже самый свирепый преступник не заслужил страданий, причиненных ведьмой. И не потому, что они столь ужасны, но потому, что страдания следует причинять лишь во имя закона и согласно требованиям его.

— На Клингбайля пал гнев Божий! — отрезал он.

— Вы полагаете, наш Господь мог использовать ведьму, дабы наказать этого человека?

— Я ничего не полагаю, мастер Маддердин, — пошел он на попятный, понимая, что ступил на зыбкую почву религиозных вопросов, и опасаясь, как бы сие не закончилось худо. — Я его попросту ненавижу и надеюсь, вы понимаете причины этой ненависти.

— Ненависть — шалая сука, господин Фрагенштайн. Не удержишь ее на цепи — и порвет тебя самого…

— Значит, не понимаете, — вздохнул он.

— Призвание инквизиторов — делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — отвечал я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то отвечу: понимаю их. Задам же лишь один вопрос, господин Фрагенштайн. Убеждены ли вы, что именно Захария Клингбайль убил вашу сестру?

— Захария Клингбайль убил Паулину. Это истинно, как и то, что Иисус Христос сошел с креста Своей муки, карая грешников, — торжественно сказал Гриффо, кладя ладонь на сердце.

Я удивился, поскольку в его словах не было ни капли лжи. Конечно, он мог верить в то, чего не было на самом деле. И конечно, я, неопытный инквизитор, мог ошибаться, оценивая слова хитрого купца, но в словах его не звучало ничего, кроме страстной веры в справедливость своих обвинений.

Мы сели за сытный завтрак и щедро окропили его вином. Еда была исключительно вкусной, а красные и белые вина, пусть и не самых знаменитых урожаев, весьма недурными, как на простецкий вкус Божьего слуги. К выпечке, пряникам и марципанам подали альгамбру — сладкую, густую, словно мед, пахнущую приправами. Я вздохнул. Хорошо же живут графские бастарды, подумал. Могли меня утешить лишь слова Господа нашего. Который обещал богачам, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное.[6] А поэтому такой человек, как я, кого можно было назвать «убогим», верил: важнее всего то, что сердце мое находится — согласно определению — в милости «у Бога».

Во время завтрака говорили мы обо всем и ни о чем, а Гриффо между прочим рассказывал о проблемах кормления коней благородной крови и о том, как пожертвовал гнедую кобылку некой славной певичке, Рите Златовласой.

— Жаль только, что взамен она всего лишь посвятила мне одну из своих баллад — я рассчитывал на большее, — добавил, подмигивая мне.

— Она была красоткой?

— О, да, красоткой… — сказал мечтательно.

— И у кого из нас не дрогнет сердце при виде соблазнительной девицы? — поднял я бокал. — Их здоровье, господин Фрагенштайн!

— Для мира они — беда, но без той беды и жить не хотелось бы. — Он прикоснулся своим бокалом к моему — легонько, чтобы не повредить хрусталь.

Выпили, а я вздохнул и похлопал себя по брюху.

— Благодарю вас за занимательную беседу и прекрасное угощение, — сказал я. — С вашего позволения, однако, пришла пора допросить Клингбайля.

— Сытный завтрак, прекрасные напитки, а вы желаете идти в казематы? — удивился он. — Лучше скажите, как вы насчет визита к прекрасным дамам?

— Быть может, позже. — Я поднялся с кресла. — Хоть сами понимаете: совершаю сей выбор вопреки собственному сердцу, — усмехнулся. — Не выправите ли мне бумаги?

— Раз такова ваша воля, — ответил он. — Впрочем, я вас проведу: удостоверюсь, что примут вас как должно.

Я не имел ничего против общества Гриффо, поскольку знал — когда дойдет до допросов, просто выставлю его из камеры. Фрагенштайн мог быть большой шишкой в этом городе, но никто не будет присутствовать при допросе без позволения инквизитора.

Название «нижняя башня» подразумевало, что тюрьма находится в здании, разделенном, как и положено, на цокольный этаж, верхнюю и собственно нижнюю башни. Кто-нибудь мог бы вообразить высокую постройку, где в камерах, вознесенных в поднебесье, отчаявшиеся заключенные высматривают орлов, что унесут их из неволи. Ничего подобного, милые мои! Чтоб построить настоящую башню, необходимо участие опытных архитекторов да знающих каменщиков; нужны камень или кирпич и умело приготовленный раствор — чтобы остаться уверенным: постройка не распадется через несколько лет. Все это недешево. А зачем бы городскому совету давать такие деньги на тюрьму? Поэтому она стояла подле ратуши и выглядела как обычное одноэтажное здание. Заключение в «верхнюю башню» означало, что узники сидят в сухих камерах с оконцами, в которые виден мир божий и где можно нежиться на солнышке. Наказание же «нижней башней» означало, что будут гнить в подземельях, лишенные свежего воздуха и погруженные в вечную тьму.

Не думал, однако, что у регенвальдских казематов целых два этажа. Потом уже я узнал, что лет этак полтораста тому назад в этом месте стояла крепость. Во время войны город сожгли, а твердыню сровняли с землей. Но вот подземелья остались почти нетронутыми.

Прежде всего мы спустились в подвал, потом крутая длинная лестница привела нас в караулку. Караулка — это было сильно сказано: здесь в малой клетушке сидела пара пьяных стражников; увидев Фрагенштайна, они постарались скоренько спрятать под стол бутылку. И конечно, раздолбали ее вдребезги. Гриффо великодушно сделал вид, что ничего не заметил.

— Как там Клингбайль? — спросил он.

— Да влежку, ваш'м'лость! — заорал младший из стражников. — Да я й'му так д'л, что вы!

— Что? — Глаза у Гриффо превратились в щелочки. На месте стражника я бы задумался.

— Верещал он, ну… — Мужчина взмахнул руками. — Ну, я п'шел, значит, и ему, сука, грю, мордой, грю, в стену, не шеб'ршать, — рассмеялся довольно и пьяно. — Х'рошо сказал, а?

Фрагенштайн глянул на старшего стражника:

— Это кто такой?! Я его не знаю.

В голосе его услышал нотки, которые — будь я младшим стражником — заставили бы меня бежать без оглядки. Ясное дело, при условии, что у того младшего стражника в голове, налитой самогоном, осталась хоть капля мозгов.

— Я й'му с ноги, а потом — прутом в рыло, а потом снова с ноги…

— Господин советник, я отъезжал. — Старший стражник, видимо, знал, что им светит. — Первый день сегодня. Неделю меня не было, не знаю его, Богом клянусь… Новый он…

Гриффо был бледен от бешенства. Челюсти его ходили, словно у кота на охоте. Протянул руку.

Старший стражник верно истолковал жест и подал окованную железом дубину, что до поры стояла у стены.

— Как й'бн'л, грю, и нос — кр-рк, а потом, грю, вторым, в глаз, а тр'тим… — нес малый, выставив для счета пальцы.

Некогда мне довелось видеть, как епископ Хез-хезрона развлекается игрой в лапту.

Его Преосвященство удивил меня точными и сильными ударами битой по мячу. Но это было ничто по сравнению с ударом, который нанес Гриффо. Одним точным движением палки он сломал стражнику все три выставленных пальца. Потом ударил слева и попал точнехонько в колено. Лишь тогда молодой принялся истошно вопить.

— Пойдем, — приказал я старшему стражнику и потянул его за рукав.

Стражник послушно пошел за мной. Когда удалялись, мы не слышали ни тяжелого дыхания, ни свиста палки, ударяющей в тело, — лишь полный боли крик истязаемого человека. Интересно, когда именно Гриффо устанет и заметит, что нас нет рядом? И не менее интересно, что к тому времени останется от стражника. Хотя тяжело было не согласиться: получил лишь то, что сам заслужил.

В камеру Клингбайля вели двери, по ржавчине на замке которых было понятно: пользовались ими давно. Воду и еду узнику подавали сквозь малюсенькое окошечко в стене. Зарешетить его никто и не подумал, поскольку в ту дыру не смог бы проскользнуть и ребенок. Я заглянул и увидел человека: он лежал на каменной полке под противоположной стеной. Полка была шириной едва ли в локоть, потому узник, чтобы удержаться на ней, выцарапал щели в кладке, и было видно, что и теперь цепляется за те щели ногтями, хотя при этом спит. Почему же так отчаянно пытался удержаться на каменной полке? Потому что в камере не было пола. Вернее, он, конечно, был, но — скрыт под слоем коричневой жижи. Пахла она столь омерзительно, что уже через миг хотелось отшатнуться от окошка. Жижа состояла из никогда не убираемого дерьма и сочившейся по стенам воды. Благодаря тишине я отчетливо слышал мерный стук капель, долбивших камень.

Сын купца Клингбайля лежал, повернувшись лицом к стене, поэтому видны были лишь его спина с выпирающими лопатками и худые ягодицы, черные от грязи, въевшейся глубоко в кожу. Внезапно застонал и перевернулся. Резкое движение привело к тому, что он с плеском свалился в отвратительную жижу. Тотчас вскочил. Нечистоты были ему по колено, но я обратил внимание на кое-что другое. Лицо Захарии было не только деформированным и исчерканным сетью старых шрамов. Через левую щеку от уголка рта вверх бежала паскудная воспаленная рана, а нос выглядел сломанным. Скорее всего, это были следы побоев, которыми хвастался молодой стражник (и за которые, собственно, получал награду от Гриффо).

Молодой Клингбайль качнулся к двери, разбрызгивая вокруг себя вонючую жижу, а потом поскользнулся и упал. Исчез под поверхностью.

— Ишь, нырнул! — Мужчина рядом со мной рассмеялся искренним смехом полудурка.

— Вперед! — Я оторвался от окошка и дернул стражника: — Вытаскивай его!

— Да вы что, господин? — Он глянул на меня так, словно я предложил содомически позабавиться с собственным отцом.

Человек без сознания может не дышать столько времени, сколько хватает, чтобы раза три-четыре прочесть «Отче наш». А я не хотел, чтобы Захария умер. Был моей надеждой на полторы тысячи крон. И Мордимер Маддердин решил позаботиться о своей и так уже не слишком твердой инвестиции. Одним движением выкрутил стражнику руку — тот согнулся аж до самой земли. Заверещал, а в суставе что-то хрустнуло. Я же выхватил нож и приставил к его горлу.

— Начну читать «Отче наш». Если после третьего «аминь» узника здесь не будет, ты мертвец… — прошептал.

Отпустил — он оперся о стену.

— Но сапоги, штаны, господин… вонять будут…

— Отче наш, сущий на небесах… — начал я.

— Уже, уже! — подскочил к дверям и принялся искать на кольце нужный ключ.

Наконец железо заскрежетало в замке.

— Осторожней, не сломай! — сказал я.

Забормотал что-то невнятное, дергал некоторое время, потом вытащил ключ.

— Не тот! — застонал, глядя на меня с испугом. Его грубо вырезанное, тупое лицо было полно отчаянием.

— Первый «аминь» прошел, — пробормотал я. — И серебряная крона, если удастся, — добавил, поскольку старый добрый принцип гласил: «Позволь людям выбирать между кнутом и пряником». Некоторые, правда, полагали, что довольно и кнута — да пощедрей, — но я решил, что стражник достаточно напуган.

Следующий ключ заскрежетал в замке, а потом, преодолевая сопротивление, провернулся. Раз и другой. Дверь, отворенная сильной рукой, душераздирающе заскрипела. Мужчина влетел в камеру, разбрызгивая вонючую жижу (я предусмотрительно отступил на шаг), поскользнулся, пошатнулся и булькнул с головой. Вскочил быстрее, чем упал, после чего длинно и забористо выругался, фыркая и отплевываясь. Нащупал лежавшее на полу тело, вытащил его. Перехватил покрепче и забросил себе на плечо. Дошаркал до двери и опустил его к моим ногам. В последнюю секунду я шевельнул ногой, чтобы череп молодого Клингбайля не стукнулся о камень, а лишь почил на моем сапоге.

— Удалось, господин. — Стражник обильно сплюнул чем-то густым и коричневым, а потом громогласно высморкался на пол.

Сперва хотел приказать ему отмыть узника, но потом решил, что сам сумею сделать это намного лучше. Присел над телом и приложил пальцы к шее Захарии. Пульс был. Слабый — очень слабый, — но все же был. Я подвигал его руками, нажал на грудную клетку, а когда его стошнило и я услышал спазматическое дыхание, решил, что все более-менее в порядке. Понятное дело, если говорить об утоплении. С остальным было очень плохо. Прежде всего меня беспокоила грязная, огромная рана на лице. Узник только что искупался в нечистотах, отвратительно смердел, и я не мог сразу понять, не начала ли гнить плоть. Если так — дни Захарии сочтены. А значит, я никогда не получу обещанные мне полторы тысячи крон. Кроме того, сына купца почти уморили голодом. Несмотря на то что он был намного выше меня (а уж поверьте, ваш покорный слуга не карлик), я мог бы поднять его одной рукой.

— Берись, — указал я на тело, лежавшее на камнях.

Тогда появился Гриффо. На бледном лице играл румянец, лоб вспотел.

— Что с ним? — обронил.

— Если умрет — умрет, а если выживет — будет жить, — припомнил я шуточку, что слыхал когда-то от жаков медицинской школы. Хотя, Бог свидетель, было мне не до смеха, поскольку мои полторы тысячи как раз лежали и подыхали.

— Приглашу медика из Равенсбурга, — пообещал снова побледневший Фрагенштайн. — Тотчас велю за ним послать.

— А что там, ваша милость, с молодым? — негромко и опасливо спросил стражник.

— Упал с лестницы, — холодно сообщил Гриффо. — И так неудачно, что размозжил себе череп.

Мужчина громко сглотнул, а я подумал, что быть подчиненным Фрагенштайна и вправду тяжелый хлеб. Не то чтобы мне нравилась беспричинная жестокость стражника, но суровость наказания от Гриффо, скажу так, застала меня врасплох. И по одному этому было видно, насколько сильно его положение в городе: мог позволить себе безнаказанно забить до смерти человека. Причем не первого попавшегося нищеброда — городского стражника.

В тюрьме не было лазарета. Подумал еще, что мы, инквизиторы, лучше заботимся об узниках. Впрочем, у нас чаще требуется привести их в порядок для дальнейших допросов. Смерть обвиняемого под пытками или из-за плохого содержания суть признак некомпетентности. Ибо, во-первых, исчезает доступ к информации, которую мог бы нам дать допрашиваемый, а во-вторых, задача инквизиторов не замучить, но даровать шанс на избавление и очищение мыслей от грязи ереси. И поверьте, я сам видел многих обвиняемых, которые со слезами на глазах благодарили инквизиторов за то, что позволили им сохранить надежду на жизнь вечную при небесном престоле Господа. А цена в виде ужасной боли от пытки и огненной купели костра казалась им более чем справедливой.

В случае Клингбайля, однако, речь шла не о пытках. Этот человек был изможден, ослаблен, болен и иссушаем горячкой. Потому для него нашли комнату с кроватью, а я приказал стражникам принести ведро теплой воды, бандажи да вызвать медика (ибо не желал терять время, ожидая призванного Гриффо врача, который попал бы сюда не раньше чем через пару дней). Пока медик добирался, я омыл лицо Захарии. И то, что увидел под коркой грязи, очень мне не понравилось.

Медик, как всякий медик, был самонадеянным и уверенным в собственной непогрешимости. Кроме того, судя по источаемым винным парам, стражники вытащили его из какой-то корчмы.

— Этому человеку уже ничто не поможет, — заявил авторитетным тоном, едва взглянув на лицо Клингбайля.

— Не думаю.

— А кто же вы такой, чтобы не думать? — спросил, иронически подчеркивая мои слова.

— Всего лишь простой инквизитор. Но я обучен начаткам анатомии, хотя знание мое конечно же несравнимо с вашим светлым умом, доктор.

Медик побледнел. И еще мне показалось, что моментально протрезвел.

— Прошу прощения, мастер, — проговорил уже не просто вежливо, но почти униженно. — Однако взгляните сами на эту чудовищную воспаленную рану. Взгляните на эту гниль. Понюхайте!

Не было нужды приближаться к Захарии, чтобы почувствовать тошнотворную вонь гниющего тела. Может ли быть что-то страшнее, нежели разлагаться живьем в смраде гноя, сочащемся из ран?

— Я могу вырезать больную ткань, но, Бог свидетель, поврежу при том нервы! По-другому не удастся! А если и получится, то будет это Божьим чудом, а не лекарским искусством! А вообще-то, даже это не поможет…

— Не поминайте всуе имя Господа нашего, — посоветовал я, и медик побледнел еще сильнее.

Конечно, он был прав. Левая щека Клингбайля представляла одну воспаленную, нагноившуюся, смердящую рану. Оперировать его было можно. Но неосторожное движение ланцета могло привести к параличу лица. Да и никогда ведь не ясно, вся ли пораженная ткань удалена, а если она осталась, то пациент все равно умрет. А этот пациент стоил полторы тысячи крон!

— Я слышал, — начал я, — об одном методе, к которому прибегают в случаях, когда человеческая рука уже ничем не может помочь…

— Думаете об истовой молитве? — подсказал он быстро. Я окинул его тяжелым взглядом.

— Думаю о личинках мясоедных мух, — пояснил. — Положить их в рану — и выжрут только больную ткань, оставив здоровое тело в неприкосновенности. Сей метод еще в древности использовали медики римских легионов.

— Римляне были врагами Господа нашего!

— И как это касается дела? — пожал я плечами. — У врагов тоже можно учиться. Разве мы не пользуемся банями? А ведь те придуманы именно римлянами.

— Я не слыхал о подобном отвратительном методе, — нахмурился медик.

Я имел смелость предположить, что говорит он о личинках мясоедных мух, не о банях, хотя одежда его, а также чистота рук и волос указывали, что не слишком часто он пользовался благами стирки и купели.

— Значит, не только услышите, но и опробуете, — сказал я ему. — Итак, к делу! И живо, этот человек не может ждать!

Он одурело взглянул на меня, что-то пробормотал и выскочил из комнаты. Я же посмотрел на Захарию, который лежал в постели, казалось, совершенно безжизненно.

Подошел, стараясь не дышать носом. У меня тонкое обоняние, и ежедневные труды вместе с инквизиторскими повинностями ничуть его не притупили. Можно было подумать, что мой нос уже привык к смраду нечистот, вони немытых тел, фетору гниющих ран, зловонию крови и блевотины. Ничего подобного: не привык.

Я приложил ладонь к груди Клингбайля и услышал, как бьется его сердце. Слабо-слабо, но бьется.

К счастью моего нанимателя, тот не видел сейчас сына. Мало того что у Захарии почти сгнила одна щека, а вторая была покрыта ужасающими шрамами, так и все тело его исхудало настолько, что ребра, казалось, вот-вот проткнут пергаментную, влажную и сморщенную кожу.

— Курносая, — сказал я. — Выглядишь, словно курносая, сынок.

И тогда, хотите — верьте, хотите — нет, веки человека, который казался трупом, приподнялись. Или уж, по крайней мере, открылся правый глаз, не заплывший.

— Курнос, — пробормотал несчастный едва слышно. — Тогда уж — Курнос.

И сразу после этого глаза снова закрылись.

— Вот и поговорили, Курнос, — пробормотал я, удивляясь, что в том состоянии, в котором был, он сумел очнуться, пусть даже на столь короткое время.

Купец принял меня у себя в доме, но пошел я туда лишь в сумерках, чтобы не обращать лишний раз на себя внимание. Не заметил, чтобы за мной следили, хотя, конечно, нельзя было исключать, что кто-то из слуг Гриффо присматривал за входящими и выходящими из дома Клингбайля. Но я и не думал скрываться, поскольку разговор с отцом жертвы колдовства — обычное дело во время расследования.

— Откровенно говоря, господин Клингбайль, я не понимаю. Более того, готов признаться: не понимаю ничего.

— О чем вы?

— Гриффо ненавидит вашего сына. Но не протестовал против заключения и не стал требовать казни…

— Уж и не знаю, что хуже, — перебил меня купец.

— Хорошо. Допустим, горячая ненависть сменилась в его сердце холодной жаждой мести, каждый миг которой можно будет смаковать. Желает видеть врага не на веревке, а гниющим в подземелье. Страдающим не пару мгновений, но годы и годы. Но как тогда объяснить, что Гриффо забил до смерти стражника, который ранил вашего сына? Что за свои деньги пригласил известного медика из Равенсбурга?

— Хотел понравиться вам, — пробормотал Клингбайль.

— Нет, — покачал я головой. — Когда узнал, что сын ваш избит, он действительно пришел в бешенство. Причем «пришел в бешенство» — это слабо сказано. Он избил стражника. Хладнокровно, палицей, словно пса…

— Если хотите вызвать у меня сочувствие — зря, — пробормотал снова.

— Не собираюсь вызывать у вас сочувствие, — пожал я плечами. — Но обратимся к фактам.

— Говорите.

— Я узнал кое-что еще. Захарии давали больше еды, чем остальным узникам. Это кроме того, что ежемесячно к нему приходил медик. Смею предположить, что кто-то хотел, дабы ваш сын страдал, но в то же время кто-то не желал, дабы он умер. И мне кажется, это один и тот же «кто-то».

— Цель? — коротко спросил он меня.

— Именно. Вот в чем вопрос! Что-то мне подсказывает: здесь нечто большее, нежели просто желание наблюдать за страданиями и унижением врага. Ведь приходится учитывать, что вы сможете добиться помилования для сына. Вы писали в императорскую канцелярию, а ведь известно, что Светлейший Государь столь великодушен…

Светлейший Государь совершенно не имел ничего общего с помилованиями, поскольку все зависело от его министров и секретарей, подкладывавших документы к подписи. Впрочем, все были немало наслышаны и о нарочитых проявлениях императорского милосердия. Несколько лет назад он даже приказал выпустить всех узников, осужденных за малые провинности. Тот акт милосердия, правда, не отразился бы на Захарии, но свидетельствовал об одном: Гриффо Фрагенштайн не мог быть уверен, что однажды в Регенвальд не придет письмо с императорской печатью, приказывающее освободить узника. И сопротивляться императорской воле тогда будет невозможно. Разве что дерзкий бунтовщик захочет поменяться с Захарией местами и оказаться в нижней башне.

— Люди глупы, господин Маддердин. Не судите о всех по себе. Не думайте, что они руководствуются рассудком и просчитывают все наперед…

Эти слова слишком напоминали предостережение, которое озвучил перед моим отъездом Хайнрих Поммель. И наверняка имели смысл. Но я уже встречался с Гриффо Фрагенштайном. Он был богатым купцом, известным своими удачными и прибыльными операциями. Такие люди не зарабатывают состояние, если не просчитывают все наперед и не анализируют того, что происходит в настоящее время. Об этом я и сказал Клингбайлю.

— Трудно с вами не согласиться, господин Маддердин. Но я так и не понимаю, к чему вы ведете.

— Захария нужен Гриффо живым. Измученным, страдающим, пусть даже слегка не в себе, но несмотря ни на что — живым. Для чего?

— Вот вы мне и скажите, — буркнул нетерпеливо. — Я ведь именно за это плачу.

Я покивал.

— И познаете истину, и истина сделает вас свободными,[7] — ответил словами Писания, подразумевая, что когда узнаю истину, то сын Клингбайля сможет утешаться свободой.

Купец понял меня. Сказал:

— Пусть вам Бог поможет.

— Господин Клингбайль, я пока что занимался вашим сыном. К счастью, нынче он в безопасности и не грозит ему ничего, кроме болезни, с которой, надеюсь, он справится. Теперь же пришло время заняться кое-кем другим. Что знаете о сестре Гриффо?

— О Паулине? Здесь все всё знают, господин Маддердин. И наверняка все рассказали бы вам то же самое. Упрямая, словно ослица, пустая, словно бочка для солений. Презирала тех, кто не был ей полезен. Никого не уважала, а ноги раздвигала перед каждым, кто приходился ей по вкусу.

— Ну, всё это я знаю, — усмехнулся. — Как долго ваш сын с ней встречался. Любил ее?

— Любил, — ответил купец после долгого раздумья. — Знал обо всем, но любил.

— Захотел остаться с нею, даже, возможно, жениться, она не согласилась, и тогда ее зарезал. Что скажете?

— Вы должны защищать моего сына или обвинять? — взглянул на меня хмуро.

— Я должен установить правду, — смиренно напомнил я ему. — Кроме того, он сам во всем признался. Так?

— Признался! — фыркнул Клингбайль. — Хороший палач заставит допрашиваемого признать, что тот — зеленый осел в розовую крапинку!

— Хорошо сказано! — рассмеялся я шутке и подумал, что обязательно ее запомню. Но тотчас сделался серьезным. — Вашего сына не пытали. Более того… Он рассказал обо всем и признался по собственной воле.

— Нет, — сказал купец жестко и решительно. — Никогда в это не поверю.

— Подожду, пока он придет в себя, — и расспрошу его. Только не знаю, изменит ли это хоть что-то. Были у нее друзья? — вернулся я к Паулине. — Может, поверенная в сердечных делах?

— Она не любила людей, господин Маддердин, — покачал головой. — Не слышал ни о ком таком вот. Только Гриффо был с ней действительно близок. И люди болтали об этих двоих разное…

— Ах-х, вот так дела, — бормотнул я про себя. Кровосмешение было грехом и преступлением, может, и не повсеместным, однако то и дело из разных краев доходили слухи о родственниках, что жили как мужья и жены, об отцах, что соблазняли дочерей. Не говоря уже о грешных отношениях, что связывали двоюродных братьев и сестер или о забавах отчимов с падчерицами, мачех — с пасынками. Порой такие связи карались смертью, порой хватало порки и публичного покаяния. Но Гриффо и Паулину, рожденных от одного отца, могли публично судить и повесить, если бы их грешные отношения оказались раскрыты. В том случае, конечно, если кровосмешение действительно имело место, а не было всего лишь выдумкой завистников и очернителей.

— Был у них один отец, верно?

Он покивал.

— А мать? Где ее мать?

— Курва курву родила, — скривился. — Граф путешествовал с миссией от Светлейшего Государя к персидскому шаху. Год его не было, и привез младенца. Мать умерла родами.

— Персиянка?

— Дьявол ее знает! Может, и так, — добавил он, подумав. — Паулина была смуглой, черноволосой, с огромными темными глазами. Нравилась, потому что таких женщин у нас мало…

— Значит, думаете, Гриффо убил сестру из мести — за то, что изменяла ему с вашим сыном?

Понуро кивнул.

— Нет, господин Клингбайль, — пришлось мне развеять его подозрения. — Фрагенштайн в тот день был на приеме, организованном купеческой гильдией из Миштадта. Есть несколько десятков свидетелей. А учитывая, что он держал там речь, трудно предположить, будто просто плохо его запомнили…

— Нанял убийцу.

— Поверяя кому-то тайну, поверяешь ему собственную жизнь, — ответил я пословицей. — Не думаю, чтобы он был настолько безрассуден.

— Ступайте уж. — Раздраженный Клингбайль взмахнул рукою. — Я ошибался, когда полагал, что вы ведете дела честно.

— Следите, чтобы не сказать того, о чем после пожалеете. — Я поглядел на него — и он смешался.

— Простите, — вздохнул он через минуту и подпер голову кулаками. — Сам не знаю, что делать.

— Так я вам расскажу. Поставьте при сыне доверенного человека. Пусть дежурит у его кровати день и ночь. И пусть это будет тот, кто не побоится применить оружие.

— Полагаете, что…

— Ничего не полагаю. Но знаю, что Бог помогает тем, кто в силах сам себе помочь.

Следующие три дня прошли в безделье. Я посещал Захарию, дабы следить за результатами лечения, и познакомился с медиком из Равенсбурга, худым быстрым стариком, который похвалил предложенный мною метод.

— Отшень корошо, отшень корошо, — похлопал он меня по плечу. — Такой молотой, а в голофе уше кое-што есть.

Вообще-то я не люблю прикосновений чужих людей, но на этот раз лишь усмехнулся, поскольку в столь фамильярном жесте фамильярности-то на самом деле и не было — только признание старшего, более опытного человека, который увидел во мне не инквизитора, а едва ли не коллегу по ремеслу.

— Полагаете, выживет?

— А-а… это уше софсем тругое тело, — ответил медик, — поскольку, как говорит нам опыт, таше примененные фофремя просетуры не фсегта спасают пациента. А сдесь все сашло слишком талеко…

Я взглянул, как толстые личинки копошатся в ране, и отвернулся:

— Красивым он уж точно больше никогда не будет.

— Мое сатание утершать в нем шиснь, а не тумать о его красоте, — махнул он рукой. — Но што прафта — то прафта.

Также Захарию опекали — по очереди — двое людей Клингбайля (казались дельными ребятами, которые повидали всякое), а еще девка-служанка, которая знала толк в уходе за больными; я видел, как умело она кормит неочнувшегося Захарию жирным супчиком и с какой сноровкой меняет нечеловечески воняющие повязки.

Наконец на четвертый день сын купца пришел в сознание настолько, что я решил задать ему несколько вопросов и приказал всем покинуть комнату.

— Помогаю твоему отцу, Захария, — сказал. — Зовут меня Мордимер Маддердин, и я — инквизитор из Равенсбурга.

— Значит, вы все же знаете? — прошептал Захария.

— Знаю, — ответил я, понятия не имея, о чем это он. — Но ты должен всё рассказать мне сам.

Я видел, что он хотел покачать головой, но сил не хватило. Только прикрыл глаза.

— Убьет… отца, если расскажу…

Я услышал лишь две фразы из его уст, а уже знал, что дело может оказаться действительно серьезным. Ведь, во-первых, Захария дал знать, что присутствие инквизитора не кажется ему странным; во-вторых, ясно указал, что до сей поры не говорил правду, поскольку угрожали смертью его отцу. Главным образом заинтересовала меня первая проблема. Почему молодой Клингбайль посчитал участие инквизитора в следствии нормальным?

— Никто не причинит ему зла, — пообещал я, четко проговаривая слова. — А Паулина, — добавил, — не была той, кем казалась, верно? — Стрелял наугад, но, видимо, попал, поскольку глаза его сузились.

Захария тяжело засопел, потом застонал — как видно, заболела рана.

— Я должен был ее убить. — Он смотрел мертво куда-то в закопченный потолок.

— И тебя нельзя за это винить, если учесть… — Я ждал, что он скажет.

— Верно. А Гриффо все знал… — Его голос сделался таким слабым, что мне пришлось склониться над кроватью и едва ли не прижаться ухом к его губам.

— Знал ее тайну?

— Угрожал… убить отца…

— Убить, если расскажешь обо всем, что узнал? Верно?

Захария только прикрыл глаза, безмолвно со мной соглашаясь. Я был уже так близок. Очень близок — и не мог выпустить из пальцев кончик этой нити, благодаря которой надеялся пройти лабиринт.

— Ты всего лишь уничтожил зло, Захария, — сказал. — Потому что видел именно зло, верно?

Снова прикрыл глаза.

Этот разговор тянулся до тех пор, пока я не узнал все, что случилось в тот вечер. И признаюсь честно, не надеялся, что простое на первый взгляд следствие заведет меня так далеко. Пытался вообразить, что чувствовал молодой Клингбайль, обнимая, целуя и прижимая ту девку. Что чувствовал, занимаясь с ней любовью, слушая ее стоны, ощущая в руках ее нагое тело и ноги, обхватывавшие его бедра? О чем думал, видя, как глаза любимой становятся ядовито-желтыми и превращаются в щелочки? Когда почувствовал на щеках укусы острых, словно бритва, клыков? Не поддался страху, не позволил себя разорвать. Потянулся за кинжалом. Рубил, резал, колол. Долго, пока не замерла в его объятиях. А мертвой снова стала всего лишь красивой девушкой с ангельским личиком. Наверняка решил, что сошел с ума или был околдован. Решил бы — когда бы не тот факт, что Гриффо поговорил с ним наедине и пригрозил: если Захария кому-нибудь расскажет о тайне Паулины, никогда больше не увидит своего отца живым. И молодой Клингбайль признался во всем и молчал. Я мог только искренне удивляться силе его духа, что позволила вынести все страдания.

Оставил его вымотанным разговором, и знал, что я должен найти ответы на несколько вопросов. И главнейший из них звучал так: отчего Фрагенштайн не приказал казнить убийцу своей сестры? Отчего так истово старался сохранить ему жизнь?

Я и не думал рассказывать старому Клингбайлю то, что услышал. Когда придет время, узнает обо всем. Раскрыл лишь, что Фрагенштайну будет вынесено официальное обвинение от лица Святого Официума.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Могу послать за моими товарищами в Равенсбург, однако предпочел бы решить все быстро. Еще сегодня.

— Но вы ведь инквизитор.

— Верно. И если сумеете рассказать, как мне пробраться в дом Гриффо и победить его стражу, несомненно, воспользуюсь вашим советом. Мне потребуются несколько человек с молотами и ломами. Я видел двери усадьбы Фрагенштайнов и не хотел бы провести под ними всю ночь, взывая, дабы мне отворили. А Гриффо способен на все. Убежит не колеблясь, но так же без колебаний убьет меня, если только дам ему такой шанс. А я — ради ваших двух тысяч крон — намереваюсь жить, но вовсе не умереть за них.

Клингбайль покивал:

— Я заметил, что вы подняли цену. Но я человек честный и люблю своего сына. Потому дам столько, сколько вы просите. Хотя… — чуть повысил голос, — мог бы уже и ничего не давать, верно?

Я задумался над его словами. После всего, что стало мне известно, я был связан долгом инквизитора: не мог выехать из города, не допросив брата Паулины и не завершив расследования.

— Могли бы, — кивнул я.

— Получите свои деньги, — пообещал он. — А те дополнительные пятьсот крон — моя награда за голову Гриффо.

— Не получите ее.

— Я — нет. Но мне будет достаточно самой мысли, что вы занимаетесь им с характерной для Святого Официума старательностью, — усмехнулся мечтательно. — Ах, я дам вам даже кое-что более ценное, нежели деньги, господин Маддердин. Дам вам письма к моим партнерам по делам, чтобы с этого момента они знали — вы друг друзей.

— Это весьма щедрая награда, — сказал я. — Должен признаться, что с вами приятно иметь дело, господин Клингбайль.

— Но помните об одном, господин Маддердин. Не меняйте правил во время игры. Вы еще молоды, и я прощу вам запальчивость при торговле. Но уж поверьте: наиважнейшее сокровище, которое только может быть на свете, — это доверие. Как только станет известно, что злоупотребляете им, — утратите все.

Я поразмыслил над его словами.

— Надеюсь, вы не зря потратите средства, — сказал я. — В конце концов, полторы тысячи — огромная сумма.

— Пятьсот добавлю как премию, — ответил он. — От чистого сердца.

В следующие два часа купец, как я и просил, отыскал для меня шестерых здоровяков, вооруженных молотами, секирами и ломами. Согласно закону и обычаю я привел их к присяге как временных функционеров Святого Официума. Не сомневался — будет им что рассказывать до глубокой старости. Но решил, что неплохо бы подпустить в их будущие рассказы нотку драматизма. Я сказал:

— С этого момента, как временные функционеры Святого Официума, вы подпадаете под юрисдикцию Инквизиториума.

Не поняли меня. В моей речи было слишком много слов настолько длинных, что, пока их произнесешь, можно выпить кружку пива. Потому решил объяснить им все с помощью понятных слов.

— Если не выполните приказы, будете убиты. Кому повезет — сразу. Кому не повезет — после допросов.

Ухмылки их погасли, как срубленные саблей фитильки свечей. Именно на такую реакцию я и рассчитывал — и был доволен, что не ошибся.

— Вперед, господа, — приказал я им.

Выступая против Гриффо Фрагенштайна, я действовал согласно закону. Но понимал: истовые блюстители порядка при желании сочли бы мои поступки не лишенными ошибок. Например, сперва я должен был сопоставить показания Гриффо с показаниями Захарии. Действительно ли больной узник говорил правду? Может, лишь свято верил в собственные слова, которые родились из бреда, вызванного горячкой и болезнью? Но даже если я поверил сыну Клингбайля, все равно сперва должен был отправиться к бургомистру и начать официальное дознание. Отчего я так не сделал? Ну, во-первых, я верил в правдивость показаний Захарии. И вовсе не оттого, что был человеком наивным, легковерным и добродушным (хотя мы, инквизиторы, и суть бальзам на ранах мира). Верил его словам, ибо истинный слуга Божий обязан доверять интуиции, полагая, что она — истинный дар Господа. Во-вторых, знал, что ангажированность бургомистра и неторопливость административных процедур приведут лишь к тому, что Гриффо получит время на противодействие. Я не нарушил закон, а лишь немножко прогнул его под себя. Но вот если бы Фрагенштайн оказался честным обывателем, а признания Захарии — бредом сумасшедшего, то… Боже, смилостивься над бедным Мордимером.

Владения Фрагенштайна охраняла калитка в каменной стене, хватило всего нескольких ударов тяжелыми молотами, чтобы расчистить нам дорогу. Но я знал, что с входными дверьми будет куда сложней. Когда гостил здесь впервые, заметил, насколько они солидны — сделанные из толстенных балок, укрепленных железом. Да и окна на втором этаже — очень высоком втором этаже — закрывали на ночь, притворяя крепкие ставни. Здесь следовало применить сообразительность, а не слепую силу. Потому я взял колотушку и постучал. Раз, второй, третий. Наконец изнутри раздались шаги.

— Чего? — Голос был сонный и крайне недовольный.

— Именем Святого Официума, открывай! — закричал я.

Воцарилась тишина. Я не думал, будто тот, за дверью, решил, что это чьи-то глупые шутки. Попытка выдать себя за функционера Инквизиториума карается кастрацией, сдиранием кожи и сожжением на медленном огне. В связи с означенным выше фактом такие отважные шутники встречаются крайне редко.

— Спрошу у моего господина. — На этот раз голос уже не был ни заспанным, ни недовольным.

— Если не отворишь двери, будешь обвинен в соучастии в заговоре, — сказал я громко. — Будешь подвергнут пытке и сожжен!

Дал ему минутку, чтобы осознал значение моих слов.

— Считаю до трех, после чего прикажу выбить двери, — предупредил его. — У тебя есть семья, парень? — спросил ласковым тоном и скомандовал. — Раз!

Услышал скрип отворяемых засовов. Усмехнулся: — Два!

Двери заскрипели.

— Три!

Напротив стоял седобородый и седовласый мужчина — стоял и с нескрываемым испугом всматривался в меня. Я переступил порог.

— Бог с тобой, добрый человек, — похлопал его по плечу. — Проведи-ка меня к господину Гриффо.

— Но господин теперь спит… — простонал он.

— Разбудим его, — пообещал я ласково и слегка подтолкнул. — Веди, — приказал.

Фрагенштайн должен был нас услышать. Может, стук в дверь, а может, еще раньше, когда выбивали калитку. Так или иначе, он собрал вокруг себя некоторое число слуг (я слышал громкие голоса) и забаррикадировался с ними в комнатах второго этажа. Я знал, что могут там обороняться довольно долго, был также уверен, что Гриффо сумел уже выслать кого-то за помощью. Может, к бургомистру, а может, к отцу. Городская власть не смогла бы сделать ничего, а вот если бы граф прислал отряд солдат… Теоретически они должны были тотчас перейти под руку Официума, но практически их прибытие означало бы серьезные проблемы. А я не хотел проблем в этой и так уже не самой простой ситуации. Утешало одно: Фрагенштайн, сопротивляясь, подтвердил свою вину. Поскольку человек, у которого совесть чиста, принимает инквизиторов с сердечной улыбкой на устах. А не убегает тайным ходом, прячась за вооруженными слугами.

— Гриффо Фрагенштайн, — заорал я. — Именем Святого Официума, требую отворить дверь!

И я сделал это вовсе не для того, чтобы переубедить хозяина. Он ведь знал, с кем имеет дело. А вот своим людям мог рассказать, что на него напали грабители или банда, нанятая кем-то из конкурентов. Даже мирных людей можно склонить к сопротивлению неизвестным нападающим. И намного сложнее склонить их к сопротивлению инквизиторам. Из-за дверей послышался ропот нервных голосов.

— За выдачу Гриффо Фрагенштайна назначена внушительная награда, — сказал я громко.

И не обманывал их. Тот, кто выдаст своего господина, будет благословлен во время святой мессы, и мы станем искренне молиться за его прощение. Разве есть награда большая?

Гомон голосов из-за дверей перешел в шум драки.

— Таран сюда! — Я громко отдавал приказы. — Живьем никого не брать! Лучников — под окна!

Теперь укрытие Гриффо напоминало гнездо рассерженных шершней.

— Открыва-а-аем! — донесся до меня отчаянный крик. Я надеялся именно на такое решение, и интересно мне было одно — где сам Фрагенштайн?

Отодвинули запор, и я шагнул внутрь. В комнате было шестеро мужчин. Здесь могли бы обороняться едва ли не вечность, разве что взяли бы их огнем или голодом. Они же покорились самому звуку слов «Святой Официум». Сейчас все стояли на коленях под стеной.

— Господа, поднимитесь, — попросил я ласково. — Ведь никто не обвиняет вас в грехах вашего принципала. Скажите мне только одно: куда он делся?

Ответом было молчание.

— Ну что же, — сказал я. — Хотел быть вежливым. Но раз так…

Дал знак моим людям, те схватили одного из слуг Фрагенштайна. Бросили его на пол, выкрутили руки назад.

— Заткните ему рот, — приказал я. Потом взял его правую ладонь в свою руку.

— Сорока-воровка

Кашу варила,

Деток кормила:

Этому дала в горшочке,

Этому в котелочке,

Этому в мисочке.

Этому на ложечке, — проговорил я.

На слове «горшочек» сломал ему мизинец, на «котелочке» — палец безымянный, на «мисочке» — средний, а на «ложечке» — указательный.

Признаюсь, что идея совместить пытку с детским стишком пришла мне в голову неожиданно. Когда-то слышал о человеке, которого называли Веселым Палачом из Тианнона: тот допрашивал людей и при этом радостно напевал песенки. И говорят, что не строгость пыток, а именно эти песенки сильнее всего пугали жертв.

Я попытался применить сходный способ, поскольку ответ на вопрос, куда делся хозяин, был мне необходим быстро. Очень быстро. Ибо кто знает, не выстроил ли Гриффо секретный подземный ход, что вел в сад, а то и за границы имения? И кто знает, не убегал ли он прямо сейчас этим ходом? А тогда ищи ветра в поле.

— Ну, ладно, теперь вторую руку, — приказал я. — Впрочем, погодите-ка, — прибавил в нарочитой задумчивости. — Он, кажется… кажется, хочет что-то сказать. Отпусти-ка.

Человек, которого я пытал, спазматически хватал воздух. Слезы лились из глаз едва ли не ручьем.

— Эй, мальчики не плачут, — похлопал я его по щеке. — Говори!

— Пропа-а-ал за-а-а стено-о-ой! — прорыдал он. — Богом клянусь…

— Никто не пропадает за стеной, — оборвал я его. — Вторую руку!

— Молю! Не-е-ет!

Я должен был оборвать эти вопли — и он рухнул к моим ногам кучей тряпья.

— Следующего! И на этот раз начнем с выковыривания глаз.

Следующий оказался человеком рассудительным и был очень привязан как к левому, так и к правому глазу.

— Здесь… тайная… дверь… — простонал он, прежде чем кто-нибудь успел до него дотронуться. — Нужно только нажать!

И верно, в месте, на которое он указал, был сооружен тайный ход. Я заглянул туда. Вниз вели деревянные ступеньки. Приказал связать пленных, взял канделябр и двинулся вниз.

Как я и предполагал, тайный коридор вел в сад, а выход находился под шатром веток раскидистой ивы. Но в этом я убедился несколько позже, поскольку Гриффо пока что и не думал убегать. Метался по библиотеке и поспешно складывал тома в большой сверток. Если бы не эта жадность, достойная сожаления, или же — тут как кто захочет — не чрезмерно большая любовь к книгам, то наверняка успел бы дать деру.

Увидев, как я вбегаю в комнату, Гриффо метнул кинжал. Очень умело, быстро и со знанием дела, которое выдавало немалый опыт. Я не сумел уклониться, и острие воткнулось мне в грудь.

— Мой Бог, насколько я был предусмотрителен, — сказал я, стряхивая нож, что застрял в кольцах кольчуги.

Фрагенштайн яростно ругнулся и побежал к дверкам, что были рядом с библиотечным шкафом. Недолго думая, я подхватил стул и метнул в Гриффо. Это была солидная мебель. Дубовая, резная, тяжелая. Ударила его прямо в спину. Я же подбежал и пнул лежавшего ногой в живот, а когда тот согнулся, добавил по почкам. Он заскулил.

— А ведь вы у нас адепт темных искусств, — сказал я, внимательно осматриваясь. — Так-так… Кто бы мог подумать.

Гриффо отер лицо от крови и смотрел на меня взглядом крысы, загнанной в угол подвала. Но это была все еще опасная крыса, милые мои, и я знал, что должен следить, как бы он не вцепился мне в горло.

Я взглянул на книжки, что лежали на столе, взял первую попавшуюся. Открыл и присвистнул.

— Знаете персидский? — спросил я.

— Персидский, арабский и еврейский. — В его голосе я не слышал ни злости, ни страха. Или уже смирился с судьбой, или же надеялся на счастливую ее перемену. — Греческий с латынью — тоже, — добавил он.

— Ну-ну, — сказал я с непритворным удивлением. — Вы выдающийся человек, господин Фрагенштайн. Не просто удачливый купец, но еще и ученый, а к тому же знаток тайных искусств.

Наверное, не ожидал, что инквизитор станет рассыпаться в комплиментах, поскольку взглянул на меня с удивлением. А чего ожидал? Что с криком начну кадить в комнате, окроплять все вокруг святой водой и читать молитвы?

— Поясните мне, если не трудно, какова была цель всего этого? — повел я рукою.

— Я нашел заклинание, которое могло возвратить Паулину, — сказал он. — Было только одно условие…

— Жизнь ее убийцы, — договорил я за него.

— Именно!

— Потому-то вы и не позволяли Захарии умереть, — покивал я. — Хотели в должное время принести в жертву. Издевались над ним, но следили, чтобы издевательства не повлекли за собой смерть.

— Конечно! И теперь я кое-что вам скажу, господин Маддердин. — Он глянул на меня лихорадочно. — Позвольте мне завершить обряд. Что вам за дело до сына какого-то купчишки? Сколько он вам заплатит? Я дам вдесятеро! Стократ больше, если того пожелаете. Отдам вам все, что имею. Все, что у меня есть. Сами эти книги стоят много, а есть у меня еще и золото, и недвижимость… Если будет необходимо, отец…

Я оборвал его, подняв ладонь.

— Это лишь тлен, — сказал я. — Ничего не стоящий, как и ваша жизнь… Черные плащи не предают, господин Фрагенштайн.

Должен, впрочем, признаться, что удивился глубине его чувств. Он готов был отдать мне все, чем обладал, лишь бы воскресить любимую. Однако это вот «все» означало теперь очень и очень мало. Но в том не было уже его вины.

Многие ли инквизиторы на моем месте воспользовались бы таким щедрым предложением? Не знаю, хотя надеюсь, что немногие, а быть может, и никто. Однако и среди нас встречаются козлища, что больше ценят тленные радости, нежели святые принципы веры. Но как я мог заключить союз с чернокнижником, а затем славить Господа теми же устами, которые согласились на такой подлый торг?

Гриффо потянулся к голенищу сапога. Не слишком быстро. Точным пинком я выбил стилет, когда Фрагенштайн уже готов был воткнуть его в свою грудь.

— Даже умереть не даете! — взревел он и снова скорчился в углу.

— Дадим, — невозмутимо пообещал я. — Но лишь когда сами этого пожелаем.

— Мордимер Маддердин, инквизитор? — спросил вставший на дороге человек.

— А кто спрашивает?

Без слов вытащил из-за пазухи документы и подал мне. Я же внимательно прочел те бумаги. Мужчина имел, ни много ни мало, охранные грамоты, подписанные аббатом монастыря Амшилас — человеком, о котором кое-кто говорил, что он более силен, чем папа, кардиналы и епископы, вместе взятые. Именно в подземельях Амшиласа допрашивали самых закоренелых и опасных отступников, именно там собирали и изучали тысячи запретных книг. Я проверил печати и подписи. Казались аутентичными, а поскольку нас, выпускников Академии Инкивизиториума, учили распознавать фальшивки, почти не сомневался в их подлинности. Отдал документ собеседнику:

— И чем могу вам служить?

— Забираю твоего обвиняемого, Мордимер, — ответил он. — А ты держи язык за зубами.

— И как вы это себе, собственно, представляете? — спросил я со злостью. — Что я должен буду сказать главе отделения Инквизиториума? Что птичка выпорхнула?

— Хайнрих Поммель будет обо всем проинформирован, — ответил человек в черном. — Еще вопросы?

— Конечно, — сказал я твердо, и он глянул на меня. Во взгляде этом я не различил ничего, кроме безразличной отстраненности, но был уверен: на самом деле он удивлен, что я, не колеблясь, его остановил. — У меня есть причины подозревать, что граф Фрагенштайн знал, кем была его любовница, и знал, что от той связи родился дьявольский помет.

Человек в черном приблизился ко мне:

— Опасно обвинять аристократа и императорского посла.

В его голосе не было угрозы. Только и исключительно констатация факта.

— Опасно скрывать правду, словно она прокаженная шлюха, — сказал я.

К моему удивлению, он усмехнулся уголками губ. В пустых глазах блеснула искорка.

— Граф Фрагенштайн уже не в нашей власти, — сказал он. — Вчера с ним произошел несчастный случай. Утонул в реке.

— И тела не нашли, верно? — спросил я, поразмыслив.

— Это река с быстрым течением и илистым дном, — пояснил он. — Что-нибудь еще?

Он даже не стал ждать ответа и быстрым шагом направился к моему арестанту.

Из тени вышли двое других мужчин (и как я мог не заметить их раньше?), двинулись за ним. Были одеты в такие же черные кафтаны и черные плащи. Являлись ли инквизиторами? Я не видел на них серебряного сломанного распятия — знака нашей профессии. Но ведь и я нечасто надеваю официальную форму функционера Святого Официума.

Мог быть уверен лишь в одном. В монастыре Амшилас набожные монахи выдавят из Гриффо Фрагенштайна каждую мыслишку, все его знания, до последней крупицы. Он станет распахнутой книгой со страницами, полными хвалебных гимнов Богу. Будет умирать, зная, что мрачное знание, которое изучал, поможет слугам Божьим находить, узнавать и карать отступников — таких, как и он сам.

Минула неделя с того дня, как я прибыл в Регенвальд. И настало время прощаний. Я получил плату от благодарного Матиаса Клингбайля и приготовился к путешествию. Когда выводил коня из конюшни, почувствовал тошнотворную вонь, словно от гниющего тела. Повернулся — и увидел шаркающего в мою сторону Захарию. Он выглядел пугающе не только оттого, что часть лица его была изодрана старыми шрамами (работа прекрасной Паулины), но и из-за огромной, едва-едва зажившей раны, что шла от угла глаза до подбородка и уничтожила всю щеку. Я знал, что всегда, вспомнив о нем, припомню и роящихся в ране мушиных личинках, которые выгрызали из его тела мертвую ткань. Но более всего я был удивлен, что он так быстро встал на ноги. Двигался все еще с трудом, но по всему было видно, что у него железный организм.

— Чего тебе, парень? — спросил я.

— Пойду с тобой.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— А зачем мне оставаться? — ответил вопросом на вопрос. — Тебе же пригожусь…

По правде говоря, будущее Захарии в Равенсбурге вряд ли было бы таким уж беззаботным.

— А отец?

— Я ему только помешаю, — буркнул. — Пусть лучше люди обо мне забудут. Попросил его о двух конях, деньжатах, сабле, — хлопнул себя по бедру, — и одежде.

И все…

— Ну раз так… — Я пожал плечами. — Будь у ворот, когда прозвонят на вечерню.

— Спасибо, Мордимер, — сказал он, и во взгляде его я заметил искреннюю благодарность. — Не пожалеешь об этом.

Ветер подул в мою сторону, и смрад, бьющий от Клингбайля, едва не парализовал мои ноздри. Я даже отшатнулся.

— Уже жалею, — пробормотал я, но так тихо, что он почти наверняка не услышал.

— Здравствуй, — сказал я, входя в кабинет Хайнриха Поммеля. Тот без слов указал мне в кресло.

— Наделал ты делов, Мордимер, — сказал он, даже не тратя сил на вступительные слова.

— Я установил истину.

— Да-а-а, установил истину. И что мы благодаря этому получили?

— Что мы получили? Истину! Этого мало? Ну, а кроме того, малое вознаграждение. — Положил на стол толстый мешочек, наполненный золотом.

— Забери его, — сказал Поммель измученным голосом. — Я решил отпустить тебя, Мордимер, на неопределенное время. Решил также написать письмо Его Преосвященству с просьбой принять тебя в число инквизиторов, лицензированных в Хез-хезроне.

— Вышвыриваешь за то, что я оказался слишком проницательным, да? Слишком честным?

— Не вышвыриваю. — Он взвесил в руке мешочек и бросил его мне на колени: — Это прекрасный аванс, Мордимер. Ну и думаю, что так для нас всех будет лучше.

— Почему? — спросил я расстроенно. Отложил кошель на стол. Был и вправду тяжелым.

— Ибо то, что для тебя лишь средство, ведущее к цели, для других людей этой целью и является.

Некоторое время я молчал.

— Значит, я должен был договориться с Гриффо, верно? Освободить Захарию, взять деньги его отца, после чего принять деньги от Гриффо Фрагенштайна в обмен на то, чтобы сохранить его семейные тайны?

— Ты сказал, Мордимер.

Значит, Поммель хотел всего лишь спокойно существовать. Именно таков был закон его жизни. А ваш нижайший слуга стал причиной того, что жизнь его сотряслась до самых своих основ. Наверняка моему главе не понравился разговор с людьми в черном. Быть может, не понравился ему также слух, что граф Фрагенштайн утонул, когда его навестили инквизиторы. Поммель, как видно, имел не настолько большие амбиции, чтобы оказаться добросовестным инквизитором, — предпочитал бы оставаться в фаворе у местного дворянства. Как знать, быть может, и сам мечтал когда-нибудь сделаться одним из них?

Я поднялся.

— Возможно, ты позабыл, Хайнрих, что Бог все видит, — сказал я. — Видит и оценивает. Оценивает и готовит наказание.

— Поучаешь меня? — Он тоже встал.

Я видел, как его лицо идет красными пятнами.

— Никогда бы не осмелился.

— Я любил тебя, — сказал он, сделав четкое ударение на «любил». — Но теперь думаю, что ты можешь доставить больше хлопот, чем пользы. В связи с этим составлю письмо, в котором буду просить снять с тебя полномочия инквизитора.

Я обмер, но через миг лишь склонил голову.

— Ибо Он укрыл бы меня в скинии Своей в день бедствия, скрыл бы меня в шатре Своем, вознес бы меня на скалу,[8] — прошептал.

— Убирайся уже, — приказал он измученным голосом.

— Пока нет, — произнес кто-то.

Я резко обернулся. В углу комнаты, опершись на суковатую палку, сидел худощавый человек в грязно-черном балахоне. Каким чудом ему удалось незаметно пройти в Инквизиториум? А каким чудом войти в эту комнату и подслушать наш разговор?

— Добрый брат, ничего из того, что здесь происходит, тебя не касается. Пойдем, я прикажу накормить тебя, а потом, перед дальнейшей дорогой, наполним твою котомку мясом, хлебом и сыром.

Он взглянул на меня и усмехнулся:

— Большое спасибо, Мордимер, но я не питаюсь ничем, кроме Света.

Услышав те слова, хотел спросить, не отворить ли мне в таком случае ставни, не зажечь ли свечи, но, к счастью, не успел того сказать. Хайнрих Поммель упал на колени и ударился лбом в доски пола так сильно, что я побоялся, не пробьет ли дыру в подвал.

— Мой господин, — закричал он, — чем я заслужил такую честь?

— Ты — не заслужил, — ответил человек в балахоне.

Потом встал и приблизился к вашему нижайшему слуге, который глядел на все происходившее, словно баран. Положил руку мне на плечо — и я едва не согнулся под ее тяжестью. Теперь тот, кого я принял за нищего, не казался ни столь низкорослым, ни столь худощавым, как поначалу. Даже бедный балахон сменился снежно-белым плащом. А волосы его засияли, словно чистое золото.

— Мордимер, — сказал он. — Мой дорогой Мордимер… Ты и вправду не знаешь, кто я такой?

Не понимая, я посмотрел в его глаза и утонул в лабиринтах безумия, которые в них пульсировали. Не мог уже самостоятельно отвести взгляда, потому он ударил меня по щеке. Я вырвался из ловушки и шатнулся под стену.

— Не хочу тебя пугать, мой дорогой мальчик, — сказал он, и в голосе том я услышал нотку печали.

— Кто ты? — спросил я, удивляясь тому, насколько спокоен мой голос. Был удивлен, поскольку, кроме хорошо ощущаемой санации его силы, не различал никаких признаков, что сопровождали появление демонов. — Знай, что смело могу вспомнить слова Господа: Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей.[9]

Если бы мог, я выхватил бы из ножен меч, но не было у меня ничего, кроме укрытого за голенищем стилета. Достал его, понимая, как смешно выглядит этот жест. Но речь здесь шла не об оружии, а о силе веры, что направила бы острие.

— Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине,[10] — крикнул я.

— Хорошо сказано, Мордимер, — признал он вежливо. — И то, что веришь, будто я демон, — это даже к лучшему.

— Есть у тебя времени на три удара сердца, чтобы ответить. Потом тебя убью, — сказал я спокойно и решительно.

Так спокойно и так решительно, чтобы скрыть собственный испуг. Испуг мышки, грозящей льву.

— Мое сердце никогда не билось, а ты не в состоянии был бы причинить мне вред, даже если бы я такое допустил…

— Это Ангел! — проверещал Поммель, не поднимая головы от пола. — Это Ангел! Сжалься надо мною, милостивый господин!

— С тобой мне не о чем говорить, — буркнул стоявший рядом со мной человек, и я внезапно понял, что рот Поммеля пропадает. Через миг на его лице между носом и подбородком нельзя было различить ничего, кроме ровной кожи.

— Ты и вправду Ангел? — спросил я, отступая на шаг и краем глаза посматривая на Поммеля, который отчаянно ощупывал лицо в поисках рта — и глаза его едва не вылезали от удивления.

— Я не простой Ангел, Мордимер, — ответил он. — Я твой Ангел-Хранитель. Я свет, которым ты разгонишь тьму, я капля воды, которая падет на твои жаждущие уста, я дыхание ветра среди жара пустыни, я слово надежды там, где забыли слово «надежда»… — Внезапно он вырос до потолка. Я прикрыл глаза, когда блеск поразил меня. — Я — Слуга Божий, Молот Ведьм и Меч. Проведу тебя меж Ловцами Душ и дарую жизнь среди Черной Смерти. Желаешь ли меня обнять, Мордимер?

— Нет, — сказал я, зная, что через миг гнев его падет на мою голову.

Я знал, что передо мной стоит демон, ибо такой человек, как я, не заслужил Ангела-Хранителя. Пытался меня соблазнить, ввести во грех гордыни, обмануть…

— А ведь не ошиблись в тебе, — он загремел, словно бронзовый колокол, — ты именно тот, кого я искал. Подойди, мое дитя. Теперь обниму тебя с истинной любовью. Уже не сгоришь в моем огне…

Он даже не стал ждать моего позволения. Его огромные, сияющие белизной крылья прикрыли меня, словно одеяло из горячего снега. Милые мои, Мордимер Маддердин не дурак, и знает, что снег не может быть горячим, ибо превращается в человеческой руке в воду. Ну и что до этого, если крылья Ангела казались созданными именно из раскаленных снежных полотнищ. Не делалось мне горячо, однако наполняли они жаром мои сердце, разум и душу.

Было это чувство пугающим и удивительным, несущим полную боли сладость. Я закрыл глаза и, видимо, порядком простоял в странном трансе, прежде чем снова их открыл. Рядом со мной никого не было. Ни человека в черном балахоне, ни Ангела с крыльями, сотканными из раскаленного снега. Лишь на полу осталось белое перо, но и оно через миг зашипело, а затем исчезло, оставив только выжженный след на дереве.

Я повернулся к Поммелю, чтобы взглянуть, что с ним происходит. Он уже нашел рот, сидел в углу комнаты с онемевшим от испуга лицом и водил пальцами по губам. Взглянул в мою сторону.

— Уезжай отсюда как можно быстрее, Мордимер, — сказал Хайнрих, и в голосе его звучали страх и злость. А может, также нотка зависти? — Забирай все эти деньги — и уезжай. Дам тебе письмо к епископу, только оставь нас в покое.

— Сделаю, как просишь, — кивнул я. — Желаю тебе счастья — и спасибо за все.

Он глянул на меня несколько более разумным взглядом. Вздохнул и встал с пола. Тяжело оперся о кресло. Пальцами левой руки провел по губам, словно проверяя, на месте ли.

— Я тоже желаю тебе счастья, Мордимер. Правда. Несмотря ни на что. — И я услышал искренность в его голосе. — Но не будет его ни тебе, ни тем, кто по неосторожности окажется на твоем пути…

— Почему же? — ужаснулся я.

Не ответил, но лишь перевел взгляд на выжженный в дереве след от ангельского пера. Потом взглянул на меня.

— Беда простым созданиям, когда окажутся они меж остриями умелых рубак, — процитировал он.

— Риттер, — узнал я машинально.

— Да, Хайнц Риттер. И разве он не гениален?

Я подошел к столу, взял толстенький кошель с гонораром, полученным от Клингбайля.

— Он прекрасен, — согласился я. — И моя жизнь также будет прекрасной. Когда-нибудь…

Хайнрих взглянул на меня, и теперь на его лице читалось сочувствие.

— Навряд ли, — сказал он. — Пусть бы даже ты и жаждал этого изо всех сил. Будешь как пожар, Мордимер: сожжешь все, к чему приблизишься.

Я кивнул, но не потому, что соглашался, — лишь в знак того, что понял его слова.

— До свидания, Хайнрих. — Я открыл дверь.

— Прощай, — ответил он.

Ненавижу города. Особенно Хез-хезрон. Но именно здесь лучше всего зарабатывать и лучше всего служить Богу. Или точней — и простите, милые мои, за неверную очередность — так: здесь лучше всего служить Богу и лучше всего… выполнять волю матери нашей — Церкви Единой и Истинной. Именно здесь, в Хез-хезроне, худшем из дурных городов. В городе, где я какое-то время назад поселился. И по грязным улочкам которого теперь шел, чтобы встретиться с Алоизом Кнаппе, мастером гильдии мясников и влиятельным сукиным сыном. Было жарко, душно, а смрад от сточных канав и вонь от тел слишком многочисленных прохожих наотмашь хлестали по тонкому моему обонянию.

Я прикрыл нос батистовым платочком. Может, когда-нибудь привыкну к этому: к грязи, к потным телам, гноящимся глазам и изъязвленной коже. Однако я знал, что никогда не привыкну к главному: к адскому смраду неверия и к гнили ереси, которые я, как инквизитор, должен был ощущать (и ощущал!) со сноровкой охотничьего пса.

Кнаппе занимал каменный двухэтажный дом с выходом на улицу и дверью с медной колотушкой. Как для мастера гильдии мясников — весьма скромно, но Кнаппе был известен не только деловой хваткой, но и изрядной скупостью. Скупостью, сравнимой лишь с его жестокостью. Я никогда не любил этого человека, но он столь хорошо разбирался в городских делах, что не использовать его любезное приглашение было бы крайне глупо. Ну и пару раз он уже давал мне заработать. Не слишком много, но времена тяжелые, а всякая монетка — в кошель. Я, милые мои, был всего лишь инквизитором без епископской концессии, мало кому известным пришлецом из провинции, а значит, говоря откровенно, никем.

Кнаппе сидел в саду, вернее на заросшем сорняками участке, который называл садом, и жрал финики из большой серебряной миски. Брюшко упиралось в его колени, распахнутая на груди рубаха была в пятнах от вина и масла, а пальцы — тяжелы от золотых перстней. Те подмигивали мне глазками драгоценных камней, словно кричали: «Мы охотно сменим владельца, дорогой Мордимер. Только дай знак! Хватит с нас этих отвратительных толстых пальцев! О, сколь же охотно перейдем мы туда, где нас станут холить!» Я знал, что снять перстни с руки Кнаппе было столь же просто, как вырвать клыки матерому волку. Но кто сказал, что все в этой жизни легко?

— Садитесь, господин Маддердин, — буркнул он, не глянув на меня, и небрежным жестом отослал слуг прочь.

Те испарились, словно туман под солнечными лучами. Нужно признать, хорошо он их вымуштровал.

— У меня есть для вас задание, но захотите ли подзаработать?

— Церковь платит своим слугам слишком много, — соврал я с усмешкой. Я об этом знал, он об этом знал, и я знал, что он знает. — Но если бы некто возжелал чего-то большего, чем кубок водицы и краюху хлеба, то охотно бы выслушал здравое предложение.

— Элия Колер… говорит ли вам что-то это имя?

Я пожал плечами. Кто в Хез-хезроне не знал, что Элия публично отказала самому мастеру гильдии мясников? Разве только глухой и слепой. Элия была одинокой богатой дамой, формально — под опекой старших братьев, но в действительности те вовсю танцевали под ее дудку. К тому же была она отважной и решительной. Полагала, что с ее деньгами и положением может не бояться Кнаппе. И это, понятное дело, свидетельствовало о том, что Элия не грешит излишней рассудительностью — или же грешит гордыней. Если уж не хотела брака, тогда хотя бы не стоило публично унижать мастера мясников. Особенно если ты всего лишь мещанка без влиятельного мужа или любовника. А того или другого, при своей красоте и деньгах, могла бы с легкостью заполучить. Что ж, видимо, любила свободу, а такое бывает как приятным, так и опасным. Нынче же сотворила себе сильного, беспощадного врага — и даже не подозревала об этом. Или знала, но не обращала внимания. Нехорошо, ведь отвергнутый Кнаппе пригласил на разговор именно меня. Что означало проблемы для всех, кого он не любил.

— Покончи с ней, Мордимер, — прошептал он, накрывая мою ладонь своей.

Ладонь была горячей и липкой. Неудивительно, что Элия не хотела, чтобы дотрагивались до нее этакие щупальца. Я тоже не хотел, потому убрал руку. Ко всему прочему, не любил, когда такие люди, как Кнаппе, обращаются ко мне по имени. «Мастер Маддердин» было бы куда более соответствующим словосочетанием.

— Я не наемный убийца, Кнаппе, — сказал я, пожимая плечами. — Обратись к кому-нибудь другому.

Я не разозлился и не обиделся. Скорее удивился, что мастер мясников мог принять меня за наемника, готового на все ради пары крон. Поднялся, но тот схватил меня за плечо. Я остановился и поглядел на его руку:

— Могу сломать ее в трех местах. Одним движением.

Конечно, я врал. Одним движением сломал бы руку только в двух местах. Но Кнаппе об этом не знал. Помедлив, он разжал хватку. Я же продолжал глядеть на его руку, и та, словно под тяжестью этого взгляда, опускалась, опускалась, опускалась, пока не опочила в серебряной миске. Толстые пальцы стиснули фиги.

— Так-то лучше, — сказал я.

— Покончи с ней! — В голосе его я слышал ненависть, и лишь Господь ведал, была ли она направлена на Элию или же больше на вашего нижайшего слугу. — Прикончи ее, как это вы, инквизиторы, умеете…

— Не имею права действовать на территории епископства, — ответил я осторожно, удивленный, что он не знает и этого. — Моя концессия не распространяется ни на Хез-хезрон, ни на управляемые им земли. Я всего лишь бедный провинциал, — позволил я себе едва заметную иронию, — но если хочешь, могу порекомендовать тебе кого-нибудь из местных. Знаю одного или двух еще по нашей славной Академии Инквизиториума…

— И как долго твое представление лежит в епископской канцелярии? — прервал он меня.

— Почти два года, — вздохнул я. — Со времени, когда покинул Равенсбург. Епископ нетороплив…

— Я все устрою, — пробормотал Кнаппе, а я подумал о том, насколько далеко тянутся его щупальца. — Но я не хочу ее убивать — только пригрозить судом и пыткой. Стоит ей увидеть мастера Северуса и его инструменты, как сразу смягчится ее сердечко.

Глядя на Кнаппе, я подумал, что не уверен, выберет ли Элия Коллер брак или все же встречу с мастером Северусом, весьма прославленным своими умениями и инструментами. Ну, это будет уже ее выбор. Кроме того, оставались у меня сомнения насчет того, сумеет ли Кнаппе, предав Элию суду, после ее выручить. Дела, которым однажды дали ход, остановить нелегко. Мясника либо ослепляет любовь пополам с ненавистью, либо на самом деле он хочет не столько напугать Элию, сколько уничтожить. Вопрос лишь в том — обманывает себя или меня? Впрочем, неважно. Это было его — и исключительно его — дело. Я, инквизитор Мордимер Маддердин, был, есть и останусь лишь стрелой, которую послали в цель. А относительно цели пусть задумывается лучник. Быть может, Элия смягчится, увидев: Кнаппе настолько изнывает от страсти, что послал за ней гончего пса в лице вашего нижайшего слуги?

— И послушайте меня внимательно, господин Маддердин. У меня есть причины полагать, что Элия не такая уж богобоязненная и целомудренная дама, какой хотела бы слыть…

Вот теперь он меня заинтересовал. Понятно, что в словах его надлежало отделять зерна от плевел, но кто сумеет сделать это лучше бедного Мордимера, которого многие годы натаскивали на непростое дело распознания истины?

— Что имеешь в виду? — спросил я, и подумал, не попробовать ли и мне финик, но Кнаппе так шуровал рукой в миске, что небось успел уже все их залапать.

— Каждую субботу, вечером, она тайно выходит из дома и возвращается лишь пополудни в воскресенье…

— Любовник, — рассмеялся я.

— Не перебивай меня! — рявкнул он, я же понял, что он несимпатичен мне — и это, увы, навсегда. — Где тот любовник? В подземельях Сареваальда?

Видимо, упоминание о любовнике заставило мастера мясников занервничать. Не скрою, меня это порадовало, но показывать свою радость было бы неуместно. Зачем мне больше врагов, чем уже есть? Не скажу, чтобы я боялся людей, не любивших меня, но к чему увеличивать их число? Я ведь, в конце концов, тихое и покорное сердце, как и велит Писание.

— А откуда у нее столько денег на новую повозку, новые платья, стадо слуг, все эти пирушки? На некоторые приглашает человек по двести. Точно говорю, дело Нечистого. — Он размашисто перекрестился.

Я готов был биться об заклад: больше всего ему не нравилось, что на эти приемы не приглашали его самого.

— В подземельях под Сареваальдом, — повторил я. — Ну-ну, это и вправду интересно. Но Элия ведь богата.

— Не настолько, — сказал Кнаппе. — А я проверял тщательно, уж поверь.

Это верно, если дело касается финансов, мнение Кнаппе трудно не принимать в расчет. В конце концов, круглый дурак не стал бы одним из самых богатых купцов города и мастером гильдии мясников — а должность эта имела немалый вес.

— Посылали кого-нибудь за ней? — спросил я.

— А то, — понуро ответил он, — посылал, конечно. Три раза. И мои люди не вернулись. Представляете, господин Маддердин?

Это было и вправду интересно. А учитывая, что дело становилось опасным, могло повлиять на величину моего гонорара.

— А отчего бы не сделать это официально? Созовите Совет и потребуйте расследования или составьте формальный донос в Инквизиториум…

— Господин Маддердин, — глянул он на меня раздраженно, и я видел, что теряет терпение. — Я не хочу убивать ее, не хочу жечь на костре — всего лишь принудить, чтобы вышла за меня. Узнай твои конфратеры о ереси — и даже я не спасу ее от огня! Так что решай: берешься за работу или нет, а, Мордимер?

Кнаппе путался, словно пьяница в вожжах. Он что же, всерьез думает, будто я закрою глаза на ересь? Уж тогда бы мой Ангел-Хранитель устроил мне веселье, после которого сеанс с мастером Северусом показался бы возбуждающим свиданием. Разве что увидел бы в этом какую-то пользу, но ведь неисповедимы пути, которыми следуют мысли Ангелов! Как неисповедимы и лабиринты безумия, которыми те пути ведут.

— Сколько? — спросил я, зная, что из этого скупердяя непросто будет выжать хоть что-нибудь.

— Устрою тебе епископскую концессию на весь округ Хез-хезрона. Этого разве недостаточно? — Приподнял брови, словно удивленный моей неблагодарностью. — Выполните после для меня два-три поручения — и будем квиты.

— Концессию всегда можно дать, а потом — отобрать. Зависит от настроения Его Преосвященства, — сказал я, памятуя, что, когда епископ страдает от подагры, поступки его совершенно непредсказуемы. — А кроме того, мне ведь придется потратиться. Или вы, господин Кнаппе, полагаете, что отправлюсь в одиночку? А помощникам нужно будет заплатить.

Мясник шевельнул губами, словно что-то просчитывал про себя.

— Двадцать крон, — наконец выдавил он с усилием.

— Там уже погибли люди, — напомнил я ему. — Триста — и ни полугрошем меньше.

Кнаппе побагровел.

— Не смейся надо мной, попик, — сказал он тихо, — потому что могу и тебе устроить визит к Северусу.

Уж и не знаю, почему некоторые зовут нас, инквизиторов, попиками. Служим Церкви, изучали теологические науки (настолько, насколько могут пригодиться в нашем деле), но, мечом Господа нашего клянусь, мы ведь не священники!

Я глянул ему прямо в глаза. Как доходит до торгов, уж поверьте мне, не знаю страха. Дукаты, кроны, талеры, дублоны, флорены и даже сама мысль о них обладают силой воистину волшебной. Да и к тому же угрозы — часть обряда торговли, принимать их всерьез я не намеревался. Хотя, несомненно, следует признать, что Кнаппе не принадлежал к числу воспитанных людей. И с сеансом у мастера Северуса он перебрал. Кто когда видел, чтобы официально допрашивали инквизитора? Такие дела решаются совсем иначе. Насколько я знал, инквизиторы, виновные в преступлениях, подпадали под опеку столь теплую, что по сравнению с ней пытки Северуса выглядели нежнейшими ласками. Вдобавок для этого должен найтись повод позначительней гнева мясника, пусть даже и с весьма серьезными связями.

— А хотел бы ты когда-нибудь повстречаться с Курносом, господин Кнаппе? — спросил я без улыбки, но и без злости.

Курносом все называли Захарию Клингбайля, которого я спас от медленной смерти в казематах и который теперь помогал в разнообразнейших моих начинаниях. Ходила о нем, о моем Курносе, дурная слава. И было это хорошо.

— Угрожаешь? — Кнаппе привстал и навис надо мною словно глыба жира.

Я внезапно ощутил бешеную ненависть и желание расквасить эту огромную морду, похожую на пудинг из кровяной колбасы. Но — сдержал себя.

В конце концов, нас связывало дело, и здесь не было места личным симпатиям и антипатиям.

— Триста, господин Кнаппе, — повторил я спокойно, а он медленно опустился в кресло, словно из его тела выпустили воздух.

— Двадцать пять, — сказал он, — и это мое последнее слово.

— Выбрали вы неподходящее время, — рассмеялся я. — У меня как раз хватает деньжат, чтобы спокойно подождать действительно выгодного предложения. К тому же подумайте: потом будут проблемы с ее братцами.

Я видел: ему хотелось сказать: «Это твои проблемы» — но как-то сдержался.

— Пятьдесят, — решился он, а я подумал, насколько еще сумею затянуть эту игру.

— Плюс двести, — добавил я и таки потянулся за фиником.

— Тридцать сейчас и пятьдесят после дела.

— Сто сейчас и сто двадцать пять после дела. И в случае чего задаток не возвращается.

— По пятьдесят. — Кнаппе сжал кулаки.

— Семьдесят пять и семьдесят пять и тридцатипроцентная скидка в твоих лавках до конца года.

— Десять процентов, — сказал он.

Наконец сошлись мы на семнадцати с половиной и торжественно ударили по рукам. Я был несколько удивлен, поскольку надеялся выторговать крон сто, а мысль о скидке пришла в последний момент. Кнаппе же должен был знать больше, чем говорил, — или задумал какую-то гадость. Или и вправду алкал жениться на Элие. Я лишь надеялся, что он не настолько глуп, чтобы думать, будто сумеет после завершения работы от меня избавиться. Это правда, что не было у меня концессии в Хез-хезроне, но, Боже милостивый, я ведь инквизитор! А даже Кнаппе ни скуп, ни глуп настолько, чтобы портить отношения с Инквизиториумом, который наверняка вспомнил бы о своем конфратере. Даже о таком, который не слишком известен в Хез-хезроне и у которого нет епископской концессии. Впрочем, не было у меня нужды в том, чтобы защищала меня Церковь. Да, милые мои. Бедный Мордимер — человек осторожный, осмотрительный и смиренный, но если дело доходит до проблем — в нем просыпается триединое чудовище: лев, тигр и дракон!

Кнаппе отсчитал семьдесят пять крон, а я еще велел ему поменять две золотые пятидукатовки, обрезанные по краю, и только потом спрятал мешочек под кафтан.

— Через несколько дней получишь концессию, — пообещал он.

— Буду ждать, — ответил я; мне и впрямь было интересно, удастся ли ему провернуть все настолько быстро.

Впрочем, так или иначе, задаток возвращать я не предполагал. Потому что как знать, дойдет ли дело до следующего платежа? Если Элия предстанет перед Советом, Кнаппе наверняка не будет настроен еще раз тянуться к кошелю.

— Реши это быстро и чисто, Мордимер. Да, — глянул на меня с прохладцей, — и не вздумай обмануть. Если решишь стакнуться с девкой за моей спиной, я догадаюсь.

— Ты меня знаешь.

— О, да, знаю, — кивнул Кнаппе и повернулся ко мне спиной.

— Мы еще не закончили, — сказал я твердо.

— Да ну? — протянул он и без охоты глянул в мою сторону.

— Именно. Когда буду выходить, станешь в дверях. И отыграешь одну сценку.

— Сценку? — Маленькие глазки с подозрением уставились на меня из глыб жира, которые у нормального человека были бы щеками.

— Скажешь: «Ладно, Мордимер, дам тебе на десять крон больше». Так, чтобы услышали слуги. А я отвечу: «О, нет, даже если бы давал тысячу, не стану этого делать!»

— Думаешь, что в моем собственном доме есть шпионы?

— А ты думаешь, что может их не быть у человека твоего положения? — спросил я вежливо.

— Да, это верно, — усмехнулся он через миг, и я знал, что слова мои были бальзамом для его души. — Наверняка ты прав!

Курнос и близнецы сидели в «Хромом пони»: играли. По лицам было понятно, что играли неудачно. Ну а потом я увидел человека, которого пытались обуть, и рассмеялся.

— Отдай им деньги, Ганс, — сказал я, присаживаясь. — Или уж — половину того, что проиграли. Никогда не читал разве, как говорит Писание: кто крал, вперед не кради, а лучше трудись![12]

Шулер широко раззявил рот в усмешке, показывая черные десны и пеньки гнилых зубов.

— Я всего лишь достойный жалости грешник, — сказал он с театральным раскаянием, — и не знаю Писания так хорошо, как слуги нашего Господа.

— Так это Ганс? Ганс Золотая Ручка? — спросил Курнос и ткнул его кривым пальцем в грудь.

Близнецы заворчали что-то под нос и одновременно, хотя и незаметно, потянулись к стилетам.

— Нет-нет, — придержал я Первого. — Мы ведь не хотим здесь драк, верно, Ганс?

Шулер усмехнулся и подтолкнул в их сторону кучку серебра.

— Считайте это бесплатным уроком, — сказал он. — Выпьешь со мной, Мордимер?

— Почему бы и нет? — ответил я, а Курнос и близнецы встали, оставляя нас одних.

Трактирщик принес нам вина, и я, прежде чем сделать глоток, сперва смочил губы.

— Всегда осторожен? — усмехнулся шулер.

Я глянул на него, не понимая, что имеет в виду.

— Ах, нет, — сказал наконец. — Просто привычка.

Ганс склонился ко мне.

— Был у Кнаппе? — спросил он шепотом.

— Как всегда, когда в городе, — ответил я, не понижая голос.

— Да он уже предлагал работенку то одному, то другому, — засмеялся Ганс. — Но дураков нету, парень. Знаешь, кого мы давненько не видали в Хезе? Желтого и его людей.

— А откуда б ему здесь взяться? — насупился я, поскольку Желтого в последний раз видели в подземельях барона Берга. Судя по тому, что я слыхал, из тех подземелий быстро не выходят. А если выходят — то не своими ногами.

Ганс пожал плечами:

— Я что, гадалка? Ты просто учти: вот он был, а теперь его нет.

— Взял задаток и смылся, — сказал я, поскольку все знали, что Желтый и его люди — не самая солидная компания.

— Ты вроде бы не дурень — полагать, что Кнаппе дал ему задаток, — фыркнул он. — Это дело смердит, парень, и я тебе советую: держись подальше от проблем.

— В смысле?

— В смысле, уезжай, Мордимер. Просто-напросто уезжай. Или займись чем другим.

— Вот как, — пробормотал я. — И какова будет цена моего послушания?

— Лучше спроси, какова будет цена строптивости. — Сукин сын даже не старался скрыть угрозу в голосе.

— Ганс, ты ведь столько лет меня знаешь — должен бы помнить, что меня можно купить, но нельзя запугать, — сказал я с упреком.

Шулер допил вино и встал:

— Мне всегда казалось, что ты понимаешь, откуда дует ветер, Мордимер, и всегда падаешь на четыре лапы. Не ошибись теперь.

Я кивнул ему:

— Спасибо за вино. И — взаимно. Я хотел бы, чтобы ты знал одно. Я ненадолго выезжаю из города, а делом Кнаппе займусь, когда вернусь. Или не займусь. Это будет зависеть от многого, и от состояния моих финансов в том числе.

Ясное дело, я врал, но это был неплохой способ успокоить Золотую Ручку. Если он имел отношение к Элие Коллер, а мне казалось, что имел, то он, вне всякого сомнения, повторил бы, что Мордимер Маддердин покидает Хез-хезрон. И даже если ему не поверят, зерна сомнений будут посеяны.

Шулер ушел, от порога снова махнув мне рукой, а я минутку посидел в одиночестве, допивая вино.

Когда я наконец вышел, увидел, что Курнос и близнецы сидят вместе с парой оборванцев подле корчмы и играют в монеты. Кивнул им. Неохотно оторвались от развлечения. Мы отошли в сторону.

— Ничего не получилось, — сказал им.

Курнос скривился, а скривившимся выглядел еще хуже, чем обычно. Близнецы помрачнели.

— Ну, тогда сами чего-то найдем, — буркнул Второй.

— Как хотите, но… — я поднял палец, — поступим по-другому. Ждите меня здесь каждый день, с полудня до двух. И никаких авантюр, потому что вытаскивать вас из казематов бургграфа во второй раз я не стану.

Курнос вновь скривился, припоминая те события. Впрочем, у Курноса любое воспоминание о казематах, где бы те ни находились и кому бы ни принадлежали, пробуждали старые воспоминания. И как свидетель его приключений, я мог сказать, что воспоминания эти были крайне мрачными. Да и на сей раз все могло закончиться куда как невесело. Мне и вправду пришлось крепко поднапрячься и использовать немногие свои знакомства, чтобы вытащить парней из тюрьмы. Их обвиняли в убийстве, насилии и грабеже. В лучшем случае — виселица. В худшем — содранная кожа, отрубленные конечности или переломанные колени… И все же мне удалось добиться лишь публичной порки и месячного искупления. Ежедневно должны были восемь часов лежать на плитах собора, в покаянных одеждах и с остриженными головами. Также ежедневно получали по пять ударов кнутом на рынке, куда должны были ползти на коленях. Ну, в конце концов, все это веселье закончилось, а парни получили незабываемый жизненный опыт. Я лишь надеялся, что сумеют сделать из него выводы.

Концессия пришла через восемь дней, и не сомневайтесь, проверил я ее очень тщательно. И печать, и подписи были настоящими. Красная печать со львом и драконом да размашистая подпись самого епископа Хез-хезрона. Я не думал, что Кнаппе решился бы на подделку церковного документа, но береженого Господь Бог бережет. Получив бумаги, я отправился в хезский Инквизиториум, чтобы официально представиться новым братьям и зарегистрироваться в канцелярии. Восемь дней ожидания я потратил не только на развлечения. Да и что за развлечения в Хез-хезроне? Дешевые девки грязны и больны, а дорогие, как следует из самого этого слова, — дороги. Слишком дороги для бедного Мордимера, что с трудом сводит концы с концами. Но я послушал там и сям то, что услышать стоило, и… Кнаппе был прав: Элия не только не производила впечатление богобоязненной и законопослушной мещанки — напротив, похоже, скрывала некую тайну. Ганс тоже не ошибся: это дело смердело. Но у меня была концессия, и благодаря этому грядущее виделось в более радужных тонах. При том условии, конечно, что вернусь из Сареваальда. А если уж не вернулся оттуда негодяй Желтый, означало сие лишь одно: задание не из легких.

Сареваальд — руины замка в трех стае[13] от Хез-хезрона. Замок сгорел лет сто тридцать тому, и раза три его пытались отстроить, но ничего из этого не вышло. Некий епископ даже хотел поставить на холмах церковь, но как раз случилась война с монголами, и епископа сожгли, а после войны у всех нашлись более насущные проблемы. Потому руины крепости так и темнели на склоне, вечно окруженные туманом и легендами. Рассказывали о детях, что не возвращались с холмов; селяне клялись, что ночью там горят огни и раздаются ужасный вой и дьявольский хохот. То, что пропадали дети, не удивляло, поскольку вокруг были только болота да глиняные карьеры; что же до селян — трудно найти среди них трезвого. Но здешние жители верили, что в руинах затаилось Зло, и селяне даже направляли прошения епископу, дабы снарядил туда экзорциста или инквизиторов. Будто у епископа нет других забот.

В Сареваальд мы двинулись в вечер пятницы, с тем расчетом, чтобы всю субботу ждать на месте. Я не скрывался. Напротив. Мы выехали через северные ворота, а Курнос и близнецы свято верили, что направляемся на работу в городок Вильвен, до которого было полдня пути. Что цель наша — Сареваальд, рассказал им, уже когда стены Хеза скрылись с глаз. Отчего выехали мы через северные ворота? Потому что руины Сареваальда лежали как раз к северу от города. Если кто-то следил за нами, наверняка должен был подумать: «Глядите-ка, хитрован Мордимер и его люди выезжают через северные ворота. Если бы намеревались попасть в Сареваальд, выехали бы южными, а потом тихонько обошли город». Но не было похоже, будто кто-то пытается идти за нами, а уж поверьте, вашего нижайшего слугу выучили распознавать подобные вещи.

Мы не спешили, и до Сареваальда добрались к ночи. Небо было в тучах, и луна лишь время от времени показывалась из-за темной их вуали. Но даже в этом слабом свете было видно, что внутренние стены крепости сохранились весьма неплохо. Если здесь кто и появится, придется ему пройти сквозь врата, а вернее, через тот пролом, что от них остался.

Мы подыскали безопасное местечко и устроились на ночлег, решив сменять друг друга на посту каждые три часа. С утра субботы слегка осмотрелись в руинах, и Курнос нашел проржавевший топор. Такое вот таинственное место. Но я и не думал расслабляться. В конце концов, Кнаппе, по его словам, послал сюда три отряда, и никто не вернулся — а это о чем-то да свидетельствовало. До ночи мы подкреплялись неплохим винцом, которого Курнос притащил несколько бурдюков. Не вижу причин, отчего бы парням не выпить перед делом. Они достаточно опытны, чтобы знать: если напьются и напортачат — погибнут. Не убьют их враги — сделаю это сам. Собственными руками и так, чтобы дать хороший пример остальным любителям неразумных развлечений. Но и близнецы, и Курнос были крепкими ребятами. Лично видел, как Курнос однажды за раз опорожнил пятилитровую баклагу крепкого, сладкого вина и даже бровью не повел. Разве что проблевался потом от излишка сладости, а после зарезал человека, который осмелился над этим посмеяться. А потом еще и двух приятелей того человека, поскольку те почувствовали себя оскорбленными. В городе потешались над тем случаем целый год.

Внезапно Второй, который теоретически бдил на посту (а на деле нет-нет да и прибегал к нам глотнуть винца), крикнул по-совиному. Мы сорвались с места и припали к отверстиям в стене. По тракту медленно ползли светляки.

— Идут, — прошептал Первый.

— Ага, идут. — Курнос достал из ножен саблю. Удивительная у него была сабля. В самом широком месте — с ладонь, но острая, словно бритва. Разрубала железный брус, словно трухлявое дерево. Некогда Курносу отдавали за нее сельцо, но не продал — предпочел бы умереть с голоду. Был он крепким парнем, мой Курнос, и, между прочим, за это я его и любил.

Огоньки приблизились, и мы услышали шум голосов, а потом увидали людей с факелами. Было их семеро, шестеро мужчин и одна женщина, если в такой тьме я разобрал верно. Мужчины — спереди и сзади — несли факелы. Двое других волокли немалый сверток. Коней наверняка оставили внизу, и некоторое время я жалел, что не послал кого-то из своих к подножию, чтобы разобрались с охраной и свели лошадок. Ведь деньги лишними не бывают. К тому же, слабо верилось, чтобы Элия Коллер приехала на захудалой кляче.

Пришельцы вели себя так, словно Сареваальд был самым безопасным местом на свете. Шутили, смеялись, кто-то ругался в голос, сбив ногу о камень, кто-то пил, громко глотая, из фляги. Мы напряженно ждали, куда последуют. Здесь наверняка был умело замаскированный вход, которого мы не нашли.

Точно. Один из мужчин, настоящий гигант, подошел к камню, поднатужился и передвинул его в сторону. Под камнем была железная плита со слегка заржавевшим кольцом. Я видел все отчетливо, поскольку мы лежали буквально в нескольких шагах от них, в руинах галереи, меньше, чем в трех метрах над подворьем. Теперь я был уверен, что женщина — именно Элия Коллер.

Следовало признать: красивая бестия! Длинные светлые волосы, сколотые высоко на голове, хищное личико с маленьким носиком и большими изумрудными глазами. Лампа, которую нес один из мужчин, хорошо ее освещала, и я уже не удивлялся, что Кнаппе влюбился в эту женщину. Может, я и сам бы в нее влюбился, если бы не тот факт, что собирался ее погубить. Ни одного спутника Элии я раньше не видел, но, по правде сказать, насчет того, кто все время стоял за пределами освещенного факелами пространства, у меня были сомнения.

Великан поднял металлическую плиту, и все остальные сошли по ступеням во тьму. Сам же он закрыл за ними вход и вновь, покряхтывая, передвинул камень на место. Потом уселся поудобней, оперся о стену, набил трубку и принялся лениво пускать из нее дым, глядя в небо. Курнос посмотрел на меня вопросительно.

— Живьем, — выдохнул я ему прямо в ухо.

Он лишь кивнул, и мы потихоньку отступили. Вернулись на подворье и притаились неподалеку. Когда я подал знак, рванулись все вчетвером, но великан оказался очень проворен. Вскочил, выхватывая из-за голенища нож такой величины, что любому из близнецов мог бы служить мечом. Курнос едва не погиб: с трудом сумел уклониться, покатившись по земле. Гигант же оказался подле меня — и тогда я сыпанул ему в глаза шерскен. Он завыл, вскидывая руку к глазам. Первый ударил его палкой в пах, а Второй ткнул в кадык. На том все и закончилось. Потом связали ему руки за спиной и ноги в щиколотках, протянули веревку между узлами — и вот уже великан лежал на животе, словно огромная, грубо срубленная люлька. Был беспомощным, словно улитка. Мы высекли огонь и при свете фонаря рассмотрели его пристальней. Широкое, безо всякого выражения, безволосое лицо без левой ноздри, огромный синий шрам, пересекавший нос.

— Красавчик, — пробормотал я.

Был доволен, что парни управились столь умело и быстро. Интересно, правда, как бы оно все обернулось, не швырни ваш нижайший слуга шерскен, но ведь… зачем рисковать? В любом случае, шерскен свое дело сделал: у великана теперь были зажмурены глаза, а из-под покрасневших век ручьями лились слезы. Ха, сильней шерскена никого нет! Можешь, человече, быть огромным и тяжелым, словно гора, но коли ребенок швырнет тебе в глаза шерскен, думать будешь лишь о том, чтобы добраться до ближайшей лужи. А если окажешься настолько глуп, чтобы тереть глаза, скорее всего, последним, что увидишь, будут твои собственные пальцы, трущие веки.

Наш пленник глаза тереть не мог, поскольку руки у него были связаны за спиной, но я видел, что лишь усилием воли сдерживается, дабы не завыть от боли и страха. Я достал флягу и плеснул воды в сложенную лодочкой ладонь. Придержал великану голову и омыл ему лицо. Должно быть, понял, что помогаю ему, поскольку перестал сопротивляться. Я же плеснул в горсть еще воды и хорошенько промыл ему глаза. Я ведь не хотел, чтобы он думал лишь об ужасной, жгучей боли — только чтобы вежливо ответил на мои вопросы. Но Курнос решил, что я слишком милосерден, и изо всех сил ударил лежащего кованым сапогом под ребра.

— Ох, Курнос, — сказал я, но даже не рассердился.

Знал, что Курнос зол, поскольку великан едва его не подловил. Никто ведь не мог и подумать, что при таком росте и весе он будет настолько стремительным. Впрочем, можно было и догадаться: ведь спутники Элии не дураки, чтобы взять себе в телохранители первого попавшегося забияку с улицы.

— Откуда ты, парень? — спросил я его.

Великан в ответ выругался. Очень невежливо, особенно с учетом того, что минуту назад я промывал ему глаза от шерскена. Второй воткнул пленнику в рот кусок тряпки, а Курнос уселся ему на спину и сломал мизинец на левой руке. А потом сломал безымянный, средний и указательный. Всякий раз слышался хруст, а потом стон из-под тряпки, глаза же великана становились все больше. Второй склонился, приложил палец к губам, приказывая пленнику вести себя тихо, и вынул кляп. Великан болезненно дышал, густая слюна стекала у него изо рта.

— На мои вопросы отвечать тотчас, — сказал я ласково. — Ибо, как говорит Писание, нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу.[14] Потому повторю: откуда ты, парень?

— Из Тириана, — прохрипел он.

Тирианон-наг, обычно называемый Тирианом (убейте меня, но не знаю, откуда это варварское название происходит[15]), был небольшим, хотя и богатым городком у самой границы марки. Насколько мне было известно, там можно заработать неплохие деньги на охране купеческих кораблей, которые путешествуют в довольно опасные районы вверх по реке. Но этот бедолага подумал, что сделает карьеру в Хез-хезроне. И карьера его заканчивалась теперь здесь, в руинах крепости Сареваальд. Плохое место для смерти, но с другой стороны, а какое место для смерти хорошо? О том, что он умрет, знали все мы. Вопрос заключался лишь в том, будет ли эта смерть быстрой и в меру безболезненной — или же наш забияка окажется у адских врат, воя от боли, порезанный на кусочки? Впрочем, после длительного и тесного знакомства со мной и моими инструментами даже ад показался бы ему раем. Но, во-первых, у нас не было достаточно времени для длительного знакомства, а во-вторых, ясное дело, не оказалось у меня при себе инквизиторских инструментов.

— Куда они ушли? — спросил я.

Пленник не ответил, но я вежливо выждал минуту. Потом Первый ударил его ногой прямо в рот так, чтобы захлебнулся кровью и собственными зубами. Вторым ударом сломал ему нос.

— Куда они пошли? Что там такое? — повторил я вежливо и легонько стукнул его по сломанному носу.

Великан заскулил.

— Не знаю, — простонал он, сплевывая красным. — Не знаю, прошу вас. Я всего лишь охраняю. Они возвращаются в полдень. Приносят деньги… много денег… Молю Господом нашим Иисусом Христом, не убивайте меня, буду вам служить, как верный пес, молю…

Глядя на него, я видел не большого и сильного бойца, но обиженного мальчика, который желал, чтобы его наконец перестали бить.

Я любил, когда в людях происходит эта перемена, и, хотя мог видеть ее часто, продолжал испытывать удовлетворение, когда сам становился причиной такой перемены.

Курнос глянул на меня, а я на миг задумался. Обычно прекрасно знаю, когда человек врет. Этот же вроде бы говорил правду. Курнос, если честно, явно рассчитывал на развлечение, но, во-первых, не было у нас времени, а во-вторых, не люблю напрасной жестокости. Я всегда говорил, что палачи и их помощники за напрасной жестокостью скрывают плохое владение Искусством. Ведь не в том дело, чтобы причинить жертве боль, часто — даже не в том, чтобы вырвать у нее признание, но лишь в том, чтобы заставить раскаяться. Чтобы страдающий и сокрушенный преступник упал в объятия инквизитору и, рыдая, признался в своей вине, всем сердцем возлюбив того, кто даровал ему радость боли и направил на тропу веры. Понятно, что нынче речь шла не о раскаянии и милосердии. Нам как раз требовались признания. Быстрый и точный ответ. Если, понятное дело, сумеет таковой дать. И если оказалось, что великан знает немного, то это ведь не из-за отсутствия доброй воли, верно? Зачем же тогда ему страдать?

Я глянул на Курноса и покачал головой. Потом уперся великану в спину и дернул его голову вверх. Хрустнуло. Быстрая и безболезненная смерть. Курнос явно остался недоволен.

— Когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный[16] — процитировал я Писание, глядя на тело. Правда, не думал, будто наш великан оказался у небесных врат, но… что же, всегда следует надеяться.

Близнецы сбросили тело великана со склона, и оно сгинуло где-то в густых кустах. Не скоро его найдут. На миг я задумался над тщетой человеческой жизни… Эх!

Камень, скрывающий вход в подземелья, и правда был тяжел. Мы едва справились вчетвером. Когда уже собирались сойти вниз, Первый внезапно задержался:

— А если кто назад его передвинет?

— А кто сюда может прийти? — пожал я плечами. — И кто сдюжит такое сделать? Да и потом, я уверен, что есть и другой выход. Я бы, например, не вверил нашему покойнику свою жизнь.

— Х-х… курва, — рявкнул Курнос, поскольку споткнулся на ступенях и едва не слетел вниз.

Лестница была крутой, длинной и отвесной. Закончилась так внезапно, что Первый, не разобравшись, ткнулся в стену.

— Нет хода, — сказал он, поводя фонарем. — А… не… типа, есть, — пробормотал через миг и потянулся к заржавевшему рычагу у самого пола.

— Не трогай, — крикнул я.

Тот отскочил, словно обжегшись:

— Ловушка?

— А черт его знает, — ответил я, хотя был почти уверен, что именно ловушка. По крайней мере, я бы устроил именно такую.

Мы начали внимательно осматривать стены. В конце концов, здесь погибли люди, и что-то ведь их убило. Так отчего бы ловушке не быть, например, в самом начале пути? Второй обстоятельно простукивал стену костяшками пальцев, а потом усмехнулся и осторожно вынул один из камней. Ниша была глубока и к тому же сужалась: не рассмотреть, что скрывается внутри. Второй взял у меня палку и всадил ее внутрь. Придавил, когда ощутил сопротивление. Что-то отчаянно скрежетнуло, и стена слева отодвинулась, открывая узкий, низкий коридор.

— Ну что же, как видно, нам вперед — сказал я, но происходящее совсем перестало мне нравиться.

Если вообще хоть когда-то нравилось. Сто пятьдесят крон в который раз показались мне не такой уж большой суммой, чтобы рисковать жизнью. Кроме того, когда я заглянул в открытый Вторым коридор, сразу понял: вряд ли спутники Элии проходили здесь. Туннель был низким, и чем дальше, тем ниже — с мокрыми от сырости стенами. К тому же из его зева шел отвратительный смрад, воняло гнилью, словно в коридоре много лет не было ни сквознячка. Я не мог представить себе Элию Коллер, ползущую на четвереньках в этой тьме, задевая потолок своими красивыми, уложенными волосами. Сказал об этом парням, и те некоторое время молчали, обдумывая мои слова. Размышления никогда не были их сильной стороной, но сейчас я не хотел принимать решение самостоятельно.

Дал им чуток времени на раздумья, а сам, с лампой в руках, продолжил изучать камень за камнем. И все-таки нашел что хотел. Маленькое углубление. Отверстие для ключа. Но — весьма специфического ключа. Может, перстня, может, амулета. Причем наверняка требующее дополнительного заклинания. И этот путь был для нас закрыт. Конечно, я мог применить особые умения Первого, но идти дальше он бы оказался неспособен. А ведь впереди могли встретиться и другие неожиданности. Так почему не попытаться пройти этим низким, отвратительным туннелем? Но в темноте? И вдруг там ловушки? Правда, зная обычаи древних строителей, я полагал, что туннель этот — просто запасная дорога, приготовленная на случай, если тот, кому нужно пройти, забыл или потерял ключ. Коли так, туннель мог быть сколь угодно неудобным, но наверняка без ловушек. Трудно представить, чтобы хозяин подземелья всякий раз преодолевал ловушки, поставленные нанятыми им же строителями.

— Ладно, пошли, — решился я, поскольку товарищи мои лишь тупо пялились во тьму.

Курносу, чтобы не чиркать головой по потолку, пришлось идти едва ли не на четвереньках, но даже так он продвигался крайне осторожно. Знал: случись что — именно по нему придется первый удар.

Потом оказалось, что коридор заканчивается глухой стеной. Но стоило надавить на нее — и распахнулись секретные дверки. Мы оказались в большом зале. Если я хоть что-то понимал, именно сюда мы попали бы, если б использовали магический ключ. Говоря же короче, я был прав. Мы воспользовались забытым черным ходом.

В одну из стен зала были вделаны проржавевшие железные кандалы, и я готов был поклясться, что кое-где, едва заметные, на стене остались рыжие потеки.

— Пыточная? — спросил я Курноса.

Курнос некоторое время прислушивался к голосу стен. Может, он и выглядит глуповатым, мой Курнос, но есть у него свои таланты, коими наделил его в доброте Своей Господь. Гениальная память, а кроме того, умение считывать эмоции, чувства, мысли и слова, отпечатавшиеся в стенах. Нет, ничего особенного. Не может войти в комнату и передать разговор, который вели здесь неделю назад. Но может, например, сказать, был разрушенный дом корчмой или лупанарием.

— Да, возможно, — ответил он на этот раз несколько неуверенно. — Чувствую здесь много боли, Мордимер, но это было очень давно.

Близнецы же стояли близ мощных железных дверей, сверкавших так, словно годы не оставили на них и следа. Двери как двери, разве что без ручки и замка. Просто металлическая плита в стене. Курнос осторожно дотронулся до нее рукой.

— Кто не боится смерти? — спросил голос, звучавший отовсюду и ниоткуда.

Близнецы нервно оглянулись и обнажили кинжалы.

— Мертвые, — ответил я. Загадка была простой, а находить ответы на подобные вопросы — это то, чему, среди прочего, меня учили.

Но дело принимало серьезный оборот. Если подземелья охранялись заклинаниями из арсенала черной магии, то ждал нас непростой путь. А ведь бедный Мордимер Маддердин только-только обзавелся концессией и хотел просто заработать пару-другую грошиков на краюху хлеба да кружку воды, но уж никак не окончить свои дни в руинах древнего замка.

— Тогда войди в страну мертвых, — ответил голос, и стальная плита бесшумно исчезла в стене.

— Я воздержусь, — бормотнул Первый. — Ноги, братка?

— Я тебе дам — «ноги»! — сказал ему, даже не взглянув в ту сторону.

Второй отрицательно помотал головой, а его брат пожал плечами:

— Да я так, типа, просто спросил.

Мы вошли в коридор, а плита опустилась за нами столь же бесшумно, как и поднялась. Мы же оказались перед следующей металлической плитой, и снова Курнос прикоснулся к ней рукой.

— Кто умирает на рассвете? — спросил тот же голос.

— Сон, — мгновенно отозвался я, поскольку не знал, сколько у меня есть времени на ответ.

Преграда пропала, как и первая.

— А что будет, если не угадаешь? — забеспокоился Первый.

— Например, давилка, — ответил Курнос и глуповато рассмеялся.

Я кивнул. Да, это было вполне вероятно. Но нас могли поджидать вещи куда хуже механических ловушек, и, похоже, я начал их ощущать. Неожиданно для себя задрожал, а тоненькая струйка холодного пота поползла вдоль хребта до самого копчика.

— А чё ты, типа, не сказал: «ночь»? — спросил Второй.

— А я наугад, — пожал плечами и усмехнулся, хотя вообще-то мне было не до смеха.

— Кто грызет без клыков? — спросил голос у третьей плиты.

— Совесть, — ответил я, не задумываясь, несколько обескураженный легкостью загадок.

Впрочем, понимал, что большинство обычных людей давно были бы мертвы.

Теперь мы стояли перед лестницей. Близнецы глуповато хихикали и похлопывали меня по плечам.

— Слушайте, идиоты, — осадил я их. — Желтый тоже добрался до этого места. Значит, худшее еще впереди.

— А чё это, типа, добрался?

Боже мой! С кем я работаю?

— Потому что трупов не было. Даже костей не было, придурки!

Удача Желтого застала меня врасплох. Он прошел туннелем и ответил на загадки. Мне не хотелось верить, что его проспиртованный мозг сумел справиться с таким уровнем абстракций.

И едва я подумал о судьбе Желтого, как мы увидели на ступенях тень. Отскочили назад, приготовившись к схватке, но тень спокойно пошатывалась, словно в музыкальном ритме, который слышала она одна.

— Зачем вступаете во Тьму? — запела она. — Ступайте к свету, дети Дня. Оставьте Ночь для тех, кто мертв.

В этом пении было нечто столь пронзительное и жалобное, что мне захотелось взвыть. Подумалось о луге на берегу реки и о девушке, что собирает незабудки, о соке травинок на зубах. О солнце, о шуме воды, о голубом небе. И о домике с красной крышей, что стоит средь сада, полного упоительно пахнущих, осыпанных белым цветом лип. И тогда одна из стен пропала. И там, за нею, были река, и незабудки, и девушка, и небо, и солнце. Девушка была высокой, с пшеничного цвета волосами, которые трепетали под ласковым дыханием ветра. Там было место, о котором я мечтал всю жизнь, потому без раздумий шагнул вперед.

Второй сбил меня с ног и заехал кулаком в брюхо. Я упал и обрыгал себе кафтан. Когда поднял голову, увидел, что мне не хватило шага до пропасти в полу. А в ней торчали толстые заостренные колья. На них приметил тело мужчины в кольчуге. Шлем свалился с его головы, и были видны вихры желтых волос.

— Вот и Желтый, — сказал Первый таким тоном, будто несказанно гордился своими проницательностью и быстротой разума.

— Что ты там увидел, Мордимер? — спросил Второй, довольный собой, поскольку нечасто случалось ему спасать меня.

— Ты б от смеха уссался, — пробормотал я. — Меня больше интересует, что там увидал наш приятель Желтый.

Тень изгибалась еще с минуту, словно ожидая, что кто-нибудь все же соблазнится создаваемыми ею фантомами, а потом просто исчезла со ступеней.

— Проклятие, и во что же мы вляпались? — шепнул Второй.

Я старательно счищал с кафтана блевотину. Нужно признать, что проклятущий близнец врезал мне от души.

— В говно, — ответил — и в который уже раз в этих подземельях почувствовал страх. — В глубокое такое говно, малой.

— Вытащишь нас отсюда, правда, Мордимер? — глаза Первого сделались словно плошки. — Я еще не хочу умирать! Я еще так молод! Прошу, Мордимер!

Курнос ухватил его за плечи и стукнул головой о стену. Не сильно, но достаточно, чтобы близнец пришел в себя. Что-то здесь было, что-то, что вызвало в Первом этот панический страх. То же, что показывало мне луга и девушку. Первый ведь не из пугливых. Всегда осторожен, но не паникует. А тут вел себя словно девица, увидевшая шеренгу солдат со спущенными штанами.

— А что, хочешь жить вечно? — засмеялся я, глядя ему в глаза. — Не в нашем случае, близнец! Вперед, — приказал и ступил на лестницу.

Ступени были липкими, такими липкими, что, шагая, я с трудом отрывал подошвы. Гадость.

— Ну что там, а? — услышал позади голос Второго.

— Спокойно, парни, — сказал я, остановившись наверху лестницы и осматриваясь. — Дальше — куда захотим, — добавил, поскольку ход разделялся на четыре коридора.

Сел на камни.

— Минутку передохнем. — Я глотнул из фляги и отдал ее парням.

Курнос выругался, поскольку пил последним и осталось ему немного. Бросил пустую флягу за спину, и стук эхом отразился от лестницы. А уж эхо гуляло в этих стенах преизрядное! Я представлял себе, как Элия Коллер и ее спутники следят за нами и делают ставки, насколько далеко сумеем пройти. Может ли быть, что мы — лишь пешки, которыми двигают по шахматной доске, да еще и с расставленными на ней ловушками? Скорее всего, нет, просто у меня слишком богатое воображение. Но может, это и хорошо, поскольку люди, не имеющие воображения, пребывают нынче в том самом месте, где и Желтый со товарищи.

— Пойдем на север, — сказал наконец Курнос, и я не стал оспаривать его решение.

Курнос обычно знает, что говорит, но, как по мне, северный коридор выглядел препаршиво. Стены его были выложены кроваво-красным кирпичом. К тому же в нем что-то двигалось. Подрагивало, словно горячий воздух над костром. Но мы пошли. Казалось, стена трепещет, то сжимается, то расширяется, словно лениво подумывает, раздавить нас или еще немного подождать. Коридор вилял из стороны в сторону, закручиваясь под совершенно неожиданными углами, сплетался сам с собой. Все, что нас окружало, казалось пугающе неестественным. Скорее, напоминало не настоящие казематы, а мир, в который мне доводилось проникать с помощью молитв.

— Уверен, что нам сюда? — спросил я Курноса, однако тот даже не стал отвечать.

И сразу после этого я почувствовал мертвых. Когда-то, еще в детстве, думал, что каждый человек их чувствует, поскольку запах мертвых столь навязчив, столь резок, почти болезнен. Но потом оказалось, что большинство людей просто не имеют понятия, о чем я говорю. А здесь мертвые были, я знал об этом: таились в шаге от нас. Я начал молиться своему Ангелу-Хранителю и надеялся лишь, что тот прислушается к молитве. Понятное дело, могло случиться и так, что Ангел-Хранитель услышит молитву, однако ответ его окажется хуже, нежели ожидающая нас опасность. Мог решить, например, что я попусту его отвлекаю, вызывая по столь никчемному поводу, а Ангелы больше всего не терпят такого к себе отношения. И поверьте мне, разгневанный Ангел оказывается хуже жутчайших ваших кошмаров. Да и непостижимы пути, коими идут мысли Ангелов.

Увидел, как лицо Первого становится белым, словно полотно. Он знал, когда я начинаю молиться Ангелу и к чему может привести такая молитва. Но с мертвыми сами мы не справились бы. Не здесь и не сейчас. Не без святых реликвий, благословения и чистоты сердец. Ибо с чистотой сердца у некоторых из нас было куда как непросто… Но запах словно бы уменьшился. Мертвые колебались. Молитва их не испугала, однако знали, что к нам может явиться Ангел. А уж он для них был бы страшнее всего. Он вверг бы их на самое дно адской пасти, откуда печальное полубытие на земле казалось бы истинным раем. Откуда же умершим было знать, что мой Ангел не слишком охотно приходит на помощь? В мыслях я даже допускал, что на самом деле он такой же сукин сын, как и я, и потому старался не испытывать его терпения.

Я молился. Слова текли из меня, словно чистый, прозрачный ручей. Полагал, что именно так должен был молиться Господь наш перед тем, как сошел с Распятия и покарал грешников огнем и мечом. Наконец я почувствовал, что мертвые отступают. Отказались от охоты, и лишь миг еще я ощущал в своем сознании их боль и тоску о потерянной жизни.

Я не знал, кто такие эти мертвые и почему не познали милости небес или проклятия адского пламени, почему продолжают влачить свое существование на земле. Не раз и не два читал споры теологов на эту тему, но ни одно из объяснений не могло меня удовлетворить. Да ведь мы, инквизиторы, не люди мысли. Мы — люди действия и оставляем другим шанс доказывать законосообразность наших поступков. Ясно было одно: против мертвых нет средств. Разве что выступить против них, вооружившись реликвиями и благословениями, но и это не всегда помогало. Очень удачно еще, что мертвые предпочитали держаться мест, забытых Богом и людьми, таких, например, как Сареваальд. Никогда их не видели там, где обитает много народу. Быть может, именно такое одиночество и придавало им сил? Как знать…

Но когда я почуял мертвых, то понял все. Догадался, отчего прекрасная Элия и ее товарищи спускаются в подземелья Сареваальда, и был почти уверен, что именно они несли в тяжелом свертке. И признаюсь: все угрызения совести, какие могли быть у вашего нижайшего слуги, мгновенно испарились. Теперь я уже знал, что совмещу приятный заработок у Кнаппе с обязанностями инквизитора. Это была очень утешительная мысль, поскольку, служа тупому мяснику с набитым золотом кошелем, я ощущал себя не в своей тарелке. Но таков уж наш мир, в котором люди благородные, честные и направляемые порывами сердца (и, скромности для, промолчу, о ком здесь речь) терпят беды, а всякие негодяи, мошенники и обманщики живут в достатке.

Единственным моим утешением могли бы стать слова Писания: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому в Царствие Божие.[17]

— Мы почти на месте, — известил хмуро Курнос. — Где-то здесь они все… — Замолчал на миг и закончил: — Недалеко от нас.

— Ха! — вздохнул с облегчением Первый.

Я знал: он утешается мыслью, что вскоре придется иметь дело с людьми. С конкретными персонами из плоти и крови, которых можно ткнуть мечом либо кинжалом, поломать им кости или отрубить голову. Я не хотел его разочаровывать, однако знал, что за этими стенами можем повстречать не только людей. Но — а что же делать? Если уж вступили мы на этот путь — придется идти до конца.

— Проверь, — приказал я Первому.

Первый припал к стене и раскинул руки. Казался распятым на камне. Вошел в транс, и внезапно глаза его закатились, обнажая белки. Что-то бормотал под нос, пальцы вбил в стену с такой силой, что закровили, а слюна, смешанная с кровью, сочилась из его рта. Наконец рухнул, словно груда ветоши.

— Видел, — прошептал он с трудом. — Если пробьем здесь… — Он прервался и закашлялся опять.

— Ну! — подогнал я его.

— Будем в зале, где и они… и будем в нем сверху.

У нас имелась кирка, но думать, что никто не услышит, когда станем ковырять эту старую толстую стену, было бы опрометчиво. Можно, конечно, пойти по коридору дальше, но я голову готов был дать на отсечение, что там скрывались еще какие-то неожиданности. Например, мертвые могли явиться снова. В конце концов, пока что нам сильно везло. Элия и ее товарищи наверняка двинулись коридором, что вел вниз, однако они были хранимы от зла, которое таилось в этих стенах. На нас же оно могло обрушиться в любой миг. А я ручаюсь, вы и знать бы не захотели, как выглядит нападение мертвых.

Значит, Второму следовало пробить для нас туннель — и об этом я ему сообщил.

— О, пожалуйста, — простонал он. — Только не это. Мордимер, дружище, ну пожалуйста.

О, мой Бог, на какие же чувства его пробило! «Дружище»? Нет, близнец, мы с тобой не друзья, а даже если бы и были — все равно бы отдал этот приказ. Хотя прекрасно знал, что Второй может погибнуть. Конечно, он владел некоторой силой, но ограничением для всякого, у кого есть сила, остается одна простая вещь: примени ее — и ты можешь погибнуть. По крайней мере, когда используешь ее с таким напряжением. А я велел Второму зачерпнуть из самых глубин тела и разума. Из самого ядра, сути и центра его силы.

— Начинай, — приказал я холодно.

Если Второй умрет — продолжит Первый. Он обладал меньшей силой, нежели брат, но мог справиться. А если не удастся и ему, погибнем все мы!

Я ведь не зря только что спрашивал, не собираются ли они жить вечно…

Первый сунул в рот брату кусок тряпки и обвязал ее веревкой. Мы знали, с какой жуткой болью ему придется столкнуться, и никто не хотел, чтобы крик Второго обрушил все камни в этих подземельях. Я отвернулся. Однажды уже видел, как Второй делает туннель, — и этого мне хватило на всю жизнь. Эти глаза, наполненные болью и безумием. Кровь и слизь, текущие из носа, ушей, рта… Что ж, мы, инквизиторы, привыкли видеть человеческие страдания, хотя лишь худшие из нас находят в этом грешную радость. Я пообещал, что выделю Второму большую часть из гонорара Кнаппе, чем другим. Он это заслужит. Понятное дело, если отсюда выйдет, а в этом я уверен не был.

Послышался сдавленный вой, и я понял, что Второй приступил. Кляп хорошо сдерживал крик, но в этом приглушенном горловом вое было столько страдания… даже не знаю, сталкивался ли я когда-нибудь с подобной мукой. Я не святой, не единожды видел пытки, не раз пытал и сам, но даже люди, которым мы поливали яйца горящей серой, не страдали так ужасно. К тому же я чувствовал боль близнеца, а не просто слышал ее и наблюдал. Боль засела где-то внутри моей головы, взрывалась ослепительными красками, жгла самые чувствительные зоны мозга раскаленными иголками. Я до крови закусил губу, чтобы не закричать. Не хватало только утратить контроль над собственными чувствами! О, нет! Не в этом мире, милые мои!

Наконец Второй потерял сознание, но боль его еще некоторое время вибрировала у меня под черепом. Повернулся, взглянул. Близнец лежал под стеной, а его брат, склонившись, брызгал ему в лицо из фляги. Второй выглядел жутко. Лицо его сделалось алебастрово-белым, голубые узлы вен пульсировали под кожей, словно превратились в огромных, оживленных его странной силой червей и теперь хотели вырваться наружу. К тому же Второй, хотя и без сознания, лежал с открытыми глазами — из их уголков сочилась кровь. Раньше лицо его выглядело чуть полноватым, теперь же кости скул едва не пробивали натянутую и тонкую, словно пергамент, кожу. Но дыру он пробил знатную. Высотой в три пяди и такой ширины, что крепкий мужчина мог свободно по нему двигаться на четвереньках. Все было проделано совершенно бесшумно. Камни, кирпичи, раствор — просто исчезли. Не осталось никакого мусора — только горсть каменной пыли на земле. А куда пропали остатки стены? Кто же мог это знать? Да и кому, сказать по правде, было до этого дело? Главное, что теперь перед нами открывалась дорога в главный зал — туда, где Элия Коллер и ее спутники предавались грешным делишкам.

Мы скользнули сквозь туннель Второго. Близнеца оставили под стеной: зачем бы тащить его туда, где через мгновение начнется драка? Я подозревал, что он не скоро очухается, а значит, на обратной дороге нам его придется нести. Если обратная дорога, конечно, будет. К тому же со Вторым вообще все могло закончиться плохо, независимо оттого, доставим его в Хез-хезрон под опеку доктора или нет. Мог сойти с ума, превратиться в овощ. Однако я надеялся, что просто проснется утром, сплюнет и спросит: «Как оно прошло, парни? Деньжата нам уже отдали? Где девки и винцо?»

Мы оказались на неком подобии балкона для музыкантов. Внизу был огромный, хорошо освещенный зал с выложенным розовым мрамором полом. Посредине возвышался черный камень, совершенно здесь неуместный, на нем лежала обнаженная женщина. Как я и предполагал. Именно ее принесли в свертке спутники Элии. Я видел, что руки и ноги жертвы приколочены к камню, а из ее ран сочится — в четыре сосуда — кровь.

— Дела, — шепнул Первый.

Вокруг кровавого алтаря изгибались в странном танце шестеро в ярко-красных туниках. К потолку поднимался тошнотворный дым из кадильниц. Танцоры что-то пели, но была это странная песня без слов и мелодии. Среди прочих я увидел и Элию Коллер. Прекрасную, златоволосую Элию. Курнос глянул на меня.

— Она должна быть моей, — проговорил он горловым шепотом.

— Она уже принадлежит лишь Господу, — ответил я печально.

Первый взглянул на меня вопросительно. Ну что же, нам необходимо было спуститься, и потому мы тихонько привязали три веревки к балюстраде. Спуститься нужно было одновременно, поскольку только Бог ведал, какие неожиданности таились внизу. Мы и спустились — быстро и одновременно. А потом, с криком и оружием в руках, ринулись к богохульникам.

Все произошло настолько стремительно, что никто и глазом моргнуть не успел. Курнос ударил одного из мужчин рукоятью сабли. Близнец врезал второму палкой в пах, я же бросил третьему в глаза горсть шерскена и одновременно ударил еще одного в голову с полуоборота концом палицы. Чуть сильнее, чем нужно. Голова треснула, словно перезрелый арбуз. Вот что бывает, когда ты на взводе. И тут Элия Коллер начала кричать, мужчина, которому врезали в пах, протяжно завыл, тот же, которого я ослепил, катался теперь по полу и тер пальцами веки. Ой, зря. Если вотрет шерскен в глаза, то останется слеп до конца жизни. А значит, не увидит пламени костра, когда оно поползет по сухим дровам к его ногам.

Пятым из мужчин оказался мой знакомый шулер — Ганс по прозвищу Золотая Ручка. Стоял и трясся. Смотрел на меня перепуганно.

— Милости Божьей, Мордимер, — застонал он.

Элия оказалась более отважной: метнулась ко мне, целя ногтями в глаза, — но Курнос подставил ей подножку — и упала. Я ударил ее в лицо — изо всех сил: даже хрустнуло. Потом узнал, что сломал ей нос и челюсть. Первый же поглядывал на девушку, что лежала, связанная, на камне. Та была мертвой или в трансе, близком к смерти: глаза закрыты.

— Куколка… — Первый провел рукою по ее груди. — Я ведь могу… а, Мордимер? Скажи, что могу?

Я кивнул, поскольку ей уже ничего не навредило бы, а близнец любил развлекаться с мертвыми женщинами. Порой мне казалось, что те возбуждают его сильнее живых.

— Я ведь тебя предупреждал, — обратился я к Гансу, — но ты не захотел прислушаться к словам друга. — Правда, я не был ему другом, но так-то оно звучало куда лучше.

Шулер сел на пол и спрятал лицо в ладонях. Из-под пальцев текли слезы. Было это зрелище настолько же жалкое, насколько и отвратительное.

— Мы не делали ничего плохого, — простонал он. — Это ведь просто уличная девка, Мордимер. Ведь ее никчемная жизнь не могла интересовать Бога!

— Идиот, — сказал я без гнева, поскольку Золотая Ручка был уже трупом, а что толку злиться на труп? — Вы взывали к мертвым и приносили им человеческие жертвы. Богу и Инквизиториуму нет дела до жизни этой девки, дружище. Но есть им дело до ваших бессмертных душ, которые вы загубили и изваляли в грязи, — исключительно до них. До ваших душ, которые без нашей помощи отправились бы прямиком в ад! Благодари Господа, что я пришел помочь тебе!

— Как ты мне поможешь, Мордимер? — Глаза шулера были словно у обиженной собаки.

— Буду беседовать с тобою до тех пор, пока в глубине сердца не постигнешь своей вины, пока весь ты, всей душой, разумом и телом — или скорее тем, что от тела останется, — не возжелаешь искупить грехи и отречься от дьявола. И когда примиришься с Богом и людьми, предам тебя пламени, Ганс.

— А стоит ли, Мордимер? — крикнул он. — Ради нее? — ткнул в девушку на камне, над которой сопел Первый.

— Ничего-то ты не понял. Не ради нее. Ради тебя, — ответил я, покачав головой, поскольку уже знал, что наши разговоры в Хез-хезроне, в подвалах Инквизиториума, затянутся. — Но поверь мне: поймешь наверняка…

— Мы добывали золото, Мордимер. — Шулер поднял голову, и в его глазах блеснула надежда. Не мог смириться с мыслью, что действительно уже мертв. — Мы добывали золото, много золота. Хочешь? Сколько? Тысячу крон? Пять тысяч? Десять? А может, сто тысяч, Мордимер?!

— Сто тысяч? — спросил Курнос, и я увидел, как в его глазах разгорается опасный блеск.

Я готов был поспорить: он даже не представлял себе, что можно сделать со ста тысячами крон.

— Мы приносили жертвы мертвым и получали деньги, — хрипло говорил Ганс. — Раз тысячу, потом — пять тысяч, потом — еще две тысячи. Присоединяйтесь к нам, ко мне, убейте их, если хотите, я знаю все, я…

Я врезал кончиком палицы ему по зубам — так, что он опрокинулся на спину.

— Курнос, — сказал я ласково, — не глупи. За все приходится когда-то платить. Они уже платят.

Первый закончил развлекаться с мертвой девицей, и тогда внезапно появился мой Ангел-Хранитель. Не в сиянии, не со светящимся нимбом и не под триумфальный рев небесных труб. Появился в образе худого человека, одетого в серый плащ. Только вот под темным капюшоном сверкали волосы, будто сотканные из чистого сияния. А из-под плаща выглядывала изукрашенная рукоять меча. Я, не раздумывая, пал на колени и краем глаза отметил, что Курнос с близнецом поступили так же. Я не знал, что сделает мой Ангел. Мог благословить нас, но мог и убить всех одним ударом огненного острия. Впрочем, не думаю, что в этом случае он стал бы утруждать себя выхватыванием меча из ножен. Ведь тараканов мы убиваем сапогом, а не расстреливаем из пушки. Он положил мне ладонь на плечо, и я согнулся под ее тяжестью.

— Хорошая работа, Мордимер, — произнес он негромко. — Благословляю тебя, мой мальчик.

И столь же неожиданно, как появился, исчез. Я не заметил, как это произошло, и не услышал шума ангельских крыльев. Просто вокруг сделалось пусто, но одновременно отступил страх, сдавливавший мое горло до потери дыхания.

— Это бббыл… — только и выдавил из себя Первый, но я жестом заставил его замолчать.

Ангел-Хранитель заодно подлечил и Второго, и я обрадовался его доброму к нам расположению. Доброжелательный Ангел-Хранитель — такое случается не часто. Теперь, с его благословением, нам не приходилось уже бояться мертвых, жаждущих мести за то, что мы уничтожили их приспешников. Я никогда не мог понять, зачем мертвые требуют человеческих жертв. Что им это дает? Наполняет их силой или же помогает им ощутить остатки жизни, вспомнить, кем были раньше? А может, уходящая жизнь облегчает хоть на миг их вечную боль, а кровь жертв гасит адский огонь, терзающий их нутро? Ха, прекрасный вопрос для теологов, и поверьте мне: они пытались на него ответить. Вот только окажись тот теолог на моем месте — обдристал бы исподнее.

На обратном пути нам не пришлось трепетать перед темной магией, наполнявшей подземелья, но забот и так было порядком, поскольку некоторые из пленников не могли идти. Впрочем, способность ходить больше им не понадобится. На костер повезут их по городу на черных деревянных телегах, к радости толпы, которая заполонит улицы. Хез-хезрон — праведный город. Здесь можно не охранять узников, опасаясь, как бы их не отбили, скорее нужно следить, чтобы некто, ведомый неразумным порывом, не возжелал сам отмерять справедливость еретикам и негодяям.

Но для меня еще ничего не закончилось. Осталось незавершенным дело с Кнаппе. Я знал: толстяк мясник не простит мне того, что его любимая вместо свадебной кареты поедет на черной телеге, да еще прямиком на костер. Наверняка будет зол за все те ночи, когда мог бы толстым потным брюхом наваливаться на ее миленькое тельце. И кто знает, насколько далеко зайдет в своей злопамятности? Старая пословица гласит, что наилучшая оборона — это нападение. И поверьте, что хотя нападать я охоты не имел, однако знал: иначе могу просто погибнуть. Может, поступлю подло, но ведь пока я жив — у меня есть надежда что-то изменить. Именно поэтому всю дорогу назад в Хез-хезрон я напряженно думал, как можно решить дело так, чтобы все закончилось хорошо. И наконец, что (учитывая мой острый ум и смекалку) было совсем не удивительно, нашел подходящее решение.

В Хезе наше прибытие вызвало фурор. Как я и надеялся, узниками тотчас занялся Инквизиториум, и, тоже согласно моим ожиданиям, на следующий день Его Преосвященство епископ Хез-хезрона поручил ведение дела именно вашему нижайшему слуге. Я оставался новичком в городе, это правда, но большее значение имел тот факт, что у меня была собственная концессия. Братья Инквизиториума — а нескольких из них я знал довольно хорошо — приняли меня без зависти. При нашей профессии важна солидарность. Слишком много волков норовит растерзать стадо Божье — так что следует нам держаться друг друга.

Во время напряженного следствия работа в Инквизиториуме — особенно если помнить о допросах — не является ни легкой, ни приятной. День начинается с мессы в шесть утра и общего завтрака с инквизиторами, которые ведут другие дела. Далее — медитация и молитва, и лишь потом начинаются следственные действия. Я не любил такую жизнь, ибо ваш нижайший слуга — лишь человек, отягощенный многочисленными слабостями. Люблю пить до поздней ночи и просыпаться поздним утром, люблю хорошо поесть и люблю дома платных утех. Но сила человека состоит в том, чтобы, когда нужно, превозмогать собственные слабости и посвящать себя Делу. Каким бы оно ни было.

Первой я проведал прекрасную Элию. Прекрасной она уже не была. Порванное платье, спутанные, окровавленные волосы, выбитые зубы, распухший на пол-лица нос и щека, напоминающая гнилой персик. Зеркальца в келье не было, но я принес его с собой. Маленькое зеркальце в скромной деревянной оправе. Когда разглядела свое отражение, швырнула им в стену и расплакалась. Но это пока что был не тот плач, на который я рассчитывал. Пока что плакала от ненависти и бешенства. Поверьте мне: еще придет время, когда станет плакать от раскаяния. Уселся перед ней на принесенный хмурым одноглазым стражником табурет.

— Элия, — сказал я ласково. — Нам нужно поговорить.

Она что-то пробормотала в ответ, а потом подняла голову.

На опухшем лице был виден единственный, блестящий глаз. Полный ненависти.

— Заберу тебя с собой, Маддердин, — сказала сдавленно. — Уж поверь, заберу тебя с собой.

Значит, по-прежнему была в плену иллюзий. Откуда у нее эта вера? Или думала, что спасут ее родовитость, деньги, братья или, может, влияние Кнаппе? Что бы там ни думала — ошибалась. Тело ее было просто поленом, которое сгорит в очищающем огне. Смотрел на нее и размышлял: как это возможно, чтобы еще недавно я ее вожделел? Конечно, по-прежнему была красива — или, точнее, могла снова стать красивой через несколько десятков дней, когда затянутся раны и сойдет опухоль. Но, так или иначе, была уже мертва, я же, в отличие от Первого, не испытываю тяги к мертвым либо умирающим женщинам.

Я подозвал стражника и повелел провести ее в допросный зал. В небольшой комнатке, выложенной темно-красным кирпичом, стояли стол и четыре кресла. Для меня, секретаря, медика и, если будет необходимо, второго инквизитора. Подле северной стены в огромном очаге светились уголья. Но самой важиой деталью этого зала были инструменты. Деревянное ложе с железными скобами, веревками и коловоротом. Свешивающийся с потолка крюк. Железные сапоги с винтами. На столике подле очага — комплект орудий. Щипцы и клещи, чтобы рвать тело, сверла и пилы, чтобы дырявить и пилить кости, семихвостый бич, унизанный железными шариками. Ничего особенного и ничего слишком сложного. Но обычно уже одного их вида хватало, чтобы пробудить в сердцах грешников трепет. Так случилось и с Элией Коллер. Осмотрелась, и от лица ее отлила кровь. Я глядел на нее с удовлетворением профессора, который убедился: из нового ученика будет толк.

Стражник растянул ее на ложе и защелкнул на руках и ногах железные скобы. Я отослал его прочь одним взглядом и закрыл дверь.

— Теперь мы можем говорить спокойно, — сказал я. — По существу и без нервов или угроз. Нужно ли тебе объяснять, каким образом эти инструменты действуют?

Она не ответила, но я и не надеялся на ответ. Лежала, уткнувшись левой щекой в грубо сработанные доски ложа. Смотрела на меня здоровым глазом.

— Мы начнем с того, что подвесим тебя здесь же, на крюке, — указал пальцем под потолок, а ее взгляд послушно следовал за моей рукой. — Свяжем тебе руки за спиной, а между запястьями пропустим веревку, которую перекинем через этот крюк. Достаточно будет всего лишь потянуть за другой ее конец, чтобы твои связанные за спиной руки начали выламываться из суставов. Все сильнее и сильнее. Наконец суставы не выдержат, кости треснут, сухожилия порвутся. Твои руки окажутся над головой.

Я подошел и встал подле нее. Взял в руки ее локон и начал накручивать на палец. Потом распускал.

— Думаешь, что сможешь потерять сознание и сбежать от боли? Ошибаешься. Чтобы такого не случилось, здесь сидит наш медик. Когда понадобится, он даст тебе снадобье. Подождем, пока придешь в себя, и продолжим. Когда будешь стоять здесь, с вырванными из суставов руками, можем применить бич — чтобы увеличить твои страдания. А бич… — глаза Элии снова покорно проследили за моим пальцем, — нашпигован маленькими железными шариками. В руках умелого человека — а уж поверь, наши палачи очень искусны — он не только вырывает кожу полосами, но разрубает мышцы, даже ломает кости. Да-а-а… — протянул я. — Когда снимем тебя с этого крюка, дорогая Элия, будешь одной сплошной раной. И пусть у тебя не будет ни малейших иллюзий, будто кто-то тебе поможет. Теперь от костра тебя не спасет даже папа. Мне нужно продолжать?

— Нет, — прошептала она. — Хватит. Что я должна делать?

Была умненькой ученицей, но недостаточно сообразительной: спрашивать ей не следовало.

— Это зависит только от тебя, — ответил я. — Не могу ни к чему тебя принудить, ни, боже упаси, заставить оболгать кого-либо. Раскаяние и сожаление должны проистекать из глубин твоего сердца.

Она закрыла глаза, будто колеблясь. Внезапно посмотрела на меня.

— Кнаппе, — сказала она и взглянула на меня вопросительно. Я усмехнулся краешком рта. — Именно он все устроил. То, что я отказала ему в браке, было лишь игрой, дабы люди думали, что мы друг друга ненавидим. Но именно он подбил меня на договор с дьяволом и получал со всего дела свою прибыль. Разве скопил бы такое богатство на торговле мясом?

Я был удивлен. В самом деле: как сумела так быстро понять, что говорить следует именно о мастере цеха мясников? Но если подумать — каким мог быть ход ее мыслей? «Мордимер следил за мной по приказу Кнаппе и выследил. Однако дело приобрело серьезный оборот, и Кнаппе не только не заплатит остаток гонорара, но и попробует прикончить Мордимера за то, что не доставил меня к алтарю. А потому Мордимеру требуется крючок на Кнаппе — и получит такой крючок благодаря мне». И я буквально слышал, как мысленно спрашивает себя, что же получит взамен.

— Искреннее раскаяние, истинное сожаление и выдача соучастников это правильно, Элия, — сказал я серьезно. — А инквизитор может в таком случае вынести решение не пытать осужденного и сжечь лишь его тело — после повешения либо после усекновения головы.

— Да, — ответила она и снова прикрыла глаза. — Да, — повторила. — Благодарю тебя.

Я снова вызвал стражника и приказал увести Элию в камеру.

— Поразмысли хорошенько обо всем, — сказал я. — После обеда допрошу тебя в присутствии секретаря.

Когда возвращался в Инквизиториум, думал об Элии. Была интересной женщиной. Холодная и беспощадная, но умеющая смириться с поражением. Я почти жалел, что судьба не позволила нам встретиться раньше. Не мог ее спасти. Никто бы не смог. Ну, почти никто, поскольку, сказав, что даже папа ничего не в силах сделать, я грешил против истины. Даже епископ Хез-хезрона обладал властью достаточной, чтобы отдать приказ о пожизненном заключении в монастыре, однако я знал, что он этого не сделает. Элию мог спасти папский суд, а путь в Апостольскую столицу был долгим. Пока бюрократические колеса повернутся, канет в забытье даже костер, на котором ее сожгут. Что же… приходилось смириться: Элии меж нами не будет. Жаль. Как и всегда, когда из мира исчезает толика красоты.

Я знал, что слуги Кнаппе попытаются до меня добраться, но даже они не сумели бы пройти мимо охранников Инквизиториума. Впрочем, в конце концов я нашел минутку, чтобы лично проведать мастера мясников. Встал у дверей, перед медным билом, и подумал: после моего недавнего визита прошло столь немного — но сколько же всего за это время случилось. Постучал. Некоторое время внутри царила глухая тишина, потом я услышал шарканье ног.

— Кто? — рявкнул голос из-за дверей.

— Мордимер Маддердин, — ответил я.

— Во имя меча Господа нашего, человече, — выдохнули там. — Входи скорей, наш хозяин ищет тебя по всему городу.

— Вот я и пришел.

Да только когда двери отворились, я шагнул в них не один. Сопровождали меня четверо солдат в черных плащах, надетых на кольчуги, с окованными железом палицами в руках. Слугу, отворившего дверь, оттолкнули: упал под стену, глядя перепуган-но, — как и должен вести себя всякий, когда в его дом входит окруженный стражниками инквизитор в служебном одеянии. А на мне были черная пелерина, завязанная под горлом, и черный кафтан с вышитым серебром большим сломанным распятием. Некоторые говорят, что мы не должны чтить символ страдания Господа нашего, но забывают при этом, что именно Крестная мука дала Ему силу, дабы сломать распятие и сойти меж врагов с мечом и огнем в руках. Точно так, как нынче и я, с мечом в руках и огнем в сердце, входил в дом кощунника и грешника.

Кнаппе был одет лишь в ночную рубаху, тапочки с изысканно выгнутыми носками и ночной колпак, конец которого свисал ему на плечо. Выглядел забавно, но я даже не усмехнулся.

— Алоиз Кнаппе? — спросил я его. — Это вы Алоиз Кнаппе, мастер гильдии мясников?

— Ты заплатишь мне за это… — прошептал он сквозь стиснутые зубы, поскольку был достаточно умен, чтобы обо всем догадаться.

— Вы арестованы именем Инквизиции, по приказу Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я. — Взять его, — приказал солдатам.

— Мордимер! — заверещал он. — Давай поговорим, Мордимер, прошу тебя!

«Прошу тебя» — звучало многообещающе в его устах. Так многообещающе, что махнул рукою, дабы отошел со мной. Мы вышли в сад, Кнаппе трясся, словно студень. Я уважал его за то, что не пытался мне угрожать — и не проклинал меня. Понимал: раз уж арестован с согласия самого епископа, то дело серьезней некуда.

— В чем меня обвиняют? — спросил он дрожащим голосом.

— Сам нам расскажешь, — ответил я, слегка усмехаясь. — У нас будет достаточно времени на разговоры.

Он мог бы попытаться запугать меня связями, знакомствами, последствиями, но не стал этого делать. Мы оба прекрасно знали, что, когда в двери дома стучатся люди в черных плащах, от хозяина отворачиваются все сторонники, а все враги поднимают головы. У Кнаппе врагов было много, и — никого, кто протянул бы ему руку помощи. Не теперь.

— Десять тысяч, — сказал он.

— Нет, — покачал я головой, — даже за сто. И знаешь почему?

Он смотрел на меня довольно глуповато.

— Потому что тебе уже нечего покупать, а мне — нечего продавать.

— Тогда зачем мы говорим? — Похоже, остаток надежды все еще теплился в нем.

— Потому что мне было интересно, насколько высоко ты ценишь свою жизнь, — и я узнал, что оцениваешь ее в десять тысяч. Мир не много потеряет от твоей смерти.

Я кивнул стражникам и подождал, пока двое его заберут, а потом отправился на ревизию дома, вместе с оставшимися двумя. Присоединился к нам и нотариус, и начал описывать все ценные предметы. Что ж, это могло затянуться на часы. Во славу Господа и во славу Инквизиториума. Я же тем временем нашел сейф Кнаппе и легко, поскольку был обучен и такому, вскрыл его. В сейфе свалены были золотые монеты, перевязанные шнурками векселя, облигации и расписки. Просмотрел их внимательно и некоторые, выписанные на получателя, спрятал в карман плаща. Знал, что многие, получив эти векселя, будут мне благодарны. А благодарность в нашей профессии важная штука. Благодарный человек склонен к помощи и к тому, чтобы делиться информацией. А наша жизнь — жизнь инквизиторов — в немалой мере зависит именно от информации.

Потом отсчитал себе из денег в сейфе семьдесят пять крон — и ни грошиком больше. В конце концов, Мордимер Маддердин суть инквизитор Его Преосвященства, а не кладбищенская гиена, пусть даже этот дом — уже не более чем гробница.

Следствие не затянулось. Обвиняемые были полны раскаяния, а обвинение опиралось на серьезные свидетельства и было исключительно подробно документировано. Согласно моему обещанию, Элию не пытали. После допросов и вынесения приговора отправили из узилища Инквизиториума в городскую тюрьму. Я строжайше запретил ее насиловать, а ведь это было привычным развлечением для городской стражи, особенно когда к ним в руки попадала такая красивая и молодая женщина. Я обещал ей, а Мордимер Маддердин — человек, который свое слово ценит больше собственной жизни. Даже если слово его дано такому существу, как еретичка и колдунья. Время до приведения приговора в исполнение Элия Коллер провела в одиночной камере и, когда ехала через город на черной телеге, была красива, как и прежде. От епископа Хез-хезрона я получил официальное письмо с благодарностью и денежным вознаграждением, размер которого свидетельствовал: в Хезе не только у Кнаппе узкие карманы. Тогда это меня удивило, но позднее к подобным обстоятельствам я попривык.

Пока на рынке горел костер, мы, инквизиторы, стояли полукругом у лобного места. В черных плащах и в черных капюшонах. Вокруг нас поднимался смрад горящего просмоленного дерева и горелого мяса.

— Мне интересно, сколько ты на этом заработал, Мордимер, — негромко произнес один из них, по имени Туффел. На губах его была искренняя улыбка, но глаза оставались холодны, словно лед, сковывавший далекий север. — Грубер, видать, немало заплатил за то, чтобы Кнаппе помогли отойти от дел, а?

Грубер был главным конкурентом Кнаппе на мясном рынке, а теперь — самым серьезным кандидатом на должность мастера гильдии мясников.

— Нет, — ответил я, не отводя взгляда. — Нет, — повторил, и мой товарищ отвернулся первым.

— В пламени есть что-то завораживающее, — сказал, всматриваясь в костер. Проследил за летящими в небеса искрами. — Могу я пригласить тебя на ужин, Мордимер?

— Отчего бы и нет? Что может быть лучше, чем стаканчик винца в кругу друзей!

Я смотрел на бьющие в небо языки пламени и на столб черного дыма, вслушивался в крики возбужденной толпы и размышлял над словами Туффела. Конечно, я подумывал над тем, как бы убить двух зайцев одним выстрелом. А Грубер с радостью заплатил бы мне, особенно если учесть, что не был настолько скуп, как Кнаппе. Но, видите ли, в моем деле самое важное — не деньги, а осознание, что я служу Добру и Истине. Разве нет?

На трех конях въехали мы на рынок городка. Ровным шагом, голова к голове. Справа был Курнос, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Но отнюдь не из заботы о слабых желудках близких. Что нет — то нет, мои дорогие. Курнос гордится своим лицом, да и я соглашался, что порой нелишне бывало кое-кому на него взглянуть. Но нынче было ветрено, начинался мерзкий ледяной дождик. Как для сентября — исключительно отвратно: у наших коней в грязи были и бабки, и живот. Слева от меня, на крепком гнедке, ехали близнецы. Временами люди посмеивались, что один громадный конь везет двух маленьких людишек, но смех смолкал, когда шутники видели лицо Курноса. Или когда замечали небольшие арбалеты, что близнецы носили под широкими плащами. К тому же всегда взведенными, а это, когда они ехали позади и их конь спотыкался, несколько меня нервировало. Из тех арбалетов вряд ли подстрелили бы рыцаря в пластинчатом доспехе с двухсот шагов. Но с пятидесяти стрела пробивала толстую доску. И чаще всего этого хватало.

Итак, мы въехали шагом в тот забытый Богом и людьми городок, надеясь сыскать там в меру приличную гостиницу, в которой перекусим горячим, согреемся у огня и просушим мокрые вещи. Ну и найдем ночлег в месте, где человеку не каплет на голову. Близнецам хотелось еще кое-чего, но самое большее, что могли бы здесь подцепить, — стыдную болезнь либо паршу. Я же сильнее всего беспокоился о лошадях. Испытываю глубокое уважение к животинкам, которым приходится носить нас на спинах, и считаю, что долг всякого всадника — заботиться о своем скакуне. Когда мне было шестнадцать, даже убил человека, который издевался над лошадью. Теперь я не настолько резок, поскольку с возрастом сделался мягче, а может, сердце мое преисполнено нынче понимания к ближним и милосердия к их слабостям. Однако к лошадям добрые чувства сохранил.

Но нам не удалось спокойно осмотреться в поисках гостиницы. Первое, что увидели, была толпа. Первое, что услышали, — крик. Первое, что вдохнули, — запах просмоленных дров. На том конце рынка собрался народец, а меж ним мы увидели фигуру в белой рубахе. Ее толкали, оплевывали, охаживали кулаками. Чуть поодаль стояли трое верзил из городской стражи. Глевии[18] они оперли о стену и, зубоскаля, прихлебывали пивцо из кувшина. То, что обменивались шуточками, я, понятное дело, не слыхал, поскольку шум стоял изрядный, но все и так было написано на их ухмыляющихся лицах. Хотя в данном случае правильней было бы сказать: ухмыляющихся мордах. Все трое напоминали хорошо откормленных боровов с тупыми ряхами, а то, что на голове у каждого был кожаный шлем, как ни странно, лишь усугубляло впечатление.

Посредине рыночка стоял просмоленный столп в шесть стоп высотой, вокруг сложены просмоленные поленья. На мой взгляд, весьма неумело. Подожги — и грешник задохнется в первые же минуты, не познав милости очищающей боли. А ведь только боль могла дать ему шанс на воскрешение — в далеком будущем, понятное дело, — в Царствии Небесном. А вот то, что столп был металлическим, означало, что подобные зрелища в этом городке уже случались и местом представлений для услады сердец здешней черни становился именно центр рыночка.

Стражники увидели нас, но не успели ничего понять, как мы уже въехали в толпу. Кто-то вскрикнул, кого-то Курнос ударил подкованным сапогом, кто-то еще упал лицом в грязную лужу.

— Стоять! — рявкнул я изо всех сил. — Во имя Святого Официума!

Не скажу, что толпа смолкла сразу же и что объяла нас набожная тишина. Толпа всегда — лишь толпа, и довольно много проходит времени, пока кто-нибудь сумеет ее окоротить. Но голос мой был настолько громок, а мы — верхом и при оружии — выглядели настолько грозно, что в конце концов толпа отхлынула, будто отливная волна.

— Кто здесь главный? — спросил я.

Уже не так громко, поскольку это не мне следовало драть горло, но им — покорно и молчаливо внимать.

— Я т-т-тут бургм-м-майстер, — проворчал, заикаясь, некто и вышел вперед.

Человек с крысиной мордочкой и в изгвазданном грязью плаще. Я глянул сверху вниз.

— Значит, бургомистр, — сказал я. — И ты отдал приказ о подготовке костра?

— Й-й-йа, — повторил, пусть даже с некоторым промедлением. — Н-н-но с кем й-й-йа гов-в-во… рю?

Это вот «рю» произнес, как сплюнул. Не понравилось мне его отношение к жизни. Что-то слишком уверенно чувствовал себя, имея за плечами толпу местных. Будто не понимал, насколько быстро разбегутся, едва только засвистят арбалетные стрелы, а сам он свалится в грязь с торчащими из груди древками. Но пока что у меня не было ни охоты, ни необходимости его убивать, хотя близнецы наверняка были бы не против. Стараюсь уважать человеческую жизнь, пока могу делать это без урона для себя самого.

— Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. — Слегка привстал в стременах и теперь говорил чуть громче, поскольку хотел, чтобы меня услышали.

И на этот раз наступила настоящая тишина, а бургомистр — или бургмайстер, как предпочитал называться сам, — внезапно остался в одиночестве. И только рядом, шагах в трех от его ног, лежала фигура в белой рубахе (вернее, некогда белой, теперь же белизна та едва проступала из-под грязи). Толпа отпрянула, кто сумел — быстренько скользнул в переулки или в отворенные двери домов. Те же, кто не сумел исчезнуть, отвернулись, делая вид, что попали сюда совершенно случайно. Все как всегда. Я лишь вздохнул.

— Хорошо, что ты признаешься насчет костра. А знаешь, каково наказание за узурпацию прав инквизиционного суда? — спросил я ласково. — Наказание за это — кастрация, сдирание кожи и сожжение на медленном огне.

Видел, как кровь отлила от его лица.

— И уж поверь, что для тебя костер будет сложен как следует. Так, чтобы ты долго мог глядеть на сожженные культи собственных ног, пока огонь не доберется до витальных частей твоего тела.

Уж не знал, понял ли он значение слова «витальные», но крупица воображения у него явно нашлась, поскольку побледнел — если такое возможно — еще сильнее.

— Не пугайте его, инквизитор, — услышал я голос, и некая фигура в черном плаще выступила из-за бургомистра.

У человека были бледное лицо, смолисто-черная борода и шалые глаза. Левая щека — со следами оспы, а правая — в расчесанных прыщах. Был еще молод и, видать, именно потому носил бороду — чтобы добавить возраста и серьезности.

— А ты кто такой, засранец? — спросил Курнос и неторопливо откинул капюшон.

У нашего собеседника, когда увидел Курноса в полной красе, лишь слегка расширились глаза, но он промолчал, не отшатнулся и даже не изменился в лице. Следует отдать должное: он имел сильную волю, милые мои.

— Я приходской священник парафии Святого Себастиана в Фомдальзе, — произнес таким тоном, словно извещал мир, что сделался папой.

— Так это Фомдальз, да? — обвел я рукою вокруг. — Та еще дыра, ксёндз, ничего не скажешь… И что же ты такое сотворил, что тебя сослали в эдакую навозную кучу? Трахнул чью-то жену? Или любовницу своего епископа? А может, слишком охоче поглядывал на тугие мальчишечьи попки?

Курнос и близнецы будто по команде загоготали, а Курнос еще и толкнул ксёндза носком сапога в грудь. Только толкнул, но чернобородый пошатнулся и приземлился задницей прямо в грязь. Близнецы аж взвыли со смеху. Эх, эти их маленькие радости… Краем глаза я поглядывал на троих стражников, что стояли у стены. Но они оказались на удивление смекалистыми пареньками. Ни один даже не потянулся за прислоненными к стене глевиями.

Ксёндз, покраснев так, словно его вот-вот хватит кондратий, хотел вскочить, но Курнос наехал на него конем и опрокинул снова. Теперь — на спину.

— Не вставай, попик, — сказал он ему ласково. — Господин Мордимер поговорит сейчас с тобой, как и должно говорить инквизитору с ксёндзом. Он — на коне, а ты — валяясь в грязи.

Ох, не любил мой Курнос попов. И ничего странного: кто же их любит?

— Извини, — сказал я. — Мой друг горяч, что огонь. Но вернемся к делу. Что это, мать твою, курву, такое? — снова повысил голос и ткнул в приготовленный на рынке костер. — Или ты, ослоеб, думаешь, это игрушки? Театр для черни? Как смеешь кого-то сжигать без позволения на то Официума? Без присутствия лицензированного инквизитора? Без Божьего суда?

Ксёндз лежал в грязи и молчал. Весьма предусмотрительно: ненавижу, когда меня прерывают.

— Кто это? — указал я носком сапога на фигуру в белой рубахе.

Сапоги у меня были изгвазданы сверх всякой меры. Я знал, что женщина еще жива, поскольку минуту назад видел, как спазматически хватается руками за землю.

— Чародейка. — Я услышал в его голосе тайную ярость. — Обвиненная в наложении проклятий и трех убийствах. Обвинена в суде согласно с законом и обычаем…

— С какого это времени гродский суд[19] имеет право посылать на костер и решать, является кто-то чародеем или нет?! — рявкнул я.

Не то чтобы меня это крепко удивило. В провинции случались и куда худшие вещи, а у нас не было другого выхода, как смотреть на них сквозь пальцы. Но не тогда, когда случались в нашем присутствии.

— Вы хороши, только если у селян корову сведут, — сказал Курнос, — и не вам браться за волшебства и ереси.

— Именно, — согласился я. — Я хотел провести лишь одну ночь в вашем паршивом городке, но чувствую, что развлечений здесь — на дольший срок. Бургомистр, — глянул на человечка, который стоял подле нас и прислушивался к разговору, не зная, куда девать глаза, — именем Святого Официума я принимаю власть на время прояснения всех обстоятельств и вынесения приговора. Есть у вас здесь арестантская?

— Яс-с-сное д-д-дело, вельм-м-мож… — отвечал, согнувшись в низком поклоне, и это мне понравилось.

— Доставьте туда женщину, дайте ей поесть, попить, и пусть никто и пальцем ее не тронет. А для нас — комнаты. Лучшие, какие найдутся. А… и еще одно. Чтобы к утру столяр сделал мне лавку. Длиной в семь стоп, шириной в две. Вверху два железных кольца, внизу — еще два. Прикажите ему внести что получится в какую-нибудь из комнат этой вашей тюрьмы. Есть там печь или очаг?

— Н-н-н-найд-д…

— Завтра на рассвете хочу, чтобы все было готово. Протоколы допросов на суде — есть?

— Ес-с-сть, вельм-м-мож…

— Нынче вечером хочу видеть их на нашем постое. Понял все?

— Д-д-да, вельм-м…

— Тогда чего ждешь?

Курнос фыркнул коротким, злым смешком, а бургомистр приподнял полы плаща и побежал через грязь, словно в задницу ему воткнули уголек.

— А она? — спросил я, покачав головой, но бургомистр меня уже не слышал. Потому пришлось приказывать стражникам: — Поднимите ее и отведите в тюрьму.

Подхватили глевии, словно те чем-то могли им помочь, и подскочили к лежавшей женщине. Дернули ее за волосы и руки — вскрикнула громко и отчаянно. Сумела прикрыть грудь, потому что рубаха разорвалась, когда ее тащили. Лицо ее было в грязи, но нетрудно было заметить, что это красивое и молодое лицо. И красивая молодая грудь.

— Только попробуйте к ней прикоснуться, — сказал я негромко, но стражники прекрасно слышали, — собственноручно сдеру тому кожу с ног и поджарю на огне. Понятно?

Схватили ее за руки и за ноги чуть осторожней, чем миг назад, и поволокли к каменному дому на той стороне рынка. Женщина отчаянно рыдала.

— А теперь ты, попик из грязи… — Я глянул на ксёндза: тот благоразумно не дергался. — Можешь встать.

Встал, отряхиваясь и вытирая плащ, что казалось делом совершенно безнадежным, поскольку тот весь был измазан коричнево-черным.

— Я подам официальную жалобу на вашу деятельность, инквизитор, — сказал он, и голос его даже не дрогнул. — Согласно статье двенадцатой закона о преследовании чародеев…

Значит, здесь у нас знаток законов. Ха! Выходит, пора начать дискуссию и одолеть попика с помощью серьезных аргументов. Я подъехал и на этот раз ударил его прямо в лицо — и он полетел на спину уже без передних зубов. Я соскочил с седла — грязь хлюпнула под сапогами — и склонился над ним.

— Я знаю, о чем говорит статья двенадцатая, — сказал я, хватая его за бороду. Теперь была забрызгана красным. И правда выбил ему два зуба. — А также и все остальные. А тебе на рассвете должно явиться на допрос этой женщины, понял? Явишься как церковный ассистент, ладно уж. Я выражаюсь понятно?

— Да.

Если бы ненависть во взгляде могла убивать — я лежал бы мертвее камня. Так ведь если бы ненависть во взгляде могла убивать, лежал бы мертвым давным-давно! Потому никогда не обращал на это внимания. Ударил его запястьем в нос — аж хрустнул хрящик.

— Да, господин инквизитор, — подсказал ему, и тот вежливо повторил. — Вот так, — отвернулся, поскольку через грязь на рынке бежал мальчишка и голосил:

— Вельможные господа, вельможный бургмайстер просит вас на постой.

Постой состоял из трех комнат на втором этаже гостиницы, из которой поспешно вытолкали прочих постояльцев.

— Постель, — сказал Курнос с недоверием. — Как давно я не спал в постели!

В моей комнате, самой большой из трех, на столике уже лежали протоколы допросов, а рядом были масляная лампа, запасец масла для нее, а также большая и покрытая паутиной бутыль вина.

— Могу, Мордимер? — Курнос глянул голодным взглядом — и я кивнул.

Глотнул так, что аж булькнуло в горле, потом отнял бутыль от губ и вытер горлышко ладонью.

— Богом клянусь, — сказал с чувством.

— Такое плохое? — поднял я брови.

— Нет, Мордимер! Такое хорошее! Истинная мальвазия.

— И где ты таких слов нахватался? Истинная мальвазия, — повторил я за ним и покачал головой. — Сходи лучше к хозяину и прикажи, пусть бегом несет ужин. Для меня — хорошо пропеченного каплуна, кашу со шкварками, луковый суп с гренками и кувшин свежего холодного пива. А близнецам пусть пришлет какую-нибудь девку, потому как надоели мне, пока ехали, этими своими жалобами. Только… Курнос, — я поднялся с табурета, — чтоб осталась живой-здоровой, помни.

— Ну, Мордимер, ясное дело, что ты?

— Ага, уж я-то вас, паразитов, знаю. Никакой умеренности в забавах… Ладно, иди…

Я уселся за столик и заглянул в протоколы. У судебного писаря явно были проблемы с каллиграфией, а может, делал эти заметки в подпитии: пергамент был исписан неровно и неразборчиво. К счастью, расшифровке таких вот каракулей меня учили. Не то чтобы это мне нравилось, но должен значит должен.

Записи были столь увлекательными, что, когда принесли ужин, я даже не оторвался от них. Правой рукой переворачивал страницы, а в левой держал каплуна (и правда, хорошо пропекли!), лениво откусывая кусочки. Луковый супчик с гренками остывал рядом. Ну да ничего, если что — принесут новый…

Наконец отодвинул бумаги, положил на поднос остатки мяса и вышел в коридор. Из-за дверей близнецов доносились сопение, оханье, смех. Я вздохнул и вошел. На кровати лежала девка в закатанной рубахе, вывалив обвисшую грудь. Первый увивался у нее меж ног (даже не стал снимать штаны, только спустил до середины бедер), Второй же сидел около ее лица и лениво постукивал по ее щекам напряженным членом. Для таких маленьких людишек близнецы обладали мощным хозяйством, но на девку, казалось, совершенно не произвели впечатления. Лежала спокойно и лишь посапывала, а когда увидела меня в дверях, подморгнула мне левым глазом. Курнос же сидел подле них на табурете и поглядывал на все с глуповатой усмешкой. Курнос любил смотреть.

— Выйдем, — кивнул ему; тот послушно встал. Закрыл за нами двери, и остались мы в коридоре.

— Вот они дают, а, Мордимер… — Курнос глуповато улыбнулся.

Так всегда. Бедный Мордимер трудится и ломает головоньку, как заработать денег, а все вокруг думают лишь о развлечении.

— Слушай, — сказал я. — Случалось когда-нибудь, чтобы в Хезе казнили чародейку, которая не признала своей вины?

Курнос может быть и не смекалист, но обладает прекрасной памятью. Может цитировать разговоры, о которых я уже и не вспомню, что те вообще были. Теперь на его лице отразилось усилие мысли. Я невольно отвел взгляд.

— Было, — сказал он радостно. — Одиннадцать лет назад судили Берту Крамп, трактирщицу. Три раза брали ее к мастеру и — ничего, Мордимер! — посмотрел на меня с гордостью.

— Неплохо, — пробормотал я.

Потому что и вправду почти никогда не случалось, чтобы грешник не раскололся при первом, максимум — втором допросе. Лишь воистину закоренелые негодяи упорствовали в ошибках даже при третьем допросе, но тот обычно и оказывался решающим. А Берта Крамп выдержала три расследования. Я всегда говорил, что женщины будут покрепче мужчин. Мужчинам достаточно показать раскаленный прут для протыкания яичек или подержать над естеством котелок с кипящей серой — и начнут петь, как по нотам. Женщину сломать не так просто. Странно, верно? Хотя у вашего нижайшего слуги на все свои методы.

— Но на нее нашли такие крючки, что сожгли и так, без признания.

— Спасибо, Курнос. Удачного развлечения.

Усмехнулся жутковато, а я вернулся к бумагам. Обвиняемая Лоретта Альциг, вдова, двадцать шесть лет, жила в доме умершего мужа, купца зерном. Виновной себя не признала. Ни в убийствах, ни в применении черной магии. И несмотря на это, ее приговорили. Что хуже, не провели даже обычного следствия. Говоря языком простых людей, ее не пытали. Почему же? Протокол был полон недоговоренностей, не были заданы простейшие вопросы, не выяснили даже, как умерли те мужчины. Ничего про них не узнал, кроме того, что свидетели называли их ухажерами. Получается, у молодой красивой вдовы было три хахаля. Зачем бы ей их убивать? Завещания? Об этом тоже ни полслова. Я покачал головой. Ох уж эти гродские суды.

Встал с рассветом. В окно светило солнце. Ветер унес куда-то тяжелые серые тучи, и, когда я открыл ставни, увидел, что рыночная площадь подсыхает. Намечался хороший сентябрьский денек. Славное время для аутодафе. Я зевнул и потянулся, аж хрустнуло в костях. Доел вчерашний холодный луковый супчик и закусил остатками каши. Пора браться за дела, бедный Мордимер, подумал. Вошел в комнату близнецов. Они лежали на кровати, переплетясь со своей девкой, словно большой трехглавый зверь. Первый выставил в сторону двери свой бледный костистый зад и как раз пукнул сквозь сон, когда я входил. Я толкнул его носком сапога (трактирщик обещал лично его начистить — и тот правда блестел, словно собачьи яйца) — Первый сразу вскочил на ноги. Видать, был еще слегка под хмельком, поскольку закачался.

— Буди Курноса и через две молитвы жду вас внизу, — сказал я сухо.

Вышел из трактира («Завтрак, уважаемый мастер?» — услышал голос трактирщика, но лишь отмахнулся) и начал читать «Отче наш». После второго дай нам силу, Господи, чтобы мы не простили врагам нашим!,[20] услышал на ступенях топот, и близнецы выпали за порог. Курнос появился при втором «амине». Но — успел.

Камеры располагались в подземельях под ратушей. Ха, ратуша — сильно сказано! Двухэтажный каменный дом из темно-желтого кирпича, украшенный деревянными столпами. В зале на втором этаже ожидали уже нас бородатый ксёндз, бургомистр и двое стражников. На этот раз — без глевий.

— Д-д-д-дос-с-стойные г-г-г-гос-с-спод-да, — произнес, заикаясь бургомистр, а ксёндз кивнул нам, глядя исподлобья.

Я присмотрелся к нему и отметил, что нос распух, а губы покрыты свежими струпьями.

— Садитесь, — указал им на места за овальным столом.

На нем стояла тарелка с холодным мясом и пшеничными коржиками, а рядом — кувшин с пивом и бутылочка, наверное, с водкой. Открыл ее, понюхал. О, да, крепкая сливовица. Что ж, может, во время допроса пригодится тем из нас, у кого слаб желудок. Но надеюсь, дело так далеко не зайдет.

— Прочел протоколы. — Я бросил на стол кипу бумаг. — Это говно, господа.

Ксёндз уже хотел что-то сказать, но вовремя захлопнул пасть, щелкнув оставшимися после вчерашней дискуссии зубами. Вероятно, не хотел снова оказаться со сломанным носом.

— В связи с этим, прежде чем спустимся к обвиняемой, я хотел бы, чтобы вы предоставили мне информацию. Полагаю, вы будете убедительными и искренними.

— Пов-в-в-верьте, — проговорил бургомистр и хотел добавить что-то еще, но я поднял руку:

— Правила такие: я спрашиваю — вы отвечаете. Понятно? Кем были трое убитых?

— Ди-ди-ди… — начал бургомистр.

— Дитрих Гольц, торговец лошадьми. Бальбус Брукдорфф, мастер-красильщик. Петер Глабер, мастер-мясник, — ответил вместо него ксёндз. — Двое вдовцов и холостяк.

— У вас тут и красильня есть? — удивился я. — Ну ладно. Как погибли?

— Сож-сож-сож…

Я вопросительно взглянул на ксёндза.

— Сожрали их черви, — пояснил он словно бы неохотно и со страхом в голосе.

— Глисты, что ль? — пошутил я.

— Когда умерли, из них вылезли длинные, толстые белые червяки, — сказал ксёндз и быстро перекрестился. — Из всех отверстий.

Минуту я смотрел на них молча. Бургомистр отводил взгляд, а ксёндз — напротив: смотрел прямо в глаза. Я взял со стола пшеничный коржик, откусил. Хороший, свежей выпечки.

— Кто это видел?

— В случае Гольца только его конюх. Червей, что выползли из Брукдорффа и Глабера, видели несколько десятков человек…

— Й-й-й-а…

— Где эти черви?

— Спрятались в землю.

— Понятно, — сказал я. — Курнос?

— Ничего такого не припомню, Мордимер, — ответил он, как я и предполагал.

— Черная магия, ксёндз, а?

— Думаю, да, — согласился он серьезно.

— Как знать… — ответил я задумчиво и почесал подбородок. — Они хотели на ней жениться?

— Д-д-да…

— Отписали ей что-нибудь в завещаниях?

Бургомистр глянул на меня так, словно впервые в жизни услыхал слово «завещание», а ксёндз пожал плечами.

— Может, что и отписали, — сказал неуверенно.

— То есть, насколько понимаю, ничего ценного, — подытожил я. — Что нашли во время обыска? Пентаграмму? Запрещенные книги? Отраву? Кукол?

— Н-н-ничего.

— Ничего. Забавно, правда, Курнос?

Тот не ответил, поскольку я и не ожидал.

— Подведем итог тому, что я услышал. — Я встал из-за стола, прихватив очередной коржик, поскольку получились и вправду вкусными. — В городе гибнут трое уважаемых обывателей. Гибнут, признаемся, необычным образом. Обвиненной в убийствах с помощью черной магии оказывается молодая вдова, к которой все трое подбивали клинья. Следов ее преступления нет, мотивов нет, подозреваемая не признает собственной вины. А вы не вызываете епископского инквизитора… да что там!.. не вызываете даже палача, чего, в общем-то, вы и так не имели права делать в этом случае, а стало быть, не допрашиваете ее необходимым образом, но сразу же приговариваете к костру. Приговор выносится единогласно бургомистром, двумя членами совета и священником прихода, который выступал как церковный представитель. Я все верно говорю?

— В-в-в-все…

— Значит, соглашаетесь. Ну что же, время поговорить с обвиняемой, а?

Я кивнул Курносу, ибо присутствие моего товарища бывает полезным при допросах.

Уже один вид его лица вызывает у обвиняемых удивительное желание признаваться.

Бургомистр вскочил и отцепил от пояса ключ, которым и отворил солидные дубовые двери в углу комнаты. Во тьму вели отвесные каменные ступени.

Городская тюрьма состояла из трех огражденных заржавевшими решетками камер (все, кроме одной, пустовали) и большой комнаты, в которой были установлены заказанная мною лавка, а также малый столик и четыре табурета. На столике я заметил гусиное перо, чернильницу, стопку чистой бумаги и рядом пятисвечный канделябр с наполовину оплавленными толстыми восковыми свечами. В углу комнаты стоял переносной очаг, полный ало рдеющих углей. Но все же было дьявольски холодно и сыро.

Я глянул вглубь камеры. Светловолосая женщина в заскорузлой рубахе сидела на охапке соломы, что служила ей кроватью, и смотрела на меня со страхом. На миг наши взгляды встретились.

— Выведите обвиняемую, — приказал я, а один из стражников быстро подскочил к замку и начал вертеть ключом в неподатливом замке.

Я некоторое время смотрел на него, а потом уселся на табурете за столиком.

— Курнос, бургомистр, ксёндз, — пригласил и остальных.

Стражник выволок женщину на середину комнаты. Она не кричала и не сопротивлялась. Слушалась, словно была всего лишь тряпичной куклой.

— Положите на лавку и привяжите запястья и стопы к кольцам.

Стражник затянул узлы, а она зашипела от боли.

— Не слишком сильно, — сказал я ласково. — Выйди, — приказал, когда он закончил.

Сам же встал из-за столика и приблизился к ней — так, чтобы могла хорошо меня видеть. Пыталась поднять голову, но не слишком-то у нее получилось: веревки держали крепко.

— Мое имя Мордимер Маддердин, — сказал я. — И я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Прибыл сюда, чтобы тебе помочь, мое дитя.

На миг нечто вроде надежды появилось на ее лице. И сколько же раз мне приходилось такое видеть! Но тотчас надежда угасла, и женщина промолчала.

— Ты очень красива, Лоретта, — сказал я. — И уверен, что твоя невинность сравнима с твоей красотой… — Услышал, как ксёндз глубоко втянул воздух. — Однако мы должны пройти через этот неприятный процесс. Понимаешь, дитя, того требует закон…

— Да, — наконец-то отозвалась она. — Я понимаю.

Красивый глубокий голос, а на самом дне его вибрировала некая беспокоившая меня нотка. Неудивительно, что было у нее трое ухажеров из самых богатых обывателей городка. Полагаю, даже благородный не постыдился бы такой жены. Впрочем, я знавал дворян, которым стоило поискать для себя жен в хлеву, а не в мещанских домах…

— Я надеюсь, Лоретта, что после нашего разговора ты спокойно вернешься домой…

— Они уничтожили мой дом, — внезапно взорвалась и попыталась приподнять голову, но веревки снова ее удержали. — Разворовали все, уничтожили… — коротко всхлипнула.

— Это правда? — повернулся я к бургомистру. — А зачем тебе стражники, человече?

Ничего не ответил, потому я снова повернулся к Лоретте.

— Если окажешься невиновной, город будет обязан возместить ущерб, — сказал я. — И поверь, выплатит тебе компенсацию. Ибо так велит закон.

На этот раз бургомистр глубоко вздохнул, а я внутренне усмехнулся.

— В нашей беседе есть лишь одно условие, Лоретта, — сказал я. — И ты ведь знаешь — какое?

— Я должна говорить правду, — молвила тихо.

— Да, мое дитя. Ибо в Писании сказано: Вы познайте истину, и истина освободит вас.[21] Знаешь Писание, Лоретта?

— Знаю, господин.

— Тогда знаешь, что в Писании также сказано: Я — пастырь добрый: пастырь добрый полагает душу свою за овец.[22] Я и есть сей пастырь, Лоретта, и появился, чтобы отдать за тебя свою душу. Чтобы тебя освободить. И уж поверь, так и сделаю…

«Тем или иным способом», — добавил мысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Начни писать протокол, ксёндз.

Я спокойно ожидал, пока священник запишет все необходимые формулы. Такого-то и такого-то дня и года Господня, в таком-то и таком-то месте такие-то люди собрались на слушание, дабы осудить… И так далее и тому подобное. Тянулось это довольно долго, поэтому я мог внимательно присмотреться к Лоретте. Лежала с закрытыми глазами, но было у меня странное чувство, что ощущает мой взгляд. Несомненно, была красива. Светлые густые волосы и аккуратное личико с несколько выступающими скулами, что лишь добавляло своеобразия. Когда говорила, я приметил ровные белые зубы, что, уж поверьте мне, в наши злые времена было исключением. Аккуратные стопы и кисти рук, стройные лодыжки, крупная, крепкая грудь… О, да, милые мои, Лоретта Альциг была чужда Фомдальзу, и интересно было, понимает ли это сама. Разумеется, мне приходилось допрашивать много красивых женщин — и может, более красивых, чем она. Основное правило инквизиторов гласит: не обращай внимания на обольстительные формы. Нет лицеприятия у Бога,[23] — гласит Писание и добавляет: — Не судите по наружности.[24]

— Лоретта, — сказал я, когда священник покончил с формальностями. — Над тобой тяготеет обвинение в чародействе и тройном убийстве. Согласна ли ты с каким-то из обвинений?

— Нет, — ответила неожиданно сильным голосом и глянула на меня.

Глаза ее были полны синевы.

— Знала ли ты Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера?

— Да. Все трое хотели взять меня в жены.

— Отписали ль что-нибудь в твою пользу в завещаниях?

Минуту молчала.

— Ты поняла вопрос?

— Да, — ответила. — Я получила комплект серебряных столовых приборов от Бальбуса. Четыре вилки, ножи и ножички для фруктов.

— Это всё?

— Дитрих записал на меня сивую кобылку, но его сын ее не отдал, а я не требовала.

Я, конечно, знавал людей, которые убивали из-за пары хороших сапог, но как-то не верилось мне, что Лоретта способна сгубить троих людей ради набора столового серебра. Сколько он стоил? Может, тридцать пять…

— Ничего больше?

— Ничего, господин.

— Покушались ли они на твою честь, угрожали ль тебе?

— Нет… — будто легкая усмешка мелькнула на ее губах, — конечно же нет.

Конечно же. Уж не думаете ли вы, что красивая молодая женщина добровольно лишилась бы трех влюбленных и соревнующихся друг с другом богачей (по крайней мере, богачей по местным меркам)? Кто станет резать курицу, несущую золотые яйца?

— Получала ли ты от вышеназванных Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера подарки? Ценные предметы или деньги?

— Да, — ответила она. — Дитрих оплатил долги моего умершего мужа, от Бальбуса я получила золотое колечко с изумрудом, платье из адамашки и шерстяной плащ с серебряной застежкой, Петер мне купил…

— Довольно, — прервал я ее. — Кто-то из них требовал вернуть подарки?

— Нет… — Снова тень улыбки.

Я глянул на ксёндза и бургомистра. Священник сидел насупленный, поскольку понимал, в какую сторону движется следствие; бургомистр же выслушивал все с глуповато раззявленным ртом.

— Слышала ль ты о чародействе, Лоретта?

— Да.

— Знаешь ли, что применение чар суть смертный грех, каковой карается на земле Святым Официумом, а после смерти — Всемогущим Господом?

— Да.

— Знала или знаешь кого-то, кто накладывал бы чары и проклятия?

— Нет.

— Можешь ли объяснить, отчего твои ухажеры, Дитрих Гольц, Бальбус Брукдорфф и Петер Глабер, умерли в мучениях, а из тел их выползли белые черви?

— Нет.

— Были ль у тебя волосы или ногти кого-то из них?

— Нет!

— Лепила ль ты куклы из воска, что должны были означать этих людей, или вырезала таковые из дерева либо же иных материалов?

— Нет! Нет!

— Молилась ли об их смерти?

— Нет, господи боже!

Говорила правду. Уж поверьте мне. Хороший инквизитор это мигом поймет. Может, и сложнее разобраться, когда дело касается хитрого купца, просвещенного священника или мудрого дворянина. Но никто не сказал бы, что Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, не распознал бы лжи в словах простой мещанки из занюханного городка.

— Нашли ли в доме обвиняемой запрещенные предметы? Те, что могли бы служить для проклятий и колдовства? — повернулся я в сторону ксёндза и бургомистра, хотя и так знал ответ.

— Нет, — ответил священник за них обоих.

— Объявляю перерыв в допросе, — сказал я. — Отведите обвиняемую в камеру.

Стражник развязал Лоретту, на этот раз чуть более осторожно, чем прежде, а мы поднялись наверх. Я приказал Курносу, чтобы налил мне пива, и как следует отхлебнул.

— Ваши обвинения рушатся, словно карточный домик, — сказал им, а Курнос позволил себе коротко хохотнуть. — Но кто-то в вашем городке действительно балуется колдовством…

Бургомистр отчетливо позеленел. И неудивительно. Никто не хочет иметь по соседству колдуна, разве что колдун этот как раз жарится на костре. Да и тогда, поверьте мне на слово, он останется опасным.

— И наверняка с вашей щедрой помощью, — в голосе моем не было и капли иронии, — удастся нам выяснить, кто это. Но прежде чем я буду готов поклясться своей репутацией, что это — не Лоретта Альциг, мне нужно обыскать ее дом. Вернее, то, что от ее дома осталось…

— Обыс-обыс-обыс… — начал бургомистр.

— Знаю, что обыскали, — ответил я, — и даже верю, что нашли там всякие ценные предметы. Но я все же загляну туда еще раз. Первый, — оглянулся на близнецов, — идешь со мной и Курносом, а ты, Второй, можешь напиться в гостинице.

— Спасибо, Мордимер, — сказал он, хотя, как и я сам, понимал, что питие в гостинице тоже дело, и непростое.

У Лоретты Альциг оказался двухэтажный деревянный дом с широкими окнами, теперь рамы в них печально свисали, выбитые. Дом был с оградой, слева от него я приметил вытоптанные грядки, на которых некогда росли цветы и травы. Двери были полуоткрыты, внутри царили разруха и отчаяние. Отсюда не только вынесли все ценные предметы (я видел следы от ковров, гобеленов, ламп), но и уничтожили то, что вынести не сумели. Сломанные кресла, порубленный топором стол, вырванные косяки дверей… Что ж, даже если Лоретта покинет тюрьму, возвращаться ей будет некуда.

— Мило, мило, — сказал я, а бургомистр скорчился под моим взглядом.

— Вы остаетесь снаружи, — приказал, глядя на священника и бургомистра. — Первый, за мной.

Проверили мы весь дом. Спальню, из которой пытались вынести кровать, а когда не удалось — просто порубили в щепу. Кухню — пустую, с полом, устланным черепками битой посуды. Чердак, полный паутины.

— Ничего, Мордимер, — сказал Первый. — Ничего здесь нет.

— Пошли поглядим подвал, — сказал я.

Дверка в подвал находилась рядом с кухней, в каморке со стенами и полом, черными от угля. Я дернул за металлическую рукоять, и дверка, ужасно тяжелая, приподнялась со скрежетом. В темноту вели старые деревянные ступени. Я послал Первого за лампой, и в ее мигающем свете мы спустились вниз. Подвал был большим, состоял из коптильни и склада, наполненного углем и ровно порезанными полешками. Первый с закрытыми глазами медленно шел вдоль стен, ведя пальцами по их поверхности. Я не мешал ему вопросами, поскольку знал, что он должен сконцентрироваться. Лишь концентрация поможет Первому в поисках того, что я искал.

— Ес-с-сть, — наконец произнес удовлетворенно. — Здесь, Мордимер.

Я приблизился и взглянул на стену.

— Ничего не вижу, — пожал плечами, но тот не заметил, поскольку стоял ко мне спиной.

— Есть-есть-есть, — почти пропел, а потом принялся аккуратно водить пальцами, нажимая на камни то здесь, то там.

Я терпеливо ждал, пока наконец Первый не застонал и не вбил пальцы в стену, с усилием вытащив один из кирпичей. Я посветил лампой — и увидел, что кирпич скрывал маленький стальной рычажок. Первый потянул за него, а в стене что-то хрупнуло — и отворились тайные дверки, что вели в небольшую каморку.

— И кто бы подумал? — покрутил головой Первый. — В таком зажопье!

— Ну-у… — протянул я, поскольку нужно быть и вправду хорошим ремесленником, чтобы изготовить столь искусно скрытый механизм.

Понятно, что в богатом купеческом доме в Хезе нечто подобное было бы в порядке вещей, но здесь мы такого не ожидали. Однако истинной неожиданностью оказалось то, что я увидел внутри. На ровно развешенных полочках лежали мешочки с зельями, стояли бутылочки с разноцветными микстурами, а на вбитых в стену крючках сушились разнообразные травы.

— Так-так, — приговаривал я, разглядывая травы. — Борец, спорыш, волчья ягода… а, Первый, что скажешь?

— А и скажу, Мордимер, — согласился он. — Но… а что сказать? — спросил через миг задумчивости.

— Наша красотка Лоретта — отравительница, малой, — сказал я. — А это что?

Я заглянул в мешочек и понюхал содержимое.

— Шерскен… — Тут-то я удивился по-настоящему. — И откуда у нее шерскен?

Шерскен был смесью нескольких зелий, приготовленных определенным, не самым простым способом. Смесью, которую лично я ценил как оружие. Ибо шерскен, брошенный в глаза врагу, приводит к мгновенной, пусть и временной, слепоте. Но смесь эта применяется и по-другому. В малых дозах, если пить ее как горячий отвар, лечит вздутие и помогает от кашля.

В чуть больших вызывает медленную смерть. Человек, которому добавляют шерскен в еду или питье, медленно сгорает, словно восковая свеча, но лишь сведущий сумеет понять, что убивает того яд.

— А может, это-таки она? — сказал Первый.

— Сдурел? — вздохнул я. — С каких это пор от яда твое тело пожирают червяки, а?

— Но ведь сожжем ее, Мордимер, правда?

— Мечом Господа нашего клянусь! — не выдержал я. — Зачем бы нам ее жечь, малой? Она проклятая отравительница, а никакая не колдунья!

Отвел руку с лампой и увидел, что выражение лица у Первого сейчас придурковатое.

— Но кого-то мы ведь сожжем, Мордимер, правда?

— Ага, — сказал, закрывая дверку. — Кого-то мы наверняка сожжем. Но пока молчок, ясно? Ничего мы не нашли, понял?

Он покивал и аккуратно вставил вытащенный из стены кирпич на место.

В камере Лоретты чертовски смердело. Что ж, даже красивые женщины должны где-то справлять нужду, а у нее для этого было лишь дырявое ведерко. И то хорошо, поскольку знавал я узников, что спали на куче собственных гниющих отходов, не убираемых годами. Здесь, можно сказать, были барские условия.

Когда услыхала громыхание ключа в замке (стражник опять не сумел открыть замок сразу), вскочила с соломы, на которой лежала.

— Ты свободна, — сказал я. — Обвинение в убийствах и колдовстве снято. Именем Святого Официума провозглашаю, что ты не имеешь никакого отношения к преступлениям, в которых тебя обвиняли.

Смотрела на меня, словно не совсем понимая, что говорю. Убрала со лба непокорную прядку волос.

— Так вот просто? — спросила наконец тихонько.

— А что тут еще сказать? — пожал я плечами. — Писать умеешь?

Кивнула.

— Тогда приготовь список причиненного ущерба. Я прослежу, чтобы городская казна выплатила тебе все до грошика.

Усмехнулась, словно только сейчас до нее дошло, что все это — правда, а не шутка или издевка.

— Приготовлю, — сказала с ожесточением в голосе. — Ох, я и приготовлю…

— Ах да, еще одно, — сказал я, стоя на пороге. — Твой подвал — не самое безопасное место на свете. Я бы туда не спускался без особой нужды.

Даже не стал оглядываться, чтобы увидеть выражение ее лица.

Теперь я мог спокойно вернуться в гостиницу. Второй сидел, пьяный в умат, и отпивал попеременно то из полной кружки пива, то из полного кубка водки. Рассказывал какую-то совершенно неприличную историю, а его собеседники ржали до упаду. Второй, если пожелает, умеет расположить к себе людей. Это в нашей профессии полезно. Теперь за его столом сидели человек шесть, и я готов был поспорить: ни один из них уже не помнил, что Второй — помощник инквизитора. Я лишь надеялся, что его пьянка нам хоть как-то пригодится. Зная Второго, был почти убежден: пригодится.

Я вошел в гостиницу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но Второй, понятное дело, меня увидел и чуть заметно кивнул. Я поднялся в свою комнату и лег прямо в сапогах на кровать. Хотелось спать, но знал, что день еще не закончен. Время для сна наступит позже — как и для питья, еды, а может, и еще для чего-нибудь. Хотя, когда вспомнил девку, которую бургомистр спроворил парням, решил, что лучше уж сходить на свидание с большим пальцем и четырьмя его дочурками.

Уже через несколько минут услыхал тихий стук, и внутрь шагнул Второй. Теперь не казался ни пьяным, ни веселым.

— Что там, малой? — спросил я. — Садись давай.

Он присел на табурете, встряхнул бутылкой, после чего откупорил ее и сделал большой глоток.

— Как уж начну, перестать не в силах, — пояснил. — Опасался расспрашивать слишком откровенно, но, кажись, кое-что есть…

— Ну? — поторопил я его.

— Есть такой человечек в городе. Типа, врач, даже, кажись, когда-то звали его в местное дворянство. Есть у него книжки, Мордимер, много книжек…

— У меня в Хезе тоже полно книжек, — пожал я плечами. — И что с того?

— Ну да, но здесь? Говорят также, что подбивал клинья к той малышке, но как-то, типа, несмело…

— Это уже что-то, — сказал я.

— И самое лучшее, Мордимер… — Он усмехнулся и щелкнул пальцами.

— Не тяни.

— Он — брат проклятого бургомистра. Кровный, потому как единоутробный, но такой себе, типа, брат.

— Ха! — Я сел на кровати. — Это ты хорошо разведал. Ступай теперь, пей спокойно, а мы нанесем визит господину доктору. Если все пойдет, как думаю, то скоро разожжем тут замечательный костерок. Ну, или в Хезе, — добавил, поразмыслив.

Доктор жил недалеко от рыночка, поэтому коней мы, понятное дело, оставили на конюшне. Пусть себе отдыхают и хрупают вкусненький овес, потому как вскоре ждет их обратный путь. И то хорошо, что солнышко чуть подсушило проклятую грязь: я надеялся, что дальнейшая часть пути пройдет в лучших условиях. Но сперва следовало завершить все дела здесь, в этом Фомдальзе. И ведь, милые мои, что оно за варварское такое название?

Мы шли через рынок, и я чувствовал направленные на нас взгляды. Не так, чтобы кто-то там смотрел явно и с вызовом, чтобы кто-то стоял, прищурившись и следя за каждым нашим шагом. Что нет, то нет, милые мои. Люди глазели из-за ставней, украдкой выглядывали из заулков. Нехорошо слишком интересоваться инквизиторскими делами, поскольку инквизитор всегда может заинтересоваться и тобой, верно? По крайней мере, именно так вот и представляют себе это простецы. А ведь мы, инквизиторы, подобны острому ножу в руке хирурга. Безошибочно и безжалостно удаляем больную ткань, не трогая здоровую плоть. Оттого людям с чистыми сердцами и чистой совестью нечего бояться Инквизиториума. По крайней мере, в большинстве случаев…

Дом доктора был каменным, солидным. Выстроен из хорошего, красного, ровненько уложенного кирпича. Двор окружал деревянный забор, высокий, выше моей головы. В саду росли несколько диких яблонь и вишня, обсыпанная, словно лепрой, засохшими маленькими плодами.

— Знатный из доктора садовник, — сказал Курнос.

Я толкнул деревянную калитку, и мы вошли во двор. Из хлипкой будки выскочил пес со свалявшейся, вставшей дыбом шерстью. Не стал лаять, даже не заворчал — сразу кинулся на нас. Я не успел ничего сделать, лишь услыхал тихий свист, и стрелка воткнулась зверю в грудь. Пес крутанулся в воздухе и свалился на землю мертвым, с древком, что торчало из грязной шерсти.

— Хорошая работа, малой, — сказал я.

Взошли на крыльцо деревянными, выглаженными временем и подошвами сапог ступенями. Я сильно стукнул в дверь. Раз, второй, потом третий.

— Ну что же, Курнос… — сказал, но не успел закончить, как изнутри послышалось шарканье, а потом голос: словно кто-то водил напильником по стеклу.

— Кого там дьяволы принесли?

— Открывай, человече, — сказал я. — Именем Святого Официума.

За дверью установилась тишина. Долгая тишина.

— Курнос, — сказал я спокойно. — Тебе все же придется…

— Открываю, — сказал голос изнутри. — Хотя и не знаю, чего может хотеть от меня Святой Официум.

Послышался грохот отодвигаемого засова. Одного, второго, а потом и третьего. Потом еще провернулся ключ в замке.

— Крепость, а? — засмеялся Курнос.

Дверь отворилась, и я увидал мужчину с худым, заросшим седой щетиной лицом. Были у него черные быстрые глаза.

— А дайте-ка на вас поглядеть… Да-а-а, я видел вас, мастер инквизитор, на рынке. — Послышался лязг снимаемой цепи, и дверь отворилась шире. — Прошу внутрь.

Внутри смердело… И не обычным смрадом навоза, нестираной одежды, немытых тел или испорченной еды, чего можно было ожидать. О, нет, мои дорогие, был это другой смрад. Здесь варили зелья, жгли серу, плавили свинец. Наш доктор, как видно, занимался и медициной, и алхимией. Занятия эти часто шли рука об руку, и Церковь не видела в этом ничего плохого. До поры до времени, понятное дело.

— Прошу, прошу… — Доктор внезапно рассмотрел лицо Курноса — и голос его словно увяз в горле.

Мы вошли в сени, а потом в большую захламленную комнату. Центральное место здесь занимал огромный стол, а на нем выстроились рядком реторты, бутылочки, банки и котелки. Над двумя горелками, одной большой и другой поменьше, в котелках что-то булькало — оттуда исходила сильная вонь. Увидали мы и несколько распахнутых книг, а в углу комнаты, стопкой, лежали еще. В клетке сидела перепуганная крыса с маленькими блестящими глазками, а на краю стола лежала умело препарированная голова лиса. В темном углу щерилось чучело волчонка. Я подошел ближе и увидел, что чучельник был истинным мастером своего дела. Щенок казался живым, даже лимонно-желтые стеклянные глаза горели, казалось, смертоубийственным огнем.

— Прекрасная работа, — сказал я.

— Благодарю, — кашлянул хозяин. — Позвольте представиться, мастер. Я — Йоахим Гунд, доктор медицины университета в Хез-хезроне и естествоиспытатель.

— И что же привело ученого в сей городишко, столь удаленный от источников мудрости? — спросил я вежливо.

— Пройдемте, господа, — откашлялся снова, — в другую комнату. Вы ведь необычные гости, а здесь все так выглядит…

— Ну, я видел вещи и похуже, — ответил я, а Курнос рассмеялся.

— Да-да… — Доктор заметно побледнел, хотя кожа у него и так была землистого цвета.

Комнатка, в которую нас привел, была захламлена не меньше, но здесь, по крайней мере, не смердело настолько ужасно, как в большом зале. Курнос и близнец уселись на большом, окованном железом сундуке, я — в обтрепанное кресло, а доктор пристроился на табурете. Выглядел словно худая, оголодавшая птица, готовая сорваться в полет.

— Чем могу служить, достойный мастер? — спросил он меня. — Может, наливочки?

— Спасибо, — ответил я. — Легко догадаться, что смерти Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера — я верно запомнил, да? — возбудили беспокойство у Святого Официума. И я рад был бы выслушать, что такой ученый человек, как вы, думает об этих случаях.

— Ха! — потер ладони, несмотря на то, что в доме было тепло. — Я ведь сразу говорил, что Лоретта невиновна, но кто бы меня слушал…

— Кому же вы говорили? — невнятно спросил Курнос, как раз скусывая себе ноготь.

— А-а-а… кому? — оторопел доктор. — Ну, вообще говорил. Это все человеческая глупость. Небылицы. Выдумки. Фантасмагории. — И глянул на меня, словно желая удостовериться, что я понял последнее слово.

Я понял.

— Получается: ничего не произошло? — усмехнулся я ласково.

— Не так чтобы ничего — они ведь умерли. Но естественным образом, мастер! Петер давно хворал кашлем и сплевывал кровью. Дитриху мне не раз приходилось ставить пиявки, а Бальбус обжирался до потери сознания и имел проблемы с кишечником. Плохо жили, мастер. Нездорово.

— Да-а… — покивал я. — А белые толстые черви?

— Черви… — выплюнул это слово, будто было некоей непристойностью. — И чего только людишки не выдумают?

— Например, ваш брат, бургомистр, — поддел я его.

— Ну да, — признался он неохотно. — Но я в это не верю.

— Не верите. Ну что же… Позволите, мы немного оглядимся?

— Оглядитесь? — снова побледнел. — Я не знаю, есть ли у вас…

— Есть, — ответил я, глядя на него в упор. — Уж поверьте мне, есть, и много.

— Что же, — снова потер ладони. Я заметил, что пальцы покрыты синими и белыми пятнами. — Если уж так…

— Если уж так — то так, — усмехнулся я одними губами и встал. — Прежде всего мы взглянули бы на чердак и подвал.

— На чердаке только пыль, пауки и крысы, — быстро сказал доктор. — Уж поверьте, вы только измажетесь и измучитесь…

— Показывай чердак, — рявкнул Курнос.

— Нет, Курнос, спокойно, — сказал я. — Если доктор говорит, что чердак такой уж неприятный, сойдем в подвалы.

— В п-п-подвалы? — заикнулся Йоахим Гунд.

— А отчего бы и нет? Впрочем… — я сделал вид, что задумался, — впрочем, вы, доктор, покажете моим помощникам подвалы, а я тем временем осмотрюсь на подворье.

Я знал, что мы ничего не найдем ни в подвалах, ни на чердаке. Доктор Гунд специально заманивал нас в маленькую ловушку. Его озабоченность казалась настоящей, но я голову дал бы на отсечение, что притворялся. Очевидно, был напуган нашим визитом, но считал, что мы устанем, обыскивая подвал и чердак, и в конце концов оставим его в покое. Ведь понимал: Инквизиция рано или поздно наведается в дом доктора — чудака и алхимика. Всего этого он и не думал скрывать. Реторты, опыты, эксперименты. Смотрите, мол, ничего такого, что стоило бы прятать. Весьма ловко, милые мои, но я ощущал во всем этом фальшь.

Я вышел наружу и огляделся. Мертвый пес так и лежал на полдороге к калитке — как мы его и оставили. Я направился на заднее подворье. Отворил дверцы и заглянул в каморку, где лежали ровнехонько уложенные сосновые полешки и дубовые плахи с облезлой корой. У стены стояли вилы, грабли с выломанными зубьями и заступ с лопатой, измазанные засохшей грязью. Ничего интересного.

В тени раскидистого каштана увидел аккуратно облицованный колодец. Поднял деревянную крышку и заглянул внутрь. В восьми — девяти стопах внизу блестело зеркало воды. Мне приходилось видеть тайники, устроенные под водой в колодце, однако я не думал, чтобы уважаемый доктор имел силы и желание на ледяную купель. Не говоря уже о том, что на гладких колодезных стенах не было ни ухватов, ни колец, которые помогали бы при спуске и подъеме. Но тогда где же укрывался тайник колдуна? Ха! Хороший вопрос. А может, я ошибаюсь и Йоахим Гунд не настолько плутоват, насколько выглядит, а потому занимается темными искусствами прямо в подвале или на чердаке? Или же доктор — просто неопасный чудила?

Я медленно двинулся вдоль деревянного забора, а потом прошелся по саду вдоль, поперек и по диагонали. Ничего необычного. Запущенный и заросший цветник, маленькие гнилые яблочки бронзовели на нескошенной траве, пара кротовин, несколько горстей треснувших каштанов. Прогуливаясь, я внимательно всматривался под ноги, но везде лишь победно вздымались трава да бурьян. Я же искал хоть какой-то след. Например, люк, присыпанный землей или замаскированный куском дерна. Не было ничего. Что ж, значит, пришло время молитвы. Я встал на колени под деревом и постарался очистить мысли. Вслушивался в тихий шум ветра, который дул рядом со мной и сквозь меня.

— Отче наш, — начал, — сущий на небесах. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, и на земле, как на небе.

Закрыл глаза и почувствовал, как снисходит на меня сила. Несмотря на закрытые глаза, начал видеть. Ветки деревьев маячили где-то меж зеленых и желтых промельков.

— Хлеб наш насущный дай нам днесь, и дай нам силу, чтобы не прощали мы обидчикам нашим.

Взрывы багрянца охватили почти все, но под ними я видел уже абрис крыши дома и зелень травы. Образ дрожал, трясся и менялся, но я знал, что должен перетерпеть. Поскольку, как и всегда, появилась сестра молитвы — боль. Ударила неожиданно, с новой алой волной. Я будто плыл на галере под багряными парусами. Едва не прервал молитву и не открыл глаза.

— И позволь нам отразить искушение, а зло пусть ползет в пыли у стоп наших. Аминь.

Боль оседлала меня, но я старался о ней не думать. Старался не концентрировать взгляд и на образах, что проявлялись из всполохов. Хорошо знал, что если всмотрюсь в некий элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее стану пытаться его увидеть, тем быстрее расплывется и исчезнет. Образы проплывали сквозь меня, а я продолжал молиться — и иногда видел себя самого, словно глядел сверху на темную коленопреклоненную фигуру, пульсирующую красной болью.

— Отче наш, — начал снова, хотя молитва не приносила умиротворения, а лишь увеличивала боль.

Я, казалось, плыл где-то меж красок и образов, укутанный в яркое желтое сияние.

Пришлось повторить молитву семижды, пока сквозь закрытые глаза отчетливо не проступили сад и дом. Не были такими, какими я запомнил их раньше. Дом пульсировал тьмой, и казалось, то отдаляется, то приближается. Сад ярился резкой, болезненной зеленью. Отчетливо видны были засохшие вишни, вцепившиеся в сухие ветви, — теперь казались коричневыми тварями с пастями, наполненными игольчатыми зубками. Видел кружащих вокруг дома существ, описать которых словами было невозможно. Создания вне четких форм и расцветок, всплывающие над землей и лениво парящие в воздухе. Уже один взгляд на них пробуждал страх, и совладать с ним удавалось лишь с помощью молитвы. Я молился — и казалось, весь уже состою из одной боли. Но прерви литанию сейчас — и кто знает, не оказался ли бы в поле зрения тех бесформенных монстров? А сама мысль, что кто-то из них взглянет в мою сторону, вызывала пароксизмы ужаса.

Теперь мог осмотреться. Мог, ухватившись за флюгер на крыше, вращать дом вправо-влево, чтобы заглянуть во все его закоулки. И почти сразу обнаружил место, которое должен был найти. Пульсирующую синевой иллюзию. Это была стена в дровяной каморке: созданная с помощью настолько сильного заклинания, что камни в той стене можно было не только видеть, но и ощутить под пальцами, даже пораниться об их неровную поверхность. Эту стену спокойно можно было простукивать и прослушивать. Звук был бы словно от нормальной, цельной каменно стены. Ибо звук в этом случае также был иллюзией. Я осторожно высмотрел сине-серебристые ниточки, что удерживали иллюзорную стену, и потихоньку разорвал их, одну за другой. Пульсирующая синева постепенно угасала, серела, потом исчезла совсем. Знал, что именно в этот миг стена из солидного темно-серого камня просто исчезла. Расплылась в воздухе.

Я открыл глаза и повалился на землю. Ощутил щекой мокрую, холодную траву. Сжался, подтягивая ноги под подбородок. Был счастлив, что боль ушла, но при этом не имел никакого желания подниматься на ноги.

— Мордимер, — услышал над собой. — Мордимер… — Сжался еще сильнее, но тогда некто — по запаху узнал Курноса — сильно дернул меня за плечо: — Мордимер? Ты что, молился?

Ощутил на губах холодное прикосновение металла, а Курнос силой разжал мне зубы. Крепкая сливовица с убийственным запахом и вкусом полилась мне в рот. И в горло. Я закашлялся. Курнос придержал меня, продолжая заливать водку. Я дернулся, уклоняясь, и сблевал.

— Мечом… Господа… нашего… убить меня… хочешь? — простонал я и сблевал снова.

Протянул руку в его сторону.

— Дай, — сказал я, а он плеснул мне водки в ладонь. Я закрыл глаза и омылся сливовицей.

— Лучше, — попытался встать, но зашатался, и Курносу пришлось меня придержать.

Я оперся о ствол. Ощущал, что весь трясусь, словно проснулся в заледенелой избе после ночной пьянки. Ничего не болело, но казалось, каждая часть моего тела распадается на кусочки.

— Курнос, спасибо.

Он кивнул.

— Что мне делать, Мордимер?

— Арестуй… его, — ответил. — Я тут подожду… минутку.

Сил отдавать приказы не было, а приказывать было что. К счастью, Курнос и сам знал, что делать.

— Колодки, да? Кляп? Охрана на всю ночь? Увозим его в Хез, верно?

— Да, — ответил я. — Давай уже ступай.

Наверное, я уснул, поскольку, когда открыл глаза, стояла ночь, а мой плащ и волосы были мокрыми от росы. Глянул на луну, сиявшую ярким серебристым светом, и поднялся. Глубоко вздохнул.

— Еще один такой колдун, и будут тебя соскребать лопатой, бедный Мордимер, — прошептал сам себе.

Дом Йоахима Гунда стоял темен и пуст. Я поволокся к дровяному сараю. Короткий сон дал передышку, поэтому, несмотря на головокружение, шагать удавалось. Я заглянул в тайник и увидел, что за ровно сложенными дубовыми колодами уже нет стены, есть лишь деревянная перегородка с невысокими, приоткрытыми дверками.

Не спеша, я передвинул колоды, освобождая проход. Толкнул дверки. За ними была уютно обставленная комнатка. Стояли в ней обтянутое адамашком кресло, секретер красного дерева, а также круглый столик. На крепких полках — переплетенные в кожу книги, пол застилал ковер с толстым ворсом. И все бы выглядело совершенно невинно, когда б не факт, что на ковре была вышита пентаграмма. Я снял с полки первую попавшуюся книжку. Толстая телячья кожа и блестящие золотом буквы.

— «Демонологика», — прочитал я вслух.

Снял вторую книгу.

— «Cursae Satanis».

Буквы на этот раз блестели серебром, а оправа была старой и потертой.

— Чудесная подборка, — сказал я, обращаясь к самому себе.

Остальные книги были сходного содержания. Большая часть говорила о чернокнижии, накладывании проклятий и призыве демонов. Одна была посвящена астрологии, другая — лечебным микстурам и ядам, нашел я здесь и томики, вводящие в тайны анатомии. Эти были из разрешенных. Однако часть книг уже долго — порой и много десятков лет — находились в церковном индексе, а остальные не могли попасть даже туда, поскольку Церковь не желала официально признавать, что они существуют. Ясное дело, мы, инквизиторы, должны были о них знать, но от простых людей те секреты тщательно скрывались. И как Гунд сумел получить доступ к столь большому и бесценному собранию? Вопрос, ответ на который мы узнаем в Хезе. Дело было слишком серьезным, чтобы заниматься им тут, на месте, а Йоахим Гунд — слишком опасным человеком, чтобы позволить ему умереть без подробной исповеди.

Я уселся в кресло и задумался. Вот как сплетаются человечьи судьбы. Случайный визит в занюханный городок, случайная встреча с толпой, ведущей на казнь колдунью, мое желание прояснить дело… Может, и не случайное, но я знал, что не всякий инквизитор стал бы морочить себе голову расследованием. И среди нас случаются дурные пастыри. А ведь прибудь мы днем позже, от Лоретты остался бы лишь мокрый пепел подле металлического столпа посреди рынка. А прибудь мы днем ранее, проехали бы сквозь городок, может, просто оставшись на ночь в трактире, и тогда все представление оказалось бы скрыто от нас, а дело завершили бы после того, как мы покинули бы город.

Но мы-то оказались в Фомдальзе именно в тот момент, в который и должны были оказаться. И вскрыли серьезный гнойник, милые мои. И кто теперь скажет, будто Ангелы не заботятся о том, чтобы направлять наши пути?

Я неспешно листал книги. Для человека необученного уже один взгляд на них мог оказаться убийственным. Ибо как отказаться от силы? Как отказаться от власти над человеческой жизнью, над чувствами? Ха! Хороший вопрос. Задумываетесь ли вы, милые мои, не искушаются ли порой инквизиторы воспользоваться запретным знанием? Ох, искушаются, и часто. А некоторые, к своей беде, перед тем искусом еще и не могут устоять. Иногда даже из благих побуждений — но черную магию нельзя использовать для добрых дел. Только не всякий это понимает, несмотря на годы обучения и советы мудрых наставников. Инквизиториум не вытаскивал эти случаи (скажем честно, все же довольно редкие) на всеобщее обозрение. Вы ведь не думаете, что инквизитора могут сжечь на костре на потеху черни? Его забирают в одно из наших секретных, специально обустроенных мест, где трудятся вернейшие из верных и довереннейшие из доверенных. Например, в монастырь Амшилас. И там, с любовью и сочувствием, говорят с ними до тех пор, пока не признаются во всех грехах и не откроют, как так вышло, что сбились с пути закона на тропу беззакония. А когда уже не будут иметь ни единой собственной мысли, дозволено будет им умереть смертью, полной очищающей боли.

Наконец я нашел запись, которая мне требовалась: которую с таким успехом применил доктор Гунд. Процедура наложения проклятия «белых червей» была сложной, а запись о ней путаной и не до конца понятной. Ничего. Доктор подробно расскажет, как проводил эксперименты. Признаюсь вам, милые мои, что мы не просто так ищем чародейские книги. Простецам кажется, что мы их уничтожаем. Нет ничего более далекого от правды. На кострах горят фальсификаты или экземпляры книг, копии которых уже у нас есть. Поскольку в прекрасно охраняемой библиотеке Инквизиториума, в стенах древнего монастыря Амшилас, имеются все они — все запрещенные сочинения. О воскрешении мертвых и призыве демонов, о проклятиях и волшебствах, о богохульных молитвах, о колдовстве и отравах. Там, под неусыпным присмотром богобоязненных монахов, стоят ряд за рядом книги, бережно хранимые старыми библиотекарями. Всякий инквизитор в конце обучения имеет право войти в библиотеку, чтобы увидеть силу зла и впервые в жизни узреть его размеры.

Скажу больше. Инквизиторы не останавливаются на знании, которое черпают из еретических, отреченных и демонологических книг. При допросах обвиняемых пишем собственные комментарии и проясняем некоторые неясные моменты наиболее сложных рецептур. А часть из них даже проверяем на практике. В Инквизиториуме якобы существует даже специальная тайная группа инквизиторов, которые проверяют всякую запись. Якобы называют их Внутренним Кругом. «Якобы» — поскольку о таком мы не должны не то что говорить — даже думать.

Я вздохнул. Пришло время покинуть милый домик доктора Гунда. Ибо оставались дела, скажем так, организационные. Я знал, что придется отказаться от дальнейшего путешествия и вернуться назад в Хез. С грузом в виде чародея и его библиотеки, что означало: бургомистр отдаст мне как минимум двух вьючных лошадей. Что ж, наверняка сделает это… Если только, испуганный арестом брата, не сбежит из города. Может, и его стоит забрать на суд епископа? А может, стоит провести первый допрос прямо на месте? Да ведь, видите ли, не совсем удобно потом везти за десятки миль человека, которого пытали. И не хотелось, чтобы умер по дороге. В конце концов, это вопрос и профессионализма…

Я встал, прикрыл дверки, а потом поставил назад дубовые плахи. Поплелся в городок, а была уже ночь, и снова начал накрапывать дождик. Я решил прежде всего заглянуть в тюрьму. Наверху, за столом, сидел Курнос, что-то прихлебывая из металлического кубка, и с крайне сосредоточенным видом тасовал колоду карт. Увидев меня, вскочил на ноги.

— Мордимер! Как себя чувствуешь? — заглянул он мне в лицо. — О-хо-хо, — добавил.

— Именно, — ответил я. — Именно так себя и чувствую. Где доктор?

— Внизу. Второй его стережет.

— Хорошо. Двигай в дом к доктору и стереги дровяной сарай. И убереги тебя Господь отойти оттуда хоть на шаг. Понял? Не в доме, внутри, но лишь в сарае!

— Хорошо, хорошо, Мордимер, я понял. Ты нашел что-то?

Я так глянул на него, что, ничего уже не спрашивая, он вскочил и кинулся к выходу. Я же прихватил со стола ключи от арестантской и открыл дверь.

— Кто там? — услыхал жесткий и трезвый голос Второго.

— Мечом Господа нашего, Второй, не застрели меня!

Спустился. Доктор Гунд был не в колодках, поскольку, видать, колодок в городе не нашлось (Господи боже, да что ж это за город? Колодок в нем не нашлось!), но лежал обнаженный и растянутый на лавке, изготовленной чуть ранее для допроса Лоретты. Рот чародея был заткнут кляпом, а запястья и щиколотки крепко привязаны к металлическим кольцам. Близнец даже накинул ему петлю на шею, чтобы тот не мог двигать головой. Кроме того, мои парни побрили тело доктора, и сделали это не слишком деликатно, ибо в паху, на голове и под мышками остались раны от тупой бритвы и синие кровоподтеки. Я, правду говоря, не верил, что дьявол может скрываться в волосах осужденного и оттуда давать ему советы, но предрассудки сильны, я же не собирался ни бороться с ними, ни кого-то переубеждать.

— Ну и видок у тебя, Мордимер. — Близнец глянул на меня с явным, хотя и неожиданным, сочувствием.

— Не обращай внимания, — буркнул я и посмотрел на лицо Гунда.

Тот таращился на меня выпученными и полными боли глазами, поскольку никто и не подумал ослабить веревки. Тогда я сделал это сам. Не из-за дурно понимаемого милосердия. Просто будет с него больший толк, если сумеет потом передвигаться сам. Ведь нас еще ожидал неблизкий путь в Хез.

— Я иду отдохнуть, — сказал. — А ты сиди здесь. — Второй скривился, услыхав мои слова, но не сказал ничего. — Куда дел брата?

— Да вроде спит, холера! Сказал, что поиски его измучили…

— Я вот его измучу, — начал я, но лишь махнул рукой.

Еще раз глянул на разложенного на лавке Гунда. Голый и худой, с выступающими ребрами, сморщенным естеством и следами от тупой бритвы по телу, он не выглядел сильным чародеем. Но был им, как бы там ни выглядел.

Меня разбудил равномерный стук дождя в окошко. Что ж, недолго продолжалась хорошая погода. Конечно, костер можно сложить да поджечь и во время ливня, но поверьте мне: самое прекрасное зрелище будет летним, прозрачным вечером, когда багрец пламени играет на фоне багрянца заходящего солнца. Однако здесь — в Фомдальзе — мы не собирались устраивать костер.

Я открыл ставни. Рынок снова превратился в болото. Две худые свиньи плескались в центре, еще одна чесала бок о железный столп.

— Что за дыра, — пробормотал я сам себе и вышел в коридор кликнуть трактирщика.

Я никуда не спешил, поэтому приказал приготовить кадку с горячей водой и березовых веток. И хороший завтрак. После молитвы у меня всегда прекрасный аппетит, и теперь чувствовал, что сожрал бы и коня вместе с копытами. Плескался до позднего утра, лишь время от времени приказывая служанке донести горячей воды. Лежал себе в деревянной кадке, наполненной горячим, жрал из глиняной миски кашу с прожаренным мясом и запивал холодным пивом. Ох, и хорошо же мне было, милые мои, но знал я, что сие лишь краткий миг отдохновения в нелегкой жизни Божьего слуги.

Наконец вышел из купели, приказал Первому, чтобы подменил брата в арестантской, сам же решил навестить бургомистра. Выяснилось, что тот вместе с ксёндзом пытался пробиться ко мне еще вчера, но я строго-настрого наказал трактирщику никого не допускать на второй этаж. И тот отлично с этим справился.

Бургомистра и ксёндза не пришлось долго искать. Сидели внутри, за кувшином пива, — и не выглядели жизнерадостными.

— Приветствую вас, господа, — сказал я, приглаживая мокрые волосы. — Что вас привело так рано?

— М-м-м-мой б-б-бра… — начал бургомистр.

— Я надеюсь, у вас были веские причины, чтобы арестовать уважаемого обывателя нашего города, мастер инквизитор, — тихо сказал ксёндз.

На этот раз его глаза были опущены, смотрел в стол и говорил смиренно. И все делал правильно: ведь передние зубы уже потерял.

— Доктор Гунд едет вместе со мной в Хез-хезрон, где будет подвергнут допросу…

Бургомистр глухо охнул и упал в кресло.

— Вам же скажу лишь, что его обвиняют в практиковании черной магии, обладании запретными книгами, тройном убийстве и ереси. Ты, ксёндз, тоже готовься в дорогу. Через тридцать дней, считая с нынешнего, должно тебе предстать перед Его Преосвященством епископом. Будешь подвергнут допросу, цель которого — выяснить, как могло случиться, что под твоим носом практиковал чернокнижник, а ты… — подошел к нему так близко, что почти прикоснулся, — обвинил невиновную женщину.

Тот отшатнулся, споткнувшись о лавку.

— Я н-н-не знал, — сказал он, заикаясь, — Богом клянусь, господин инквизитор…

— Тихо! — гаркнул я. — Тебя еще ни в чем не обвиняют.

Я выделил слово «еще» так тщательно, чтобы он мог весь месяц, пока не предстанет перед епископом, ощущать его вкус.

— Бургомистр, — сказал я, помолчав, — вот список трат, которые должна покрыть городская казна.

Отдал ему лист бумаги, которую еще вчера ночью заполнил цифрами.

Бургомистр безразлично взял документ, но, когда заглянул внутрь, побледнел:

— Эт-т-того н-н-не м-м-м-мож…

— Может, может, — сказал я. — Все согласно с законом и обычаем. Также мне понадобятся три вьючные лошади. Но чтобы никаких хромых, оголодавших кляч, понял?

— П-п-по…

— Вот и славно. Согласно приказу Святого Официума, тебе нельзя покидать Фомдальз, — добавил я. — Нарушение приказа равнозначно признанию тобой соучастия в преступлениях чародея.

Если это было возможно, побледнел еще сильнее.

— Это всё, — сказал я. — Деньги и лошади должны быть готовы завтра к утру. На рассвете выезжаем.

— Это огромная сумма, мастер инквизитор, — снова тихо сказал священник.

— Вы можете написать жалобу на мои действия Его Преосвященству епископу, — сказал я безразлично. — Ты, ксёндз, прибудешь туда через месяц, а значит, у тебя будет возможность оспорить мое решение.

Я вышел из корчмы, раздумывая, посетит ли настоятель прихода святого Себастьяна в Фомдальзе наш славный Хез-хезрон. Если не сделает этого, в тридцатый день епископ подпишет на него розыскное письмо, что будет разослано по всем отделениям Святого Официума, а также в церкви, монастыри и юстициарии. Мир сделается слишком мал для чернобородого попика, да и разговор с ним у нас, когда до этого дойдет, сразу пойдет по-другому.

Послал Второго, чтобы тот вместе с Курносом упаковал все книги доктора Гунда. Конечно, это следовало сделать самому, но что-то удержало меня от повторного посещения того дома. Память о молитве была еще слишком свежа. Да и парням можно было довериться. Книжки не заинтересовали бы их, хотя все трое умели читать и даже немного писать. Конечно, я мог представить, как кому-то из них приходит в голову глупая мысль украсть ценный том, чтобы после продать его на черном рынке. Но ведь мог представить и то, что камень с небес упадет прямиком в мой карман: парни прекрасно знали, где заканчиваются шутки с добрым Мордимером и начинается труд, за плохое исполнение которого этот самый Мордимер не моргнув глазом пошлет их на костер.

Меня же ждал еще один визит. Хотя, говоря откровенно, я не был уверен, что это нужно делать. Но хотел увидеть, как распорядилась свободой Лоретта. Да и, кроме того, полагал, что нам стоило бы обменяться парой-другой прощальных слов.

Дверь в доме Лоретты была уже новой, и нужно признать, что женщина сумела управиться быстро. Местный плотник наверняка содрал с нее втридорога, хотя, может, наградой был уже сам факт, что одним из первых смог поговорить с той, которую едва не сожгли. В любом случае, теперь-то у него наверняка было что рассказать в корчме.

Я вежливо постучал и спокойно подождал ответа. Услышал в сенях быстрые шаги, а потом беспокойный голос:

— Кто там?

— Мордимер Маддердин, — ответил я, а поскольку не был уверен, запомнила ль мое имя, добавил: — Инквизитор.

Быть может, я и не ожидал радостного приема, но услышал лишь быстрый и резкий вздох. И все же открыла дверь.

На этот раз волосы Лоретты были собраны в пучок на макушке, сама же была бледной, словно труп.

— Вы пришли за мной, инквизитор? — спросила.

— Могу ли я войти?

Отошла от порога, а потом аккуратно прикрыла за мной дверь.

— Прошу в комнату… там не слишком… — оборвала себя. — Да вы и сами видели.

— Верно, видел, — вошел внутрь и отметил, что сумела уже слегка разгрести бардак, который оставили люди бургомистра и любезные соседи.

— Хотите меня сжечь? — Она оперлась спиной о стену, и я увидел, как закусила губу.

— Сжечь, дитя мое? — Я пожал плечами. — И за что же? Казнь за отравительство совершенно другая. Закон гласит, что преступника следует варить живьем в воде или масле, и он не имеет права умереть, пока не увидит свои хорошо приготовленные стопы. Лично я предпочел бы масло, поскольку оно имеет более высокую температуру, что доставит обвиняемому незабываемые переживания.

Должно быть, ей сделалось дурно, но не сказала ничего.

— Но этим, Лоретта, занимается светский суд. Городской совет, бургграфство, порой — княжеские суды. А я инквизитор, и ты ведь не думаешь, что стану бегать за каждой маленькой отравительницей в Хезе и околицах? — И засмеялся, поскольку и мне самому это показалось довольно забавным.

— Не хотите меня арестовать? — Казалось, она не понимает.

— Муж? — спросил я. — Это был муж, верно? Теперь бы и так ничего не доказали, но за само обладание шерскеном на тебя бы надели железо.

— Муж, — призналась тихонько через минуту. — Бил меня, тягал за…

— Меня не интересует твоя история… — Я поднял ладонь. — Просто хотел убедиться. Отравила мужа, пользовалась свободой и щедростью ухажеров, а потом появился Гунд. Ученый доктор, похожий на испуганную птицу. Он таки решился сказать тебе о своих чувствах или убил тех троих бедных сукиных сынов исключительно из зависти? Полагая, что, когда останешься одна, легче добьется твоей признательности? Хм-м-м… Впрочем, я не спрашиваю тебя, поскольку надеюсь, что не знаешь. Выясню все уже в Хезе.

Взглянула на меня и начала медленно расстегивать крючки высокого, застегнутого под горло дамастового[25] кафтана. Крючков было много. Под платьем была у нее белая рубаха.

— Лоретта, — сказал я ласково. — Тебе нет нужды покупать мое молчание или мое благорасположение, потому как для меня твое дело закрыто. Я нашел чародея, только это и важно. А ты… ты попросту невиновна…

Замерла с пальцами на крючках.

— Я пришел, чтобы дать тебе два совета. Во-первых, вычисти подвал и забудь о том, что в нем когда-то было. И если не хочешь увидеть собственные сваренные ноги, никогда больше не играй в эти игры, независимо от того, будет ли муж тебя бить или нет. Потому что побои мужа можно как-то пережить, но я ни разу не встречал тех, кто вышел бы живым из котла с кипящим маслом. Счастливые совпадения суть милость Господня, а Господь не шлет Свою милость безрассудно. Во-вторых, приготовь список понесенного тобою в связи с ложным обвинением урона и завтра утром принеси мне на подпись. Город выплатит тебе компенсацию, но без моей подписи дело может тянуться вечно.

— Почему… — как-то бессильно опустила руки. — Почему это делаете?

Это был хороший вопрос, я и сам себе его задавал, но никогда не мог отыскать должного ответа. Хотя…

— Потому что служу закону, Лоретта, — ответил я, но было это лишь частью правды. — Так, как я понимаю его малым моим разумом.

Она кивнула, но я не думал, что поняла. Не думал, чтобы понимал хоть кто-то. Может, лишь мой Ангел, поскольку иногда мне казалось, что он настолько же безумен, как и я сам. Ведь, если уж до сих пор не отправил меня на смерть, должен считать меня полезным орудием.

— Вы странный человек, — глянула мне в глаза и снова начала расстегивать крючки. — Останьтесь со мной, прошу. Это не плата, это…

Подошел ближе, а она продолжала смотреть довольно смело. Мне даже показалось, что слегка усмехается.

— Желание? — спросил, а Лоретта слегка кивнула и расстегнула платье до конца.

Когда она проснулась, я уже не спал. Лежал на спине, с открытыми глазами, и всматривался в темные деревянные балки потолка.

— Морди-и-имер… — вжалась в меня всем телом, — знаешь, о чем я подумала?

— Знаю, — ответил я.

— Шутишь? — хохотнула коротко.

— Подумала, что в твоей жизни были бы уместны перемены. Например, путешествие. Например, в Хез-хезрон. — Я повернулся на бок и взглянул на нее. Была и вправду растерянной. — Занятная была бы из нас пара, — продолжил я. — Инквизитор и отравительница.

— Почему бы и нет? — ответила через миг холодно.

— Потому что ничем хорошим это не закончилось бы. Уж поверь.

— Спорю, что пожалеешь… — уперлась пальцами в мою грудь и приблизила лицо к моему лицу, — пожалеешь уже в первую, скучную, одинокую ночь по дороге в Хез.

— Готов поспорить, что ты права, — согласился я. — Но несмотря на это, мой ответ остается прежним: нет.

— Есть у тебя кто-то, да? Там, в Хезе? Жена? Любовница?

— Время от времени — девки в борделе, — пробормотал я, — и не думаю, что в обозримом будущем что-то может измениться…

Задумалась на минутку.

— Но ведь ты не боишься, — сказала, — что закончишь, как мой муж? Не в этом же дело?

Я рассмеялся, поскольку одна мысль, что мог бы ее бояться, показалась мне воистину забавной.

— Ты не смогла бы меня отравить, даже если бы захотела, — ответил. — Могу по вкусу или на нюх распознать большинство известных в мире ядов. Это одно из умений, которому меня обучили. Ибо, сама знаешь, живем в опасном мире.

— Тогда, может, я тебе просто не нравлюсь, Мордимер? Старовата для тебя? Или страшновата? Слишком глупа? Стал бы стыдиться меня в большом городе? Но я ведь не хочу, чтобы ты на мне женился. Могу тебя обстирывать, готовить…

— Лоретта. — Я положил ей пальцы на губы и она замолчала. — Я ведь сказал: нет.

— Почему? — спросила уже с настоящей злостью в голосе. — Разве я не заслужила хотя бы ответа?

— Ты бы не поняла, — сказал я через миг. — И хватит об этом.

Отвернулась резко на бок, ее груди мелькнули перед моим лицом.

— Иди уже себе, — буркнула. — Бери своего чародея и вези на костер в Хез.

Схватил ее за плечо и насильно повернул к себе. Отбивалась, даже укусила меня за руку. Я рассмеялся, дернул сильнее, вырвал руку из ее зубов и перехватил ее запястья.

— У нас есть еще немного времени, — сказал.

— Нет! — рыкнула. — Не хочу!

— Именно это меня и возбуждает, — сказал я, прижимая свои губы к ее.

Когда уже закончили, лежала на спине с покрасневшим лицом и грудью. Кожа под левым соском, там, где я ее укусил, покраснела и припухла. Дышала тяжело, а капельки пота блестели на коже.

— Мордимер, — прошептала. — Что я без тебя стану делать?

Я усмехнулся, а потом поднялся и начал собирать разбросанную по полу одежду.

Перед трактиром, привязанные к забору, стояли трое коней, отданных бургомистром. Сам бургомистр, как обычно в обществе неразлучного с ним ксёндза, стоял под навесом. Снова сеял дождик, на этот раз теплый, а небо было затянуто плотными тучами.

— Господа, — поприветствовал я их. — Рад вас видеть.

Внимательно осмотрел лошадей. Быть может, влиятельный дворянин и постыдился бы усесться на них верхом, но бедному Мордимеру хватит и этого. Особенно если понесут не нас, но груз.

— Лошадками я доволен, — сказал. — Но приготовили ль вы деньги?

Бургомистр хмуро кивнул и вытащил из-за пазухи мешочек козлиной кожи. Немаленьким был этот мешочек. Я взвесил его в руке и спрятал во внутренний карман плаща.

— Не станете пересчитывать, мастер? — спросил священник.

— А зачем? — пожал я плечами. — Верю: вам не захочется, чтобы вернулся за недостачей.

Из дверей вышел Курнос. Одетый для путешествия, с трудом тащил большой тюк с библиотекой доктора Гунда.

— Что ж, — сказал я. — Теперь за чародеем — и домой.

Курнос усмехнулся, ощерив зубы.

— Трое? — глянул на коней. — Хватило бы и двоих, Мордимер.

Я только покачал головой. Всегда говорил, что Курносу не хватает воображения.

— Пойдем, — сказал я.

Доктор Гунд сидел у входа в городскую тюрьму. Хорошо связанный, с кляпом. Не то чтобы я боялся его колдовства, но береженого Господь Бог бережет. Брат бургомистра был бледен, под глазами — темные круги, а нос в крови и, наверное, сломан.

— Я ведь говорил, чтобы не били, — скривился я. — Который из вас?

— Страшно выл, Мордимер, — пояснил Первый. — Я уже слушать этого не мог.

— И чего ты выл? — спросил я Гунда. — Поверь, уж в Хезе навоешься на все времена. Будет чудом, если не оглохнешь от своего воя.

Бургомистр сплел пальцы. Священник отвернулся.

— Усадите его на коня и привяжите к подпругам, — приказал.

— Руки освободить? — спросил Первый.

— Нет, но свяжи их впереди, чтобы не свалился с седла. — Я еще раз глянул прямо в лицо доктору.

— Нам следует заботиться о тебе. Но если что-нибудь учудишь, колдун, или хотя бы подумаю, что пытаешься, знай — сумею причинить тебе боль без того, чтобы калечить тело. Потому лучше утешайся премилым путешествием, поскольку, готов поспорить, будет оно последним в твоей жизни…

Бургомистр вытер глаза запястьем. Боже мой, как слабы люди. Должен был утешаться, что его брат получил шанс достойной смерти. Может, теперь умрет раскаявшийся и примирившийся с Богом, в надежде, что после веков чистилища войдет наконец в Царствие Небесное. По крайней мере, мы, инквизиторы, сделаем все, чтобы осознал свои грехи и искренне, с отчаянным раскаянием, о них пожалел. А потом принял пламя костра как с болью, так и с радостным экстазом.

— Пошлешь сюда инквизиторов, Мордимер? — Курнос оглянулся через плечо, когда мы выехали из городка.

— Я — нет, — ответил. — Но кто знает, не пришлют ли их другие?

Знал, что нашлось бы довольно охочих разжечь здесь ад допросов, пыток и костров. Не все среди нас были людьми, достойными носить плащ с серебряным распятием. Многие получали удовлетворение из пусть преходящей, но власти над человеческой жизнью.

Я же от этого — тем более здесь и сейчас — был весьма далек. Может, потому, что испытывал непоколебимую уверенность: доктор действовал в одиночку — или, по крайней мере, не помогал ему никто из Фомдальза. Гунд не был тем, кто охотно делится своими мрачными секретами с другими людьми. В Хезе мы выясним, откуда взялись его книги, откуда черпал знания, необходимые для занятий черной магией. Выясним все. Медленно, неторопливо и с безжалостной любовью. Но я не видел причин, по которым следовало карать весь город за грехи одного человека.

Быть может, я слишком милосерден, быть может, слишком глуп. Быть может, мое мнение ничего не будет значить, и епископ в любом случае вышлет моих братьев, чтобы очистили Фомдальз, как Господь — милосердный на небесах — очистил Содом и Гоморру. Но я должен был действовать согласно с тем, что велела мне совесть.

Взглянул на доктора, который с закрытыми глазами покачивался в седле. Что склоняет людей ко злу? Что заставляет отказаться от возможности вечного спасения и решиться на то, чтобы проклясть свою душу? Я видел многих грешников. Слышал их стоны и плаксивые признания, чувствовал их боль и сожаление об утраченной жизни, вдыхал смрад их тел, горящих в пламени костров. Но так и не сумел понять, зачем они это делали. Ради жажды власти? Ради любви? Ради тленных богатств? Все это не было истинным ответом. Может быть, некогда и я пойму, откуда появляется зло, и уразумею, каким образом следует с ним бороться. Сейчас же мог лишь молить Господа, чтобы снизошел просветить мой слабый разум и послал милость понимания. Оставалась мне лишь молитва, поэтому я ухватился за зерна четок и начал молиться. Когда закончил и повернулся, уже не увидал за нашими спинами Фомдальза.

В сумерках разбили лагерь. На небольшой лесной полянке, возле маленького ручейка, что струился меж огромных, выглаженных временем и водой белых камней. Разожгли костер и как раз запекали мясо и луковицы, когда Курнос приподнял голову.

— Кто-то едет, — сказал он, прислушиваясь.

— Знаю, — ответил я и взглянул во мрак.

Из-за деревьев сперва показался белый конь. Потом мы увидели женщину, которая им правила.

— О! — сказал Второй. — Это ж, типа, наша колдунья.

— Она не колдунья, — ответил я ласково и встал.

Белая лошадка, ведомая умелой рукой, шагала в нашу сторону. Лоретта легко соскочила с седла. Была одета в темный плащ с капюшоном, волосы — высоко подобраны.

— Что за встреча, Мордимер, — усмехнулась она. — Что за встреча…

— Зачем ты за нами ехала? — спросил я.

— Подумала, может, тебе будет одиноко по пути домой, особенно ночью, — ответила, смело глядя мне в глаза.

Первый хохотнул хрипло. Даже Курнос, как я увидел, скривил губы в чем-то, что напоминало усмешку.

— Ты голодна? Если да — можешь разделить с нами ужин, — сказал я.

Глянул на Гунда. Связанный, с кляпом во рту, лежал на войлочном мешке. Ну, я ведь не хотел, чтоб он заболел, озяб от ночевки на земле и от холодной росы. Я должен был довезти его до Хеза в добром здравии и намеревался позаботиться, чтобы именно так всё и произошло.

Лоретта что-то бросила в мою сторону. Я подхватил. Булькнуло.

— Вино, — сказала она, присаживаясь на пенек. — Может, и не самое вкусное, но в такую ночь всяко лучше, чем ничего.

Я поблагодарил ее кивком и открыл мех. Попробовал. Верьте или нет, но задумался было, не почувствую ли привкуса отравы. Но нет. Вино как вино. Чуть кисловатое и действительно не самое лучшее, но всего лишь обычное вино. Без возбуждающих примесей. Посматривала на меня с усмешкой, словно знала о чем я думаю.

Некоторое время мы сидели возле костра, ели, пили и молчали. Курнос тыкал в огонь веточкой, кончик которой горел рдяным жаром, и я видел, как его взгляд раз за разом возвращается к доктору Гунду. Прекрасно знал, о чем он думает, но не собирался этого допускать. Во-первых, доктор должен был оставаться в целости и сохранности, а во-вторых, я ведь уже говорил вам, что бессмысленное причинение страданий — это не мой стиль. Мука должна быть обоснованной, иначе ее причинение — лишь грех. И потакание собственным слабостям. А мы не можем позволить себе подобное.

— Пройдемся, Мордимер? — спросила Лоретта.

— Для тебя будет лучше, если вернешься домой.

— Не хочу, — сказала она просто.

— Ну раз так…

Встал и подошел к Курносу. Склонился над ним.

— Отвечаешь за все, — сказал тихонько, а он старался на меня не смотреть. — Курнос, взгляни на меня!

Посмотрел с видом обиженного ребенка.

— Курнос, дружище, — дотронулся до его плеча. — Если с доктором что-то случится, собственноручно выпущу из тебя кишки, понял? И развешу на кустах, а ты будешь глядеть, как они сохнут на утреннем солнышке.

— Да что тут может случиться, — пробормотал он недовольно.

Курнос — словно злая собака. Слегка опасная, слегка непослушная, но тут главное — сильная рука. Быть может, «злая собака» — не лучшее сравнение. Я был уверен в одном: пока позади меня стоит Курнос, о своей спине могу не беспокоиться. Ну, по крайней мере, пока он был мне нужен. Полагаю, даже любил меня на свой лад, но и сам бы не смог, наверное, сказать, сколько в этой любви искреннего чувства, а сколько — холодного расчета и опасения.

— Ты знаешь, и я знаю, — ответил я. — Охраняй его, будто собственную жизнь. Ну, это как раз подходящее сравнение, — хлопнул его и встал. Обнял Лоретту за талию. — Прогуляемся, — сказал я.

Лежали на моем плаще, укрытые ее накидкой.

В абсолютной темноте, поскольку луна и звезды исчезли за черными тучами.

— Почему ты меня не хочешь, Мордимер? — спросила она.

— Не хочу? — засмеялся. — Уж и не знаю тогда, что такое это самое желание, если то, что мы сделали уже трижды, не оно…

— Я не о том… — Не видел ее лица, но по голосу знал, что нахмурилась. — Да ты и сам понимаешь… Почему не хочешь взять меня с собой?

Я вздохнул. Может, чтобы не слышать таких вот вопросов? Претензий? Разговоров о ежедневных хлопотах? Мордимер, ждала весь вечер, а ты где-то развлекался?! Мордимер, ты снова пьян! И смердит от тебя, словно от сточной канавы! Мордимер, посмотри, идет мне это платье? Мордимер, почему мы никуда не ходим? Не могу весь день сидеть и скучать. Мордимер, почему мы до сих пор живем в гостинице? Не могли бы мы купить дом? Мордимер, ты знаешь, что нас станет больше? Да-да, положи руку ко мне на живот, чувствуешь? Мордимер, ты не думаешь, что стоило бы заняться своей женщиной, а не постоянно где-то шляться? И именно так бы всё и было, милые мои. И кому это нужно?

— Не подходим друг другу, Лоретта, — сказал я. — Уж поверь мне на слово, потому что мне не хотелось бы тебе это доказывать.

— Не знаешь, пока не попробуешь… — Почувствовал, как ее ногти впиваются в мою грудь. Почти не больно, хотя в ее голосе слышал злость.

— Успокойся, — ответил я. — Насладимся этой ночью и этим мигом, а завтра спокойно отправишься домой. И наверняка найдешь кого-нибудь, кто лучше, нежели я, сумеет устроить твою жизнь.

Отвернулась.

— Не избавишься от меня так легко, — сказала с неким ожесточением в голосе. — Хочу, чтоб хотя бы попытался! Чтобы перестал бояться!

— Бояться? — рассмеялся я. — Это не совсем точное определение.

Но когда думал о ее словах, всматриваясь в темноту, знал, что, скорее всего, она права. Вот только в любом случае ее правота ничего не значила.

Услышал чьи-то осторожные шаги в кустах — и моментально проснулся. Однако не стал открывать глаза. Просто медленно передвинул руку и сжал рукоять ножа. Но потом дуновение ветра принесло в мою сторону характерный запах, и я уже знал, что ко мне приближается не кто иной, как Курнос. Открыл глаза и осторожно, чтобы не разбудить Лоретту, выполз из-под плаща. Солнце стояло уже высоко, но было холодно, и трава была в росе. Лоретта что-то пробормотала сквозь сон и повернулась на бок. Из-под плаща высунулась ее нога. Стройное, красивое бедро и прекрасно вылепленная лодыжка.

— Чего людей будишь, Курнос? — спросил я тихо и подошел к нему. — Чего крадешься?

— Так я тебя искал, — пробормотал. — Время ехать, нет?

— Понятно, что время, — ответил я и взглянул на спящую женщину.

— Оставишь ее здесь? Заберешь в Хез?

Усмехнулся:

— Курнос… в Хез? Ты сдурел, парень? Что я там буду с ней делать?

— Уж я-то знал бы, что делать… — Я видел, что не может оторвать взгляд от ее голой ноги. Даже неосознанно облизнулся.

— Может, я мог бы… это… Мордимер? — указал на Лоретту коротким движением подбородка.

— Мечом Господа клянусь! Ты что, совсем сбрендил?

— Я охранял Гунда, — пробормотал хмуро. — Накормил его и сводил в кусты, чтобы просрался. Даже пальцем его не тронул, Мордимер. Он здоров, сыт и выспан.

— И что? Из-за этого полагаешь, что тебе нужна награда? — Меня позабавила его аргументация, поскольку был похож на ребенка.

Он только пожал плечами. Лоретта снова пошевелила ногой, когда какая-то букашка проползла по ее лодыжке. Курнос громко сглотнул.

— А вообще-то, знаешь что… — сказал я внезапно. — Бери ее себе, если уж так хочешь.

Глянул на меня разгорающимися глазами:

— Правда, Мордимер? Могу?

— Правда, правда, — ответил. — Только, Курнос… — Подошел к нему нос в нос, так, что от резкого запаха его кожи и пота меня едва не вывернуло. — Можешь позабавиться, но обижать ее — не сметь, понятно?

— Эй, ты ведь меня знаешь…

— Именно потому и говорю, босяк. — Я усмехнулся, но сразу же сделался серьезным. — Не подведи меня, Курнос.

Некоторое время молчал.

— Знаешь, Мордимер, — сказал тихо. — Однажды ты меня убьешь…

— Что это ты?

— Когда-нибудь меня… — сморщил брови, пытаясь найти необходимое слово, — понесет. И ты тогда меня убьешь… наверное.

— Да что это ты, Курнос, вообще такое говоришь? — ужаснулся я, поскольку его мысли не столько удивили меня, сколько заставили задуматься — уж не прав ли он? — Даю тебе красотку, так развлекайся с ней и не забивай свою голову глупостями. Ты ведь знаешь, что размышления — не самая сильная твоя сторона.

— Знаю, — ответил. — Спасибо, Мордимер, — добавил через миг.

— Ага, Курнос, — снова глянул на него, — только не забудь потом мой плащ.

— Ясссное дело, — бормотнул, снова вглядываясь в Лоретту.

Я быстро пошел к лагерю. Когда прошел почти половину пути, услышал перепуганный женский крик:

— Нет, нет! Мо-о-ордимер!

На миг остановился, но сразу же закусил губу и пошел дальше.

— Ису-у-ус, прошу, не-е-ет! Морди-и-и… — Крик прервался так внезапно, словно кто-то закрыл ей рот.

Когда я добрался до нашей поляны, увидел, что близнецы уже приготовились в путь, а доктор Гунд сидит в седле своего коня.

— Ладно, парни, едем, — сказал.

— А чё там, типа, с Курносом? — спросил Второй.

— Развлекается, — усмехнулся я, хотя, не знаю отчего, усмехаться мне не хотелось. Но уже прошла вечность, и возвращаться было поздно. — Догонит нас.

— С той, типа, чародейкой? — услышал почти удивление в голосе Второго.

— А с кем же еще? С дуплом? — рявкнул я. — Едем!

Около полудня нас догнал Курнос. Сияющий и довольный.

— Помнил о плаще, — сказал он, подъехав ко мне и вручая сложенную ткань.

— Спасибо, — сказал я, а он широко усмехнулся и двинулся к близнецам.

Я развернул плащ и увидел полосу крови. Минуту вглядывался в багряный след на темной материи, потом перекинул плащ через седло.

Глубоко вздохнул и сильнее сжал поводья. Ни в чем не мог себя упрекнуть. Предупреждал ее, что мы не подходим друг другу, говорил, чтобы не ехала за нами, и уговаривал вернуться домой. Но Лоретта сделала выбор и должна была за этот выбор заплатить. Я лишь надеялся, что она осталась живой, но возвращаться и проверять не имел ни малейшего желания.

— Эй, Мордимер, — крикнул Курнос. — Может, споем?

— Отчего бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос и глубоко вздохнул.

А потом мы запели, чтобы скрасить нудное путешествие и забыть о городке Фомдальз, в который наверняка никогда более не вернемся. Я был благодарен Курносу за то, что никогда не испытаю искуса выбрать дорогу, которая вела бы через этот городок. Если бы не он… как знать?

Я отогнал от себя глупые мысли и подхватил веселую песенку, которой некогда обучил меня славный бард Педро Златоуст. Ибо все мы были счастливы — и следовало с радостью принимать новый добрый день.

Мы заблудились. Холерно заблудились. С рассвета ехали в столь густом тумане, что и морды коней едва различали. Туман, словно серые завесы газовой ткани, поднимался, закутывал, вползал меж ветвями деревьев и кустами, скрывал лесные тропки. Но мы уже крепко опаздывали, потому я принял ошибочное решение двигаться дальше. А стоило подождать. Разбить на поляне лагерь, разжечь костер и веселиться за баклагой вина. Увы. Даже Мордимер Маддердин ошибается. Я, конечно, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, но даже это не делает меня непогрешимым. В конце концов, все мы люди, а ошибаться — в природе человеков. Как и платить за подобные ошибки.

— И что теперь? — спросил Курнос, который ехал со мной стремя в стремя.

Из-под капюшона плаща я видел лишь резкий абрис его лица. И туман. Туман, в котором не ощущал даже специфического запаха — обычной приметы Курноса. Голос моего товарища доносился так, словно был он не на расстоянии вытянутой руки, но кричал с другого берега.

— Что теперь, что теперь?.. — пробормотал я раздраженно. — Кажется, ты знал, где у нас запад…

На западе был берег реки, и именно туда нам следовало добраться. Потом бы переждали туман и отыскали брод. А теперь лишь Господь ведал, не едем ли уже в противоположном направлении. Так или иначе, реки не было. Ни один из нас не знал окрестностей, да и в таком адовом тумане даже самый опытный проводник не сумел бы держаться нужного направления.

Я обещал себе, что остановимся, едва только чащоба старых деревьев и кустов уступит место хоть какой-то поляне или редколесью. Конечно, мы могли хоть сей же час остановиться и переждать, пока белый саван рассеется. Но парни не захотели бы. Предпочитали ехать. В любую сторону, только бы ехать. Я не разделял их страхов, поскольку ваш нижайший слуга суть человек не суеверный, однако признаю, что густой, влажный бело-серый туман наполнял беспокойством и меня. Сама мысль о том, что пришлось бы неподвижно сидеть в нем, пробуждала некое иррациональное неприятие. А я обычно привык прислушиваться к голосу инстинкта. Ибо не раз и не два он спасал мне жизнь. Не раз и не два также и подводил, но это уже совсем другая история. Конечно, я не верил в россказни, что туман якобы признак врат, открывшихся в иные миры, из которых приползают всяческие монстры, твари и чудовища. О таком могли болтать испуганные селяне, но не епископский инквизитор. Я прекрасно знал: чтобы проникнуть в наш мир, демонам не нужны туман, взрывы или фейерверки. Достаточно злой человеческой воли, поддержанной черной магией. Тьма и туман всегда пугают людей, поскольку в них известный мир утрачивает знакомые очертания. Может, лес, которым мы ехали, был прекрасен в солнечный полдень, но нынче казался местом враждебным, чуждым и, что уж тут говорить, пугающим.

Поэтому мы продолжали ехать: неторопливо, шаг за шагом, — и была надежда, что не произойдет с нами ничего плохого. Но скажем честно, не увидали бы и края пропасти, окажись она прямо перед копытами наших коней. А бедный Мордимер, понятное дело, ехал первым. За мной и Курносом волоклись на огромном кауром скакуне близнецы: всегда ездили на одном коне и даже имели специально приспособленное для этого седло.

— Может, задержимся? — предложил я вопреки собственным мыслям, а туман заглушил мои слова.

Но услышали. И ничего не ответили. Я мог попросту приказать: Курнос и близнецы были послушными ребятами. Но по какой-то неясной причине отдавать такое приказание мне не хотелось.

Внезапно мой конь фыркнул и затанцевал на тропе. Я натянул повод и легонько похлопал по шее.

— Ну, старик, — сказал я. — Что такое?

Но тот идти отказывался. Испуганно дергал головой, и я видел, как прядает ушами. Тогда я соскочил с седла и сразу же на что-то наступил. На тело. На мертвое тело. На мертвое тело молодого мужчины, если совсем точно.

— Что за дьявол?.. — Кинул вожжи Курносу и склонился над трупом.

Останки были обнажены, а само тело ужасно изорвано. И не клыками и когтями зверей, милые мои. Кто-то крепко изувечил того юношу. Выглядел куском мяса на бойне. Засохшая кровь, распоротое брюхо, почти оторванная в плече левая рука, череп разбит так, что правый глаз почти вылез из глазницы. В левом же зрачке, мертвом и пустом, застыл ужас.

— Курнос, иди-ка сюда…

Склонился подле, присвистнул протяжно. А скорее попытался присвистнуть, но получилось что-то вроде короткого выдоха.

— Вот так-так, — бормотнул.

— Миленько, ага? В этом проклятущем тумане даже не услышим, когда кто-то всадит нам меч под ребро.

Курнос, на корточках, внимательно оглядывал тело.

— А крепко его порезали, Мордимер, — сказал, покачав головой. — Гляди, — дотронулся пальцем до ключицы покойника, — даже погрызли…

И вправду, кроме пятен крови и ран, нанесенных железом, явственно виднелись следы от зубов и кусок вырванного тела. И это были именно следы от человеческих зубов.

— Снова кто-то играет в оборотней? — спросил я. — Не-е-ет, — ответил сам себе. — Тогда бы не использовали оружие.

Курнос дернул тело, так что сложенные вместе ноги разошлись в стороны.

— Гляди сюда, — сказал он.

Между бедрами мужчины зияла красная рваная рана. Там, где были когда-то гениталии, теперь не осталось ничего. Видел в жизни и худшие вещи, но эта бессмысленная смерть производила-таки впечатление. Бессмысленная — поскольку не понимал, зачем уродовать человека и бросать его в глуши. К тому же повреждения казались нанесенными сразу. То есть не пытка с последующим убийством, а именно по-звериному дикое истязание живого тела и глумление над останками.

— Забрали? — спросил я. — Его писюн?

— Скорее съели, — пробормотал Курнос и показал еще следы от зубов — на бедрах и в самом низу живота. — Точно говорю тебе, Мордимер, это оборотни.

Слово «оборотни», вероятно, было плохим названием. Слишком много вокруг него навертели глупостей, россказней и легенд, которым люди, мыслящие рационально (такие, как ваш нижайший слуга), доверять не должны. Оборотничество человека в волка невозможно чисто анатомически. Знаю это прекрасно, милые мои, поскольку в прославленной Академии Инквизиториума очень подробно изучал анатомию, ведь без знаний и подготовки невозможно играть музыку человеческого тела.

Дело же было вот в чем: некоторым очень бы хотелось в волков превращаться. Поэтому рыскали по полям и лесам, голышом или одетые в звериные шкуры, нападали на путников или местных селян. Нам много раз удавалось вылавливать таких фальшивых оборотней и отправлять туда, где им и место, — на виселицу. Отчего не на костер? — спросите. Да для того, чтобы показать: обычной конопляной веревки для оборотня достаточно — и нет нужды в святом пламени.

И конечно, конопляной веревки всегда оказывалось достаточно, так что некоторые из преступников повисали на ней с выражением недоверия и разочарования на лицах.

— Как-то непривычно для оборотней поступили с его вещами, — сказал я саркастически. — Иногда стоило бы и думать, ага, Курнос?

Тот лишь фыркнул, но ничего не ответил; и я знал, что на самом деле он со мной согласен.

— Что станем делать? — спросил он меня.

— А что должны делать? Поедем дальше. А волкам будет обед.

Провели коней мимо трупа и вскочили в седла. И только успели это сделать, как увидели следующее тело. На этот раз молодой обнаженной девушки. Ее светлые растрепанные волосы были залеплены кровью, кожа лица почти оторвана от костей, а правая грудь выгрызена так, что остались от нее лишь ошметки. Я еще заметил, что на одной из рук у нее не было пальцев.

— Это бессмысленно, Мордимер, — сказал Курнос, когда мы снова присели над останками. — В этом нет никакого смысла.

Мог и не говорить. Но люди, милые мои, не всегда руководствуются разумом. Чувства и эмоции управляют нашим поведением, так уж повелось, и так будет до конца мира. А здесь, как видно, чувства и эмоции подсказывали убийцам, что тела следует изуродовать, а потом еще и съесть. И наверняка дело было не в голоде, но в извращенном желании всадить зубы в человеческое мясо, раздирая его в клочья. Жаль, что на свете существует столько злых и отвратительных личностей. Что ж, Господь испытывает человеческий род, но ведь создал и нас, инквизиторов, стражей закона и сеятелей любви. И верьте мне, что мы станем стеречь закон и сеять любовь до самого последнего часа. И как знать, возможно, и тогда понадобимся — для услужения Господу так, как и представить себе пока не в силах?

Туман отступил. Над землей все еще вились сероватые щупальца, а воздух был насыщен влагой, но по сравнению со вчерашним днем погода была почти нормальной. По крайней мере, теперь мы видели лес и промежутки меж деревьями, да и солнце пыталось пробиться сквозь туманный саван.

Мы сидели за завтраком (ячменные лепешки, мясо и вино), когда я услыхал в лесу шум: будто кто-то неосторожно и поспешно продирался сквозь кусты. Второй глянул в ту же сторону и положил арбалет на колени. Может, и был слишком осторожен, поскольку шум производил один человек или большой зверь, но с учетом опыта прошлой ночи… Только Курнос не отреагировал и, прищурив глаза, спокойно ел печеное мясо, капал жиром на подбородок.

Шум приближался, пока наконец на поляну не выскочила женщина в разодранном платье. Волосы ее были растрепаны, на лице — паника. Увидев нас, женщина остановилась как вкопанная, а потом помчалась к нам с криком и плачем:

— Спасите, благородные господа, спасите во имя Иисуса!

Влетела меж нами, перевернула бурдюк с вином и оказалась в объятиях Курноса. Но когда подняла голову и увидала лицо моего товарища, верно, решила, что попала из огня да в полымя. И что опасность, ее преследующая, может оказаться ерундой по сравнению с той, с которой столкнулась теперь. Дернулась назад, но Курнос крепко держал ее за талию.

— И куда ж ты, красавица? — спросил он сладким голосом. — Куда-то торопишься?

Его рука уже гуляла возле ее груди. А было там вокруг чего гулять: грудь была весьма выдающейся. По крайней мере, насколько я мог оценить, глядя на разорванную одежду.

— Оставь, Курнос, — велел. — Иди сюда! — Я потянул женщину, и та шлепнулась на землю подле меня. — Успокойся, — сказал я ей. — На! — Поднял бурдюк, в котором плескались еще какие-то остатки, и влил вино ей в рот.

Обратил внимание, что женщина, пусть даже и с растрепанными волосами и поцарапанным лицом, очень даже недурна. Не такая уж молодая, но славненькая. Присосалась к вину, опорожнила бурдюк, сплюнула, а потом сблевала. Курнос нетерпеливо фыркнул, а она отерла губы тыльной стороной ладони и снова принялась отчаянно реветь. Тогда я повернул ее к себе и дал пощечину. Одну, другую — сильно. Заскулила и замолчала, вжавшись в меня всем телом. Теперь всхлипывала у меня где-то под мышкой.

Первый рассмеялся:

— Мордимер сделался, типа, нянькой.

— Рот закрой, тупица, — бормотнул я и похлопал женщину по спине. — Ну, говори, дитя, что случилось, — обратился к ней, придавая голосу ласковое звучание. — Поможем тебе, если только сумеем.

— О, да, поможем. — Второй характерно дернул бедрами.

О, Матерь Божья Безжалостная, подумалось, приходится работать в компании идиотов и вырожденцев. Почему, почему же, Господи, так жестоко караешь бедного Мордимера? Почему не могу сидеть в Хезе, попивать винцо в тавернах и портить славных девочек? Вместо этого приходится шляться по буреломам, осматривать останки убитых и полусъеденных людей, утешать перепуганных девушек и выслушивать идиотские шутки товарищей по путешествию. Знаю, что Бог — это добро, но иногда мне тяжело в это поверить.

— Дитя мое, — начал я снова. — Прошу тебя, скажи, что случилось?

— Вы священник, господин? — отозвалась она, поднимая голову, а Первый фыркнул:

— Да-а-а… и окрестит тебя, ага, своим кропилом, доченька.

— Я не священник, — ответил я, не обращая внимания на близнеца, — я — инквизитор.

— О боже! — выкрикнула женщина, и в голосе ее слышалась искренняя радость. — Как хорошо! Как хорошо! Господь меня услышал!

Первый щелкнул зубами от удивления. Потому что, видите ли, милые мои, люди редко встречают инквизиторов счастливыми криками и нечасто выказывают радость от нашего присутствия.

Услышав, что инквизитор поблизости, большинство хотело бы поскорее оказаться в другом месте. Словно не знают, что мы занимаемся лишь теми, кто виновен в ересях, богохульствах или колдовстве, а законопослушных да богобоязненных обывателей нам беспокоить незачем.

В общем, все удивились, а я — обеспокоился. Когда простая, перепуганная женщина считает, что наибольшее счастье для нее — встреча с инквизитором, это значит: видела нечто действительно пугающее. Что-то непривычное. Что-то, пробуждающее ужас своей неестественностью.

— Расскажешь мне наконец, что случилось?

— Напали на нас… Они… Эти, эти, эти… — начала заикаться, поэтому пришлось снова ее встряхнуть.

— О, меч Господен, кто?!

— Не знаю… — Лицо ее искривила гримаса отвращения. — Были как люди — и не как люди. Убивали… всех… грызли, отрывали куски мяса… — Схватила ртом воздух и снова сблевала. Теперь рядом с моими сапогами.

Я успокаивающе похлопал ее по спине:

— Уже все хорошо, мое дитя. Мы не дадим тебя в обиду. Кто ты такая?

— Живу здесь в сельце, — сказала она, всхлипывая. — Убили всех. Всех. Даже детей.

— Кем они были? Как выглядели?

— Как люди… — взглянула на меня, но во взгляде ее было какое-то ужасное непонимание, — и не как люди. У них были такие глаза… и так кричали… Боже мой, так кричали… Смеялись и убивали, перебрасывались оторванными головами, вырывали кишки… — Снова спрятала лицо мне под мышку.

— Проведи нас туда.

— Нет! — крикнула, аж зазвенело у меня в ушах. Пыталась вырваться, но я держал ее крепко.

— Спокойно, дитя мое. Посмотри на меня. Ну-ка, взгляни на меня! — приказал резко.

Подняла взгляд.

— Я — лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — произнес я торжественно. — Зовусь Мордимер Маддердин. Много лет меня учили не только истинам нашей веры или умению допрашивать людей. Меня учили также и сражаться. Взгляни сюда, — взял в ладони ее лицо и повернул в сторону Курноса, — это мой помощник. Солдат и убийца. Убил больше людей, чем ты смогла бы сосчитать — и даже представить…

Курнос иронично поклонился, но на лице его мелькнула слабая усмешка. Благодаря этому выглядел еще страшнее, чем обычно.

— А теперь посмотри на них, — указал я на близнецов. — Невелики ростом, верно? Но управляются с арбалетом и ножом так, что лучше не найдешь. Это не мы боимся чудовищ и людей, дитя мое. Это чудовища и люди бегут пред нами. И знаешь почему? Не только потому, что мы сильны и обучены. С нами — слава и любовь нашего Господа Бога Всесильного и Иисуса Христа, Который, сойдя с распятия Своей Муки, огнем и мечом показал нам, как расправляться с врагами.

Уж не знаю, вполне ли дошли до нее мои слова, но вот успокоили — наверняка. В глазах не было уже безумия, а черты лица разгладились.

— Как твое имя, милая? — спросил я. — У тебя ведь есть какое-то имя, верно?

— Элисса, — сказала, нервно помаргивая. — Я зовусь Элисса, господин.

— Проведи нас, Элисса, в село. Это ведь недалеко отсюда, верно?

— Несколько миль, — ответила она тихо и осмотрелась. — Я бежала через лес…

— А теперь мы пойдем спокойненько. Посажу тебя на моего коня…

Второй, услышав эти слова, снова фыркнул дурноватым смехом и похлопал себя по бедрам, но я глянул на него так, что усмешка сама погасла у него на лице. Близнец отвернулся и сделал вид что стряхивает что-то со штанин.

— …и поедешь как дама, хорошо?

— Хорошо, господин, — ответила Элисса.

— Будем все время подле тебя, и никто не причинит тебе обиды, понимаешь?

— Да, господин, — ответила она. — Но что я сделаю? Что я сделаю, если они всех поубивали?

— Чьи тут владения? Кто на этой земле?

— Господин граф.

— Какой граф? — вздохнул я.

— Граф де Родимонд… — Она покусала губу, вспоминая.

Никогда в жизни не слышал такой фамилии, но не было в этом ничего странного. Император в последние годы раздал так много графских титулов, словно доставал их из шляпы. И теперь едва ли не всякий владелец замка да пары деревенек зовется графом, лордом или даже князем. Я лично знавал князьков, у которых не было денег купить топлива на зиму, зато они с задором рассуждали о родовых связях и благородном происхождении. Дочек, впрочем, быстренько выдавали за богатеньких мужиков, если те готовы были подбросить им золотишка. Наверняка де Родимонд принадлежал к такого рода людям.

— Знаешь, где его замок?

— День дороги отсюда, — сказала она, подумав. — Нужно идти вдоль реки.

— Хорошо, — ответил я. — Договоримся так, Элисса. Когда покажешь нам село и расскажешь о нападении, поедем в замок твоего господина, поскольку он должен узнать о том, что произошло в его землях. А я попрошу, чтобы нашел для тебя работу и крышу над головой. Хорошо?

— Ох, спасибо, господин, — вскрикнула с истинной радостью в голосе и прижала мою руку к губам.

Усмехнулся, поскольку люблю людей, которые умеют выказывать благодарность. Я погладил ее по спутанным волосам.

— Едем уже, — приказал я и поднялся.

К селу Элиссы мы добрались за несколько молитв. Оно лежало у речного разлива и было типичным для имперского пограничья — мест не слишком безопасных, слабо заселенных, а зимой страдающих от стай голодных волков или, что еще хуже, голодных медведей (если уж кто-то оказывался настолько глуп, чтобы пробудить их от зимней спячки). Крепкие дома, срубленные из толстенных бревен. Строители прорезали лишь маленькие оконца и такие же небольшие дверные проемы. В любом из жилищ обитатели могли легко защититься от неожиданного нападения. Сколь же отличались они от домов из дерна и глины, которые строили в безопасных околицах Хез-хезрона, где зимы были мягкими, а епископово правосудие карало всякого, кто оказывался скор на насилие и грабеж.

Трупы были повсюду. Возле колодца и на порогах домов. Кто-то пытался сбежать к реке и теперь лежал на мелководье с омываемыми волной вытаращенными глазами. Кто-то, как видно, сопротивлялся: сжимал в руках окровавленный обоюдоострый топор. Это никому не помогло. Две женщины лежали, сплетясь в клубок, словно отброшенная ветошь, и я видел, что до последнего мига пытались защитить детей. У одного из них была оторвана голова, второй прижимался к обрубленной руке матери, а череп его был раздроблен сильным ударом. Столь сильным, что от самого черепа остался лишь рыже-красный паштет с осколками костей и темными потеками разбрызганного мозга.

На своем веку я повидал многое. Видел людей, умиравших в пыточной, и людей, которые горели на кострах, вдыхая смрад собственной сожженной плоти. Видел опустошенные и сожженные деревни. Видел, как карают бунтовщиков и их семьи. Видел насилие и резню.

Но то, с чем столкнулся здесь, отличалось от всего виденного прежде. Потому что эта жестокость была бессмысленной. Женщин и мужчин после смерти не раздели и не сняли с них украшения. Не забрали оружие или вещи. Я не видел следов насилия, допросов или пыток. Все указывало на то, что отряд нападавших вторгся в село и вырезал здешних обитателей из чистой радости уничтожения. Им ничего не нужно было от жителей. Не походило случившееся и на кару за провинность. Бунтовщиков карают по-другому. И еще одно меня удивило: отчего тела, которые мы нашли в лесу, были раздеты, а здесь все трупы остались в одежде? А может, на мужчину и женщину в лесу напали, когда те нагими предавались плотским утехам? И потому мы нашли их без одежды? И еще: нападавшие не были оборотнями. Те никогда не используют оружие. Их вера, что они — дикие звери, не позволила бы им взяться за палки, топоры или копья. А на телах убитых я отчетливо видел раны от оружия: резаные и колотые.

— Джесса. — Девушка, ехавшая на моем коне, указала пальцем на женщину, голову которой раздробили в студень. — Моя подруга, — всхлипнула и вытерла нос. — Собиралась выйти замуж…

Я сошел с коня и подал ей руку. Мгновение колебалась, но потом спустилась на землю. Я видел, что старается отводить взгляд от трупов.

— Осмотрите здесь все, — приказал парням. — И докладывайте о любой странности, которую приметите.

— Да здесь все странное, — пробормотал Курнос.

Я же толкнул двери одного из домов и заглянул внутрь. Было там пусто, только в очаге лежал перевернутый котелок. Кивнул Элиссе.

— Останься здесь, — приказал. — А я осмотрюсь в деревне.

— Вы ведь вернетесь за мной, господин? Правда? Вернетесь? — твердила со страхом.

— Элисса, — я взял ее за руку, — конечно вернусь. Тебе уже ничего не грозит. Сядь и жди меня.

Вышел наружу и аккуратно прикрыл за собой двери. Не думал, что нам хоть что-то угрожает, но девушка была единственным свидетелем нападения. И может быть, когда до этого дойдет, сумеет распознать нападавших. И тогда наступит время Мордимера и его вежливых вопросов. Но давайте себе проясним кое-что, милые мои. Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — не рыцарь на белом коне, защитник притесняемых и бич преступников. Мир управляется своими законами, один из которых гласит, что слабые всегда становятся добычей сильных. Поэтому я не стал бы напрягаться, будь речь о банде мародеров или разбойников, рыскающих по деревням в поисках добычи либо ради забав с местными девками. Но это дело казалось более серьезным, и я подумывал, а не обошлось ли здесь без чар или языческих ритуалов.

Подошел к Курносу, который, присев на корточки, внимательно осматривал старика с разрубленной головой.

— Слышал о чем-то подобном?

— Нет, Мордимер, — поднял на меня глаза, — ни о чем, что напоминало бы наш случай.

— Ритуальные убийства? Культ силы и войны? Жертвенный каннибализм? — Я перечислял, не веря собственным словам.

— Не сходится, Мордимер, — покачал он головой. — Все совсем не так.

— Нашел что-нибудь? — Я взглянул на останки старика.

— Везде одно и то же… Забит, заколот, зарезан, потом погрызен…

— Издевались уже над трупом, верно? Ничего не напоминает?

Снова покачал головой:

— Мне жаль, Мордимер.

Мне было жаль не меньше. Ненавижу нерешенных загадок, тайн и секретов. Истинное удовлетворение ощущаю, лишь когда вижу свет в темном туннеле. И теперь понимал, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто и зачем убил этих людей. И дело было не в их жизни или смерти. Селяне суть всего лишь селяне. Добрый Господь сотворил их, чтобы работали в жару и холод, а потом умирали. Ибо Писание гласит: отдавайте всякому должное: кому подать — подать; кому оброк — оброк; кому страх — страх; кому честь — честь.[26] И они именно так и поступали: всю жизнь отдавали. А теперь наконец пришлось им отдать и самою жизнь. Ради чьего-то развлечения.

Тогда в чем же было дело, если не в милости к этим людям и не в желании стать справедливым мечом закона? Дело было в проверке собственных сил. Как мог бы в будущем спокойно думать об этих днях, зная, что отступил, не найдя объяснения? Что даже не пытался отыскать свет и, стоя на карачках, пятился к выходу из таинственного туннеля? Кроме того, как я уже говорил, начал подозревать, что здесь может найтись дело для инквизитора. И как бы я чувствовал себя, если бы позволил и далее существовать языческому культу?

— А может… — Курнос колебался мгновение, — может, тебе поговорить с ними, Мордимер?

— С кем? — не понял его.

— Ну… с ними, — повел он рукой вокруг.

— Да ты сдурел! — Я даже не рассердился на него. — Говорить с мертвыми? Этого ты хотел бы, Курнос? Мечом Господа клянусь, чего я с вами вообще связался?

Встал и отошел от него. Увы, я не мог поговорить с мертвыми. Их духи носились где-то неподалеку, исполненные гневом, болью, печалью и непониманием. Призывать этих духов было столь же безопасно, как войти в клетку с разъяренными медведями. Впрочем, медведи-то в худшем случае убили бы меня, месть же духов умерших может быть много страшнее. Не говоря уж о том, что некромантия запрещена святыми основами нашей веры. Конечно, мы, инквизиторы, имеем право нарушать законы во имя высшей необходимости. Однако, вне всяких сомнений, нынче о такой необходимости речь не шла. Но даже если бы сумел совладать с духами убитых, наверняка подобные развлечения не понравились бы моему Ангелу. А гнев Ангелов — страшнее всего зла, которое вы сумеете себе вообразить, и всего зла, вообразить которое не сумеете.

И когда я отходил от Курноса (все больше удивляясь, как он вообще решился предложить нечто подобное), внезапно увидал трех всадников, что сопровождали запряженную двумя лошадьми телегу. Кавалькада приближалась с севера.

— У нас гости! — крикнул я.

Курнос и близнецы взглянули в указанном мною направлении. Потом мы четверо встали посреди селения, подле обложенного камнем колодца, у которого все еще лежали останки молодой женщины.

— Одеты в цвета, — вполголоса произнес Курнос. И действительно, трое конных явно носили цвета кого-то из магнатов: темно-зеленые куртки с амарантовыми нашивками, а кони — ухоженные, с богатой упряжью. На телеге ехало еще трое — вероятно, слуги. Но я отметил, что все они были хорошо вооружены: мечами и копьями. Солнце висело за нашей спиной, оттого пришельцы заметили нас позже, чем мы их. Но наше присутствие их явно обеспокоило. Задержались и совещались некоторое время, а потом снова двинулись к деревушке. Но на этот раз изменили порядок. На козлах остался только возница, а двое спрыгнули на землю и пошли подле телеги. Всадники остались чуть позади.

— Снять их? — спросил Курнос.

— А может, сперва поговорим? — предложил я. — Или ты сегодня окончательно сдурел?

Курнос что-то проворчал недовольно, а близнецы рассмеялись в два голоса.

На краю села телега задержалась, а все шестеро мужчин подошли к нам. Старались быть осторожны, хотя вид близнецов их явно позабавил. Тот, что постарше — светлобородый, с мордой мумифицированного стервятника, — что-то проговорил вполголоса, показывая на моих товарищей пальцем, и все засмеялись.

«Смейтесь, смейтесь, — подумалось мне. — Если уж дойдет до дела, охоту смеяться вам отобьем». Потому что я, милые мои, брал с собой близнецов не из-за внешнего вида или дружественности. Первый и Второй не только обладали необычными способностями, которые простой человек мог бы назвать магией. Оба были убийцами. Опытными, лишенными сантиментов и крепкими, словно прибрежные скалы.

— Кто вы такие, люди? — закричал светлобородый.

— Сам сперва ответь, — отозвался я спокойно.

— Я лейтенант Ронс из стражи господина графа де Родимонда, — ответил, а на его бледных скулах проступил румянец. — И говори поскорее, кто ты сам, пока я не приказал вас убить.

Курнос рассмеялся и откинул капюшон. Это произвело впечатление. Всегда производит.

— Что здесь произошло? — Я повел рукою вокруг. — Почему эти люди погибли и откуда здесь взялись вы?

— Во имя Господа, человече. — Конь лейтенанта загарцевал, пришпоренный. — Ты не услышал, что я сказал? Говори, кто ты!

— Я Мордимер Маддердин, — сказал, вставая с колодезного круга. — Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

Некоторое время он глядел на меня изучающе.

— Уматывайте отсюда, — сказал наконец. — Инквизитор или нет, здесь тебе делать нечего.

— Нечего? А может, все же кое-что найдется? — сказал я холодно, потому что не нравились мне ни этот человек, ни его тон. — Твоему господину придется ответить на несколько вопросов.

— Граф не говорит со всяким отребьем, — рявкнул товарищ лейтенанта, молодой человек с гладко выбритыми щеками и небесно-голубыми глазами.

— А ты кто? Его куколка? — буркнул Курнос.

Юноша поднял коня на дыбы и двинулся к Курносу. Я встал у него на пути.

— Мир! — крикнул насмешливо. — Мир между христианами!

— Оставь! — крикнул товарищу лейтенант. — Если хочешь, — повернулся в мою сторону, — можешь поехать с нами. Но сразу скажу, инквизитор, господину графу не по нраву подобные тебе.

Я же был рад, что он не выбрал драку. Уж не знаю, решил ли, что попытка убийства инквизитора сильно навредит ему, или понял, что инквизитор и его товарищи не будут легкой добычей. Так или иначе, он показался мне человеком, поступающим рассудительно. А то, что профессия моя не радовала ни его самого, ни его людей, меня не удивило. Благородные вообще недолюбливают инквизиторов. Но даже величайшие и благороднейшие гордецы полагают себя выше нас лишь до тех пор, пока не оказываются на палаческом столе и пока им не начинают рассказывать о предназначении наших инструментов.

— Мы не для того, чтобы нас любить, — ответил я с искренней улыбкой. — Мы для того, чтобы давать людям сладкую радость признания в грехах. А здесь я вижу их немало, — снова обвел вокруг рукою.

— Ага. — Лейтенант соскочил с седла. — Грузите трупы, — приказал слугам. — Не задавай мне вопросов, инквизитор, потому что не могу на них ответить. А если господин граф решит, что ты достойное орудие, может, и раскроет тебе, что здесь происходит.

— Все мы лишь орудия в руках Господа, — ответил я, глядя ему прямо в глаза; он же не стал отводить взгляда.

А я знал, что в имении графа стану искать ответ на один вопрос: как случилось, что телега труповозов и солдат господина де Родимонда прибыла в село через несколько часов после резни? Особенно если учитывать, что до замка был день дороги.

Во время путешествия к летнему двору графа (как называл имение лейтенант Ронс) не случилось ничего, достойного упоминания. Товарищам лейтенанта и слугам, должно быть, запретили говорить с нами, поскольку откликались они, лишь когда к ним обращались, да и то без охоты и сквозь зубы. Но и я не лез к ним в душу. В конце концов, все узнаем, как доедем. А пока мы пребывали в любезной компании пары десятков трупов (я заметил, что слуги собрали все тела, оставленные нападавшими в селе), и было сущим счастьем, что дорога коротка, а на улице — довольно холодно: в ином случае мое деликатное обоняние было бы обречено на определенное неудобство. Я, конечно, не слишком впечатлителен, но предпочитаю запах лесов и полей смраду разлагающихся тел. А есть люди, которым этот смрад не помеха. Как, например, мой дорогой Курнос, который и сам-то обычно воняет, будто позавчерашний труп.

Пока готовились выезжать, я воспользовался моментом (люди лейтенанта были заняты сбором тел) и вошел в дом, где оставил Элиссу. Когда услышала шаги, бросилась в угол и сжалась там, словно побитая собака, но, едва увидев меня, сразу же успокоилась. Отрадное зрелище, поскольку люди редко испытывают облегчение и радость, когда видят, что их посетил я. Трудно понять, отчего боятся инквизиторов, которые посвящают жизнь, чтобы служить избавлению всякого мужчины и всякой женщины, обитающих в сей скорбной юдоли.

— Выслушай меня, дитя, — сказал я. — Выслушай очень внимательно, потому что от этого может зависеть твоя жизнь.

Она смотрела на меня напряженно, при этом бессознательно ухватившись за мою руку и прижав ее к груди. Я говорил уже, что было к чему прижимать?

— Сюда прибыли люди твоего господина, и мы с ними едем к нему в замок. Ты — моя женщина, и едешь с нами от самого Хез-хезрона, поняла? Никогда ранее ты не была в селении и не видела, как убивали людей… и никого из них не знала. Я говорю понятно?

— Да, господин, — ответила тихо.

— Держись поближе ко мне и не отвечай, даже если станут тебя спрашивать, понимаешь? Никуда не отходи и не давай втянуть себя в расспросы. Постарайся даже не слушать, если кто-то станет с тобой разговаривать. Если захотят о чем-то тебя спросить или что-то тебе сказать — молчи и смотри на меня. Ясно?

— Да, господин, — повторила она. — Я ничего не понимаю, но…

Прервал ее, подняв руку:

— Ничего и не должна понимать. Выполняй мои приказания — и, может, уцелеешь.

Должно быть, вы удивлены изрядными чувствительностью и милосердием вашего нижайшего слуги. В конце концов, зачем бы мне спасать ничего не стоящую жизнь впервые повстречавшейся селянки? В том-то и дело, милые мои, что я не готов отказывать в значении чьей бы то ни было жизни. Особенно жизни того, кто уцелел в страшной резне, воочию явив пример Божьей воли. Кроме того, Элисса была единственной, кто видел убийц. И как знать, может, в соответствующий момент именно это мне и пригодится? Может, даже спасет жизнь? Признаюсь также — искренне, смиренно и не без обеспокоенности, — что очень интересовался пышной и красивой грудью Элиссы. Мне казалось, что приятно будет увидеть, как раскачиваются ее груди надо мной, ощутить их вес в своих ладонях. Тем более что женщины, благодарные спасителям, бывают невероятно страстными. Ох, знаю, сколь низки и приземленны эти мысли, но, во-первых, уже несколько недель у меня не было женщины, а во-вторых, я всего лишь человек, нищий духом. И как гласит Писание, именно для таких, как я, и приуготовлено Царствие Небесное.

Однако, вопреки моим опасениям, лейтенант и его люди не обращали на Элиссу особого внимания. Я отдал ей свой запасной плащ, под которым скрыла свои сельские одежды, и всю дорогу не отпускал ее от себя. Была послушной девицей и все время молчала, отвечая, лишь когда я задавал ей вопрос. Услышал даже, как один из слуг вполголоса с удивлением говорит другому:

— Гляди, как выдрессировал свою девку. А моя по любому поводу рот раскрывает.

Ночь мы провели спокойно, хотя я и не преминул напомнить парням, чтобы охраняли нас в три смены. Впрочем, обратил внимание, что лейтенант Ронс поступил точно так же. А значит, или хотел присмотреть за нами, или боялся появления убийц (хотя мне и трудно было вообразить себе банду, готовую напасть на десятерых вооруженных людей). Сам я решил выспаться. И хотя у меня врожденная склонность к очень чуткому сну, а близкая опасность действует на меня, словно ведро холодной воды, однако спокойно проспал до рассвета, а к полудню мы увидали возвышенность на излучине реки, на склоне которой вставал аккуратный небольшой замок с двумя башнями.

— Вот и прибыли, — сказал лейтенант Ронс — как видно, только затем, чтобы сказать хоть что-то, поскольку все было ясно и без слов.

Граф Родимонд был корпулентным лысеющим мужчиной лет сорока с блеклыми глазами навыкате. Принял нас одетым в кожаный испятнанный фартук, а на пальцах его я заметил желтые следы от кислот. Кабинет, в который мы вошли, был одной из лучших алхимических лабораторий, что мне приходилось видеть. На столах стояли большие горелки, реторты, котелки и змеевики. На полках теснились сотни банок и бутылочек из керамики, глины и темного стекла. Из алькова сбоку доносился запах зелий, и я увидел там сотни сушащихся растений. Кроме того, конечно, как и в любой другой уважающей себя алхимической лаборатории, полно здесь было предметов странных и никому не нужных: препарированная голова крокодила, рог гиппопотамуса, сушеный нетопырь с распростертыми крыльями и ощеренными клыками, когтистая медвежья лапа и два человеческих скелета, один большой, другой маленький, и к тому же без черепа. На деревянных полках вдоль стены стояло несколько десятков оправленных в кожу книжек.

Граф кружил подле столов и как раз снимал щипцами с горелки тигель, из которого валил дьявольски вонючий и душный дым. Скорее всего, субстанция в тигле была с примесью серы, поскольку отчетливо ощущался выразительный запах.

— Нет времени, нет времени… — повернулся он в мою сторону. — Ронс, кто это еще, во имя Бога Отца?

— Я уже говорил, господин граф. Это инквизитор из Хеза.

— Мордимер Маддердин к вашим услугам, господин граф, — склонил я голову, а де Родимонд кинул на меня быстрый взгляд:

— А я просил об инквизиторе, Ронс?

— Нет, господин граф.

— Так скажи ему, чтобы уезжал.

Махнул рукой и повернулся к тиглям.

— С вашего позволения, господин граф, — сказал я вежливо, поскольку не хотел, чтобы меня сбили с мысли.

Лейтенант Ронс хотел было потянуть меня за рукав, но я так глянул на него, что Ронс отдернул руку. Глаза его потемнели.

— Что? — де Родимонд не скрывал нетерпения.

— Готов поспорить, господин граф захочет поговорить со мной, а не с официальной делегацией от епископа Хез-хезрона, которая прибудет сюда расследовать практики языческих культов.

Он вздрогнул, поставил тигель и отложил щипцы. Кашлянул.

— Языческих культов? — фыркнул, но я видел, что он обеспокоен, поскольку всякий знал: приезд официальной комиссии Инквизиториума не приводит ни к чему хорошему.

— Мы видели трупы, — сказал я. — Жестоко убитых обитателей одного из сел. Лейтенант привез их в замок господина графа.

— Бандиты, — буркнул де Родимонд. — Здесь всюду полно этой голоты. Его Преосвященству стоило бы прислать судового урядника, а не инквизитора.

Тяжело рухнул в обитое выцветшим дамастом кресло.

— Принеси вина, Ронс, — приказал. — И три кубка.

— Это не бандиты, господин граф, — сказал я, не сомневаясь, что и сам об этом знает. — Бандиты не жрут мясо жертв, не глумятся над трупами и не отказываются от добычи. А в этом селе никто не грабил дома, с тел не сняли ни сапог, ни одежду, ни украшения.

Глянул на меня исподлобья.

— Может, так, а может, и нет, — сказал он. — Бандиты — это бандиты, и неизвестно, что им взбредет в голову.

— Бандиты, господин граф, обычно ведут себя вполне рационально. Поскольку живут с добычи. И не убивают только из радости убийства. По крайней мере, не таким образом. Или вы, господин граф, можете себе представить разбойников, пожирающих трупы? Зачем бы им это делать?

— Трупы обгрызли звери, — прогремел он, и я не знал, зачем он врет, если и сам не верит в свои слова.

— Да простит меня господин граф, но я в состоянии распознать следы человеческих зубов и отличить их от звериных, — ответил вежливо. — Был бы я также чрезмерно счастлив, если бы господин граф объяснил мне, как это случилось, что солдаты господина графа появились в селе уже через несколько часов после резни. Несмотря на то, что от замка до села день дороги.

Лейтенант Ронс должен был слышать эти слова, поскольку как раз входил с подносом, на котором стояли серебряный кувшинчик и три широких кубка. Однако я видел, что рука его даже не дрогнула.

— Налей, — приказал ему де Родимонд. — Вы хотите меня допросить, инквизитор? — Встал с кресла. — Меня, графа де Родимонда?! Осмелитесь ли вы подвергать сомнению мои слова?

— Я ищу истину, ваша милость, — ответил я вежливо.

— Это имперское пограничье, инквизитор, и не находится в твоей юрисдикции.

— А вы, ваша милость, предпочитаете объясняться с епископским посольством, которое прибудет из Хеза, или все же думаете, что стоит поговорить со мной?

— Угрожаешь мне? — Я видел, что он в бешенстве. Но вместе с тем в глазах его читался страх.

— Никогда бы не осмелился, господин граф, угрожать представителю столь знатного рода. Я желаю лишь сообщить господину графу о том, какой представляется мне ситуация.

— Знатного рода? — фыркнул. — Как мило! Готов спорить, что ты не слыхал ранее о графах де Родимондах, верно?

— С покорностью и сожалением признаю, что мои знания касательно великих аристократических родов крайне малы, — склонил я голову.

— А умеет подсластить этот инквизитор, а, Ронс? — рассмеялся граф и подал мне наполненный кубок. — Мне можно не льстить, Маддердин… или как там тебя. Графский титул и лен мы получили, поскольку моя святой памяти матушка путалась с имперским конюшим. Так уж случается в жизни, инквизитор. Мой прадед был честным бондарем, дед — честным солдатом, отец — продажным офицером стражи, который выслужился до раскидистых рогов, а я — граф. Как поговаривают в округе — дворянин, алхимик и конфратер дьявола. А кем будет мой сын? — рассмеялся, обнажив желтые неровные зубы.

— Я ценю людей, которые занимаются алхимией, — сказал я вежливо, игнорируя его выводы касательно семьи, — поскольку сия наука требует большого знания и терпения в проводимых опытах. Церковь в этом не видит ничего плохого.

Была это лишь полуправда, но я не намеревался объяснять графу нюансы отношения Церкви к алхимической науке.

— Да-да-да… — Он отпил большой глоток. — Твое здоровье, инквизитор. Не видит ничего плохого, пока не сожжет. Уж я-то знаю.

Я пригубил вино: было молодым и кисловатым, но случалось мне пить и худшее.

— Ну как, Ронс? — спросил де Родимонд. — Расскажешь ему, что происходит?

— Как пожелает господин граф, — холодно ответил офицер.

— Расскажи, расскажи — вдруг он чего-то присоветует? В любом случае, лучше это, чем если пришлет своих приятелей в черных плащах. Те сразу пожгут мне половину народу.

Я лишь вздохнул, поскольку непонимание деятельности и целей Инквизиториума всегда меня расстраивало. Отчего люди думают, будто мы существуем, лишь чтобы кого-нибудь сжигать? Это ведь крайность, а не ежедневное занятие.

— Садись, инквизитор, — указал мне на стул под стеной, — и слушай, поскольку это — очень интересная история.

Лейтенант Ронс минутку раздумывал.

— Уже третье село, — сказал он наконец. — Всегда получаем письмо. На этот раз там было сказано, чтобы брали телегу и ехали в Березняки…

— Так зовется то сельцо, которое ты видел, — вмешался граф.

— И всегда одно и то же. Изуродованные трупы и никаких свидетелей.

— Письмо? — повторил я. — Интересно. А я мог бы его увидеть?

— Отчего бы нет? — Граф полез в секретер и вынул оттуда сложенный пополам пергамент.

Черными чернилами некто написал: «Возьми телегу и езжай в Березняки. Поспеши, пока не засмердели».

— Острослов, — сказал я, внимательно разглядывая лист. — Это письмо человека ученого, господин граф. Четкие буквы… Обратите внимание, насколько элегантно его «Б» с этим брюшком и весьма изящной перекладинкой.

— Прекрасно, — иронично сказал граф, глянув на письмо.

— Это важный след, господин граф, — не дал я сбить себя с толку. — Свидетельствует о том, что враг господина графа не обычный бандит. Бандиты не пишут изящных писем.

— И что с того?

— А вы не полагаете разве, что это сужает круг подозреваемых? Может, злой сосед?

— Нет, Мордимер, — сказал он. — Мы здесь живем спокойно. Много земли и мало рабочих рук. Украсть людей, подкупить их, чтобы покинули мои владения и ушли работать на кого-то другого, — это бы я понял. Мы ценим человеческую жизнь, инквизитор. Здесь даже преступников не вешают, а отдают в рабство. Никто из моих соседей не сделал бы чего-то подобного.

— Понимаю, господин граф. Значит, никаких ссор?

— Всегда бывают ссоры, инквизитор, — вмешался Ронс. — Но никто не отважился бы на нечто подобное.

— Осмелюсь спросить: сообщил ли господин граф префекту? Императорскому двору?

— А что за дело им до этого? — пробасил де Родимонд. — Как собирать подати — они первые, а как что другое… Конечно, сообщил. Но даже не ответили.

Я покивал, поскольку чего-то подобного и стоило ожидать. У императора и его урядников были более важные дела, чем решать проблемы провинциального графа, получившего титул в обмен на рога отца. Но вот пусть бы он осмелился не уплатить податей. Сразу бы прибыли прево[27] и его мытари.

— Я с радостью помогу господину графу, — сказал я. — Поскольку, хотя и не знаю, в ереси ли здесь дело или в колдовстве, готов поспорить, что подобная вероятность существует.

— Колдовство, — фыркнул граф. — Тоже мне…

— Это лишь предположение, — развел руками. — Соблаговолит ли господин граф рассказать мне всю историю с самого начала?

— Ронс! — де Родимонд глянул на лейтенанта.

— Слушаюсь, господин граф. — Офицер отставил пустую чашу, после чего долил вина из кувшина сперва графу, потом мне, а затем уже — себе. — Все началось с исчезновения людей из Медвежатника…

— Такие уж здесь варварские названия, — пробормотал граф. — Медвежатник, Березняки, Мшаные Горки, Болотень, Сфорнгейс, Утопшая Челядь…

— Сфорнгейс?[28] — усмехнулся я. — И вправду варварские. Но, лейтенант, как это — исчезновение? Тела нашли?

— В том-то и дело, что нет, — ответил. — Мы сперва думали: кто-то их подкупил, как и говорил уже господин граф, поскольку здесь не хватает рабочих рук. Нужно корчевать деревья, земля твердая и неурожайная, потому местные властители наперегонки соблазняют чужих людей обещаниями свобод.

— Но потом жителей убивали?

— Именно. Три раза. Три села. И всякий раз приходило письмо, которое сообщало, куда мы должны отправляться за трупами.

— Убийц искали?

— Ищи ветра в поле, — пробормотал Ронс. — Это огромный лес. Болота, заводи, чащобы, лабиринт пещер на юге… Если бы захотели, целую армию могли бы спрятать, а не пару десятков разбойников. Настолько дремучие места, что до времени здесь и разбойничать-то особо было некому. А у меня восемь солдат и десятка два вооруженных слуг. Будь у меня и вдесятеро больше — все равно ничего бы не сделал. Да и нельзя оставлять замок без охраны.

— Так вот и будут вырезать моих людей! — Граф ударил ладонью с такой силой, что перевернул керамический котелок, и на столешницу выплеснулась темная масса.

— И никаких требований? Ничего?

— И чего бы им у меня требовать? — спросил он с неожиданной горечью. — Два года уже не плачу налоги. Как долго ты мне служишь задаром, Ронс?

— Почти год, господин граф.

— Точно. За пищу и кров над головой. Такой вот из меня граф.

— Смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время,[29] — ответил я ему словами Писания.

— Интересно только, когда это время наступит… — де Родимонд слегка улыбнулся. — Как думаете, возможно ли обрести философский камень? Красную тинктуру?

— Нет, господин граф. Думаю, невозможно, — честно ответил я.

— И я так думаю, — кивнул он. — А уж сколько Корнелиус выжал из меня золота на те исследования… Бог мой…

— Корнелиус?

— Такой пройдоха, — нехотя пояснил Ронс. — Я предостерегал господина графа, но я ведь простой человек. Необразован и не могу постичь просвещенных идей, взлетающих на крыльях науки, — сказал с иронией, явно кого-то цитируя.

— Алхимик, верно? Господин граф приказал его повесить?

— Было бы недурно, — невесело рассмеялся Ронс. — Но почуял, что запахло жареным, и дал деру.

— Князь Хаггледорф пятнадцать лет ждал результата трудов своего алхимика, — сказал я. — Продал половину сел на его исследования. Ну, а через пятнадцать лет потерял терпение и приказал его поджарить на железном кресле…

— О, до этого не дошло, — де Родимонд хлопнул руками по бедрам, — хотел его всего лишь повесить.

— И когда сбежал сей Корнелиус?

— С полгода? — Граф вопросительно глянул на лейтенанта, и офицер кивнул.

— Как раз перед пропажей людей из села и первыми нападениями?

— А что общего у одного с другим? — де Родимонд пожал плечами.

— Письмо, господин граф, — пояснил я. — Говорил вам, что писал человек ученый. Кроме того, совершенно очевидно, за что-то обиженный на господина графа. Ибо это сообщение о готовящихся убийствах — явное злорадство. Полагаю, что тешило его бессилие господина графа, если уж говорить начистоту.

— Ага, представляю себе, как Корнелиус обгрызает трупы, — хмыкнул де Родимонд. — Уж прошу прощения, но если наша Инквизиция действует именно так…

— Корнелиус — слабый, малый человек, — объяснил Ронс. — Как бы сумел уничтожить лесорубов, рыбаков, пастухов? К тому же вооруженных и умеющих за себя постоять. Слишком фантазируете, инквизитор.

— Прошу прощения, господин граф, — склонил я голову. — Всего лишь стараюсь охватить все обстоятельства своим малым разумом и потому неминуемо совершаю немало ошибок.

— Опасный человек, — поразмыслив, сказал офицеру де Родимонд, — этот наш инквизитор. И вправду опасный, — покивал и перевел взгляд на меня: — Значит, полагаешь, что доктор Корнелиус во всем этом замешан?

— При отсутствии других предпосылок, смиренно признаю, что такая мысль приходила мне в голову.

— Оставь уж… — буркнул, — это уничижение. Потому как полагаю, не за гладкость речи ты сделался инквизитором. Давно служишь Церкви?

— Давно, господин граф.

— Имел дело с подобными преступлениями?

— С подобными — нет.

— Ну тогда могу радоваться, что — первый, а? Лишний опыт в профессии…

— У господина графа есть карты окрестностей? — спросил, игнорируя его злость.

— Карты… Уж куда там… Попробуй уговори императорских картографов, чтобы приехали.

— Эти села находятся… находились, — поправил себя, — далеко друг от друга?

— Два дня дороги, — ответил Ронс. — Примерно так.

— Если бы хотел посетить их все, как пришлось бы ехать? По прямой?

— Нет, разумеется, нет. — Лейтенант поразмыслил. — Скорее пришлось бы проехаться по кругу, инквизитор.

— Хорошо. Если вообразим себе круг, — провел носком сапога по полу, — на котором лежали уничтоженные села… что будет в центре?

Ронс и де Родимонд переглянулись.

— Трясина? — неуверенно проговорил офицер. — Да, — добавил более решительно, — трясина.

— Значит, убийц следует искать там. Кто-то знает эту трясину?

— Вы шутите? — рассмеялся Ронс. — Зачем бы кому-то ее знать?

— Бандиты должны где-то обитать и что-то есть. Бьюсь об заклад, что на болоте найдем их укрытие. Есть ли кто-то, кто может нас провести? Смолокуры? Бортники?

— Бортники… Хм-м… — задумался Ронс. — Я слыхал о бортниках, что обитают в тамошних местах. Но знают ли болота — один Бог ведает.

— Вы и вправду хотите нам помочь, инквизитор? — спросил де Родимонд, и в голосе его слышалось нечто, напоминающее невольное уважение. — Я даже ничего не могу предложить вам взамен.

— Просто дайте мне, господин граф, нескольких людей и запас продовольствия. Не знаю, действительно ли найдем что-то на трясине, но знаю, что изрядную мудрость можем почерпнуть из слов Писания. А оно гласит: стучите, и отворят вам.[30]

— Поеду с ними, — сказал лейтенант. — Возьму Фонтана, де Вилье и нескольких солдат. Может, ничего и не выйдет, но попытаться стоит.

— А ваши люди, инквизитор, — с сомнением в голосе начал де Родимонд, — бывали в сражениях?

Я рассмеялся:

— Может, я и не должен употреблять таких слов в отношении своих помощников, но они — убийцы, господин граф. Обученные и лучшие, каких только я видел в своей жизни.

Он кивнул, но я видел, что не убедил его окончательно.

— Не знаю, Ронс, — сказал наконец, — головой рисковать тебе. Не отдам такого приказа, но можешь делать, что посчитаешь нужным.

— В таком случае поеду с инквизитором, господин граф, — тотчас решил лейтенант. — Я скверно бы чувствовал себя, зная, что чужой человек сражается за мое дело.

Мы подползли, вжимаясь в мокрую землю, и притаились в кустах. Я видел мельтешащие у костров фигуры. В центре стояла бочка, из которой люди черпали кувшинами или кубками, пахло жареным мясом, и доносился шум разговоров.

— Первый, — шепнул я. — Сумеете их снять?

— Конечно, Мордимер, — ответил близнец. — Они же тут как на ладони.

— Инквизитор, — подал голос Ронс. — А если это — не они? Если убьем невиновных?

Я на миг задумался. Мне не было дела до жизни этих людей, однако я не намеревался рисковать собственной, если не понадобится для дела. И правда, существовала же вероятность, что это лишь мирные поселяне, которые хотят жить вдали от закона, податей и власти феодального владыки. Такое случается на слабо заселенных околицах. Могли это оказаться беглые холопы или изгнанники, прячущиеся в чащобе от руки закона и справедливости, но при этом не имеющие ничего общего с резней в селах.

— Я не говорил вам, господин лейтенант, но моя женщина — не из Хеза, — сказал я, поразмыслив. — Она жила в одном из селений и видела убийц. Убедит ли вас ее свидетельство?

— Ах, вот как, — сказал он. — Хорошо. Это меня убедит.

Я толкнул близнеца и приказал привести Элиссу. Не представлял даже, сможет ли девушка с такого расстояния различить лица убийц. Но надеялся, что сможет, поскольку время от времени мужчины выходили к пламени костра и тогда становились хорошо видны.

Через минутку Первый вернулся, а рядом с ним неловко ползла Элисса. Лицо ее было измазано в грязи, к тому же дрожала, будто осиновый лист. Я крепко обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Не бойся, дитя, — шепнул на ухо и почувствовал, что в моих объятиях она перестает дрожать. — Ты должна взглянуть на людей у костра. И сказать нам, не они ли напали на твое село. Смотри внимательно и не соверши ошибку.

— Да, господин, — прошептала.

Она смотрела, а я знал, что наступает опасный момент. Что будет, если узнает убийц и начнет кричать? Или если у нее начнутся судороги? Или если в панике побежит куда глаза глядят? Я был готов обездвижить ее и заткнуть рот, если возникнет такая необходимость. Но Элисса лишь задрожала сильнее, и я услышал, как стучат ее зубы.

— Это они, — сказала невнятно — я едва ее понял. — Они!

— Ты уверена?

— Черная борода… — воткнула ногти в мою руку так сильно, что я был уверен: на коже остались кровавые следы, — тот чернобородый. Видела, как грыз… — И беззвучно расплакалась, а я поцеловал ее в лоб.

— Ты хорошая женщина, Элисса, — сказал я и дал близнецу знак, чтобы отвел ее назад к лошадям.

— Достаточно, лейтенант? — спросил.

— Достаточно. — В темноте не видел его лица, только кивок. — Совершенно достаточно.

К лагерю вела лишь одна дорога: южная. С севера, запада и востока окружали его густые, непролазные заросли терновника. И там нам наверняка было не пройти, поскольку, даже преодолей мы кустарник, скорее всего, напоролись бы на топь.

А значит, необходимо было пересечь открытое пространство. И наше счастье, что убийцы не охраняли лагерь. Видимо, не предполагали даже, будто кто-либо сможет пойти по их следам и преодолеть коварную трясину. В поле нашего зрения было их с десяток-полтора, но кто бы взялся утверждать, что еще какое-то их количество не таится во тьме. Быть может, часть ужинала и развлекалась, а остальные спали?

Что ж, так или иначе, нас было девятеро, но я не знал, чего стоят люди лейтенанта Ронса или даже он сам. Как всегда, полагаться стоило лишь на себя. И потом уж — на Курноса с близнецами.

— Остаетесь здесь, — приказал Первому и Второму, — и цельтесь хорошенько.

— Готовы? — спросил Ронса, а тот кивнул в ответ.

— Тогда — во имя Господа! — крикнул и встал.

В тот же миг свистнули стрелы, и двое свалились на землю. Один из них — лицом в огонь. В лагере убийц раздались крики, вопли, а мы уже мчались в их сторону.

Все прошло неожиданно легко. Я боялся яростного сопротивления, ожесточения и битвы не на жизнь, а на смерть. Но мы ворвались в их ряды, словно стая гончих псов меж овец в загоне. Я хлестнул бегущего на меня человека мечом поперек груди (и не знаю даже, бежал он, чтобы со мной сразиться, или попросту убегал), а следующему вбил острие в горло. А потом просто стоял в свете костров и смотрел, поскольку работы мне почти не осталось. Курнос и люди лейтенанта Ронса метались словно ошпаренные, а тела бандитов валились им под ноги сжатыми снопами, коль позволите мне такую затертую метафору. И трудно было не заметить, что сопротивление их было… странным. Протягивали безоружные руки навстречу остриям, бегали с криками, спотыкались о собственные ноги. Было заметно в них некое отупение, удивительная заторможенность движений и полное отсутствие жажды битвы. Или способны были только вырезать не готовых к нападению селян? Могли ли это быть те самые люди, которые жестоко убивали поселян и со звериной яростью грызли их останки? В этих — сейчас — не было и следа ярости или жажды убийства.

Через минуту мы стояли среди пары десятков трупов, и этот удивительно легкий триумф не приготовил нас к тому, что случилось через миг. А случилось вот что: из дома, срубленного из толстых бревен, внезапно выскочили двое с топорами. Двое солдат лейтенанта Ронса двинулись в их сторону, и оба через мгновение были мертвы. Одного из нападавших солдат достал мечом в плечо, но тот даже не замедлил шаг, хотя удар почти отрубил ему руку: свисала теперь на полоске кожи. Юноша с бледным лицом, которого Ронс называл де Вилье, ткнул клинком в живот второго из бандитов. Тот насадился на меч по самую рукоять, выпустил из рук топор, схватил де Вилье за голову и вгрызся в его лицо. Я увидел лишь брызнувшую кровь и услышал ужасный крик, который не смолк, даже когда Курнос разрубил нападавшему голову саблей. Мужчина с отрубленной рукой: оказался меж двумя другими солдатами, получил два удара копьями, после чего замахнулся и отрубил голову ближайшему из людей Ронса. Из обезглавленного тела плеснул фонтан крови, а я подскочил и взмахнул мечом. Бандит заслонился рукою, но меч отрубил ему руку и врезался в лицо. Даже не застонал и не вскрикнул. В свете костра я видел его расширенные, блестящие глаза. Угасли, лишь когда между ними с хрустом воткнулась стрела. Только тогда упал. Безрукий, перемазанный кровью, с грудью, пробитой копьями. Вздрагивал, лежа на земле, а изо рта текла кровавая пена.

— Мечом Господа клянусь, — услышал пораженный шепот Ронса. — Де Вилье!

Я повернулся и увидел, как лейтенант пытается остановить кровь, что течет с лица де Вилье. У юноши была разорвана щека: виднелись кости и зубы, — а от носа остался лишь кровавый ошметок хрящика. К счастью, уже не кричал, поскольку Господь даровал ему милость беспамятства.

Я толкнул дверь в дом, из которого выскочили те двое. Осторожно вошел, держа в правой руке меч, а левой зачерпнув горсть шерскена. Прихожая была пуста. Лишь за соседними дверьми слышался шум, словно кто-то пытался забаррикадировать вход. Я с разгону врезался в нее плечом и ввалился внутрь, чтобы увидеть одетого в черное худого человека, тот силился придвинуть ко входу тяжелый, окованный латунью сундук. Я ударил рукоятью меча в лицо, и он полетел под стену с хриплым вскриком; приблизился и встал над ним. Носком сапога заехал под ребра. Несильно, просто чтобы напомнить о своем присутствии.

— Доктор Корнелиус, полагаю? — спросил вежливо.

Краем глаза заметил, как в комнату вбегает лейтенант Ронс — и застывает, увидев лежавшего под стеной. Тем временем худой человек отер рукавом кровь с лица и, постанывая, поднялся. Выплюнул на пол выбитые зубы.

— Это он, — сказал лейтенант Ронс и шагнул вперед, но я поймал его за руку.

— Нет-нет, — сказал. — Нам стоит побеседовать. Верно, доктор?

— А кто ты такой, что нападаешь на мирных людей? — прошепелявил доктор — звучало как: «А кфо фы факой, фто нападаеф на мирныф люфей?»

Я толкнул его в кресло — тот так и рухнул.

— Что за глупость! — сказал ему. — Это ты говоришь о нападении? А три вырезанных села?

— Селяне, — скривился презрительно. — Кому какое дело до селян? У меня есть знание, человече! Идея, за которую стоило заплатить жизнью тех людей…

— Истинно говорю вам: как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне, — ответил я словами Писания. — Может, поделишься этим знанием с инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона?

— Ты инквизитор? — зыркнул на меня исподлобья. — Очень хорошо. Возможно, мне понадобится помощь твоего господина.

Смотрел на него, и, признаюсь, на миг, на короткий миг, не хватило мне слов. А уж верьте, милые мои, что с вашим нижайшим слугой такое случается редко. Вот ведь: передо мной сидел убийца или, скорее, предводитель банды убийц, совершенно не обращая внимания на гибель своих людей и на присутствие инквизитора, и рассчитывал при этом на скорую встречу с епископом. Был настолько глуп или настолько безумен?

— Я подумывал, сразу ли разводить костер или лучше приготовить петлю, — сказал я. — Но вижу, разговор на некоторое время затянется. Лейтенант, — повернулся к Ронсу, — окажите любезность, передайте моим людям — пусть разогревают инструменты.

— Не будь идиотом, инквизитор. — Доктор Корнелиус пытался выглядеть уверенно, но я видел, что он перепугался. — Поверь, у меня есть информация и знание, которые заинтересуют Его Преосвященство. И поверь также, — выставил в мою сторону худой костистый палец, — что и тебе от этого будет польза.

— Слушаю, — сказал я. — У тебя немного времени, да и я — не слишком терпеливый человек. Впрочем, мне и вправду интересно, сумеешь ли выкупить жизнь…

— Не могу говорить об этом тебе! — крикнул, будто кто-то царапнул железом по мрамору. — Хочу увидеться с епископом!

— Конечно, — сердечно ответил я. — Мне уже готовить повозку или можно чуть-чуть обождать?

Стукнула дверь, и внутрь заглянул Курнос. Я смотрел на доктора Корнелиуса, оттого увидел, как его лицо помертвело. Ох, этот мой Курнос всегда производит впечатление!

— Греются, — сказал. — Приготовить стол или просто подвесим?

— Хорошо, — заверещал Корнелиус. — Я все расскажу!

Я подтянул табурет, уселся и дал Курносу знак, чтобы нас оставил. Лейтенант Ронс встал у стены.

— Весь внимание, — сказал я вежливо.

— Я доктор медицины, — начал Корнелиус. — И я ученый. Погрузился в таинства алхимии, пусть даже мой труд не был оценен людьми. Но я упорно и в поте лица своего работал над идеей, которая может изменить лик мира…

— Доктор, — сказал я. — Мое терпение имеет свои границы.

Он сплюнул кровью на пол, потрогал пальцами обломки зубов.

— Чего не хватает королям и князьям?

— Золота, — ответил, поскольку он явно ждал ответа, а я, в конце концов, мог позволить себе развлечение. По крайней мере, на какое-то время.

— Золота тоже. Но философский камень суть миф. Фантасмагория. Превратить свинец в золото не удастся.

— Не удастся, — согласился я, поскольку в этом случае доктор Корнелиус, кажется, мыслил здраво.

— Властителям не хватает войск, инквизитор. Людей, готовых умереть по их приказу. Армии, которая не разбежится в панике, солдат, которые нападут на более сильного противника и будут сражаться до смерти или до победы. Солдат, что не чувствуют боли и страха, яростных, будто дикие звери. Солдат, которых нет нужды годами муштровать и учить дисциплине. И я дам таких солдат тому, кто хорошо заплатит.

— То есть те люди… — взмахнул рукою.

— Именно! Я нашел рецепт тинктуры, что превращает простого человека в не знающую жалости машину для убийства. Испытал рецепт на жителях одного из сел…

— Тех, что пропали, — покивал я.

— Точно! — хлопнул в ладони. — Тинктура приводит также к абсолютной зависимости. Если не дать ее людям вовремя, станут выть от боли, молить… Сделают все за следующую порцию! Именно таким образом ты получаешь над ними полную власть…

— Очень умно, доктор. Удивляюсь вашим успехам.

Он просиял и удобней устроился в кресле:

— Экстракт действует лишь несколько часов, а потом вызывает слабость и потерю сознания, но полагаю, что еще его доработаю. — Тут он задумался и забормотал что-то самому себе, а потом поднял взгляд. Глаза блестели как у сумасшедшего. — Можете ли охватить это своим разумом, господин инквизитор? Тысячи селян, превращенных в верных и безжалостных воителей? В приступе ярости раздирающих врага? Они не заменят дисциплинированной армии, не победят обученных наемников, но откроют новую страницу военного искусства…

— Эти ваши совершенные солдаты, — засмеялся я. — Мои люди как раз топят в болоте их трупы.

— Человече! Я нынче успел дать экстракт лишь двоим из моих людей. Остальные отдыхали после проведенного эксперимента…

Да уж, интересно этот мерзавец называет уничтожение целого села. Я всегда говорил, что ученые не грешат излишней любовью к ближнему, но Корнелиус превосходил все ожидания.

— Бегающие в безумии идиоты — это и есть твое непобедимое войско, доктор?

— Вообрази себе тысячи, десятки тысяч таких людей… — прикрыл мечтательно глаза, — как опустошают селения врага… питаются останками, не чувствуют боли и страха, а может, даже не нуждаются в отдыхе, поскольку, думаю, удастся подправить рецепт. Да идет ли речь только о преимуществе в сражениях? Нет, инквизитор! Речь идет об устрашении врага, о том, чтобы тот обессилел от страха перед кошмаром, что придет на его землю! Эти люди, измененные силой моей тинктуры, станут сеятелями ужаса. Ужаса, которого еще не видывал мир!

Я поразмыслил над его словами и кивнул. Были в них как полное безумие, так и беспощадная логика.

— И где рецепт? — спросил я, а он закусил губу и отвернулся. — Доктор, если понадобится, я получу от тебя ответ с помощью огня и железа. Где рецепт? Где образцы?

Неохотно поднялся и пошел к стене. Дернул, отворяя, дверки малого шкафчика. Внутри была шкатулка. Я отодвинул его в сторону и сам ее вынул. Поднял металлическое «веко» и внутри увидел несколько баночек темного стекла да сложенный вчетверо лист пергамента. Жестом приказал доктору, чтобы снова уселся в кресло, и развернул пергамент.

— Вы ничего из этого не поймете, — буркнул он. — Нужно быть алхимиком, чтобы уразуметь, о чем там речь. Я работал над этим всю жизнь! Я, доктор Корнелиус Альтенферг! Мое имя переживет века!

Распалялся от собственных слов, но я решил не обращать на него внимания. Вынул пробку, затыкавшую одну из баночек, и заглянул внутрь. Густая, коричневая и смердящая гнилью мазь наполняла ее по самое горлышко.

— И они это ели? — спросил я.

— Нет, — засопел он раздраженно, ибо я прервал его выступление. — Экстракт следует растворить в алкоголе, а потом в воде и принимать внутрь. Влей его в городской колодезь — и узришь чудесный эффект, — усмехнулся окровавленными деснами.

— Ага, — ответил я.

Вложил пергамент и баночку назад в шкатулку и открыл двери.

— Курнос, — позвал, а когда тот подошел, шепнул на ухо приказ.

Тот заколебался и попросил, чтобы я повторил. Такое с ним редко случалось, но сейчас я мог его понять. Боюсь, милые мои, что и сам, получив такой приказ, поначалу решил бы, что ослышался.

Я старательно прикрыл дверь и подошел к доктору, широко улыбаясь. Придержал его за плечи и воткнул острие кинжала в глотку. Перерезал ему голосовые связки, чтобы не мог вскрикнуть, но знал, что умрет он не сразу. Впрочем, как по мне, то все же слишком быстро.

— Чт-т-то вы… — Ронс двинулся в мою сторону, с крайним удивлением глядя на Корнелиуса, который как раз с грохотом упал на пол.

Доктор дергался, изо рта шла кровавая пена, а скрюченными, будто когти, пальцами он пытался остановить кровь и зажать рану.

— Впрочем, может и действительно… — Лейтенант глубоко вздохнул. — В конце концов, у нас уже есть рецепт и образцы. А эта каналья пусть подыхает.

— Пусть подыхает, — согласился я. — Но нет рецептов у нас, лейтенант, — положил руку на шкатулку, — и нет у нас образцов. Они есть у меня.

Мгновение, удивленный, смотрел на меня, но выхватил меч быстрее, чем я ожидал. Хотя все равно слишком медленно. В конце концов, Ронс был просто солдатом. Я ударил его ножом, но он сумел как-то извернуться, оттого попал не в сердце. Опрокинулся навзничь, а я упал сверху. Хотел ударить еще раз, но увидел, что и так умирает. Смотрел на меня расширенными глазами, в которых кипел гнев.

— Ронс, — сказал я ласково. — Ты меня слышишь?

С усилием кивнул, в уголках рта появилась кровь. Я отложил нож и взял его за руку:

— Лейтенант, слушайте меня внимательно, поскольку не хочу, чтобы ваша душа отходила, преисполненная гнева и непонимания.

Поднялся, снова раскрыл шкатулку и вынул из нее пергамент. Потом взял со стола коптящую лампу и опустился перед офицером на колени:

— Смотрите, Ронс… — Приложил уголок пергамента к пламени.

Когда листок сгорел, я растер пепел подошвой.

— Нет уже тайны, — сказал. — Нет рецепта. Нет доктора. И нет свидетелей.

Ощутил, как пальцы его руки спазматически сжимаются на моем запястье.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что мир и так, без тинктуры доктора Корнелиуса, место злое, — сказал я печально. — Не хочу, чтобы он стал еще хуже.

А потом сидел рядом, пока он не умер, и закрыл офицеру глаза. Наверняка был он честным человеком, однако это никак не могло повлиять на мой долг, как я его понимал своим малым разумом. Вышел наружу. Курнос и близнецы как раз готовились втянуть внутрь трупы солдат. Признаюсь, что расправились с ними умело, но в этом тоже было мало чести — убить двоих не готовых к сопротивлению людей. Также зарезали и несчастного, объеденного де Вилье, и мне подумалось, что и в этом случае проявили милосердие.

— Поджигайте — и едем, — приказал я.

Потом глядел, как подносят факелы к колодам и ждут, пока пламя охватит весь дом.

Я перекрестился и мысленно прочел «Отче наш» за упокой души лейтенанта Ронса и его солдат. Когда был на полпути к первым деревьям, меня догнал Курнос.

— Мордимер, — спросил тихо, — а зачем мы это сделали? Зачем убили людей графа?

— Потому что таков был мой каприз, Курнос, — ответил я, глядя на него. — Просто таков был мой каприз.

— Ага, — сказал, и лицо его осветилось усмешкой. — Понимаю. Спасибо, Мордимер.

Я кивнул ему и пошел дальше. Через два дня мы расскажем де Родимонду красивую сказку об отваге его солдат и их героической смерти в битве с яростным врагом. Подумал об Элиссе и о том, что за две ночи путешествия наверняка вкушу плодов ее благодарности. Я усмехнулся собственным мыслям и взглянул на встающее до небес пламя. Как всегда, оно было чистым и прекрасным — словно сердца тех, кто не покладая рук служит Господу.

Отчего человек так легко привыкает ко злу? Впрочем, милые мои, не мне отвечать на сей вопрос. Знаю лишь, что я привык к Хез-хезрону. К смраду стоков, к пенной воде в реке, где рыбу видят лишь плывущей кверху брюхом; к дешевому вину и клопам в постели. Ненавидел этот город и был не в силах покинуть его. Что ж, похоже, я превратился в портовую крысу, малого трупоеда, питающегося гниющим мясом. Как видите, я не был высокого мнения о своей работе. По крайней мере, не в жаркие, безветренные дни, когда на улочки Хез-хезрона опускается неимоверный смрад. Отчего я не избрал для себя спокойную жизнь в провинции, где, как представитель Святого Официума, занимался бы в одном из маленьких городков порчей девок, выпивкой с местными нотаблями и толстел бы так быстро, что только и успевай ослаблять пояс? Знавал инквизиторов, которых без остатка поглощали именно такие богобоязненные занятия. Приезжали потом в Хез-хезрон на неделю-другую, раскормленные и довольные собой, рассказывали, как хорошо идут дела вдали от хлопот большого города. А ваш нижайший слуга в это время должен был вдыхать вонь сточных канав и в поте лица своего трудиться ради Его Преосвященства епископа, который умел быть весьма неприятным человеком, особенно когда давали о себе знать его приступы подагры.

Конечно, хорошо иметь лицензию самого епископа Хез-хезрона (это придает вес в глазах многих людей), но еще лучше не иметь обязательств и вечных проблем с деньгами. Мог я, правда, жить на официальном подворье Инквизиториума и спать в холодном чистом дормитории,[31] но тогда пришлось бы делить комнату с другими инквизиторами. А кроме того, ежедневные молитвы: обедня, вечерня, полунощница, заутреня — такое не для меня. Точно так же, как и вино, разведенное с водой в пропорции один к трем, и реденькая кашка с дешевой приправой. Выбирая из двух зол, я предпочитал потеть и вдыхать смрад — но в собственной комнате. И не многих знал из тех, для кого проживание в дормитории — верх мечтаний.

А нынче я лежал на твердом ложе в корчме «Под Быком и Жеребчиком» и, храня стоическое спокойствие, кормил клопов и вшей. Было так душно, что казалось: вдыхаю воздух сквозь вонючую мокрую тряпку. Рядом на столике стоял кувшин, наполненный дешевым и уже теплым вином, а мне даже не хотелось протягивать к нему руку. Лежал и размышлял над тщетностью человеческой жизни, когда услышал в коридоре тяжелые шаги. Отчаянно скрипнула одна из четырех ступеней, ведших в мою комнату, после чего кто-то остановился у порога и с минуту хрипло дышал. Потом раздался стук. Даже не хотелось отвечать. Обычное «войдите» или «кто там?» уже было не по силам вашему нижайшему слуге. Потому я лишь издал некий неартикулированный возглас — и, как видно, его приняли за приглашение: дверь открылась, и на пороге я увидал мужчину, тело которого (чтобы не сказать — туша) заслонило весь проем.

— Ох, мечом Господа нашего клянусь, — пробормотал я, а скорее прошептал, едва шевеля губами, поскольку даже бормотать не хватало сил.

Пришелец был и вправду огромен. Большое, покрытое рыжим волосом брюхо вываливалось из шерстяных штанов и свисало на уровне естества. А еще у человека были красные обвисшие щеки и почти сросшийся с шеей подбородок. Затылок шириной с мой зад. Вдобавок незнакомец был весь в поту и отвратительно вонял. Мне казалось, что в комнате уже не может смердеть сильнее, однако… Но быстрые глаза вашего нижайшего слуги не могли не отметить, что у человека этого оказались бы проблемы с прохождением сквозь игольное ушко не только из-за своей толщины. На его пальцах я отметил солидные золотые перстни с весьма немаленькими глазками благородных камней. Сапфир, рубин и изумруд. Синий, красный и зеленый. Очень красиво.

— Мастер Маддердин, — просипел, и я видел, что каждое слово выходит из него с трудом. — Позволите присесть?

Я кивнул и понадеялся, что мой табурет не развалится под его тяжестью. Но пришелец осторожно пристроил огромный зад на сиденье, а потом без слов хватанул кувшин с моим вином и приложил к губам. Пил, а на толстый подбородок, горло и рубаху стекало красное, заливало выпирающий живот. Допил до конца, рыгнул, после чего отставил кувшин. Явственно повеселел, я же — наоборот. Не люблю людей, которые не оказывают мне должного уважения. Но я мог выслушать, что он желал мне сказать, прежде чем убить его. Да и, кроме того, во-первых, мне не хотелось даже садиться на постели, а во-вторых, перстни на его пальцах свидетельствовали, что и кошель у пришедшего мог оказаться куда как толстым. И возможно, мне перепадет часть его содержимого.

— Извините, господин Маддердин, — произнес он чуть более окрепшим голосом. — За ваш кувшинчик отплачу вам золотом.

Я кивнул в знак того, что принимаю извинение. А может, мне только показалось, что кивнул.

— Удивляетесь, должно быть, что привело меня на ваш порог и почему осмелился побеспокоить вас в столь неурочный час…

На сей раз мне даже не захотелось кивнуть, поэтому только прикрыл глаза. Толстяку же, как видно, мое вино изрядно помогло, поскольку теперь говорил куда уверенней:

— Позвольте представиться. Я — Мариус ван Бохенвальд, лицензированный купец.

Мне что-то говорила эта фамилия. Обычно у меня хорошая память на имена, но сегодня едва мог вспомнить и собственное.

— Да-а-а… — пробормотал поощрительно.

— Я пришел просить вас о помощи, господин Маддердин. Я слышал о ваших… — он сделал едва заметную паузу, — способностях и о том, что порой помогаете друзьям друзей.

— Прошу, говорите. — Я слегка приподнялся на локтях и устроился чуть поудобней.

Он же сложил руки на коленях и некоторое время рассматривал свои, похожие на колбаски пальцы. Я задумался, сколько золота должно было пойти на его перстни. Решил, что немало…

— Я — уважаемый купец, господин Маддердин. Есть у меня — вернее, были — два корабля и склад в порту. Торгую между Тирианон-нагом и Хезом, но в последнее время цены в Тириане сильно пошли вверх, потому я послал своего капитана на юг, без посредников.

Тирианон-наг, нынче называемый Тирианом, был портовым городом в трех днях дороги от Хеза. Туда стекались разнообразные ценности с юга, например рулоны шелка-сырца или зерно со льном. А кроме того, сладкие марочные вина из Альгамбры и красивые смуглые девки, которые в Хезе пользовались немалым успехом. Местные купцы неприязненно относились к конкурентам из Хеза. Предпочитали оставаться лишь посредниками — тем более что река к югу от Тириана не была безопасна. Там процветало пиратство, а судоходство осложнялось многочисленными мелями и сложным руслом, где вода то скрывала, то обнажала скалы и камни. Поэтому торговцы в Тириане взвинчивали цены до небес, а купцы из Хеза лишь бессильно злобствовали, но вытряхивали золотишко из кошелей. Ведь красотки из Хеза обожали шелковые плащи, альгамбрское вино стояло на лучших столах, а южные девицы распаляли мужское желание, как никто другой в мире.

Конечно, случалось и так, что какой-нибудь предприимчивый купец из Хеза пытался избавиться от посредников. Это порой удавалось сильным компаниям, которые могли послать несколько кораблей за раз и обеспечить их опытными капитанами и сильными экипажами. Но такому человеку, как мой гость, со своими несчастными двумя кораблями, оставалось уповать лишь на улыбку фортуны. Прибыль была невысокой, а риски — серьезными. А если уж Мариус ван Бохенвальд оказался на пороге вашего нижайшего слуги, значит, фортуна улыбаться ему не захотела. Так уж сложилось, что зачастую навещают меня люди, желающие, дабы я решал их хлопоты. И отчего же никто не желает решать мои?

— Вернулся? — спросил я. — Тот капитан?

Мариус ван Бохенвальд закусил губу:

— Прислали мне его уши.

Я рассмеялся: отрезать и прислать уши — старый обычай тирианских купцов.

— Я им не прощу, — произнес мой посетитель с ожесточением, столь странным на его раскрасневшемся лице. — И потому мне требуется ваша помощь, господин Маддердин.

— Ты ошибся адресом, человече, — сказал я. — Поищи себе в порту наемников, или убийц, или кого-нибудь еще… Не думаю, что тебе необходим инквизитор. — Хотелось засмеяться снова, но было слишком душно, и поэтому смеяться я не стал.

— Господин Маддердин… — Мариус ван Бохенвальд нервно сплел пальцы. — Слышали вы о Компании Шелковых Купцов из Тириана?

— Кажется, да. — Мне уже не хотелось с ним разговаривать, хотя я успел привыкнуть к вони, которую источали его тело и мокрые от пота одежды.

— Они занимаются не только торговлей, господин Маддердин. Это секта. Приносят жертвы…

— Человече, — сказал я ему, — даже если это и правда, то, насколько мне известно, а известно мне доподлинно, в Тириане есть представительство Святого Официума. Такой каменный дом неподалеку от крепости и ратуши. Ступай со своими проблемами к ним.

— Рука руку моет, господин Маддердин…

— Не хочешь ли сказать, что члены Инквизиториума продажны? — вздохнул я. — Ступай себе с Богом, Мариус ван Бохенвальд… или как там тебя… иди, пока я не потерял терпение.

— Господин Маддердин, — он явно испугался, — я не хотел вас обидеть. Прошу мне поверить, — сложил руки, словно в молитве, — умоляю, выслушайте.

Мне слишком часто приходится слышать мольбы, чтобы они произвели на меня впечатление. А ведь то были истинные и истовые мольбы, милые мои. Слова, произносимые раздавленными губами сквозь выбитые зубы, слова, с трудом выталкиваемые распухшим языком. И если уж те мольбы не тронули меня, то что могли изменить попискивания купчишки? А с другой стороны, отчего бы мне и не выслушать его? Это ведь в любом случае лучше, чем неподвижно лежать в грязной постели, верно? К тому же разговор с Мариусом ван Бохенвальдом позволял забыть о навязчивом соседстве клопов.

— Выслушаю, — ответил. — Но не испытывай моего терпения.

— Конечно, господин Маддердин, — сказал он быстро. — Я почти уверен, что Компания Шелковых Купцов — лишь прикрытие для языческой секты. Приносят людей в жертву речным богам и духам. Уничтожают врагов при помощи черной магии…

— Ох, Мариус, — зевнул я. — У купеческого соперничества должны быть свои пределы, а ты их явно преступил.

— Мастер! — Он снова молитвенно сложил руки. — Я знаю, что это звучит несколько… — сделал паузу, словно подыскивая слово, — страшно…

— Звучит глупо и странно, — поправил я его.

— Но если… — запнулся, — если во всем этом есть зерно правды? Если бы только вы захотели проверить все сами, на месте. Я покрою ваши расходы и буду рад предложить вам гонорар в триста крон. Независимо оттого, найдете что-то или нет.

Я чуть приподнял голову, и уже это движение меня крепко измучило.

— Откуда такое доверие? — спросил я с издевкой. — Вдруг я возьму деньги и отправлюсь проверять тирианских шлюх, а после скажу, что не нашел ничего подозрительного?

— Вы — друг друзей, — сказал он, и я почти услышал возмущение в его голосе. — Меня заверяли, что вы человек, всецело достойный доверия!

— Да-а-а… — протянул я. — Всегда приятно слышать подобные слова, когда они касаются тебя самого.

Я решился на непростое дело и спустил ноги на пол. Потом сел.

— Склоняешь меня к тому, чтобы занялся грязными делишками, — сказал. — Вообрази, в каком восторге будут инквизиторы Тириана, когда я прибуду искать ересь в их городе?

— Но ведь у вас есть лицензия Хеза, мастер, — ответил он мне.

И был отчасти прав. Теоретически Тириан подпадал под верховенство Инквизиториума Хез-хезрона, но вопросы компетенции всегда были весьма сложны. Одни законники говорили так, другие — эдак, а окончательное решение принимал, как повелось, Его Преосвященство епископ, к которому и обращались в случае любого конфликта и непонимания. Но существовало еще и нечто наподобие неписаного кодекса чести, а он весьма недвусмысленно требовал: не совать нос в чужие дела. Особенно когда никто не приказывал в них этот нос совать. Купец, верно, не сомневался, что я найду там богохульство, раз уж готов был рисковать деньгами. Конечно, я не исключал еще одну возможность: кто-то хотел меня скомпрометировать и создать вашему нижайшему слуге проблемы, потому и затеял всю эту интригу. Но для такого случая интрига не казалась мне достаточно изящной. Однако, может, в этом-то и дело? Вот только кто захотел бы опорочить бедного Мордимера?

Подумав минутку, я припомнил с два десятка человек, которые с радостью увидели бы меня изгнанным из города, без инквизиторских инсигний.

Но что мне мешало разыграть все дело с величайшей осторожностью и предусмотрительностью? Поплыть в Тириан, осмотреться, поговорить с местными инквизиторами, упомянуть о Компании Шелковых Купцов, а потом составить аккуратный рапорт Мариусу ван Бохенвальду? Несколько сотен крон на дороге не валяются, милые мои, а в Хезе не так легко найти людей, склонных их раздавать. Хуже, однако, если окажется, что в Тириане и вправду дурно пахнет и вашему нижайшему слуге придется с этой вонью что-то делать.

— Хорошо, — решился я. — Но это будет стоить дороже, Мариус.

Тот сперва вздохнул с облегчением, однако, услышав последние слова, заерзал, и лицо его вытянулось. Конечно, если допустить смелую мысль, что его лицо, напоминающее огромную буханку хлеба, вообще могло вытянуться.

— Я не слишком богат, господин Маддердин, — сказал. — По крайней мере, сейчас, когда дела идут не самым лучшим образом.

— Понимаю, — кивнул я. — И все же думаю, мою цену заплатить сумеешь — если не деньгами, так одним из этих перстеньков. Скажем, красным, ибо люблю рубины. А может, и двумя… — задумался я, — поскольку красный наверняка привык к компании зеленого братца.

Глянул на меня, а потом медленно поднял правую руку к левой. Ему пришлось непросто: пальцы от жары распухли. Подал мне два перстня на ладони. Ох, большие же были эти перстни, милые мои. Широкий золотой обод да и камешки немалого размера. Честной Мариус, как видно, любил блеснуть в компании.

— А голубенькому сиротинушке не будет слишком одиноко, господин ван Бохенвальд? Даже жаль оставлять его в неутешной печали о братьях…

На этот раз дергал перстень с некой внутренней яростью. Он, последний, сидел на пальце крепче, потому купец помучился, пока сумел его снять. Я принял все три перстня и взвесил их в ладони. Легкими они не были…

— Это для тебя настолько важно, Мариус? — спросил я задумчиво. — Не лучше ли поступить, как другие купцы? Заплатить тем озорникам из Тириана и заработать свое? Настолько тебе важны деньги? А может, просто хочешь с ними поквитаться?

— Это не так, мастер Маддердин, — сказал и не мог отвести взгляда от моей ладони, на которой все еще лежали перстни. — Я верю в свободную конкуренцию и в то, что дело должны решать деньги и способности. Но я не согласен, чтобы посягали на мое право решать, с кем и как я хочу вести дела.

— Ты идеалист, Мариус. Люди всегда нарушали закон и всегда будут его нарушать. И будут плавать по рекам пиратские корабли, люди — обманывать мытарей, а тот, у кого больше силы и влияния, — диктовать цены и управлять рынком. Так есть и так должно быть.

— Я не согласен с вами, мастер Маддердин, — сказал с ожесточением, которое плохо сочеталось с его раскрасневшимся лицом. Подумать только, а еще говорят, что толстяки — добродушные люди. — Я честно плачу налоги, но не хочу платить еще и дань тирианской банде.

— Хм-м… — Я отложил перстни на край стола. Те сверкали и переливались. — Люблю идеалистов, — сказал, — и порой жалею, что работа вынуждает меня быть таким реалистом. Условимся вот о чем, Мариус: если не устрою все, как хочешь, то потеряешь только триста крон и сумму на путешествие и проживание. А эти красавцы возвратятся к тебе. Если же все получится — придется тебе искать новые перстеньки, а эти три братца останутся у меня. Честное предложение?

— Да, мастер Маддердин, — сказал, и я знал, что мои слова воодушевили его. — Вижу, что друзья не ошибались относительно вас.

— Принимаю это как комплимент, — рассмеялся я. — Ладно, иди и оставь меня жаре и вшам. И сразу скажу, что не двинусь из Хеза, пока не закончится эта проклятая погода. А ведь одному Богу известно, когда наконец начнется дождь.

Это ему не понравилось, но некоторое время молчал. И лишь потом пробормотал:

— На реке куда прохладней, мастер Маддердин. Наверняка на корабле вам будет лучше, нежели здесь. Прикажу приготовить каюту и хорошее вино, охлажденное на леднике. А может, какую-нибудь девочку, которая скрасила бы вам три дня пути?

— И правда полагаешь, что на такой жаре можно думать о девках? — Я снова прилег поудобней. Все тело мое было мокрым, словно только-только вышел из купели. — Хотя, — добавил я через миг, — может, это и хорошая идея.

Встряхнул головой и встал. Одним быстрым движением, поскольку знал: если буду раздумывать чуть дольше, снова решу, что лучше лежать.

— Готовь корабль, Мариус. На закате отплываем. Только пусть девка и вправду будет достойна трех дней, проведенных в одной каюте.

— Сделаем, мастер Маддердин, — лучился радостью. — Моя контора и склады в восточной части доков. Дорогу вам всякий покажет. Или даже так: пошлю после обеда паренька, чтобы вас проводил.

Наконец протянул руку и сердечно потряс мою ладонь. Были у него мягкие пальцы и изнеженная хватка. Я отпустил его руку и кивнул. Снова почувствовал себя до крайности вымотанным. Мариус ван Бохенвальд не сумел заразить меня своим энтузиазмом. Но провести три дня на удобном корабле наверняка лучше, нежели гнить в постели, полной вшей и клопов. Особенно учитывая, что мой кошель наполнится, купец покроет мое содержание, да и трехдневная компания какой-нибудь хезской красотки также придется кстати. С условием, что и вправду будет красоткой, а не портовой курвой, изможденной болезнями и работой. Что ж, посмотрим, сумеет ли Мариус ван Бохенвальд выразить свое почтение. А если не сумеет, всегда могу вернуться ко вшам и клопам.

Однако перед прогулкой в порт и перед тем, как навестить кораблик Мариуса ван Бохенвальда, я должен был узнать, кем является мой работодатель. Его фамилия ничего мне не говорила — но мало ли… Тем более память у меня не настолько хороша, как у Курноса. И конечно, в таком городе, как Хез, проверить лицензированного купца не столь уж трудно. Достаточно прийти в купеческую гильдию да просмотреть документы. Кому-нибудь другому было бы непросто отыскать необходимые бумаги, но вашего нижайшего слугу канцеляристы знали слишком хорошо, и никто не осмелился бы мне мешать. Поэтому я выяснил, что ван Бохенвальд приобрел годичную лицензию и имел рекомендации от двух известных купцов из Брамштедта, города, в котором жили его ближайшие и дальние родственники. Объявил об утрате кораблей и потребовал возмещение у страховщиков — расследование по делу еще продолжалось. Кроме того, арендовал на территории порта склад и контору. Документы гильдии, как всегда, были ясны, понятны и конкретны, а ваш нижайший слуга в очередной раз утвердился в мысли, что если хочешь получать прибыль, то следует заботиться о порядке.

— Да, да, бедный Мордимер, — сказал себе. — Когда-нибудь купцы и предприниматели завоюют мир, и благодаря этому истинную власть получат чиновники и юристы. А твоя достойная профессия отойдет во мрак забытья, поскольку все позабудут о моральной чистоте, а думать станут лишь о балансе расходов и прибылей.

Но надеялся, что это произойдет не при моей жизни.

Итак, Мариус ван Бохенвальд производил впечатление человека, которому можно доверять, но, признаюсь откровенно, не отказался бы проверить его более тщательно. Вот только погода в Хезе была настолько отвратительной, что я с облегчением думал об освежающей речной поездке.

В конце концов, как стало ясно из последующих событий, никакая, даже самая тщательная, проверка купца из Брамштедта не дала бы ничего, что мне бы пригодилось.

Корабль, принадлежавший Мариусу фон Бохенвальду, был обычной речной баркой. Широкой, с плоским дном, тупым носом и единственной мачтой. Но под палубой было удивительно много места для товаров, а бочки и тюки лежали даже на досках палубы, заботливо обвязанные веревками и накрытые старой парусиной. Экипаж состоял из татуированного от стоп до макушки капитана (был одет лишь в широкие шаровары, потому я мог хорошенько его рассмотреть), старого безносого рулевого и четырех матросов. Все были заняты погрузкой товаров, и лишь капитан стоял на борту да помахивал ремнем.

Увидел меня, когда я остановился у трапа, и обнажил в ухмылке беззубые десны.

— Прифецфую фас, хоспотин, на борту «Фесеннего Рассфета». Што снашит — у меня.

«Весенний Рассвет» было неплохим вариантом. Правда, именно этому кораблику лучше подошли бы «Плавающая Лохань» или «Притопленное Ведерко», но, знакомый с тем, как работает воображение моряков, когда дело касается придумывания названий, я даже не усмехнулся.

— Мы прихотофили каюту для фашей милости, — сказал он. — Посфольте, я фас профошу.

Мы сошли по крутым, грязным, как смертный грех, ступеням. Слева были деревянные дверки.

— Польше тут никохо нет, фаша милость, — пояснил. — Экипаш спит на палупе, а сюта, — махнул рукою, — они не схотят.

Отворил двери и пропустил меня первым. Каюта была крохотной. Помещались в ней лишь набитый сеном матрас, деревянный, окованный медью сундук и металлическое ведерко. У стены увидел широкий шкафчик. Но сильнее меня заинтересовала особа, лежавшая на матрасе. Оно и понятно: была это полунагая (полунагая, ибо под палубой было тепло и душно, почти как в моей корчме) молоденькая девушка с белой кожей, длинными светлыми волосами и торчащими грудками.

— Неошитанность и потарок от хоспотина Похенфальта, — сказал капитан, усмехнувшись. — Если я путу нушен, хоспотин, я к фашим услухам.

С поклоном попятился и закрыл за собой двери. Девушка на матрасе внимательно глядела на меня, не выказывая при том никаких чувств. Лишь провела, видимо неосознанно, языком по губам. Хорошенькие были у нее губы. Полные и красные — при белизне ее кожи это производило впечатление.

— И как тебя зовут? — спросил я, сняв плащ и рухнув рядом с нею на матрас.

— Энья, — ответила она негромко. — А вы и вправду инквизитор, господин?

— Можешь называть меня Мордимер, — предложил ей. — За эти три дня мы познакомимся очень близко, так что хочу слышать из твоих уст просто мое имя, а не это вот «господин».

— Как пожелаешь, Мордимер. Меня доставили сюда, чтобы я исполняла твои желания.

— И это я люблю, — усмехнулся я. — И я действительно инквизитор, раз уж тебе так интересно. Но держи ротик на замке, если не хочешь меня рассердить. Для остальных буду Годригом Бембергом, купцом из Хеза, получившим наследство, которое теперь намерен удачно вложить.

— Как пожелаешь, Мордимер, — ответила она вежливо. — Но позволь, когда будем одни, называть тебя настоящим именем. Оно более… — задумалась на миг, а потом слегка усмехнулась, — чувственно.

Я был удивлен, сколь складно она говорит. Определенно не была вульгарной портовой девкой, которая только и может, что сквернословить на пьяную голову. Была в ней некая совершенно не подходящая к ее профессии деликатность. Ну и, конечно, я не обрадовался тому, что Мариус ван Бохенвальд рассказал ей, кто я такой. Может, полагал, что тогда она будет более старательной. Что ж, наверняка будет.

— Давно работаешь? — спросил я и снял рубаху. Была мокрой от пота, словно только что из воды вытащили.

— Недавно. С полгода. Но умею все, что необходимо, — уверила. — Убедишься.

— Еще проверим. И вообще, не говори «гоп». Знаешь, у индусов есть хорошая пословица: «Не проклинай мать крокодила, пока не перешел реку».

Она искренне рассмеялась, я же только тогда сообразил, что не должна была уразуметь соль этой шутки. Откуда шлюшке из Хеза знать, каковы крокодилы и кто такие индусы? Но возможно, смеялась, потому что так ее приучили, внушили мысль, что любая шутка клиента смешна.

Снял сапоги и размотал онучи. И сделалось мне почти хорошо, хотя под палубой было дьявольски душно.

— Правда, господин… Мордимер, — поправилась, — будешь мною доволен. Я хотела бы, чтобы ты замолвил доброе слово обо мне в моем новом доме, и буду стараться.

— В новом доме? Где?

— В Тириане, — ответила. — Там должна начать работать.

Подполз ближе и положил руку ей на грудь. Энья была довольно худенькой и невысокой, но грудь у нее была пышная. И это хорошо, поскольку не бывает слишком больших сисек, особенно когда их обладательница — с точеной фигуркой. Это вам говорит Мордимер Маддердин, милые мои, опытный ходок по хезским девкам. Мудрецы говорят, что девять из десяти мужчин вожделеют женщин с большой грудью. А тот десятый — вожделеет тех девятерых. И кто я таков, чтобы спорить с авторитетами?

— Уже хочешь? — спросила, усмехнувшись.

— Пока что хочу вина, — сказал я.

Она встала и отворила шкафчик. Вынула из него два кубка и глиняную бутыль. Большую бутыль.

— Могу выпить с тобой?

— Конечно, — ответил я. — Не люблю пить один.

Разлила вино по кубкам и подала мне. Принюхался.

— Пахнет неплохо, — сказал. — Ну, выпьем за путешествие, Энья.

— Твое здоровье, Маддердин. — Подняла кубок и набрала вино в рот.

Потом склонилась, вылила его мне на грудь и начала слизывать. Был у нее аккуратный узкий язычок, а лизала весьма умело.

Я устроился поудобней.

— Хорошо, малышка, — сказал я. — А теперь — ниже.

Отвела волосы и усмехнулась, а потом сделала, как я сказал.

Должен сказать, что были это три недурных дня, милые мои. Правда, на судне ван Бохенвальда клопы все так же кусались, лезли из матраса и падали с потолка, но было их поменьше, чем в моей квартире. Кроме того, не много оставалось у меня времени и желания думать о клопах, поскольку Энья изо всех сил старалась скрасить мой досуг. И должен признаться, давно уже не было у меня столь горячей девицы, которой к тому же нравилось то, чем занимается. Ну, конечно, всегда можно сказать, что ваш нижайший слуга в силах разжечь огонь даже в холодной курве, но нет… Полагаю, Энья попросту такой вот была. Что же, полгода в борделе еще не отбили у нее охоту к развлечению и определенную искренность чувств.

Мы пили, кувыркались на матрасе и не слишком обращали внимание на происходившее вокруг. Впрочем, вокруг и не происходило ничего, достойного внимания. Корабль плыл спокойно, погода держалась все такая же солнечная и ясная. Река между Хезом и Тирианом была широкой, ленивой, раскинувшейся во всю ширь, и в здешних местах нам не угрожали никакие неожиданности. Быстрое течение и мели начинались исключительно в верховьях реки, где-то во дне дороги за Тирианом. В тех краях ленивая старушка превращалась в капризную, быструю девицу. Река там извивалась меж порогов и мелей, имела переменчивое течение и всякий раз удивляла многочисленными досадными неожиданностями. К худшим относились корсары, обычно подплывавшие к кораблям среди ночи на быстрых лодочках и безжалостно вырезавшие всех свидетелей грабежа. В верховьях никто не мог позволить себе путешествовать без охраны. Но здесь плавание напоминало прогулку.

Наконец третьего дня мы миновали Тирианскую заводь, и впереди встали заметные издали башни городской ратуши. Барке пришлось маневрировать меж многочисленных кораблей, галер, лодок и лодочек, что приплывали в Тириан тремя речками, впадавшими в заводь. Купцы из Тирианон-нага процветали со столь многочисленной клиентурой, и я не удивлялся, что не желают уступать монополию торговли с югом. Но ведь известно: раз существует монополия, рано или поздно кто-нибудь захочет ее нарушить. И мой работодатель принадлежал как раз к таким «кто-нибудям». Но я не желал рисковать шкурой ради интересов Мариуса фон Бохенвальда. А сей Мариус небось вполне мог пожертвовать не моргнув глазом за свою идею жизнью… Не своей, понятно, но любого нанятого им человека.

Тириан, несмотря на удобное расположение в междуречье трех потоков, не был городом настолько большим, как Хез-хезрон, и повсеместно его считали провинциальным. Почему? По многим причинам. Потому, среди прочего, что Тириан жил с посредничества и торговли, и тщетно было бы искать здесь сильные ремесленные гильдии. В Тириане не было мануфактур, сколько-нибудь умелые мастера и подмастерья предпочитали бежать в Хез. Кроме того, трудно было представить себе аристократа или богатого дворянина, который хотел бы обладать домом или дворцом в Тириане. Они знали, что карты сдают в Хезе и что жить следует именно там. Подле двора епископа и подле имперских наместников. Что бы там ни говорили, но Тириан оставался дырой. Большой и богатой — но дырой.

— Кто-то будет тебя ждать? — спросил я Энью.

— Наверное, — ответила, и я различил в ее голосе печаль. — А может… — сказала чуть громче, — может, побудешь со мной до своего отъезда? Тебе ведь не было со мной плохо?

— Сама знаешь, — рассмеялся я. — Как глянешь на тебя — понимаешь, что Бог и девку может одарить разумом. Думаю, мне такая компания в Тириане придется по вкусу.

— Ох, спасибо, Мордимер, — сказала радостно, прижимаясь ко мне.

Еще бы! Лучше иметь одного серьезного клиента, который хорошо платит (а я надеялся, что ван Бохенвальд платит ей хорошо), чем многих: мужчин, которых нужно обслуживать, хочется или нет, и независимо от того, кто они и как выглядят. Энья же была настолько мила и искусна в любовных забавах, что перспектива продлить наш чудесный оплаченный роман еще на несколько дней — а то и несколько их десятков — пришлась мне по душе.

В порту уже дожидался полномочный представитель ван Бохенвальда, ворчливый господин с поджатыми губами и красным носом, одетый, несмотря на жару (но много-много меньшую, чем в Хезе, здесь удавалось хотя бы дышать), в шерстяной черный плащ.

— Я Тобиас Амстель, — сказал он, склонив голову. — И представляю в Тириане интересы господина ван Бохенвальда. Позвольте провести вас к снятым комнатам. А она должна остаться здесь, — небрежно взмахнул ладонью в сторону Эньи, — кто-нибудь за ней придет…

— Годриг Бемберг, — поклонился я в ответ, надеясь, что почтенный господин ван Бохенвальд не растрепал по всему Тириану, кто я таков. — А она идет со мной, — добавил, и полномочный представитель лишь приподнял бровь, но промолчал.

— Воля ваша, — сказал наконец. — Прошу за мной.

Порт в Тириане и соседствующие с ним купеческие склады да лавки располагались над реками и заводью. В принципе, этот порт состоял из нескольких отдельных причалов, и управ здесь тоже было несколько, как и постов стражи да налоговой службы. Узкие улочки тянулись, виляя, меж домов, возведенных без всякого плана. Мы пробирались в густой толпе, что заполонила улицы. И толпа здесь была, пожалуй, погуще, чем в Хезе. Может, стража в Хезе более пристально следила за тем, кого впускать в город? На улицах Тириана кроме суетящихся прохожих вдоволь было торговцев, нищих, циркачей, продажных девок, наемников с крепкими руками, пьяных грузчиков и докеров. Зато городскую стражу можно было искать хоть до второго Пришествия. Лишь раз вдали мелькнул шлем стражника да блеснуло острие глевии. Интересно, как он справляется с глевией на улицах, запруженных толпой? Куда полезней была бы обычная, обитая железом палка. Ну, зато глевия небось выглядела более солидно…

Через несколько молитв мы сумели добраться до чуть более спокойного района. Улицы здесь были пошире, дома и лавки побогаче, к тому же нередко — с оградами. И тут чаще мелькали патрули городской стражи. Наконец мы остановились перед солидным одноэтажным домом, выстроенным в виде подковы. Вывеска над дверью гласила: «Подо Львом и Единорогом. Дешевое вино, сытные обеды, безопасный ночлег». Кроме того, некий доморощенный маляр изобразил огромного белого единорога (немного напоминал осла с рогом меж глаз), вставшего на задние ноги и нависшего копытами над головой льва. К моему удивлению, лев был с красной шерстью и тремя лапами. По крайней мере, четвертой я не сумел различить.

— Изобретательное название, — отметил я.

— Тириан, — ответил наш провожатый, словно это должно было все объяснить.

Мариус ван Бохенвальд нашел для меня действительно удобный постой: две небольшие комнатки на первом этаже, с окнами, что выходили в сад позади гостиницы. В одной из комнат стояла широкая, дьявольски скрипучая кровать, в другой — столик и два почерневших от старости табурета. Но в буфете я увидел немалую коллекцию бутылок. Полных, понятное дело. К тому же с неплохим вином, которое я не преминул тут же попробовать.

— Если у вас будут какие-либо пожелания, только сообщите, — сказал Тобиас Амстель. — Знаете, где меня искать.

— Спасибо, — кивнул я, и он поспешно удалился.

— А он заботится о тебе, — заметила Энья, бросаясь на кровать; та аж охнула, будто внутри кого зарезали. — Тот купец, имею в виду.

— Ага, заботится. — Я был доволен, поскольку люблю, когда люди меня уважают.

Гостиница и вправду казалась приличной. Впрочем, главное, что ночлег и еда были за счет моего работодателя. И я намеревался ни в чем себе не отказывать.

— Ты здесь должен кого-то убить или как? — отвернулась и сняла блузку. — А может, иди ко мне? Хочешь?

— Позже. Убить? — покачал головой. — Я что же, платный убийца, девушка?

— А что тогда ты должен делать? Есть, пить и забавляться со мной?

— Ну, это был бы сущий рай, — рассмеялся я. — Если бы платили именно за такое. И помни: чем меньше знаешь, тем лучше для тебя.

— Да ладно, — сказала капризно.

— А если будешь невежлива, отдам в тот бордель, куда ты и должна была попасть, а себе возьму менее болтливую девку.

— Ага, представляю, — рассмеялась и похлопала себя по голой груди, а ее розовые соски напряглись. — Иди, Мордимер, и хорошенько меня трахни. Потом отправишься решать дела, а я — посплю.

Я тоже засмеялся и налил нам вина в кубки.

— Может, это и хорошая мысль, — сказал.

Энья продержала меня в постели едва ли не до заката, так что в конце концов бедному Мордимеру пришлось вырываться из ее объятий, ибо приехал сюда работать, а не предаваться сладчайшей неге. Так уж заведено, милые мои, что ни одно приятное дело не длится вечно, и к тому же нехорошо было бы, если б в первый же день по прибытии я не навестил своих братьев-инквизиторов из тирианского Инквизиториума. Ясно, что к этому не обязывали меня никакие правила, но обычай четко требовал: чужой инквизитор должен отчитаться о своем прибытии в город и пояснить цель визита, если таковая не является служебной тайной.

Поэтому, оставив Энью (она, впрочем, тут же отвернулась к стене и заснула), я неторопливо прогулялся до рынка, подле которого стояло мощное каменное здание Инквизиториума. От улицы отделяла его каменная стена, столь высокая, что пришлось бы подпрыгивать, дабы увидеть, что происходит внутри. Подле окованных железом ворот сидел, опершись о стену, скучающий городской стражник. Я с возмущением отметил, что лезвие оружия покрыто ржавчиной. В Хезе за такую небрежность он наверняка получил бы солидную трепку.

— Чего? — рявкнул, увидев, что я направляюсь к воротам.

— Встань, сыне, когда со мной разговариваешь! — сказал я резко.

Тот глянул исподлобья:

— А то что? — Поднялся на ноги и положил ладонь на древко глевии. — Шуметь станешь?

— Доложи, что инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, Мордимер Маддердин, хочет войти в пределы Инквизиториума.

— Ув-в-в-важаемый господин, прощу меня простить. — Взгляд стражника внезапно сделался покорным, а сам он согнулся и отпустил древко глевии, словно то раскалилось. — Уже зову.

Дернул за шнурок, свисавший со стены, и по ту сторону раздался чистый, громкий звук колокола. Уже через миг щелкнули открываемые врата, и я увидел служащего в потертом черном кафтане и в шапочке на макушке.

— Чем могу служить? — спросил он вежливо.

— Я Мордимер Маддердин, — повторил, подумав, сколько еще раз придется представиться, пока попаду в Инквизиториум. — Инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

— Прошу, мастер. — Он отворил ворота пошире и усмехнулся. — У нас пока пустовато, но старший цеха наверняка и с радостью вас примет.

Я поблагодарил кивком и вошел в ворота. Каменное здание Инквизиториума было окружено красивым, хорошо ухоженным садом. Среди грядок с розовыми кустами суетились два садовника в темных фартуках, третий, щелкая большими ножницами, подстригал стройные туи. В центре сада я увидел мраморный фонтан, дающий начало рукотворному ручейку, что исчезал меж кустами. А перед самыми дверьми стояла мраморная статуя Иисуса со стальным мечом в руках. Иисус был в легких доспехах, длинные волосы выбивались из-под шлема со стрелкой. Сама статуя была прекрасной, но ее местоположение показалось мне несколько странным. Христос выглядел здесь как сторож при дверях Инквизиториума, а на костер отправляли и за меньшие проступки. Ну, скажем так: на костер отправляли и за меньшие проступки в прежние времена, поскольку нынче Церковь и ее слуги смягчились и не преследовали уже ересь столь рьяно, как встарь. Откровенно говоря, я и сам считал, что статую стоило бы просто перенести на новое место, а не сжигать владельца. Поспешность в решениях часто становится врагом смирения и понимания. А мы, инквизиторы, желали бы смиренно понимать других.

— Прекрасная скульптура, — сказал я.

Слуга резко кивнул.

— Мастер Игнациус специально приглашал скульптора из Хеза, — сказал он.

Мастер Игнациус был старшим тирианского Инквизиториума. Я помнил его еще со школы, когда он читал цикл гостевых лекций, но лишь его самого, не то, чему он учил. А был, кажется, специалистом по языческим верованиям. Также настаивал на непопулярной мысли, что языческие верования многим опасней ересей, возникающих от ошибочного прочтения Писания. Или, говоря иначе, что язычник хуже, нежели христианин-еретик. По правде, мне трудно было согласиться с такой мыслью, поскольку искажение положений Святой Веры намного опаснее, чем простое их незнание.

Слуга отворил дверь, и мы вошли в холодную каменную келью.

— Прошу вас налево, мастер. Мастер Игнациус ужинает.

Вновь открыл передо мною дверь, на этот раз ту, что вела в небольшую комнатку, где стояли прямоугольный стол и восемь резных стульев с высокими подлокотниками. Лишь один был занят, и сидел на нем толстый невысокий человек с венчиком волос, словно лавровым венцом окружавших лысину. Когда увидел меня, неторопливо поднялся, отложил нож с вилкой, ибо как раз разделывал кусок мяса.

— Кого имею честь приветствовать? — спросил немного невнятно, поскольку рот его был полон.

— Я Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — произнес я в третий и, надеялся, в последний раз.

— Приветствую, дражайший Мордимер! — воскликнул он так, словно я был старым и давно ожидаемым другом. — Как сильно ты изменился со времен обучения!

— Ваша милость меня помнит? — спросил я вежливо.

— Конечно, Мордимер. И прошу, не называй меня «ваша милость». Ты уже не ученик, но инквизитор, о деяниях которого мы немало слыхали и здесь, в нашей глухой и спокойной провинции.

— Сердечно благодарен, Игнациус, — склонил я голову.

— Да-да, садись, Мордимер. — Он указал на кресло напротив себя. — Мануэль, принеси второй прибор. Ты возмужал, — сказал, снова устремляя на меня взгляд. — Помню тебя худым, вечно молчаливым шестнадцатилетним парнем, мой дорогой. Знаешь, что ты ни разу не задал мне ни единого вопроса?

— Я слушал, — ответил, крепко удивленный тем, что он помнил все это лучше меня.

— Это правда, слушал внимательно. И подумывал, насколько близок к ереси я сам, верно?

Я вздрогнул. Это было так заметно? Уж одно-то я помнил точно. Когда слушал Игнациуса, мелькнула у меня мысль: «Сгоришь, мастер. Наверняка сгоришь». И теперь я испугался. Откуда он мог знать о моих мыслях? Всех ли учеников помнил и понимал настолько хорошо?

— Я был неопытен, Игнациус, — ответил ему вежливо. — И может, не понимал, что вера крепнет в огне дискуссии.

— В огне дискуссии, — повторил он. — Что ж, не все так думают, — глянул на меня с интересом. — Большинство полагает, что надлежит верить без лишних мудрствований.

— И они тоже правы. Поскольку все зависит от того, кто спорит и насколько велик запал спорящих.

— Запал, огонь… Как же близко от твоих слов до костра… — сказал задумчиво.

Слуга, которого Игнациус называл Мануэлем, принес на подносе тарелку, нож и металлический кубок.

— Угощайся, Мордимер, — пригласил мой старый учитель. — Чем богаты… — И дал знак Мануэлю, чтобы тот вышел.

— Это мило, что ты придерживаешься старых обычаев и пришел нас проведать, — сказал, пока я отрезал себе наименее жирный, но зато хорошо пропеченный кусочек мяса. — Попробуй хлеб, — прибавил. — У нас собственная пекарня, и смею утверждать, делаем наилучший хлеб в Тириане. Да-а-а… — протянул. — Приятно видеть, что молодое поколение уважает исконные обычаи, на которых выросли и которыми руководствовались мы сами.

Я мог бы и не обращать внимания на эти ностальгические замечания, но принял их с усмешкой. Игнациус казался симпатичным, честным и хорошо державшимся старичком. Пытался ли меня обмануть или настолько привык к игре, что та стала его второй жизнью, и потому играл, не задумываясь? Не важно. Был инквизитором, а в Инквизиториуме не работают симпатичные и честные старички, со слезой на глазах вспоминающие о славе минувших времен.

— Не обидишься ли, Мордимер, если поинтересуюсь целью твоего визита в Тириан? Может, буду в состоянии чем-нибудь помочь?

— Сердечно благодарен, Игнациус, — повторил я. — Но сказал бы, что поездку в Тириан я склонен воспринимать как давно заслуженный мною отдых. Некий богатый купец, позволь не называть его фамилии, решил оплатить мое пребывание здесь. Причем в прекрасном сообществе, — со значением подмигнул. — В обмен на недавно оказанные услуги.

— Ах, вот как, — усмехнулся он. — Избрал Тириан как место отдыха. Как мило!

В голосе его я не услышал ни насмешки, ни иронии. Играл свою роль безошибочно, потому и я свою намеревался играть так же.

— Ох, я не скрываю, что решил соединить приятное с полезным, — сказал с легкой озабоченностью. — И надеюсь на определенное совпадение интересов. Но извини, что не могу об этом говорить, поскольку действую не только от своего имени и меня обязали хранить тайну. К сожалению, Игнациус, Его Преосвященство епископ Хез-хезрона, да хранит Господь его набожную душу, необычно скрупулезно подсчитывает расходы епископства…

— …и это касается также епископских пансионов для нас, — засмеялся он. — И откуда бы мне знать? Но конечно, Мордимер, — добавил он, — интересы работодателя суть святое, и не намереваюсь склонять тебя к нарушению данного слова. Однако, насколько понимаю, ты навестил Тириан не по делам, связанным с твоей деятельностью как инквизитора Его Преосвященства?

— Боже сохрани, Игнациус.

Некоторое время мы ели в молчании, и я отведал вина, которым угощал меня тирианский инквизитор.

— Альгамбра, — сказал я, пригубив. — Как мед на устах.

— Для нас специальная скидка, — подмигнул мне. — А в Хезе, говорят, стоит оно немало…

— О, да, — вздохнул я. — Но вижу, что и в Тириане братья охотней проводят время в собственном жилье, чем в Инквизиториуме, — добавил.

— Отчего так думаешь? — прищурился он.

— Ужинаешь в одиночестве. Я, впрочем, тоже предпочитаю комнату в трактире, нежели наш дормиторий.

— Нас здесь пятеро, — ответил он, — и все мы живем в Инквизиториуме. Однако нынче четверо моих братьев находятся за городом, и поэтому я остался сам. Надеюсь, этим вечером ты составишь мне компанию.

Мне было интересно, что же за важное дело отозвало из города всех инквизиторов, но знал, что выпытать это не удастся. Однако тот факт, что пятеро инквизиторов жили все вместе, был несколько странным. Может, в Тириане обычаи отличаются от хезских? По ухоженности сада и сытному ужину было понятно, что жизнь здесь поприятней, чем в Хезе с его четкими и суровыми правилами. А с другой стороны, их же всего пятеро, поэтому могли установить для себя такой порядок, какой хотели.

С Игнациусом мы провели милый вечерок за кувшином хорошего винца. Лениво беседовали, он пересказывал тирианские сплетни, я же расписывал, как живется в сени Герсарда, Его Преосвященства епископа. Но при том, уж поверьте, милые мои, ваш нижайший слуга не позволил себе ни единого лишнего слова, а о приступах подагры Герсарда говорил со всяковозможной учтивостью. Ведь и Писание наставляет: Не открывай всякому человеку твоего сердца.[32] И я, как мало кто на свете, могу подтвердить истинную справедливость тех слов.

Когда наступило первое утро моего пребывания в Тириане, я отворил ставни с чувством нескрываемого облегчения. Ибо на небо как раз выползли белые клубящиеся и густые облака, суля день не столь жаркий, каким был предыдущий. Вот и чудно, поскольку ваш нижайший слуга должен нынче сделать многое. Наверное, спрашиваете себя, какой же хитрый план придумал бедный Мордимер, чтобы удовлетворить Мариуса ван Бохенвальда и выяснить, кто убивает независимых капитанов? Может, и разочарую вас, милые мои, но план мой был прост, словно долото для раскалывания костей. Я, ни больше ни меньше, намеревался пойти в головную управу и выдать себя за купца из Хеза. Постараться законно нанять корабль и капитана. А потом взглянуть, кто подойдет предостеречь меня от последствий этакой наглости. Что же, план не хуже любого другого.

Головная управа Тириана располагалась в большом одноэтажном здании, которое наверняка некогда было амбаром, нынче же здесь располагались служащие и чиновники. Внутри было не протолкнуться от купцов, посредников и просто моряков, и каждый — с делом, не терпящим отлагательств. Но должен признаться, что, несмотря на толпу, внутри царил удивительный порядок, за которым наблюдало несколько портовых стражников с крепкими палицами в руках. И я видел, что умеют вразумлять теми палицами посетителей, которые не вели себя согласно с принятыми правилами.

Мне пришлось выстоять в довольно длинной очереди к одному из канцеляристов. Седой, засушенный человек сидел над кипой книг и бумаг. Стол, пальцы и даже уши были у него перемазаны чернилами.

— Слушаю, — вопросил нетерпеливо, когда я встал перед ним.

— Хочу нанять приличный корабль и капитана, знающего верхнее течение реки, — сказал я громко.

Канцелярист отложил перо и поднял на меня взгляд.

— Есть у вас тирианская лицензия? — спросил он, внимательно разглядывая меня из-под редких седых бровей.

— Нет. Я — купец из Хеза.

Кто-то из стоявших за мной фыркнул, кто-то показывал на меня пальцем, а некий голос произнес:

— Найдите ему капитана, которому надоели уши.

Урядник усмехнулся одними губами.

— Не думаю, чтобы кто-то захотел с вами плыть, если уж у вас нет лицензии, — сказал с едва скрываемым весельем.

— Не верю, что в Тириане нет капитана, который не хотел бы заработать солидную сумму за плавание на юг, — сказал я удивленно.

— Послушайте-ка, господин… — повысил он голос.

— Годриг Бемберг, — подсказал я. — Лицензированный купец из Хез-хезрона.

Снова кто-то сзади фыркнул, услышав мои слова.

— Послушайте, господин Бемберг. Я не знаю капитана, который бы с вами поплыл. Выкупите у гильдии одноразовую лицензию или пользуйтесь посредничеством наших купцов. Именно это могу вам предложить. Следующий! — И отвел от меня взгляд.

— Погодите, погодите…

— Следующий! — сказал уже более резко и глянул на одного из стражников.

— Ну ладно, ладно, — сказал я, когда увидел, что стражник неторопливо двинулся в мою сторону.

Ведь весьма унизительно было бы, милые мои, получи бедный Мордимер палкой по ребрам в тирианской управе. И притом не будучи в состоянии должным образом покарать обидчика.

Я протолкался сквозь толпу и вышел из здания. Присел под стеночкой с расстроенным выражением на лице, и не пришлось ждать слишком долго, как ко мне подошел молодой, богато одетый человек. Были на нем вышитый серебром шелковый кафтан и обувь с шитьем и непривычно изогнутыми носками. У богатого широкого пояса болтался стилетик с гравированной серебром рукоятью.

— Приветствую, господин Бемберг, — сказал сердечно. — Если я хорошо расслышал вашу уважаемую фамилию.

— Хорошо расслышали. — Я поднялся и кивнул.

— Первый раз в Тириане, верно? Ах, простите мою невежливость! Я — Мауриций Моссель, посредник, к вашим услугам… — Схватил мою руку и вдохновенно потряс. — Если захотите выслушать несколько советов, охотно вам их выскажу за кубком-другим хорошего винца.

— И каков в том ваш интерес, господин Моссель? — спросил я недоверчиво.

— Это уж увидите и оцените сами, а наш разговор не будет стоить вам больше кувшинчика вина, — пояснил с широкой усмешкой и отвел золотой локон, упавший ему на глаза.

— Ну, тогда ведите, — пробурчал я.

Погребок, в который мы вошли, был не из дешевых, и наверняка посещали его более-менее состоятельные купцы. Но девки, что обслуживали гостей, были красивы, быстры и отмыты, кружки и кувшины — не выщерблены, выбор вин — огромен, а сами напитки наверняка не были освящены церемониальным плевком. Потому, видать, погребок пользовался хорошей репутацией. Моссель дал знак трактирщику, и нас сей же час провели к маленькому столику, отделенному от остального зала деревянной перегородкой.

— Кувшин белой альгамбры, — приказал мой спутник, ощущавший себя здесь словно дома, и мимоходом ущипнул за попку улыбчивую девицу, что пришла принять заказ.

У девицы был огромный бюст и сильно декольтированное платье. И было это преславно, ведь ваш нижайший слуга всегда считал: каждому следует гордиться лучшим из своих качеств.

— Два сосца твоих, как два козленка, двойни серны. Шея твоя как столп из слоновой кости,[33] — процитировал я, прежде чем успел прикусить язык.

— Вижу, что хорошо знаете слова Писания, — кивнул Моссель.

— Лишь те, что позволяют привлекать прекрасный пол, — широко улыбнулся ему. — Расскажу вам, господин Моссель, какое было у меня приключение с некоей… — тут я устремил палец вверх, — высокородной дамой, которая…

Он выразительно хмыкнул:

— Если вы не против, займемся лучше вашими проблемами…

— И то верно, — ответил я, делая вид что смутился. — Дамы дамами, а дела делами.

Девушка поднесла большой кувшин вина и два кубка. Моссель разлил напиток, воздел кубок.

— За успех нашего дела, господин Бемберг, — сказал торжественно.

— Взаимно. Чтобы дукаты в моем мешке быстренько наделали себе братиков да сестричек.

Он рассмеялся искренне, отпил глоток вина и сердечно хлопнул меня по плечу. В актерских способностях ему было не отказать.

— Поведайте же, какой интерес привел вас в Тириан, и я в меру своих сил постараюсь помочь, ибо вижу, что вы человек остроумный, честный и сообразительный.

— У меня от покойного дяди осталось немного денежек. Вот я и решил их приумножить. Кое-кто мне говорил, что на юге, в верховьях реки, смогу достать товары, которые продам в Хезе втридорога, а то и выгодней. Потому хотел нанять корабль вместе со знающим реку капитаном, купить на юге вино, шелк или, может, несколько красоток и с товаром возвратиться в Хез. — Я стукнул кубком о стол. — Именно так себе все и представлял.

— И это казалось вам очень простым делом, господин Бемберг, — сказал он, и я готов был поспорить, что изрядно веселится. — А о пиратах и проблемах с тирианскими лицензиями вы, конечно, не подумали?

— Найму людей для охраны, к тому же кажется мне, что мог бы договориться с другими купцами и поплыть несколькими судами. Но лицензия?! — повысил голос. — У меня есть лицензия в Хезе, господин Моссель, а это позволяет мне торговать всюду в пределах владений Его Преосвященства епископа, а значит, и здесь, в Тириане.

Он покивал, и я отметил, что уже с трудом скрывает веселье.

— Закон законом, а обычай обычаем, господин Бемберг. Вижу, что вы человек, достойный доверия и любящий правду, однако местные купцы не терпят конкуренции. Скажу вам как друг, что здесь можно сделать. — Выпил вина, а потом долил нам в кубки. Сделал вид что задумался. — Могу отрекомендовать вас местным почтенным купцам, которые охотно закупят товары согласно вашим же пожеланиям и перевезут их в Тириан. Или же можете в одном из наших торговых домов выкупить одноразовую лицензию, а после спокойно получить помощь управы в поиске капитана и корабля и лично отправиться на юг, согласно с нашим обычаем. Но более выгодным для вас будет первый способ. Поживете в Тириане, а я охотно сведу вас с прекрасными дамами, которые скрасят ваше время. Никаких девок, — сразу же сказал, — я услугами таких не пользуюсь… — Хорошо, что Господь милосердный не побивает врунов молнией, ибо Мауриций Моссель давно бы помер. — Потому, дабы не потерять деньги, подумайте хорошенько над всем, что я сказал.

— И много такое посредничество стоит? — спросил я, почесывая подбородок.

— Договоритесь на месте, — усмехнулся. — Но не больше, чем двойная ставка…

— Меч Господа нашего! — воскликнул я во мнимом гневе. — Никогда не соглашусь на такую обдираловку!

Его глаза сделались холодными.

— Подумайте хорошенько, господин Бемберг, и воспользуйтесь советом опытного человека, который желает вам лишь добра.

— Не стану платить, — сказал я твердо. — Господь и так мне поможет.

Некоторое время мы пили в молчании. Понятно, что я знал, каково будет следующее предложение Мауриция Мосселя, поэтому спокойно ожидал, пока он его озвучит.

— Уважаемый господин Бемберг, — начал наконец, — и даже осмелюсь сказать, дружище Годриг, поскольку такой уж у меня характер: что на сердце — то и на языке… — «О, да, — подумал я. — Конечно же». — Уж и не знаю, как оно случилось, но испытываю к вам столь сильное дружеское чувство, что… — понизил голос и склонился ко мне поближе, — изменю своим правилам и помогу вам. Скажите, где вы остановились, и я постараюсь завтра передать вам добрые вести.

— И вправду это сделаете? — схватил его за руку. — Господь вас за такое вознаградит, уважаемый юноша, да и я в меру скромных своих возможностей…

— Поговорим об этом позже, — прервал он. — Ибо я последний, кто хотел бы выманивать деньги у уважаемого купца и хорошего человека.

Я расчувствовался и позволил заблестеть на моих глазах двум слезинкам. Он наверняка должен был это заметить и, вне всяких сомнений, хорошенько позабавился.

Выйдя из подвальчика, мы простились в пьяных объятиях, со словами взаимной любви. Я слегка пошатнулся, уперся в его плечо и слюнявыми губами поцеловал его в щеку. Ха! Пусть знает, как оно зарабатывать денежки! Потом я повалился в грязь и позволил ему минуту-другую мучиться, пытаясь меня поднять. При этих попытках, однако, он свалился на меня и вымазал свой красивенький кафтан в грязи. В свете фонаря я приметил на его лице гримасу отвращения и ненависти. Но Моссель взял себя в руки настолько быстро, что, имей он дело не с Мордимером Маддердином, а с честным, пусть и упрямым Годригом Бембергом, наверняка это прошло бы незамеченным. Однако после он поступил весьма непрофессионально, позволив мне самому добираться до гостиницы. Я ведь был его инвестицией, а об инвестициях следует заботиться независимо от эмоций, нас обуревающих. Оставить меня пьяного, в чужом городе, — в этом был изрядный риск, что инвестиция к утру будет плавать в реке: заколотая, зарезанная либо с раздробленным черепом. Я был разочарован, поскольку считал Мосселя большим профессионалом.

Пошатываясь, я шел до ближайшей улочки, а когда уже был уверен, что он меня не увидит, выровнял шаг. Весь кафтан и плащ были изгвазданы в грязи, поэтому подумал, что Энья нынешним вечером развлечется не только постельными забавами. И может, это будет не настолько приятным, но зато куда как полезным.

Тень, что появилась из-за угла одного из домов, я увидал в последний момент. И в последний момент отскочил в сторону: стрела свистнула над моим левым плечом. Убийца целился в сердце. И был очень меток. Если бы не многолетние тренировки, лежать мне деревянной колодой, пялясь во тьму слепыми зеницами. Печальный был бы финал жизни бедного Мордимера, милые мои. Кончить в тирианских сточных канавах. Насколько же это неэстетично!

Тень снова появилась — на миг! — и снова пропала. Я вынул кинжал и осторожно двинулся в ту сторону. Внезапно услышал, как кто-то резко и болезненно сипит, а потом что-то с громким плеском упало в грязь. Я, крадучись, подобрался ближе. У стены лежал человек в черном, облегающем кафтане. Маленький арбалет выпал из его рук. Я склонился над телом. Мужчина был молод, светловолос, с лицом в расчесах и со следами оспы. Я обыскал его, но ничего не нашел. Даже кошеля с деньгами. Лишь маленькая оперенная стрелка, что торчала из кадыка. Осторожно вытянул ее. Острие было длинное, серебристого цвета. Понюхал и ощутил запах яда. Оторвал полоску от рубахи покойника, старательно обмотал стрелку материей и спрятал в карман плаща.

Кто же прикончил таинственного убийцу? Кто он, мой неизвестный опекун? А может, это просто случайность? Впрочем, ответы на эти вопросы — не самые важные. Намного сильнее меня интересовало, кто хотел убрать бедного Мордимера из этого и так не лучшего из миров? Кому понадобилась моя смерть? Потому как наверняка ведь не разбойничкам, связанным с тирианскими купцами. Те убьют меня, лишь когда доберутся до моих дукатов. Вернее, постараются убить. Ну а я постараюсь не убить их, пока не склоню к полной и откровенной исповеди.

Когда я вернулся в гостиницу, Энья спала, и ее не разбудил даже скрип двери. В свете луны видел ее нагое тело. Светлые волосы разметались по подушке, левая рука на груди, так что указательный и средний палец легли на сосок, а слегка разведенные ноги манили сладкою тайной, скрытой меж ее бедер. Выглядела так волшебно и невинно, что даже верить не хотелось, будто передо мной лишь продажная девка. Но лоно ее было отполировано десятками, а то и сотнями мужчин. Что ж, через несколько лет утратит даже призрачную сладость и невинность. Жаль. Как всегда, когда из мира исчезает малая толика красоты.

Хлопнул ее по задку, чтобы проснулась, высек огонь и зажег лампу на столе.

— Мордимер, — сказала она, потягиваясь, а ее аппетитные груди соблазнительно качнулись. — И где ты все это время был? — глянула на меня чуть внимательней. — В какой канаве успел искупаться?

Я скинул плащ и кафтан, снял сапоги, размотал онучи.

— Дела, — вздохнул. — А теперь хватит болтать — и за работу! — И указал ей на лежавший на полу грязный ворох.

Она недовольно фыркнула, но встала с кровати. Почесалась между ног.

— Вши, холера, — пробормотала. — Как я ненавижу вшей.

— А кто их любит?

В ведерке еще оставалась вода, поэтому я прополоскал рот, умыл лицо и смочил волосы.

— Может, приказать трактирщику приготовить ванну? — спросил. — Как ты? Большая бадья, полная горячей воды, щелочь и березовый веник, чтобы хорошенько тебя высечь…

— Особенно мне нравится про «высечь», — засмеялась она и взглянула на мою одежду. — А горячая вода пригодится после твоих приключений в канаве. У тебя есть я, а ты шляешься по девкам? — спросила, но я видел, что шутит.

— Любовь моя, рядом с тобой я даже думать не смею о другой женщине. И не из страха перед тобой, но с учетом разницы между выгодами и потерями.

— Хм?.. — заинтересовалась она.

— Разница между выгодами и потерями, — повторил я. — Выгода здесь — ты, а потери — время, которое я провел бы с любой другой женщиной…

— Матерь Божья Безжалостная, какой ты лгунишка!

Я хотел хлопнуть ее по ягодицам, но так ловко увернулась, что сумел лишь дотронуться кончиками пальцев до ее кожи.

— Гибкая девочка, — пробормотал и пошел к трактирщику. Как можете догадаться, милые мои, владелец гостиницы не обрадовался внезапным желаниям, но я повертел перед его глазами серебряной двухкроновкой, и он сразу взбодрился. Погнал девку-служанку за горячей водой и приказал втащить наверх деревянную бадью из темно-коричневого, пропахшего щелочью дерева. Мне пришлось помогать, поскольку бадья была дьявольски тяжелой, а лестница — крутой и узкой. Но в результате мы уже через несколько молитв сидели в горячей воде, а девка-служанка летала туда-сюда с кувшином и доливала кипяток. Когда склонилась над бадьей, Энья придержала ее за пояс и потянулась к ее груди.

— Может, присоединишься, красавица? — спросила сладенько.

Девушка пискнула, зарумянилась и вырвалась.

— Я п-п-пойду п-п-по воду, — стремительно обернулась и выскочила за дверь.

Энья рассмеялась:

— Не хочешь, а, Мордимер? Как она тебе? Свеженькая. Сколько, интересно, ей лет? Четырнадцать?

— Девушек ты тоже любишь? — провел пальцами по ее гладкой коже.

— А почему нет? — ответила вопросом на вопрос. — А ты любишь свою работу, Мордимер? Любишь убивать и пытать людей?

Я возмутился, но не рассердился. Уже привык, что люди думают именно так, а кроме того, она была очень вежлива. Настолько вежлива, что даже странно — при таком-то вопросе.

— Это примитивное понимание работы инквизитора, — сказал я негромко, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь случайно услышал наш разговор. — Я — не для того, чтобы пытать и убивать, девочка. Я — для того, чтобы дать грешникам шанс искупления и искреннего, радостного раскаяния. Лишь благодаря мне могут надеяться на жизнь вечную с Христом. Впрочем, разговор не о моей работе. — И плеснул в нее водой. — Зачем тебе забивать свою прекрасную головку такими проблемами?

— Да-а-а? — спросила, выгибаясь. — Я красивая? Правда? Ты так думаешь?

Нагая, с мокрыми волосами и грудью, что покачивалась над водой, она выглядела весьма соблазнительно, и я сказал ей об этом. Потом притянул к себе, а когда служанка вошла с новым кувшином воды, Энья как раз объезжала меня, разбрызгивая вокруг воду и громко постанывая. Служанка выпустила из рук кувшин, но мы не обратили внимания — все равно уже намеревались перебираться в постель.

Мауриций Моссель появился в гостинице около полудня. Был в другом кафтане, теперь цвета чистой синевы, и в новой обувке, но тоже с изогнутыми носками. Я пригласил его во вторую комнату, но он успел глянуть в спальню и заметить нагое тело мирно спящей Эньи.

— Годриг, дружище, — сказал он сердечно. — Вижу, что ты не теряешь времени даром.

— А то. Дела делами, а мужику следует и развлечься.

— И я так думаю, — согласился он.

Мы уселись в креслах, и я налил вина в кубки. Чокнулись.

— Есть за что выпить, — сказал он. — Потому что у меня хорошие новости. Я нашел некоего человека, который задолжал мне услугу. К тому же он — капитан прекрасного корабля и прекрасно знает реку. Возьмет тебя на юг, дружище!

— Прекрасная новость! — обрадовался я. — Я тебе благодарен по гроб жизни, любезный Мауриций!

— Но есть и некоторая проблема… — повысил голос.

— Какая же? — встревожился я, но мысленно широко зевнул.

— Дело в том, что я должен этому капитану некую сумму. Небольшую, — сразу оговорился, пренебрежительно взмахнув рукою. — Но все же значимую для меня, поскольку как раз теперь я вложился в некоторое дело и свободной наличности у меня нет…

— Это не проблема. — Я стукнул кубком в его кубок. — Буду рад оплатить твой долг. Сколько ты там должен?

Заметил его колебание, поскольку, как видно, жадность боролась в моем собеседнике с осторожностью.

— Сто крон, — сказал он, понизив голос.

— Никаких проблем, — уверил его, прекрасно зная, какими будут его следующие слова.

— Плюс проценты, — добавил, не подведя меня. — Двадцать крон.

— Нужно — значит, нужно. Раз уж этот человек не желает поверить тебе и повременить с получением долга… И сколько хочет за наем корабля и команды?

— Э-э… договоришься с ним, — сказал он пренебрежительным тоном. — Только не дай себя обмануть, потому как в Тириане полно плутов и мошенников. Торгуйся, дорогой Годриг, торгуйся изо всех сил.

— Не забуду, — покивал я серьезно. — Отдам капитану твой долг, но прежде всего нужно бы поглядеть на корабль. Достаточно ли он вместителен?

Он мог ожидать таких слов, поскольку не думал же, что даже Годриг Бемберг настолько идиот, чтобы дать кому-то денежки за красивые глаза.

— Конечно. Встречаемся завтра в полдень подле управы, и проведу тебя на место. Когда будешь богатым человеком, Годриг, не забывай о друзьях!

— О, да, Мауриций, поверь, что не забуду о тебе, — сказал самым сердечным тоном, на какой меня хватило.

И была это, милые мои, самая правдивая правда. Не собирался забывать об Мауриции Мосселе и верил, что ждет нас в будущем долгий и плодотворный разговор. Пока же проводил его к дверям, где мы сердечно попрощались. Как настоящие друзья.

Когда вернулся в спальню, Энья уже не спала: сидела на кровати, обеспокоенная.

— Я слышала ваш разговор, Мордимер, — говорила серьезно и встревоженно. — Они ведь убьют тебя в первую же ночь…

— Нет, — ответил я, а когда хотела меня перебить, поднял руку, чтобы помолчала. — Не в первую, моя красавица. Разве что во вторую. Первая ночь — для того, чтобы усыпить мою бдительность. — Уселся подле нее и поцеловал в губы. — Но очень мило, что беспокоишься, хотя тебе заплатят независимо от того, буду я жив или нет.

Вывернулась из моих рук.

— Не справишься с ними, Мордимер, — сказала, глядя мне прямо в глаза. — Капитан и человек пять-шесть матросов. Зарежут тебя во сне.

Я усмехнулся и приложил палец к ее губам:

— Не бойся. Обещаю, что вернусь, и мы не раз еще хорошенько развлечемся. Может, это и не будет так легко, как я думаю, но ведь в Писании сказано: Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его.[34] И я верую, что Господь хорошо знает, зачем сечет меня розгами.

Положила руку мне на щеку.

— Надеюсь, знаешь, что делать, — сказала она печально. — Не дай себя убить, Мордимер.

— Не дам. Я, — добавил игриво, — истово верую, что день, когда милостивый Господь призовет Мордимера Маддердина ко Своей славе, еще не наступил.

Мы провели прекрасную ночь (как, впрочем, и всякую ночь с Эньей), и когда вскоре после рассвета я проснулся, она все еще спала, свернувшись клубочком под стеной. Я встал и тщательно оделся. Были при мне два кинжала, один — за голенищем высоких сапог, второй — спрятан под плащом. В карман положил также мешочек с шерскеном.

Глянул на спящую Энью и подумал: существует ведь вероятность, что не вернусь из путешествия на юг. Не подумайте, милые мои, будто Мордимер Маддердин пессимистично настроен и невысокого мнения о собственных способностях. Но будущее стоит оценивать трезво. Я же, как никто другой, знал, сколь хрупка человеческая жизнь и что убить человека намного проще, чем кто-нибудь из вас может это представить. Достаточно оцарапать отравленным острием, перерезать аорту, столкнуть, словно при случайном падении, с высоты, заставить захлебнуться водой… Да все равно что. Мы сотворены из очень хрупкого вещества, но пока отдаем себе отчет в собственных слабостях, у нас остается шанс их победить.

Не хотел, чтобы, случись со мной несчастье, Энья осталась сама по себе и без средств к существованию. Конечно, ван Бохенвальд должен был ей все оплатить, но будет ли настолько щедр и быстр с деньгами, когда не станет уже бедного Мордимера? Веры моей в человеческую добропорядочность не хватило бы, чтобы поставить на это хотя бы ломаный сентим. Потому отсчитал двести крон и положил на стол двумя столбиками. Королевская плата за несколько ночей. И поверьте мне, милые мои, не было в том ничего от слабости или милосердия. Просто вспомнились слова Писания, гласившие: Трудящийся достоен награды своей.[35] Энья же искренне, с охотой и желанием отработала свой гонорар. Заработала даже премию от меня. В случае чего будет вспоминать меня с добрыми чувствами, хотя и сам не пойму, отчего мне это было так важно…

Вышел, хотя до оговоренного срока оставалось еще порядком времени. Но не мог уже сидеть в гостинице, а глубоко внутри чувствовал странное беспокойство. Столь сильное, что я даже подумал было, не бросить ли все к черту и не вернуться ли в Хез. Однако Мордимер Маддердин не экзальтированная девица, чью жизнь определяют предчувствия, страхи и тревоги. Знал, что должен завершить дело, по которому прибыл сюда, независимо оттого, к каким последствиям приведет это решение.

Мауриций Моссель, как и обещал, дожидался подле управы. День был холодным, солнце скрылось за темными тучами, что бежали на север, гонимые сильным ветром. Все указывало на то, что летний зной наконец отступил и, возможно, начнутся дожди. Мосселю и его соучастникам это было бы на руку. Ветер и дождь приглушат шаги убийц, темнота скроет их фигуры, а иссеченное стилетами тело бедного Годрига Бемберга канет в реку, словно огромная дождевая капля. Именно так все и должно было произойти.

— Что за пунктуальность, мой милый друг. — Мауриций Моссель сердечно потряс мою руку и ради еще большего выказывания чувств потрепал меня по плечу.

Как-то уж я это перетерпел и радостно усмехнулся в ответ. Мы быстро добрались до ладного на первый взгляд кораблика, и я начал долгий, яростный торг с капитаном. Моссель помогал изо всех сил. Вскрикивал, рвал на себе волосы, называл капитана лгуном и мошенником, два раза тянул меня к трапу: дескать, с нас довольно, за такую цену наймем себе несколько прекрасных ладей с экипажами, а не эту дырявую лохань, полную не знающих реки оборванцев. Словом, просто прекрасно играл свою роль, которая должна была убедить Годрига Бемберга в мысли, что тот вернется из торгового путешествия совершенно целым и невредимым.

Наконец мы условились о цене, вполне, кстати, приемлемой; половина платы после того, как доберемся до порта Надревель в верховьях реки, а вторая — после счастливого возвращения. Капитану, понятное дело, было совершенно все равно, ибо полагал, что в любом случае заберет мое золото уже на следующую ночь. А мне было все равно, поскольку знал, что именно той второй ночью капитан и его люди станут кормом для рыб. Но представление надлежало отыграть до конца: согласившись на предложенную цену слишком быстро, я мог бы вызвать подозрения. Правда, я не думал, что кто-то в здравом уме мог предполагать, будто купец из Хеза справится с капитаном речного судна и пятью его матросами, но береженого Господь бережет.

Все прошло согласно с планом. Первую ночь мы провели в милейших беседах, капитан за вином и крепкой, но смачно смердящей сливовицей рассказывал мне об опасностях реки, о мелях, порогах, таинственных смертях и кровавых пиратских нападениях. Разговор получился настолько занимательным, что я пообещал себе в благодарность за прекрасно проведенное время постараться убить его без особых страданий. Понятное дело, при условии, что захочет добровольно поделиться со мной всеми тайнами.

Но на второй вечер все пошло не так, как я думал. Ко мне явился хмурый капитан и, вздыхая, сказал:

— Мы повредили руль, господин Бемберг. Придется пристать к берегу — постараемся завтра его отремонтировать.

Такого я не ожидал. Конечно, мы могли действительно повредить руль, однако подозревал, что на берегу нас дожидаются сообщники злодеев. Но зачем так много людей, чтобы убить одного купца? В конце концов, чем больше народу вовлечено в дело, тем меньшая доля добычи достанется каждому. Поэтому я решил, что с рулем действительно что-то произошло. Конечно, милые мои, я слабо разбираюсь в судоходстве и устройстве кораблей, и меня можно было убедить в чем угодно. Я не отличу фока от грота, а такие слова, как «бушприт» и «марсель», для меня все равно что сказочные твари. На миг я задумался, не начать ли драку с экипажем прямо сейчас, но сумерки еще не опустились, а на реке, в пределах видимости, была пара кораблей.

— Что ж, — сказал я, — по крайней мере, переночуем на земле, а не на палубе. Может, еще и для жаркого удастся кого-нибудь поймать.

— А… да, — ответил капитан с ухмылкой. — Наверняка устроим охоту…

Ему казалось, что — весьма хитер и остроумен, но я прекрасно понял аллюзию, звучавшую в его словах. Что ж, значит, сражаться станем на земле. Может, оно и к лучшему? Ведь, милые мои, бедный Мордимер не привык к дракам на качающихся мокрых досках палубы. А вот драка на твердой земле несколько разнообразила бы путешествие. Знал одно: нужно постараться не убить капитана. Именно он источник ценной информации — и если погибнет, все дело может пойти насмарку. Правда, всегда оставался еще и Мауриций Моссель, который мог знать даже побольше, но две синицы в руке лучше одной.

Прежде чем наступили сумерки, мы вплыли в боковую протоку, что впадала в озерцо с густо поросшими камышом берегами и с водой, покрытой перегнившим ковром ряски. Это озерцо наверняка было известно капитану, поскольку безошибочно выбрал место, где мы бросили якорь. От берега нас отделяло несколько десятков шагов. Матросы добрались до берега вплавь, а мы с капитаном — на шлюпке.

В скольких-то метрах от берега мы разожгли костер, и, пока матросы собирали хворост, я как следует огляделся. До неприступной темной стены леса можно было камнем добросить. Плохо. Что помешает врагу притаиться в зарослях с луком и принять бедного Мордимера за лань или оленя? На всякий случай я сел так, чтобы пламя костра оказалось между мной и деревьями, ибо знал: стрелок тогда не сможет хорошенько прицелиться. Правда, неопытный стрелок, поскольку хороший лучник конечно же попадет куда нужно. К счастью, озеро было недалеко, а берег его — песчаным и пустым: ни кустов, ни камыша. И я знал, что, если удастся добраться до воды и нырнуть, преследователи станут искать ветра в поле. Я способен мысленно прочесть, не дыша, раз шесть «Отче наш», а этого достаточно, чтобы отплыть очень далеко. Другое дело, что не к лицу инквизитору Его Преосвященства бежать с поджатым хвостом от шайки грабителей. Но что ж, люди, более мудрые, нежели я, сказали в свое время: Если предо мною враг вдесятеро сильней, бросаюсь на него с клыками и когтями. Если же он стократ сильней, притаюсь, подгадывая момент. Быть может, эти слова и не говорят об исключительном мужестве, но, положась на них, выжить несколько легче.

Я взял у одного из матросов баклагу с вином. Не думал, что было отравлено, к тому же ваш нижайший слуга сумел бы различить любые опасные примеси. Сделал большой глоток. Опустились сумерки, и на лице я почувствовал легонькое прикосновение мороси. Может, причиной стал шум дождя, а может, разговоры матросов, но я не догадался, пока не стало поздно, что настоящая опасность угрожает не со стороны леса. Плеска весел при этом я не услышал, а значит, те, кто на меня напал, были умелыми гребцами.

— И пальцем не шевели, инквизитор, — послышался тихий голос за спиной. — У нас два арбалета.

Капитан с усмешкой помахал мне рукою. Только теперь из леса начали выходить явственно различимые на темном фоне люди. Видны были потому, что носили белые длинные одежды. И среди них было лишь одно темное пятно. Кто-то в черном плаще с капюшоном.

Я не шевелился главным образом потому, что мои враги знали: я — инквизитор. Может, полагай они, что имеют дело всего лишь с купцом, не предприняли бы таких мер предосторожности. И тогда, возможно, я попытался бы сбежать, кувыркнуться по земле, растаять во тьме. Но арбалет — опасное оружие, милые мои, особенно в руках опытного стрелка. А что-то подсказывало мне: люди за моей спиной опытны.

Приблизился капитан с двумя матросами. Сам он нес изрядный моток бечевы, матросы в вытянутых руках держали рапиры. И снова, милые мои, был у меня шанс сделать хоть что-то. Ведь двое матросов с железными шампурами в руках не могли серьезно угрожать инквизитору Его Преосвященства. Однако как раз перед тем я услышал плеск воды и чавканье сапог по прибрежной грязи. Это означало, что арбалетчики действительно близко. А направленная в спину стрела движется всяко быстрее, чем ваш нижайший слуга.

— Ляг лицом на землю, — услышал я. — И руки за спину. Двигаясь предельно осторожно, повиновался. Не хотел, чтобы чей-то нервный палец слишком сильно нажал на спуск.

— Очень хорошо, — похвалил меня все тот же голос. Матросы уперли острия мне в затылок и между лопатками, а капитан начал вязать руки. Уж не знаю, происходило ли его умение от матросского опыта обращаться с узлами или столь часто он обездвиживал пленников, но поверьте, руки спутал чрезвычайно крепко. Потом занялся ногами и, наконец, протянул веревку между щиколотками и запястьями. Теперь ваш нижайший слуга, даже встав на ноги, не смог бы двигаться быстрее хромой уточки. И сильно при этом повеселил бы наблюдателей.

Но мне даже не пришлось подниматься самостоятельно, поскольку на ноги меня вздернули матросы. Перед собой же я увидел фигуру, которая раньше была лишь темным пятном на фоне леса.

— Игнациус, — сказал я медленно, глядя на низенького старичка. Капли дождя блестели на его лысине и в венчике волос.

— Он самый, мой любимый ученик, — воскликнул весело. — Он самый. Хорошо спеленали? — рявкнул, а двое людей, которые вязали меня миг тому, согласно буркнули. — Это правильно, — сказал он, снова поднимая на меня взгляд. — Потому как наш приятель Мордимер — крайне опасный человек. Он — словно бешеная крыса. Загони его в угол — вцепится в горло даже вооруженному человеку. Не так ли, Мордимер? — шутливо погрозил пальцем.

— Если уж сравнивать, то больше мне подошел бы образ росомахи, а не бешеной крысы, — ответил я вежливо.

— Много чести, — рассмеялся он. — Но меня радует твое чувство юмора. Принести в жертву сильного человека, отважного и полного жизни, — это больше потешит Старых Богов…

— Старых Богов? — фыркнул я. — Тех, что родились в твоей больной голове?

Он смотрел на меня с интересом, словно разглядывал исключительно забавное насекомое.

— Старые Боги, — повторил, и казалось, наслаждается этими словами. — Они существуют, Мордимер. Еще не столь сильны, как прежде, ибо слава их миновала с приходом Иисуса и Апостолов. Но они возродятся. Благодаря таким людям, как я, которые приносят им жертвы. И благодаря таким людям, как ты, которые теми жертвами станут.

Я покачал головой, поскольку голова, по крайней мере, могла двигаться. На нос мне упала капелька дождя и, щекоча кожу, сползла к губам. Я облизнулся.

— А ведь я был прав, Игнациус. Тогда, в школе. Верно говорил, что предчувствую, будто сгоришь. А теперь более чем уверен в этом…

— Может быть… может быть… — Он даже не рассердился. — Никто не знает будущего. Но одно скажу наверняка, любезный ученик, ты сгоришь уже нынче, во славу Старых Богов. В этой вот ивовой клетке. — Он вытянул руку, а я с трудом повернул голову, чтобы оглянуться через плечо.

Трое мужчин тащили широкую и высокую — стоп в пятнадцать — ивовую фигуру. Была она сплетена так, что напоминала человека, но внутри, будто в животе у великана, помещалась небольшая клетка. Тоже сплетенная из ивняка.

— Твой крик согреет охладелые сердца Старых Богов, твой пепел мы развеем над рекой. А потом станем пить вино, есть и предаваться самым безумным оргиям. — Его глаза блестели из-под капюшона болезненно и лихорадочно. — А Старые Боги будут радоваться…

Я позволил себе зевнуть — в полный рот, словно было мне неимоверно скучно.

— Ты жалок, — сказал я.

— Зато жив, — парировал он без следа нетерпения. — Чего скоро нельзя будет сказать о тебе.

— Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот Диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтоб искусить вас. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни,[36] — ответил ему словами Писания.

— Будь рассудителен, — пробормотал он с сожалением. — И подумай, может, еще не все потеряно, а, Мордимер? Отчего бы такому человеку, как ты, не присоединиться к нам? Встать на сторону новой силы, новых властителей? Вовсю наслаждаться жизнью и упиваться властью?

— И это называешь «наслаждаться жизнью»? — повел я глазами вокруг. — Эти унизительные церемонии? Жертвы, которые приносите на пустошах? Ежедневный страх перед слугами Господа? То, как прячетесь в ночи и под дождем? Если ты именно к такому стремился, Игнациус, то осмелюсь сказать, что достиг своей цели. Следует ли тебя поздравить? Коли развяжешь мне руки — даже пожму твою десницу.

Вот теперь я его разозлил. Видел это по судороге, что пробежала по его лицу, на миг превращая в отвратительную маску.

— Молчи! — прошипел он. — Даже не знаешь, о чем говоришь! Не знаешь силы тех, кто возродится в былой славе.

— Ну, раз уж им нужна жизнь бедного Мордимера, то они вряд ли чересчур привередливы или слишком могущественны, — засмеялся я.

Он подошел ближе, и во взгляде его я видел гнев. Ненависть. И толику… уважения? А может, зависти?

— Вижу, что не договоримся, Мордимер. Жаль.

— Ну, ты ведь не думаешь, что я собрался жить вечно? — засмеялся я, хотя было мне совершенно не до смеха.

Видел людей, которых становилось у костров все больше. На толпу их еще не набралось — видно, у языческого культа было пока не много приверженцев. Все — в длинных белых одеждах, напоминавших присобранные у шеи простыни. Если честно, милые мои, это выглядело не слишком серьезно. Лишь Игнациус, как ни иронично, был в инквизиторской черни, однако на кафтане его не было и следа от серебряного сломанного распятия.

Среди служителей культа я заметил нескольких женщин: разносили миски с едой, подносы с хлебом и кувшины с вином. Видно, соратники Игнациуса совмещали кровавые языческие обряды с ужином на природе. Ничего нового, милые мои. Рассказы колдунов и ведьм о шабашах всегда сосредоточены вокруг четырех вещей: жертвоприношения, обжорства, пьянства и телесных утех. Наверняка здесь будет то же самое. Интересно лишь, сохранит ли бедный Мордимер жизнь столь долго, чтобы взглянуть еще раз на любовные игрища… Хотя, с учетом того, что на шабашах часто предавались содомскому греху, может, и не стоило этого ждать.

— Сажайте его в клетку, — велел Игнациус.

Двое молодых рослых мужчин схватили меня под руки. Я не сопротивлялся, в этом не было ни малейшего смысла. Игнациус — инквизитор, и прекрасно знал, какими способностями мы обладаем. Он еще раз проверил, хорошо ли я связан, и ручаюсь вам, милые мои, что освободиться от пут для меня вовсе не граничило с чудом. Потому что именно чудом и было бы.

Конечно, я всегда мог помолиться своему Ангелу-Хранителю. Но, во-первых, полагал, что Игнациус готов и к такому повороту, а во-вторых, не думал, чтобы Ангел захотел прийти ко мне на помощь, даже услышь он молитву. Что скрывать: я проиграл по собственной вине и по собственной глупости. Позволил, чтобы Тьма одолела Свет. И может, наказание, которое постигло бы меня от руки Ангела, было бы еще хуже того, что готовили палачи Игнациуса.

Мужчины открыли клетку из ивняка, посадили меня внутрь и закрыли дверцы. Клетка была тесной и низкой, потому, даже согнувшись, я едва в ней помещался. Может, оно и к лучшему, поскольку не будет искушения отодвигаться от огня — и все закончится довольно быстро.

— И берегитесь лжепророков, — в полный голос выкрикнул я слова Писания, — которые приходят к вам в овечьих одеждах, а внутри суть волки хищные.[37] — Заметил, что несколько человек привстало и начало поглядывать в мою сторону. — Именем Его Преосвященства епископа Хез-хезрона дарую милость всем, кто выдаст мне Игнациуса и признает свои грехи!

— Заткните его! — рыкнул Игнациус.

Побежал в мою сторону, но споткнулся о корень и упал лицом в грязь.

— Заткните его! — крикнул снова, поднимаясь на ноги. Один из мужчин ударил палкой сквозь прутья клетки, а я не мог уклониться. Получил прямо в зубы и захлебнулся кровью. Старался втянуть голову в плечи, а он и его товарищи продолжали рьяно тыкать в меня.

— Я тебе покажу милость, я тебе покажу милость… — бормотал тот первый.

— Хватит, — приказал Игнациус, который успел подняться и теперь стоял рядом со мной. — Жаль, что мы не вырвали ему язык…

— Открыть? — спросил один из мужчин.

— Нет. Несите хворост и поджигайте. — Старик взглянул в мою сторону. — Еще раз откроешь рот, Мордимер, — и прикажу выжечь твой мерзкий язык.

Что ж, попытаться стоило. Но видимо, с тем же результатом мог обещать им не милость епископа, а империю. К тому же, независимо от моих слов, все равно были бы допрошены и сожжены. Я лишь мог утешать себя, что они этого не знают. Игнациус стоял подле меня и снова усмехался.

— Как же я рад, что ты справился с нашим убийцей, — сказал он. — Но до чего же хорошо тебя выучили, Мордимер. Пока я не понял, что тебя можно использовать с куда большей пользой, планировал тебя попросту бессмысленно уничтожить…

— Значит, это были вы, — хотел я сказать, но предусмотрительно промолчал, поскольку предпочитал умереть с языком во рту.

— Но я не знал, что ты используешь деканские стрелки…[38] Хм-м… Весьма эффективное оружие, замечу, пусть даже и нетипичное для инквизитора.

Мужчины спокойно складывали хворост вокруг клетки из ивняка.

— Мокрое дерево, — пожаловался один из них вполголоса.

— Мокрое — значит, будет гореть дольше, — весело ответил Игнациус. — Сухое ведь только пф-ф! — и нет Мордимера. Ну, поверните его лицом к реке, — сказал внезапно, — потому что как же оно…

Двое мужчин позвали еще кого-то и, покряхтывая, передвинули ивняковую фигуру так, чтобы я, запертый в клетке, смотрел теперь на реку. В итоге потерял из поля зрения костры и суетившихся возле них людей, впереди теперь были только темная гладкая поверхность залива и болотистый берег.

— Ты удивишься, Мордимер, — говорил Игнациус, словно ведя дружескую беседу. — Удивишься тому, кто выйдет из залива, чтобы взглянуть на твою смерть. Только не разочаруй меня, кричи. Когда огонь станет жечь твое тело — кричи громче.

— Все же ты безумец, — сказал я, вздыхая, поскольку понял: раз жаждет услыхать мой крик, не прикажет вырывать мне язык.

Он лишь рассмеялся:

— У тебя ведь никогда не было возможности взглянуть на пламя с той стороны, Мордимер. Это будет новый жизненный опыт.

— Только Он — твердыня моя, спасение мое, убежище мое; не поколеблюсь более,[39]— ответил я.

Подручные Игнациуса закончили складывать хворост вокруг ивняковой фигуры и теперь изучали результаты своего труда.

— Час настал, — сказал торжественно Игнациус и отошел в сторону. Вернулся с горящим факелом в руках. — Подойдите сюда, дети мои, — крикнул, и я услыхал, как за моей спиной начинают собираться его соратники.

— Боги рек и лесов, боги полей, лугов и болот… — начал торжественно.

— Аллилуйя, вылезайте, твари! — крикнул я. — Фас! Эге-гей! Мордимер сейчас отвесит вам подсрачников!

Услышал за спиной враждебное бормотание, и кто-то всадил мне кончик палицы под ребра. Я охнул и закашлялся, и тогда кто-то еще вмазал мне по затылку.

— …примите нашу жертву, — надрывался Игнациус. — А взамен сделайте воду, деревья, ветер и песок нашими друзьями. Нашлите на наших врагов бури и ветры, ударьте в них молниями…

— Говниями! — заорал я и снова получил так, что в голове загудело.

Но надеялся: хоть немного, а порчу им праздничное настроение. Всегда полагал, что уж если умирать, то так, чтобы потом хватило на песню или хотя бы анекдот.

— …прострите рифы и мели под носами их кораблей. Просим вас об этом!

— Просим, просим, просим, — простонало сборище за моей спиной.

— Явитесь и насытьте глаза страданиями Христового слуги, — кричал Игнациус. — Пусть сдыхает так, как подыхал его Бог!

И внезапно, уж хотите — верьте, хотите — нет, милые мои, я увидел, как из темной глубины появляется нечто. Еще далеко от берега, на границе тьмы, но все же… Видел, как бурлила вода, словно там плескалась огромная рыбина. Поневоле ощутил дрожь. Неужто эти глупцы научились вызывать демонов? Что ж, в конце концов, Игнациус был опытным инквизитором, и лишь Господу ведомо, какие книги читал, чему сумел научиться.

В зерцале вод проявлялось нечто огромное. Нечто темно-зеленое, чудесно блестящее в слабом свете луны. Нечто, покрытое грязью и плесенью. Вокруг этой бесформенной огромной фигуры я видел и другие силуэты: меньшие, кажется, женские. Весь этот хоровод приближался неторопливо, а вода вокруг них булькала и хлюпала, словно приведенная в движение подземным извержением. Теперь уже было не до смеху — я почти готов был благодарить Игнациуса за то, что намеревался меня сжечь, а не бросить тварям живьем. Ведь они, как и все демоны, наверняка были бы не против полакомиться человеческим мяском.

— Вот ваша жертва, — сказал Игнациус, а я увидел краем глаза, как поднимает руку с факелом.

— Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня,[40] — завел я во весь голос.

— Молчи! — крикнул Игнациус, который наверняка надеялся, что я онемею от страха или примусь молить о спасении.

— Если я пойду посреди напастей, Ты оживишь меня, прострешь на ярость врагов моих руку Твою; и спасет меня десница Твоя.[41]

И сразу после этого раздался свист, факел упал в грязь, а Игнациус заверещал. И теперь это был крик не проповедника — всего лишь раненого человека. За моей спиной шумели, раздавались крики, но все перекрывал сильный голос: «Вперед, дети Христовы!» — и голос этот показался мне до крайности знакомым.

Я изо всех сил пытался повернуть голову, но не мог этого сделать, а потому не видел ничего, кроме болотистого берега, воды и погасшего в грязи факела, от которого едва не запылала моя ловушка. Создания, выходившие из воды, замерли. А потом начали отступать. За спиной раздавались отчаянные крики боли, стоны, свист мечей и громкое хлюпанье грязи под ногами. А потом в поле моего зрения вбежали трое. Двое мужчин в белых одеяниях, третий — некто большой, дородный, облаченный в черный плащ с капюшоном. Темная фигура, несмотря на свои размеры, догнала первого из убегавших и скрутила ему шею стремительным, едва заметным движением левой руки. Я отчетливо услышал треск сломанных позвонков. Потом огромный мужчина повернулся, словно танцовщица, уклонился от сабельного удара и ударил сам — второго культиста, прямо в грудь. Нет, милые мои, «ударил» — это слабо сказано. Он воткнул ему пальцы в грудную клетку, проломил ребра и вырвал сердце. А потом засмеялся и швырнул кровавый комок подальше в воду. Женские фигуры подскочили, раздирая его на ошметки, и тотчас я услышал писк да отвратительное чавканье.

Мужчина же пошел в мою сторону, схватил статую из ивняка и единым движением повернул так, чтобы клетка смотрела в сторону леса. Я увидел несколько темных фигур в капюшонах и множество белых пятен, что лежали среди затоптанных кострищ. Ради справедливости следует отметить, что некоторые из тех пятен были не белыми, но бело-алыми. Тем временем мой избавитель вырвал дверцы клетки и вытянул меня наружу. А потом откинул темный капюшон, что скрывал его лицо.

— Ты… ты инквизитор? — только и спросил я бессмысленно, поскольку видел черный кафтан с серебряным сломанным распятием, вышитым на груди.

Он рассмеялся, и его обвисшие щеки затряслись.

— Ну, нечто вроде того, — ответил. — Ты должен нас простить, Мордимер, что использовали тебя как приманку. Но ведь наверняка помнишь, что говорит Писание: Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его. Господь испытал жар твоей веры, и ты прошел испытание.

Трудно было бы мне не вспомнить этой цитаты из Писания, поскольку сам же двумя днями ранее привел ее в разговоре с Эньей. Впрочем, доскональное знание слов Господа и Апостолов было частью моего образования. Правда, дерзости моей недостаточно, чтобы утверждать, будто осведомлен столь же, сколь высокоученые доктора, однако некоторыми скромными теологическими знаниями обладаю.

Он покивал в задумчивости:

— А не всем это удается. Ведь и Писание ясно говорит: Противник ваш Диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить.[42]

— Не сильно он им помог. — Я глядел на раскиданные по земле тела и на людей в черном, что меж ними кружили.

— Верно, не сильно, Мордимер, а знаешь ли — почему?

— Ибо того хотел Господь.

— Простейшее объяснение. Но это не вся правда, Мордимер. Господь так хотел, ибо видел искренность наших сердец и добродетель наших поступков. Бог так хотел, ибо мы сияем светом, отраженным от Славы Его. Не помог бы нам, когда б не были мечом в руке Его и солдатами Его войска. Бог всесилен, но помогает лишь тем, кто верует в Его всесилие. Бог не помог бы тебе, Мордимер, когда бы ты, запертый в смертельной ловушке и обреченный на смерть, до самого конца не пел гимны во славу Его!

Одетые в черное стражники вязали последних еретиков и переносили на борт ладьи, которая чуть ранее показалась из мрака и стояла теперь подле берега.

— Не могу во все это поверить, — покачал я головой. Смотрел на моего спасителя — и отчетливо видел его в свете луны и в отсвете тлеющих вокруг костров. Миг назад он сражался с нечеловеческим умением, но на лице его не было и капли пота. А я вспомнил, каким видел его ранее. Задыхающимся, измученным, насквозь промокшим потом и отчаянно воняющим. Усилия, которые потратил на короткую прогулку вверх по лестнице, как казалось тогда, могли его убить. И это — тот самый Мариус ван Бохенвальд?

— Как плетет судьба, — усмехнулся он. — Знаю, о чем думаешь, Мордимер. О бедном Мариусе, для которого даже взобраться по лестнице было так трудно. Однако подумай: а сам ты разве не играл роль? Не был ли некоторое время купцом Годригом Бембергом, добряком из Хез-хезрона? А я был задыхающимся, непутевым и запутавшимся в жизни ван Бохенвальдом…

— Потел и смердел…

— Потел и смердел, потому что хотел быть потеющим и смердящим, Мордимер. Чтобы лучше сыграть эту роль. Ты гордишься тем, что умеешь из человеческой глины вылепить нового человека. И нам, инквизиторам, ведомо это чудесное превращение высокомерного грешника в человека отчаявшегося и раскаивающегося. Но быть может, ты научишься лепить и себя самого, Мордимер. Ибо если веришь… — голос его внезапно сделался тверд, — если свято веришь, вера сделается реальностью. И не станет вещей, которые будем не в силах сотворить посредством нашей веры. Захоти я — мог бы оторваться от земли и воспарить. Но не хочу, поскольку не думаю, что Господь желал бы от меня этого…

Я представил себе огромного Мариуса ван Бохенвальда, воспаряющего, словно птица, и, несмотря на серьезность ситуации, мне стало весело. Но конечно же, милые мои, я и бровью не повел, чтобы не выдать это веселие.

— Тебя развлекает то, о чем я говорю, Мордимер, — кивнул он печально. — Но не виню тебя, ибо некогда и сам был таким же. Сотни лет тому назад…

— Сотни лет? — переспросил я, не подумав, хотя спрашивать не следовало, ведь Мариус ван Бохенвальд просто сошел с ума. А с безумцами следует соглашаться, чтобы их успокоить.

— Отчего бы и нет?

— Потому что люди так долго не живут, Мариус, — ответил я настолько ласково, как только сумел. Может, он и был сумасшедшим, но сейчас моя жизнь была в его руках.

— Нет? — усмехнулся он. — Действительно?

Я не знал, что ответить, но он, похоже, и не ожидал ответа. Повернулся к своим людям.

— Дайте моему товарищу коня, — приказал. — И пусть возвращается в Тириан.

Протянул мне руку, и я ее пожал. Была у него сильная, твердая хватка, столь отличавшаяся от мягкого пожатия Мариуса ван Бохенвальда из трактира «Под Быком и Жеребчиком».

— Мы присматриваем за тобой, Мордимер, — сказал он. — И будем приглядывать впредь. И может, когда-нибудь, — усмехнулся одними губами, — призовем тебя для долгой беседы.

Наверняка вы уже поняли, что ваш нижайший слуга — не из пугливых и в опасных ситуациях ноги меня не подводят. Но когда Мариус ван Бохенвальд произнес свои слова, холодная дрожь пронзила мой позвоночник. Мариус, верно, это заметил или почувствовал, поскольку лицо его слегка изменилось.

— Ох, Мордимер, нет, я не говорил о такой встрече — но о разговоре, что сможет изменить твою жизнь к лучшему.

Кивнул мне и отошел пружинистым шагом. Миг еще я глядел в его широкую спину, обтянутую черным плащом, пока некто, остановившись рядом, не вырвал меня из задумчивости.

— Конь ждет, парень, — сказал человек, чье лицо я не мог различить под темным капюшоном. — Счастливой дороги.

— А они? — спросил я тихо. — Что будет с Игнациусом и остальными инквизиторами?

Человек в черном взял меня за плечо и подтолкнул вперед. Деликатно, но настойчиво.

— Погибли с честью на поле битвы, Мордимер. В смертельной схватке с проклятой ересью, — сказал. — И лучше бы тебе о том помнить, ибо среди инквизиторов не может быть отступников.

Я уже знал, что с ними произойдет. Попадут в место, о котором не говорят вслух. В каземат, по сравнению с которым подземелья монастыря Амшилас и подвалы Инквизиториума — сущие дворцы. И там, в боли и смирении, расскажут о всех своих грехах и научатся снова любить Господа. Поймут, что блудили, и поймут почему. Будут помазаны там мирром и омыты, а души их побелеют, словно снег, пусть даже от грешных их тел и останется совсем немного. А в конце завершат очищение и сгорят, благодаря Господа и слуг Его за то, что позволили познать экстатическую радость костра. Поверьте мне, что умирать будут, преисполненные веры и безбрежной любви. И именно это имел в виду Мариус ван Бохенвальд, когда говорил о лепке человеков.

Еще до рассвета я выбрался на тракт, а двумя днями позже был в Тириане. Размышлял ли я о том, что случилось? А вы как полагаете, милые мои? Думал о том едва ли не все время. О Мариусе ван Бохенвальде… или, вернее, о человеке, который взял сие имя и был не более и не менее как представителем внутреннего контроля Инквизиториума. Конечно, мы — простые инквизиторы — знали о существовании таких людей. Но одно дело — знать, а совсем другое — увидеть собственными глазами, верно?

Я кинул поводья пареньку-конюху и вошел в гостиницу. Хозяин приветствовал меня радостной усмешкой:

— Как ваши дела, ваша милость?

— Хорошо, — ответил я. — Очень хорошо. Моя женщина наверху?

— Она… — смешался на миг, — она… выехала. Думал, что вы знаете… Но оплатила все счета на неделю вперед.

— Выехала, — повторил я. — Что ж…

Он хотел еще что-то мне объяснить, но я оборвал его, махнув рукою. Устал и сейчас хотел только спать. А потом — напиться. Поднялся по ступеням, открыл дверь ключом. На бюро лежал листок бумаги, исписанный мелким красивым почерком. Но не листок привлек сперва мое внимание, а стрелка с пером, что пришпиливала листок к дереву. Осторожно вынул ее и положил на стол. Потом вынул из кармана стрелку, которая оборвала жизнь тирианского наемного убийцы, и сравнил. Были одинаковы. Кроме того разве что на стрелке с бюро не было следов яда. Я заглянул в бумагу:

Внизу листка было еще несколько слов, накарябанных с явственной поспешностью:

Я старательно сложил бумагу и спрятал ее в карман, а потом вытащил из буфета бутыль вина.

— Твое здоровье, — сказал в пустоту, поднимая кубок.

Я осторожно подошел к кровати. Мауриций Моссель лежал, запрокинув голову, и тихонько похрапывал. Дотронулся до его подбородка острием стилета. Моссель вздрогнул и что-то пробормотал сквозь сон. Я почувствовал запах вина.

— Мауриций, — шепнул, а когда тот не отреагировал, легонько уколол его в подбородок.

Он открыл глаза, тогда я нажал сильнее и положил ему на рот левую ладонь.

— Молчи, приятель, если хочешь жить, — сказал я тихо. Наклонился так, чтобы при слабом свете заслоненной тучами луны он мог различить мое лицо.

— Годриг, — сказал он сдавленным голосом, и я видел, как расширились его глаза. — Годриг Бемберг.

— И да, и нет, — ответил я. — В действительности Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

Даже в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь закрытые ставни, я увидел, как его лицо заливает мертвенная бледность.

— Я ничего о том не знал, ничего, клянусь… — И заткнулся, когда я чуть сильнее прижал кинжал к его горлу.

— И о чем же ты, дружище, ничего не знал? А, Мауриций? — спросил ласково, а он застонал и ничего не ответил. — Впрочем, неважно. Я уверен, что через несколько лет будешь пересказывать эту историю приятелям за кубком вина и смеяться до коликов.

Видел, как в глазах его блеснула надежда. Собирался ли я даровать ему жизнь? Имел ли он шанс сберечь шею в этой авантюре? Я хотел, чтобы он так думал, и мне нравилась надежда в его взгляде. Уже через минуту увижу в нем боль, а потом тоску по уходящей жизни и бездну отчаяния. А еще позже — неодолимую жажду быстрой смерти.

— Раскрой рот, — приказал я.

Всунул ему кляп. В конце концов, мы были в публичном месте, поэтому я не хотел, чтобы нас услышали те, кто спит за стенами.

— Встань.

Послушно встал, будто марионетка, и смотрел на меня взглядом загнанного в угол пса.

— Сядь здесь, — хлопнул по креслу.

Потом старательно привязал его руки и ноги и захлестнул ремень на шее так, чтобы откинулся назад. С этого момента Мауриций Моссель не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни головой. Проверил, хорошо ли сидит кляп. Чуть позже я высек огонь и зажег масляную лампу, стоявшую на столе. Еще на стол я поставил свой сундучок — так, чтобы Моссель, когда открою, видел, что находится внутри.

— Я иллюзионист, и у меня здесь — магический сундучок, дружище Мауриций, — сказал негромко и сердечно. — Хочешь увидеть, что в нем?

Он глядел на меня вытаращенными глазами. Неужто все еще думал, что сохранит жизнь? Я вставил ключ в замок и провернул. Потом поднял крышку. Все время смотрел ему в лицо и видел, как его зрачки увеличиваются.

— Волшебные инструменты, правда? Этакий дорожный набор инквизитора, который я позволил себе вынести из тирианского Инквизиториума. Не хотел бы, дружище Мауриций, чтобы ты полагал, будто то, что сделаю, сделаю из чувства мести или от горячего желания отплатить добром за добро. Не стану также обижать тебя из неразумного гнева, ибо Писание гласит: Всякий человек да будет медленен на гнев. Ибо гнев человека не творит правды Божьей.[43]

Смотрел на меня и хотел что-то сказать, но кляп сидел глубоко. Я вытащил из сундучка щипцы и поднес их к свету. На левом острие заметил темную полоску засохшей и не вытертой крови.

— Писание гласит: Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным чрез него доставляет мирный плод справедливости.[44] Именно это мы вычитали в Писании, дружище Мауриций, и потому я здесь, чтобы путем страданий увлечь тебя в Царство Божие. Чтобы ты хотя бы в конце жизни собрал плоды справедливости, о коих говорилось…

Вздохнул и похлопал его по щеке.

— Что ж, — сказал, — примемся за работу. — Взглянул в приоткрытые ставни. — Ибо не годится, чтобы застал нас рассвет прежде, чем закончим…

Скамья была узкой и неудобной. Я сидел на ней вот уже несколько часов, а проходившие мимо слуги и дворня епископа ухмылялись, глядя на меня. Могли себе такое позволить. Служить Герсарду, епископу Хез-хезрона, — лучшая гарантия безнаказанности и безопасности. Но я, Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства, к такому отношению не привык. Поэтому сидел мрачнее тучи. Хотелось есть и пить. Хотелось спать. И уж точно не хотелось дожидаться аудиенции, не хотелось видеть епископа, потому что ничего хорошего меня у него не ждало. У Герсарда вчера ночью был приступ подагры, а когда мучился от боли, он был способен на все. Например, отобрать мою концессию, обладание которой и так висело на волоске с тех пор, как я допросил не того человека.

В общем-то, не моя вина, что на свете существуют двойники. Или, по крайней мере, люди, очень друг на друга похожие. Только вот кузен графа Вассенберга допроса не пережил. И тоже не по моей вине, ведь мы даже не успели взяться за инструменты. Уже при первом ознакомлении с ними обвиняемого, когда я вежливо пояснял принцип действия пилы для костей, кузен графа внезапно охнул, побагровел, вытаращил глаза, а потом как был — красный и с вытаращенными глазами — помер на моем столе. Потом оказалось, что был невиновен (ошибка во время ареста), однако, не умри он столь внезапно, все мог бы и сам объяснить. Но произошло то, что произошло, и теперь я имел несчастье испытать на себе епископскую немилость, поскольку Вассенберги были с Его Преосвященством хорошо знакомы.

Если отберут концессию, мир внезапно станет крайне опасным местом: так уж повелось, что у инквизитора врагов больше, чем друзей. Очевидно, тогда меня покинул бы еще и Ангел-Хранитель, а жизнь без Ангела трудно вообразить. Хотя, скажем честно, жизнь под опекой Ангела вообразить тоже нелегко. Но я такую жизнь не просто воображал — за все эти годы успел к ней привыкнуть. Хотя поверьте, милые мои, это было нелегко.

Наконец ко мне подошел некий лощеный попик, распространяя вокруг себя запах дорогих духов, и взглянул сверху вниз.

— Маддердин? — спросил. — Инквизитор?

— Да, — ответил я.

— Его Преосвященство ждет. Пошевеливайся, человече!

Я проглотил обиду и лишь постарался запомнить эту дерзкую морду. Даст Бог, встретимся в более благоприятных обстоятельствах. Порой даже слуги епископа оказываются в наших мрачных камерах. И уж поверьте, там у них мигом улетучивается презрение к сидящему напротив инквизитору.

Я встал и вошел в комнату епископа. Герсард сидел, склонившись над документами. Правая рука была перебинтована, а значит, слухи о приступе подагры не были пустыми россказнями.

— Маддердин, — произнес он таким тоном, словно было это проклятие. — И почему ты, собственно, до сих пор жив, бездельник?

Он поднял взгляд. По глазам было видно, что крепко выпил. Лицо — в багровых пятнах. Все даже хуже, чем я ожидал.

— Вверяю себя в руки Вашего Преосвященства, — сказал я, низко кланяясь.

— Мордимер, Господом клянусь, отберу у тебя концессию! Что там за ересь в последних рапортах? Что это за Церковь Черной Перемены?

— Не писал ни о чем подобном, Ваше…

— Именно! — крикнул он, и голос его задрожал, а пятна на щеках заалели еще сильнее. — Зачем я тебя держу, дурень, если узнаю о новых ересях от кого-то другого?

Я в жизни не слышал о Церкви Черной Перемены, поэтому решил, что разумней будет промолчать.

— Новая секта, — сказал он, глядя исподлобья, — созданная и ведомая человеком, что зовет себя апостолом Сатаны. Скорее всего, неким священником, занимающимся черной магией. Говорят, у них уже порядком сторонников. Тебе, Маддердин, следует найти его и доставить ко мне. И, ради бога, поспеши, не то тебе крышка.

— Знает ли Ваше Преосвященство, где его искать? — спросил я таким смиренным тоном, на какой только был способен.

— Если бы знал — не приказывал бы делать это тебе, идиот, — ответил епископ и помассировал локоть. — Маддердин, чем согрешил я перед Господом, что он покарал меня такими людьми, как ты?

И снова я решил, что лучше не отвечать, — только склонился в глубоком поклоне.

— Иди уже. — Его Преосвященство устало махнул левой рукой. — Проваливай и не возвращайся без этого человека. Ах да, еще одно. Я слыхал, что в его ритуалах приносят в жертву девиц или новорожденных младенцев… или что-то в этом роде… — И оборвал себя, чтобы снова помассировать локоть.

— Когда я могу обратиться к казначею Вашего Преосвященства? — спросил я, все еще глубоко кланяясь. Тихо и вежливо.

— Вон! — рыкнул епископ, а я подумал, что в любом случае стоило попытаться.

Вышел спиной вперед и, только когда за мной затворились двери, вздохнул с облегчением. Следовало браться за работу, но хотя бы концессия пока что оставалась в безопасности. Однако если не найду еретика, мне придется туго. Впрочем, об этом еще будет время побеспокоиться.

Я вышел из епископского дворца и вдохнул свежий воздух. Вернее, воздух, преисполненный запахами сточных канав и гнили. Ибо так пахнет Хез-хезрон. Говорил ли уже вам, что се — мерзопакостнейший из всех мерзопакостных городов? Век тому король Герман Златоуст приказал сжечь Хез-хезрон, дабы выстроить на его месте Город Солнца, о коем мечтал. Но прежде чем Герман сжег город сожгли его самого, и сей замысел почил в бозе. Впрочем, не знаю, не стоило ль считать планы сжечь Хез-хезрон — грехом? Ведь, согласно традиции, основал его апостол Иаков Младший, святой защитник торговцев и купцов, и назвал Хеброн, что вскорости изменилось на Хезрон. Еще одна легенда утверждала, будто нынешнее название нашего города появилось во время без малого шестидесятилетнего владычества императора Рудольфа Стоттерера, который так и не научился верно выговаривать название «Хезрон». А вот какова была правда — о том ведал лишь Господь.

Следовало отыскать близнецов и Курноса, и это, в общем-то, было просто. Небось развлекались где-то картами или костьми, мне же их любимые места были хорошо известны. Первою была гостиница «Под Быком и Жеребчиком», но владелец ее лишь развел руками.

— Их обыграл какой-то пришлый шулер, — сказал, — и я слыхал, что отправились подзаработать.

Я вздохнул. Как обычно, дали себя обдурить первому встречному. Хорошо хоть, не прирезали обидчика — тогда пришлось бы искать их в холодной у бургграфа. Но слово «подзаработать» могло означать все что угодно. И необязательно — приятное.

— И как же решили подзаработать? — спросил я неохотно.

— Мордимер, ты ведь знаешь, я не люблю совать нос не в свои дела, — ответил хозяин гостиницы: я позволял ему обращаться к себе по имени — ведь когда-то мы вместе сражались под Шенгеном.

А все ветераны Шенгена равны, пусть даже разделяет нас — в обществе — пропасть. Таков неписаный закон. Потому что мало нас тогда осталось. Я бы даже сказал: слишком мало.

— Корфис, — произнес я спокойно, — не усложняй. У меня поручение, и если не найду их, его не выполню. И тогда с меня спустят шкуру. А я должен тебе пять дукатов. Ты ведь хочешь когда-нибудь их получить?

— Семь, — хитро глянул на меня.

— Пусть так, — согласился я, поскольку с тем же успехом могло быть и семьдесят.

И так в кошеле моем позвякивали лишь два одиноких полугрошика. Причем, видит Бог, даже не думали плодиться и размножаться.

— А может, провернем дельце? — пытливо глянул он на меня.

— Ну?

— Тот шулер — здесь. Дам тебе денег: обыграй его — и получишь пятую часть выигрыша.

— Сорок процентов, — ответил я машинально, хотя в любом случае не собирался соглашаться.

— Что? — не понял он.

— Половину.

Покивал, миг-другой прикидывая.

— Дам половину, — сказал и протянул лапищу. — По рукам, Мордимер?

— Ты же знаешь, я не играю, — ответил, злясь, что вообще дал втянуть себя в подобный разговор.

— Но умеешь. А большинство играет и не умеет, — ответил глубокомысленно. — А?

— И сколько у него может быть?

Трактирщик склонился ко мне. Пахло от него пивом и кислой капустой. Как для Хез-хезрона — еще и неплохо. Знавал я и худшие запахи.

— Может, триста, может, четыреста, — выдохнул мне в ухо. — Есть за что сражаться.

— Обычный шулер или иллюзионист?

— Кто его знает? Выигрывает вот уже неделю. Дважды пытались его убить…

— И?..

Корфис молча провел пальцем по горлу.

— Слишком хорош, — сказал он. — Эх, Мордимер, если бы ты хотел играть! Какое бы мы состояние сколотили, человече.

— Где Курнос и близнецы?

— Есть какая-то работка у Хильгферарфа, знаешь, того, из амбара. Какой-то долг или что, — пояснил, подумав минутку. — Сыграешь, Мордимер? — спросил едва ли не умоляющим тоном.

«Триста дукатов, — подумал я. — Получу сто пятьдесят». Порой, конечно, выходило и куда поболе, но теперь даже столько было целым состоянием. На поиски еретика этой суммы хватило бы. Я мысленно выругался, что не только приходится работать задарма, так еще и зарабатывать на ту работу. Какой же мудак наш епископ.

— Может, — вздохнул я, а Корфис даже хотел хлопнуть меня по плечу, но в последний момент сдержался. Знал, что я этого не люблю.

— Дам тебе сто крон, — сказал, снова склонившись к моему уху. — Хватит, чтобы начать, а?

Выходит, держать корчму в Хез-хезроне — дело прибыльное, раз может выкинуть на ветер сто крон. А если давал сто, значит, было у него намного больше.

— А вдруг проиграю? — спросил я.

— Значит, будешь должен, — рассмеялся, — но ты не проиграешь, Мордимер.

«Наверняка, — подумал я. — Только ты-то не знаешь, что играть мне нельзя. Если узнает об этом мой Ангел-Хранитель, будет не в восторге. Хуже того, может взять меня за жопу, когда буду играть. Разве только решит, что я играю с благородной целью. А ведь неисповедимы пути, коими текут мысли Ангелов».

— Он сейчас спит, — сказал Корфис. — Играл всю ночь у Лонны и вернулся лишь под утро.

— Неплохо, — сказал я, ибо у Лонны играли с высокими ставками. — Прогуляюсь-ка к ней. Дай пару дукатов.

Корфис вздохнул и вытащил из-за пазухи один обрезанный дукат, две двукроновых и три пятигрошика.

— Добавлю к счету, — предупредил.

Я даже руку не протянул, только глянул на него выразительно.

— Корфис, в меня нужно вкладывать, — проворчал я.

— Вкладывать, — повторил, подчеркивая слово голосом. — Как услышу это, так сразу и понимаю, что кто-то хочет содрать с меня последнее, — добавил, но вынул еще один дукат. Еще более, чем первый, обрезанный по краю, хотя, казалось бы, куда уж больше.

Дом Лонны был массивным одноэтажным строением, за забором которого ярились специально вышколенные псы. Говорили даже, что не псы это, а помесь шакала с волком, и что зубы у них ядовитые. Подозреваю, байки распускала сама Лонна, дабы отпугнуть непрошеных гостей. Лонна содержала первоклассный бордель с изысканными напитками и едой. А кроме того, играли у нее в карты и кости. Играли с высокими ставками и в хорошей компании, и нередко можно было встретить здесь богатых дворян из окрестностей Хез-хезрона (зачем приезжали в Хез, оставляя свои дома, одному Богу известно), достойных горожан и цеховых мастеров. Здесь были рады видеть любого, у кого был набит кошель и кто при этом более-менее солидно выглядел. Приходили туда даже актеры и драматурги (если только удавалось разжиться деньжатами, что бывало нечасто), среди прочих и весьма талантливый Хайнц Риттер, славный тем, что пьяным прославлял красоту и умения девок в поэмах, которые ухитрялся складывать здесь же, на месте. Якобы именно поэтому его и любили.

Я стукнул дверным молотком. Несколько раз, поскольку время было неурочным, — и пришлось подождать, пока к двери хоть кто-то подойдет. Скрипнуло веко оконца.

— Господин Маддердин, — услышал я голос из-за дверей и узнал Гловача, который выполнял при Лонне роль привратника, вышибалы и кого еще ей было угодно.

Был он массивным мужчиной с лицом деревенского дурачка. Те, кого это лицо обманывало, обычно уже не успевали повторить ошибку.

— От тебя не скроешься, — ответил я. — Есть Лонна?

Гловач на мгновение помедлил с ответом.

— Есть, — сказал наконец, отворяя двери. Прикрикнул на собак. Добавил: — Странное время для визита, если позволено мне будет так сказать, господин Маддердин.

— Странное, — согласился я и дал ему двухкроновую монету. Репутацию необходимо поддерживать.

Он провел меня в салон и поставил на стол бутылку выдержанного вина да кубок.

— Все еще спят, господин Маддердин, — пояснил. — Придется немного подождать.

— Без проблем, — сказал я и вытянулся в кресле.

Я привык засыпать в любое время и в любых условиях. Ведь неизвестно, когда выпадет следующая возможность. Но едва Лонна вошла в комнату, сразу же проснулся.

— Как всегда настороже, — сказала она, заметив, что я открыл глаза. — Давненько мы тебя не видели, Мордимер. Пришел отдать долг?

— А сколько я тебе должен?

— Двадцать дукатов, — сказала, и ее глаза потемнели. — Это означает, что ты их не принес?

— Вот всегда ты о деньгах, — вздохнул я. — Не дала даже сказать, как прекрасно выглядишь.

— Ну и хватит об этом, — пожала она плечами. — Чего хочешь?

— Как всегда. Информации.

— Ну, обычно-то ты хочешь кое-чего другого, — ответила с некоторой злостью — впрочем, была права. — Какой информации?

— Кое-кто вчера у тебя играл. Какой-то нездешний шулер. Выиграл?

— Я что, слежу за всяким, кто играет? — спросила нетерпеливо. — Вчера здесь было полно людей.

— Лонна… — Я встал и потянулся так, что хрустнули суставы. Налил себе вина. — Считаешь меня идиотом?

— Выиграл. Очень много.

— Сколько?

— Четыре, может, даже пять сотен. Но не жульничал, Мордимер. Я его проверяла.

— Есть разные способы жульничать, — сказал я.

— Ну, конечно. А может, вернемся к моему старому предложению?

— Нет, — засмеялся я.

Лонна когда-то предлагала, чтобы я занялся контролем игроков. Умею безошибочно узнавать, когда кто-либо начинает обманывать. Раскрою всякого мага или иллюзиониста, не говоря уже об обычных шулерах. А Лонна не любила шулеров. Среди прочего, именно поэтому ее дом был столь популярен — здесь играли честно. По крайней мере, относительно честно.

— Во что играл?

— В «епископа», — рассмеялась с легким презрением.

Я тоже удивился. «Епископ» был одной из самых глупых и примитивных игр. Выигрывал тот, кто собрал рыцаря, оруженосца и туза любой масти, но при этом не имел дамы. Развлечение для фуражиров. Совершенно бессмысленное.

— И что потом?

— Ушел. Даже не попросил об охране.

У Лонны был хороший обычай провожать выигравших гостей специально подготовленными охранниками.

— Придет сегодня?

— Если не убили, придет, — снова пожала плечами. — А он тебе зачем?

— Сделал моих парней, поэтому хорошо бы, если б кто-нибудь на нем отыгрался.

Лонна не выдержала и схватила меня за руку:

— Станешь играть, Мордимер? — Видел, как загорелись ее глаза. — Действительно станешь?

— Может быть, может быть… — ответил я, аккуратно высвобождая руку.

— Чувствуй себя как дома, — сказала она с широкой улыбкой, которая сделала ее на пару лет моложе. — Оставлю тебя в покое, отдыхай до вечера. Хочешь еще чего-то? Вина, девочку?

— Пока нет. Спасибо, Лонна, но должен поискать Курноса и близнецов. Где их дьявол носит?

— Только прошу, не приводи их, если в том нет необходимости. — Лонна сложила руки на груди. А там было на чем складывать. — В прошлый раз Курнос напугал моих гостей.

— Чему же удивляться! Не знай я его — сам бы испугался. Увидимся вечером.

Я вышел, слегка посвежевший после короткого сна, и решил отыскать парней. Получили работку у Хильгферарфа? Ну, тогда хотя бы понятно, откуда начать. До зернохранилища от дома Лонны было недалеко, поэтому прогулка заняла у меня время, достаточное, чтобы прочесть не более половины молитвы. Уже издали видны были неказистые склады, теснившиеся на берегу реки. Стало их больше за последнее время, поскольку и торговля после завершения войны с югом расцвела, как никогда. Хильгферарф был одним из новых купеческих тузов. Молодой, полный задора и без капли совести. Начинал как докер, а теперь имел четыре прекрасных склада. Зернохранилище звалось так лишь в силу привычки, теперь на тех складах держали десятки самых разнообразных товаров. Хильгферарф специализировался на торговле оружием, поскольку имел хорошие контакты в тех кругах, но в принципе занимался всем. Один склад был специально перестроен для девушек с юга, на которых всегда высокий спрос. Сама Лонна купила у него несколько прекрасных экземпляров, но те как-то слишком быстро померли. Видимо, не выдерживали жизни взаперти и такого количества клиентов. Но Лонна и так наверняка с лихвой вернула потраченное.

Подле зернохранилищ крутились охранники с палками в руках, было здесь также несколько человек из портовой стражи, как обычно упившихся до положения риз. Контора Хильгферарфа примыкала к одному из складов, у самого берега реки. Точней, того пенного стока, который мы по привычке звали рекой.

— Чего тебе? — у дверей стояли двое стражников.

— Ищу господина Хильгферарфа.

— Вы договаривались? Если нет — вали отсюда.

Я глянул на него, и тот слегка смутился.

— Меня зовут Маддердин, сын мой. Мордимер Маддердин, инквизитор епископа Хез-хезрона. Ты хотел бы, чтобы я, если вдруг доведется свидеться, был к тебе приязнен?

— Простите, мастер Маддердин. — Стражник, говоривший со мной, громко сглотнул. — Прошу прощения. Сейчас сообщу господину Хильгферарфу.

Я вошел внутрь, а самого Хильгферарфа не пришлось долго ждать. Весьма вежливо с его стороны. Бюро же у него — вполне милое — было обставлено мебелью из черного дуба. Слегка по-нуворишски, но вполне элегантно.

— Я рад, мастер Маддердин. — Рука его была сильной — ну так ведь когда-то был докером.

— Прошу прощения, что отнимаю у вас время, — сказал я вежливо. — Дело в том, что вы наняли моих ребят. Двух близнецов и человека…

— А… того красавчика, — кивнул купец. — Верно. Была для них работка. Прошу садиться, господин Маддердин. Вина?

Я покачал головой.

— Взяли задаток, и только я их и видел, — сказал спокойно, но я знал, что он в ярости.

— На них не похоже. — Я и вправду обеспокоился. Близнецы и Курнос никогда бы не позволили себе так обойтись с клиентом. По крайней мере, не в Хез-хезроне. — А могу ли я узнать, что за дело?

— Господин Маддердин, — купец уселся за стол, — будем откровенны. Я слышал, что, помимо своих служебных обязанностей, вы порой помогаете людям разобраться с их проблемами. Знаю, что вы — друг друзей. Потому, если заинтересованы…

— Говорите, прошу.

— Есть у меня должник. Речь о немалой сумме…

— Насколько немалой?

Поднял руку:

— Сейчас, с вашего позволения. Этот человек — прелат Бульсани.

— Проклятие! — Я позволил себе выругаться.

Прелат Бульсани был бабником, пьяницей и азартным человеком. И при этом чертовски везучим сукиным сыном. Хильгферарф усмехнулся:

— Прекрасная реакция, господин Маддердин. Я сказал ровно то же самое, когда узнал, чьим кредитором стал.

— Когда вы узнали?.. О чем это вы?

— Бульсани получил наследство и вступил во владение, поскольку актив несколько перекрывал пассив. Но пассивами были векселя. На четыре с половиной тысячи дукатов. С оплатой до позавчера. Как вы понимаете, оплатой в моей конторе. А тем временем Бульсани продал дом и несколько обязательств, но по долгам платить и не думает. Вышел на пять тысяч чистыми, а значит, деньги у него есть…

— Зная его, можно утверждать, что это ненадолго, — проворчал я.

— Вот почему для меня такое значение имеет скорость. Я могу пожертвовать пятью процентами от суммы взятого долга.

— Двадцать пять, — ответил машинально, — плюс десять процентов сверху, поскольку речь идет о Бульсани. И сто пятьдесят крон задатка.

— Да вы шутите. — Он даже не дрогнул. С лица не сходила милейшая улыбка.

— Если вы не сумеете это решить за несколько дней, потеряете деньги раз и навсегда, — сказал я. — Понятно, что вы можете приказать его убить. Но, во-первых, это не вернет вам денег, а во-вторых, убийство Бульсани означает проблемы. Также вы можете обратиться в суд. Но это означает еще большие проблемы.

Хильгферарф постукивал пером по столу и все поглядывал на меня с усмешкой.

— Вы знаете, сколько выторговали ваши приятели? — спросил.

— И?..

— Восемь процентов и десять дукатов задатка.

— Именно потому им не следует вести дела без меня, — вздохнул я. — Это печально, когда люди не могут ничему научиться.

— Но ваше предложение неприемлемо.

Некоторое время я смотрел на него. Чертовски хорошо выучился этот бывший докер. Что за словарный запас!

— Сил торговаться у меня не осталось, — сказал ему. — Я измучен, и меня ждет тяжелая работа. Последнее, чего бы я желал, — это нажить себе проблемы из-за долгов Бульсани. Вот мое предложение: двадцать пять процентов от суммы долга и сто тридцать безвозвратного задатка. — Купец хотел что-то вставить, но я поднял руку. — И это действительно последнее слово.

Хильгферарф кивнул с пониманием:

— Пусть так и будет. Я слыхал о вас очень много хорошего, господин Маддердин. Вы недешевы, но славитесь добросовестным подходом к делу. И я надеюсь, что получу свои деньги.

— Откровенно? — скривился я. — Думаю, что вы потеряете еще и эти сто тридцать задатка для меня.

— Откровенность, достойная удивления, — сказал без малейшей иронии в голосе. — Но все же я рискну. Быть может, — добавил осторожно, — потом, если все удастся, смогу предложить вам кое-что более серьезное. Кое-что намного более серьезное.

— И откуда такое доверие?

— Я разбираюсь в людях, господин Маддердин. А вы — честный человек. Не в смысле — моральный, — сразу же упредил он меня, — поскольку кого в наше время назовешь моральным? Но — честный…

Я раздумывал над этим миг-другой. Это верно. Я действительно честный человек. По крайней мере, для этих мест и этих времен. Хильгферарф знал, что я попытаюсь найти Бульсани и взыскать долг, хотя мог бы просто прокутить задаток у Лонны, а ему сказать, что дело совершенно безнадежно. Но такое поручение было вызовом. Чувствовал бы себя униженным, сумей такой человек, как Бульсани, меня перехитрить. Конечно, он был ловок. Инстинктивной ловкостью паука, который знает, что в случае опасности нужно отползать в самый темный угол. И где же твой самый темный угол, дружище? — спросил сам себя. Другое дело, что все нужно было решить действительно быстро. Ведь меня дожидалось еще и задание епископа. А я по-прежнему понятия не имел, где мои люди.

— Благодарю за чудесный разговор. — Я поднялся. — Надеюсь, сумею вам помочь.

— Стражник проведет вас к кассе, — сказал он, на этот раз не подав мне руки. Может, решил, что одного раза вполне достаточно.

Я кивнул и вышел. Смердело, как и всегда возле зернохранилищ, но день словно бы заиграл новыми красками. Для меня ведь нынче сто тридцать крон были кучей денег. И теперь стоило прикинуть, где найти прелата Бульсани. Казалось, возможностей у него немало. Почти столько же, сколько борделей в Хез-хезроне. Но, думаю, даже Бульсани не был столь глуп, чтобы, будучи в таких долгах, развлекаться с девками. Я попытался вспомнить, знаю ли хоть каких-то друзей уважаемого прелата. Хм-м… никого не мог припомнить. У таких, как Бульсани, нет настоящих друзей. Лишь приятели по выпивке. Да и то пока не обдурил их или не попортил их дочерей или жен. И кто же в таком случае пил и развлекался с Бульсани? Я знал, у кого можно найти эту информацию. У несравненной Лонны, которая знает все. По крайней мере, хотела бы знать.

Гловач даже не удивился, увидев меня снова, — только широко усмехнулся, щерясь испорченными зубами. Наверняка рассчитывал на очередную монетку — и не ошибся. Лонну же я застал врасплох — но быстро спрятала удивление за усмешкой.

— Мордимер, тебе все же нужна девушка?

— А вдруг я пришел отдать тебе долг, моя дорогая?

— Вдруг?

Я взял два бокала со столика и налил себе и Лонне немного вина.

— Твое здоровье, — сказал я, — за богатство и красоту.

Выпила с легкой усмешкой:

— Ты флиртуешь или что-то от меня нужно? Если флиртуешь, то…

Я взглянул на ее грудь в глубоком декольте:

— А тебе хотелось флирта?

— Нет, Маддердин, — рассмеялась. Странно, но в этом городе, где мало кто заботился о зубах, у нее они были снежно-белыми, ровными и крепкими. — Ты ведь знаешь, что именно я люблю.

Я знал. Лонна любила молодых, красивых, неопытных юношей и молодых, неопытных девушек. Впрочем, я тоже не западал на зрелых женщин, поэтому только покивал.

— Говори, — сказала она.

— Я ищу Бульсани.

— Знаю, что ищешь многих, Мордимер. — Я заметил, что сделалась серьезной. — И почему тебе пришло в голову, будто я знаю, где нынче наш приятель прелат?

— Потому что он у тебя был, Лонна. Может, позавчера, может, три дня назад. Разве что вчера навряд ли, верно?

Молчала.

— Спрашивал о месте, где можно было бы безопасно развлечься. Переждать месяц, может, два или три… в компании нескольких милых дам, разве нет? — Разумеется, я блефовал, но Бульсани действительно мог так поступить.

Все еще молчала.

— Лонна?

— Нет, Мордимер, — ответила. — Ошибаешься. Правда. Бульсани выехал из города, и я не знаю куда. Но…

— Но?

— Сто дукатов, — сказала она, — и узнаешь всё, что знаю я.

— Сдурела? — Я рассмеялся. — Мой задаток не настолько велик.

— Ну, нет — так нет.

Я задумался. Лонна не стала бы обманывать меня столь примитивно. Что-то должна была знать.

— Слушай, дорогая, быть может, как-то поделим прибыль?

— Нет.

И я уже знал всё. Ответила так быстро и твердо, что понял — Лонна знает: прибыли не будет. А если не будет прибыли, значит, уважаемый прелат потратил все деньги. Четыре с половиной тысячи дукатов были целой кучей деньжищ. Не так уж просто просадить их с девками, зато легко проиграть. Но Бульсани играл осторожно (пусть даже, вопреки осторожности, неудачно), и было невероятно, чтобы за два дня спустил такую сумму. Следовательно, он что-то купил. А что можно купить у Лонны?

— Сколько девочек он заказал? — спросил я.

Лонна поглядела на меня со страхом:

— Ты — дьявол, Мордимер. Но даже ты не узнаешь, куда он приказал их доставить.

— Вопрос мотивации. Но, конечно, я предпочел бы услышать это от тебя.

— Мордимер, — произнесла она каким-то жалобным тоном, — не лезь во все это и не втягивай меня.

Лонна была напугана. Мир явно переворачивался с ног на голову, и мне это абсолютно не нравилось. Особенно если учесть, что куда-то задевались Курнос с близнецами — а уж к ним, несмотря на все их недостатки, я был привязан.

— Моя дорогая! — Я приблизился к ней и приобнял, и в этих объятиях было столько же нежности, сколько и силы. — Когда я стою по одну сторону баррикады, а некто — по другую, можно принять только одно правильное решение. Ты ведь догадываешься какое именно?

Она попыталась освободиться, но с таким же успехом могла бороться с деревом.

— Лонна, ты должна мне сказать.

— А если нет? — выдохнула мне в ухо. — Что ты мне сделаешь, Мордимер?

Я отпустил ее и уселся в кресло. Сжала зубы, и я заметил: из последних сил сдерживается, чтобы не послать меня к дьяволу. Но мы еще не закончили разговор, и она это знала.

— И какую же сказочку ты хотела рассказать мне за сто дукатов?

Молчала и смотрела так, словно хотела меня убить. Но так смотрели на меня слишком многие — к чему обращать на это внимание? Особенно если учесть, что позже мне приходилось их убивать.

— Куда он приказал их доставить, Лонна? Послушай: может, я и не большая шишка в этом городе, но отравить тебе жизнь могу. Поверь, действительно в силах это сделать. Ничего особенного, но гости станут обходить твой дом стороной. А без гостей и без денег станешь никем. А может, шепну словечко-другое епископу. Полагаешь, несколько налетов епископской стражи увеличат твою популярность?

Лонна раздумывала над тем, что я говорил, — и я видел: нужно дать ей чуть больше времени. Прикидывала, хватит ли ее связей, чтобы пренебречь мною. Только, понимаете ли, мои милые, рассудительные люди крайне редко позволяют себе пренебрегать инквизитором. Даже если сей инквизитор — лишь бедный Маддердин, ваш покорный и нижайший слуга. Никогда неизвестно, что случится завтра, как неизвестно, не постучатся ли однажды вечером в твою дверь приятели в черных плащах. А тогда лучше, чтоб были к тебе добры. Такую оказию редко кому удавалось пережить, но ведь можно хотя бы достойно умереть. Если смерть вообще бывает достойной.

Поэтому она спокойненько себе размышляла, а я неспешно попивал винцо. Наконец решилась:

— Купил шестерых девочек, но это был специальный заказ.

— Девиц? — Я даже не спрашивал, а почти утверждал.

— Откуда знаешь? — широко распахнула глаза.

— И что с ними сделал? — Мне даже не хотелось ей отвечать.

— Приказал погрузить на барку, что плыла на север, — ответила через минуту. — Знаю, поскольку Гловач провожал их в порт.

— Позови его, — приказал я.

— Мордимер, прошу, не втягивай меня во всё это, — почти простонала она — и была прекрасна в этой беспомощности. Конечно же если бы я поддался на такие простые уловки. Но по крайней мере, была настолько перепугана, что решилась их применить. А это о чем-то да говорило.

— Гловач там что-то увидел, верно, Лонна? Что-то, что тебе крепко не понравилось. Позволишь мне догадаться или все же позовем Гловача?

Я неторопливо долил себе винца, поскольку оно и вправду было вкусным. Достаточно терпкое и освежающее, не оставляло на языке того холодного, металлического привкуса, который свидетельствует о плохой бочке или о том, что сусло меньше положенного простояло на солнце.

Я, конечно, не был ценителем вин, но время от времени любил выпить чего получше. Особенно потому, что за жизнь свою преизрядно перепробовал всякой дряни. Впрочем, и Писание говорит: Вино веселит сердце человека.[46] Не имел ничего против, чтобы пребывать в веселии.

Лонна вздохнула, встала и потянула за шелковый шнурок, что висел близ двери. Через минуту в комнату приплелся Гловач. Как всегда, с выражением преданности и сосредоточенности на лице.

— Расскажи господину Маддердину, что ты видел на пристани, — приказала ему измученным тоном.

— В смысле — тогда? — переспросил Гловач, и Лонна кивнула.

Я слушал несколько сбивчивый рассказ Гловача и мысленно делал пометки. Богобоязненный Бульсани купил шестерых молодых и красивых девиц, после чего приказал посадить их на барку в порту. Малую барку, с небольшим экипажем. Гловач не видел лиц тех людей, слышал только, как к одному из них Бульсани обращался: «Отче». И к кому же это прелат мог обращаться с таким почтением? Но не это было самым удивительным. Самым удивительным был факт, что на одеждах того человека в блеклом свете поднятого фонаря Гловач приметил вышитую багряную змею. Гловач не знал, что означал тот символ. А вот я знал. Лонна тоже знала, и именно поэтому так боялась. Багряной змеей пользовался старый и полоумный кардинал Йоганн Бельдария, что обитал в мрачном замке милях в двадцати от Хез-хезрона. Кардинал славился странными вкусами, а его выходки даже близкие ему служители Церкви описывали как «достойные сожаления». Истина же была такова: Бельдария был извращенцем и садистом. Даже в наши дикие времена непросто встретить кого-то столь же испорченного. Ходили слухи, что купается в крови некрещеных младенцев, в казематах собрал удивительную коллекцию чрезвычайно интересных инструментов из самых разных мест и эпох, а когда случались с ним приступы мигрени, что бывало весьма часто, то боль уменьшалась лишь от стонов истязаемых. При всем при том кардинал оставался приятным старичком с седой, трясущейся бородкой и голубыми, словно выцветшие васильки, глазами навыкате. Я некогда имел честь приложиться к его руке во время приема, устроенного для выпускников Академии Инквизиториума (много лет тому, когда Бельдария еще бывал на приемах), и запомнил его добрую усмешку. Некоторые говорили, что кардинала опекает исключительно сильный Ангел-Хранитель, со вкусами, подобными вкусам своего подопечного. Но, как вы, наверное, догадались, мне и в голову не приходило спрашивать у своего Ангела-Хранителя о том, насколько эти слухи правдивы. Вдруг бы он решил, что забавно — или поучительно — будет представить меня опекуну кардинала? Если тот опекун не был досужей выдумкой суеверной дворни и вообще существовал.

В любом случае, раз уж Бульсани служил кардиналу Бельдарии, я мог спокойненько вернуться к уважаемому Хильгферарфу и сообщить печальную новость: денежки его пропали навсегда. Таким образом, остались бы у меня чистая совесть, задаток в кармане, а также время и деньги на поиски проклятых еретиков, что и требовалось от меня Его Преосвященству епископу Хез-хезрона. Я поблагодарил Гловача за рассказ, ни жестом, ни взглядом не выдав, что обо всем этом думаю. Снова остался с Лонной наедине и снова осушил кубок до дна. Я редко когда напиваюсь, а уж нынче точно не позволил бы себе этого. Впрочем, на сей счет даже не переживал: от ее слабого винца у меня и в голове бы не зашумело.

— Спасибо, Лонна, — сказал ей. — Не пожалеешь.

— Уже жалею, — ответила. — Я всегда мечтала о покое, Мордимер. Об изысканных клиентах, славном доме и веселых девицах. А что вместо этого? Инквизитор, который допрашивает меня в моем же дому, и прелат, замешанный в делишках с самим дьяволом.

Я вспомнил, что кардинала Бельдарию и вправду именовали Дьяволом из Гомолло — по родовому имению. Впрочем, звать его дьяволом не имело особого смысла, ибо кардинал был — самое большее — злобным гномом, и до дьявола ему было столь же далеко, как мне до Ангела. Но известно ведь, что общество любит броские имена. И конечно же это совершенно не означало, будто кардинал неопасен. Наоборот, делался крайне опасным, когда кто-либо пытался перейти ему дорогу. Еще мне было крайне интересно, отчего Церковь смотрела сквозь пальцы на проделки сего набожного старца? Откуда у него такие могущественные заступники? Множество достойных людей и за меньшие грешки отправлялись в монастыри на пожизненное заточение; обычно в замурованную келью под бдительным присмотром стражи. А то и просто подавали им вино, после которого скоропостижно преставлялись от катара кишок.

Впрочем, все это было неважно. Не мне оценивать правильность действий Церкви по отношению к грешникам. Я, Мордимер Маддердин, был карающей рукою Церкви, а не ее мозгом. И слава Богу. А то, что при случае мог совместить приятное с полезным и, служа Церкви, служить также себе самому, было лишь дополнительной причиной, по которой я уважал свою работу. Не говоря уже о том, что оставаться инквизитором и стать бывшим инквизитором — вещи настолько же разные, насколько жизнь отличается от смерти.

— Хорошо, Лонна. — Я встал с кресла, хотя сидеть на нем было очень удобно. — Ради собственного блага держи рот на замке, — приложил палец к ее губам.

Пыталась отдернуть голову, но я придержал ее за волосы левой рукою. Стояла согнутая, с оттянутой назад головой, и громко дышала. Но вырываться не пыталась. Я провел кончиком пальца по ее полным губам.

— Будь хорошей девочкой, Лонна, — сказал ей, — потому как, моя куколка, узнай я, что в городе начали шептать, будто Мордимер Маддердин ищет прелата Бульсани, могу и вернуться, — усмехнулся ей ласково. — И знаешь, кого тогда приведу с собой? — Ответа я не ждал, да и Лонна была слишком напугана, чтобы выдавить из себя хоть слово. — Я приведу своего приятеля, Курноса, который говорил мне как-то, что очень ему запала в душу некая полногрудая хозяйка борделя. И что он охотно покувыркался бы с ней часок-другой. А верь мне, куколка, пережив такое, ты не была бы уже той девицей, что прежде.

Отпустил ее и позволил сесть в кресло.

— Тебе не нужно мне угрожать, Мордимер, — сказала она тихо, и я видел, как дрожат ее руки.

— Не нужно. И я этого совсем не люблю. Но знаю, что это крепко облегчает жизнь. До свидания, Лонна. Если буду в городе, приду вечерком и проверну то дельце с шулером.

Она ничего не ответила, и я вышел. Гловач открыл ворота.

— Сердечно приглашаем вас, господин Маддердин, — сказал он, но на этот раз я решил ничего ему не давать. Что чрезмерно — то вредит.

Второй раз за день меня ожидала неторопливая прогулка к зернохранилищам. Что ж, стоило сообщить Хильгферарфу, что может поставить крест на своих денежках. Жаль, поскольку четыре с половиной тысячи дукатов — это солидное состояние. За такие деньги можно и убить, хотя я знал и тех, кто убивал за пару хороших кожаных сапог или за баклагу с водкой. Да-а, жизнь в Хез-хезроне не была товаром ценным, и те, кто сохранял ее долго, должны были чем-то жертвовать.

Хильгферарф все еще был в бюро и приподнял брови, когда меня увидел.

— Господин Мордимер, — произнес он. — Новые известия?

Я рассказал ему все, что услышал от Лонны, не выдав, понятное дело, источника информации. Но подозревал, что он умен достаточно и догадается сам. Я говорил — и видел, как темнеют его глаза. Что ж, только что попрощался с четырьмя с половиной тысячами дукатов. Это болезненно. Когда я закончил, он вытащил замшелую бутылочку вина и налил нам в маленькие кубки. Я попробовал. А этот бывший докер имел отменный вкус. Сообщил ему об этом, и он кивнул с благодарностью.

— И что вы теперь намереваетесь делать? — спросил он.

— А что могу сделать? — ответил я вопросом на вопрос. — Полагаю, на этом мое задание закончилось.

— И все же поговорим, — сказал он вежливо. — Прелат Бульсани работает на Дьявола из Гомолло. Оба знаем: у кардинала огромное состояние. Можем ли предполагать, что Бульсани не только не израсходовал свои деньги, но даже приумножил их?

«Бог мой, — подумал я. — „Можем ли предполагать“ — и это говорит бывший докер. Он что, брал уроки риторики? Или на самом деле — дворянский бастард, подброшенный в доки ублюдочной матерью?»

— Может, да, а может, и нет, — ответил я. — Шесть девиц с юга вполне способны потянуть на четыре тысячи, плюс-минус триста, в зависимости от того, были ли действительно красивы, как сильно торговался и насколько были ему необходимы. Но подозреваю, что те девушки предназначены в качестве презента для Бельдарии, а значит, прелат потратил свои, не чужие деньги. Конечно, если вообще можно сказать, что эти деньги когда-либо ему принадлежали.

— Да-а… — Хильгферарф стукнул костяшками о стол. — И что этому идиоту нужно от Дьявола?

— Настолько далеко в своих догадках я не забирался, — пожал я плечами, — но полагаю, как раз этим лучше не интересоваться.

— Может быть, может быть… — Хильгферарф задумчиво покивал, и эта его задумчивость очень мне не понравилась. — Ну ладно, — добавил голосом чуть более живым, словно очнулся наконец от полудремы. — Маддердин, хочу, чтобы вы отправились в Гомолло, проверили, там ли Бульсани, и приволокли его ко мне. Понятное дело, живым.

— А скатерть-самобранку не хотите, — спросил я совершенно без иронии в голосе, — или меч-кладенец?

Он явно не привык к таким ответам. Зато я привык к тому, что раз за разом мне пытались давать совершенно идиотские задания. К сожалению, на некоторые из них я иногда соглашался. И лишь благодаря немалой удаче или, быть может, пристальной опеке Ангела-Хранителя глупость моя до сих пор меня не угробила.

— А вы не думаете, господин Маддердин, что ваши люди могут быть именно в Гомолло? Или, по крайней мере, туда направляться?

— Нет, — ответил я искренне. — Крайне сомнительно, чтобы они узнали то, что узнал я.

Но уже сказав, засомневался. Курнос и близнецы исчезли из города — это факт. Конечно, я не проверил еще все варианты — или, вернее, не проверил последний: не пошел к бургграфу узнать, вдруг попались на чем-нибудь. Будь у них деньги — наверняка сидели бы в борделе, пока наличность не закончится. Но вместо денег у них было задание, выполнить которое они подрядились. И я не думал, что они решили обмануть Хильгферарфа. Не их стиль. «Собака не гадит там, где ест», — говорила старая пословица, а они хорошо представляли себе, сколько можно заработать в Хез-хезроне. И насколько быстро здесь теряют репутацию. А репутация — это все, что у них было.

Но путешествие в Гомолло ради спасения Курноса и близнецов не казалось мне сколько-нибудь привлекательным. Мы ведь не друзья до гроба, которые делят последний кусок хлеба и потом вспоминают у камина да за кружкой пива общие приключения. Такое товарищество бывает лишь в прекрасных легендах о паладинах и их верных спутниках. Жизнь же — куда более сложная штука. Конечно, нам выгодней вместе проворачивать кое-какие делишки, к тому же мы — сыгранная команда. Сыгранная, поскольку парни знают, кого следует слушаться. Но на этот раз взялись за дело, с которым не справятся. И теперь им придется за это заплатить.

Конечно, картина сидящих в подземельях Гомолло Курноса и близнецов не радовала меня, но я не видел причин, чтобы ради них рисковать репутацией, концессией, а уж тем более жизнью. Был уверен, что кардинал, не колеблясь, развлечется в своих казематах с инквизитором — и расценит это как приятное разнообразие. С другой стороны, я знал, как сложно мне будет еще раз подобрать такую команду. Да и не со всеми заданиями я мог справиться самостоятельно. Мордимер Маддердин — это мозг, он принимает решения и торгуется о гонораре, но трудно найти кого-то, кто лучше Курноса владеет саблей, а невероятные способности близнецов удивляли всех, кто об этих способностях знал. Кроме того, мы были знакомы так давно, что порой понимали друг друга без слов. Поэтому я задумался, оказавшись, как говорят ученые мужи, перед дилеммой. Хильгферарф, как видно, решил помочь мне ее решить.

— Я вполне могу потратить еще немного денег, — сказал осторожно. — Было бы неправильно, узнай мои должники, что меня можно кинуть на пять тысяч и не расплатиться за такое. Для всех нас репутация — воистину самое ценное.

Сказал это так, будто прочел мои мысли. Должники суть драгоценный товар, и не следует доводить дело до их убийства. Разве что вы весьма горячи или желаете преподать урок тем, кому захочется легкой добычи. Я некогда знавал одного ростовщика: он приказывал самым недобросовестным своим должникам отрезать пальцы, начиная с мизинца на левой руке. Даже не представляете, насколько сильно отрезанный палец увеличивает в человеке умение зарабатывать и жажду отдавать долги. Сходным образом поступали тонги — прекрасно организованная и скрытная преступная организация, действовавшая в Хез-хезроне: для них шантаж, убийства и взимание долгов были хлебом насущным.

— Ну, не знаю, — сказал я так же осторожно. — Все это дело ужасно смердит. И мне бы хотелось находиться от этого смрада как можно дальше.

Он покивал.

— Конечно, вы правы, — сказал он вежливо. — Но, как я уже говорил, я хочу добраться до Бульсани. Дам вам две тысячи крон, если отыщете деньги или привезете мне прелата живым; тысячу крон — если поймете, что долг взыскать нельзя. Но тогда привезите мне голову Бульсани.

Меня непросто застать врасплох, но ему это удалось. Если у тебя проблема с оплатой за следующий ночлег, две тысячи крон — королевская награда. Однако и тех, кто захотел бы даже за такую сумму столкнуться с Дьяволом из Гомолло, я знал не много. Неужели Хильгферарф настолько сильно желал добраться до обманщика? Действительно ли заботился лишь о репутации? Понятно, что лучше заплатить три тысячи и получить пять, чем поставить крест на всей сумме. Но все равно упорство это было куда как странным. Ведь в случае неудачи Хильгферарф, возможно, рисковал жизнью, захоти кардинал зайти столь далеко и будь действительно как-то связан с Бульсани. Что, кстати, пока оставалось лишь допущением. По крайней мере, для меня.

— Согласен, — сказал я, с отвращением размышляя о своей алчности.

Хотя я знал, что дело не только в алчности. Уже давно мне не предоставлялось случая столкнуться с настоящим противником, а Дьявол из Гомолло именно таким противником и был. Воплощал в себе все зло, всю грязь нашего мира, но вместе с тем нельзя было не признать его возможности. И силу. И богатство. Вот он, истинный вызов. Кардинал в силе своей, окруженный слугами и солдатами, а против него — одинокий Мордимер Маддердин: рука справедливости и меч Провидения. Растрогался бы, сумей я растрогаться.

— Ну, хорошо, господин Маддердин. — Глаза Хильгферарфа прояснились. — Скажите, что вам понадобится…

Я задумался. Хорошего коня приобрету у Хвоста в предместье, а больше ничего мне и не требуется. Разве только не помешало бы немного удачи, но ее-то как раз не купишь.

Дорога из Хез-хезрона в Гомолло вела через мирные городки и села. Зеленые поля, холмы, увитые виноградными лозами, домики с пологими крышами, ручейки, журчащие сквозь заросли. Что за пасторальный вид! И не скажу, что после грязи и смрада Хез-хезрона такие перемены меня не радовали. Пообедав, я задержался в большом трактире на перекрестке дорог, неподалеку от брода. Дом был двухэтажный, выложенный камнем, а подле стояла большая конюшня. У владельца, верно, были немалые доходы. Что ж, некоторые умеют хорошо устроиться. А другим, как вашему нижайшему слуге, остается лишь мечтать о тихой жизни в достатке и покое, о вечерах за бокалом подогретого вина да с грудастой женкой под боком. Я рассмеялся собственным мыслям. Ни за что не променял бы свою жизнь на другую. Быть инквизитором — тяжелый хлеб, но это — честь и ответственность. Недооцениваемая честь и плохо оплаченная ответственность. Что ж… жизнь несовершенна. И можно лишь надеяться, что в жизни грядущей Господь воздаст нам по заслугам.

Я не собирался раскрывать, кто я такой, но конь и упряжь мои были настолько хороши, что трактирщик без разговоров дал мне отдельную комнату — маленькую клетушку без окон под самой крышей. Все лучше, чем толкаться в общей комнате, а такое случалось и с графами да лордами — когда в цене бывала не только кровать, но и охапка соломы.

Я сошел в нижний зал: большой, задымленный, заставленный столами с тяжелыми столешницами. Трактирщик не предложил мне сесть наособицу, а я не собирался из-за этого ругаться. Порой приятно посидеть с людьми, даже если это просто пьяные купцы, возвращающиеся в Хез-хезрон и рассказывающие, кого им удалось обмануть и каких чудесных девочек трахнуть за время поездок. И если верить их словам, следовало признать, что самые любвеобильные существа на свете — это купцы, покинувшие семейное гнездышко. Интересно, что все это время делают их жены?

Я заказал темное горькое пиво и миску каши со зразами. Перекинулся шуткой-другой с двумя купцами, которые с удовольствием рассказывали о своих успехах, и пошел к себе наверх. Ночь провел вместе со стадом вшей и падавших с потолка клопов. Но здесь, по крайней мере, был потолок, и лучше падающие тебе на голову клопы, чем дождь или снег. Я встал с рассветом, поскольку знал, что в это время сумею более-менее спокойно поговорить с трактирщиком, кем-то из девушек-служанок или с пареньками с конюшни. Курнос и близнецы — не те люди, чьи лица быстро забывают, и я надеялся, что если здесь проезжали, то кто-то да расскажет мне об этом.

Трактирщик стоял за стойкой и наливал пиво в круглобрюхие кувшины из бочки. Кухонные девки крутились вокруг, снаружи раздавались шум и ржанье лошадей. Что ж, здесь просыпаются рано.

— Я ищу кое-кого, — сказал я и катнул в его сторону трехгрошик. Монета крутанулась вокруг собственной оси и упала прямо в его раскрытую ладонь.

— Здесь всякие бывают, — пробормотал он.

— Этих непросто забыть. Близнецы и огромный такой типчик с…

— Ах, этот красавчик, — вздрогнул корчмарь. — Были, как же! Нажрались, заблевали стол, разбили одному из купцов голову кружкой и уехали с самого утра. А у Каски моей вся жопка синяя от их щипков, — кивнул на одну из служанок.

— Куда поехали?

— Да кто ж их знает?

Катнул в его сторону следующую монетку, которую тот поймал столь же ловко, как и предыдущую. Оглянулся, не слышит ли кто нашего разговора.

— Это стоит дуката, — сказал мне. — Желтенького, золотого дукатика с портретом милостивого нашего властителя, — добавил с хитрой усмешкой.

Больше мог и не говорить. Что мне было тратить дукат, если уже знал, что поехали в Гомолло. Да и куда бы они могли отправиться в поисках Бульсани?

— Жаль, что у меня нет лишнего дуката, — сказал я и отошел, не слушая уже, как корчмарь пытается снизить цену.

И что мне следовало делать теперь, когда предположения оказались верными? Постучать в ворота Дьяволова дворца и спросить об исчезнувших товарищах? Или же ворваться туда, круша его личную стражу, вызволить Курноса и близнецов из казематов? А миленько б мы выглядели, уезжая в сторону заката после столь славной виктории! Может, будь я паладином минувших дней с отрядом рыцарей, то и решился бы на захват Гомолло. Но был один, с ничего не стоящей в доме кардинала концессией инквизитора. Да и к тому же, бедный Мордимер, — спросил сам себя, — зачем бы тебе рисковать своей жизнью ради других?

Но Провидение решило за меня. Не мне следовало стучать в ворота дворца Гомолло — кардинал сам нашел меня. Я ехал тропинкой, что вела сквозь редкий сосновый лесок. Спокойно, шагом, потому как никуда не спешил. И когда выехал на небольшую поляну, увидел перед собой троих всадников. Мог не поворачиваться, чтобы убедиться: еще трое появились за моей спиной. И не были простыми грабителями. Грабители столь близко от Хез-хезрона обычно украшают собой распятия и виселицы, а не встречают вас на лесной тропе среди белого дня. Уж о чем о чем, а о безопасности наш уважаемый епископ умел позаботиться. Разбойники мешают торговле, а Герсард о своем кошеле пекся, как никто другой. Кроме того, обычные горлорезы с большой дороги не были бы на хороших лошадях, в доспехах и с багровыми змеями, вышитыми на плащах.

Один из мужчин отделился от товарищей и поехал в мою сторону.

— Инквизитор Маддердин, — произнес официальным тоном. — Его Преосвященство кардинал Бельдария приглашает вас.

— Приглашает, — повторил я без иронии.

За спиной у меня было еще трое всадников, слышал фырканье их лошадей и обонял резкий запах конского пота. Может, стоило их убить или попытаться сбежать. Но людей кардинала было шестеро, на хороших, отдохнувших лошадях, к тому же я готов был поспорить, что как минимум двое из них держали под плащами арбалеты. Подумал, впрочем, и о том, не лучше ли погибнуть здесь и теперь, нежели попасть в кардиналовы подземелья. Но человек столь странное создание, что цепляется за жизнь даже в самых безнадежных ситуациях. Я пока не хотел умирать и надеялся, что смогу спасти свою шкуру. Справился бы с этими шестью солдатами? Может быть. Пешим и в комнате бросился бы в драку, даже не раздумывая. Но здесь шансов не было. Если не достанет меня меч, наверняка настигнут стрелы. Кроме того, лошади их были лучше моего коня, да и не стоило полагать, что уважаемый кардинал набрал бы к себе в стражу первых попавшихся рубак. Не оставалось ничего другого, как сделать хорошую мину при плохой игре.

— С радостью воспользуюсь приглашением, — сказал я, широко улыбаясь.

До самого Гомолло следили за мной очень внимательно. Двое сбоку, двое впереди, двое позади. Видимо, их предупредили, как я веду себя в трудных ситуациях, поскольку ни на миг не сводили с меня глаз. Я пытался поговорить с главным из всадников, но тот даже не откликнулся.

И правильно. Опасно вступать в дискуссии с инквизитором.

Дворец Гомолло стоял на красивом холме, а шпили башен его отражались в голубом зеркале лежащего у подножия озера. Ко дворцу вела единственная дорога сквозь большие, окованные железом ворота с острыми навершиями, как и по всей ограде. Излишняя осторожность, полагаю, ибо, зная славу Дьявола из Гомолло, немногие захотели бы войти сюда без приглашения. А некоторые, как, например, ваш нижайший слуга, настолько же неохотно входили сюда, даже имея личное приглашение кардинала.

На широком подворье стояло несколько карет, суетились слуги в красных ливреях. А на ступенях дворца стоял не кто иной, как почтенный прелат Бульсани. Увидел меня, сопровождаемого всадниками, и его толстая морда расплылась в усмешке.

— Ах, значит, ты решил присоединиться к своим товарищам, — крикнул, весьма собой довольный. — Как себя чувствуешь, Мордимер, епископская шавка? Будет тебе тепленько, знаешь?

Я соскочил с коня и приблизился к прелату. Слышал, как за моей спиной солдаты, уже совершенно не таясь, достают арбалеты из-под плащей. Но раз уж я добрался сюда целым и невредимым, не хотел бессмысленно рисковать. Лишь вежливо кивнул прелату.

— Мне, Бульсани, ничего от вас не нужно, кроме двух вещей, — сказал я. — Во-первых, пять тысяч дукатов для Хильгферарфа, во-вторых, прикажите отпустить моих людей. Потом мы вежливо попрощаемся, и вы в любой миг можете спокойно возвращаться в Хез.

— Ох, нет! — с притворным страхом воскликнул Бульсани. — А если не сделаю этого, то что? Прикажешь меня арестовать, инквизитор? Прошу тебя, нет!

Дворня и солдаты, слышавшие разговор, тихонько посмеивались в кулаки.

— Хватит шуток. — Лицо прелата внезапно сделалось серьезным. — Все прочь! Оставьте меня с ним наедине.

Налил себе вина из бутылки, которую принес с собой, и выпил залпом. Ну, не даром же тренировался.

— Маддердин, зачем ты в это впутался, человече? — приблизился и выдохнул мне в ухо.

Я чувствовал сильный запах духов с ароматом ладана. Неплохих, стоило признать, хотя и слишком женственных, как на мой вкус.

— Я инквизитор, — ответил ему спокойно. — И это моя работа.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Работа? — спросил. — Какая, в Бога Отца, работа?

— Гоняюсь за еретиками, уважаемый прелат, — сказал я с иронией. — Именно в этом состоит работа инквизитора. Тайные обряды, секты, жертвоприношения девиц…

— Девиц? — внезапно взорвался смехом. — Маддердин, ты идиот! Ты поэтому здесь появился? Шел по следам тех шести девушек с юга? Которые будто бы предназначены для тайных ритуалов? Парень, эти девицы должны скрасить ночи шести кардиналам, которые съедутся сюда завтра. Шести старым идиотам, которых возбудить могут лишь молодость, смуглое тельце и невинность. Шести хренам, которые затевают с нашим приятелем Бельдарией отобрать власть у епископа Хез-хезрона. Никакой ереси, Маддердин, только политика!

Слова Бульсани ударили меня, как обухом. Получалось, я шел по ложному следу. Это не логово Церкви Черной Перемены, здесь не предавались ереси, не извращали святые реликвии. Мне оставалось лишь скрежетать зубами. В такой ситуации даже Ангел-Хранитель не пришел бы на выручку. В битве против ереси, будь он в хорошем настроении, мог и явиться в своей силе. Но не сейчас. Если Мордимер ошибся, поищу себе другого инквизитора — так, наверное, думал мой Ангел. И был прав. В мире нет места для тех, кто совершает подобные ошибки.

Что ж, я все-таки попытался. А может, не хотел признаваться даже себе самому, что во враждебный дворец Гомолло меня привело беспокойство о Курносе и близнецах? Не поиски Церкви Черной Перемены или возможность заработать у Хильгферарфа, а просто дружеская забота? Или наоборот — только теперь, зная, что смерть близка, старался найти благородные мотивы своему поведению?

Кардинал выглядел таким же, каким я помнил его по аудиенции. Щуплый старичок с милой усмешкой, бритыми щеками и седой козлиной бородкой. Лицо его напоминало печеное яблоко со слегка потрескавшейся кожицей.

— Мордимер Маддердин, — сказал тихонько. — Что за визит, инквизитор! Мы ведь встречались… — задумался, почесывая бороденку, — двенадцать лет назад на аудиенции в Хез-хезроне. Кажется, ты был тогда удостоен чести приложиться к моей руке.

— У Вашего Преосвященства прекрасная память, — сказал я, слегка поклонившись. Цепь, которой были скованы мои ноги, зазвенела.

— И что же привело тебя в мой дом, Маддердин? — спросил он с шаловливой усмешкой. — Необоримое искушение посетить подвалы Гомолло? Вера, что все те россказни про кардинала-дьявола справедливы? Необходимость проверить мою уникальную коллекцию инструментов, о которой ты наверняка слышал?

— Я осмелился побеспокоить Ваше Преосвященство по другому поводу, — начал я, — и если Ваше Преосвященство позволит мне сказать…

— Нет, Мордимер, — махнул рукою. — Этот разговор мне уже надоел. Посвящу тебе минутку-другую завтра вечером. Пояснишь мне предназначение некоторых инструментов. Это может оказаться весьма забавно, если осужденный сам станет описывать последствия применения орудий на своем теле, — прищелкнул пальцами. — Да-да-да, это интересная мысль! — На его лице расцвела улыбка.

Меня пронзила дрожь.

— Осмелюсь напомнить Вашему Преосвященству, что я — инквизитор епископа Хез-хезрона и действую на основании легальной концессии, данной мне властью Церкви и подписанной Его Святейшеством.

Гомолло глядел на меня с явственной печалью.

— Ничего не знаю о твоей концессии, Мордимер, — сказал он. — Впрочем, мне нет дела до таких вещей.

Я знал, что у меня остался один-единственный шанс на спасение. Слабый, неправдоподобный, но шанс. Этот человек был болен, к тому же убежден в собственной силе и в том, что никому не подотчетен. Но — ошибался. Никто не может оставаться безнаказанным. Каждый перед кем-то да отвечает. А если об ответственности забывает, тогда с легкостью можно его этим оружием сокрушить.

— Лицензию инквизитора выдает епископ, однако утверждает сам Святой Отец, — сказал я и молился, чтобы успеть закончить фразу, пока он не приказал бросить меня в подземелье. — А решение епископа суть эманация воли Ангелов и, следовательно, воля Господа Бога нашего Всемогущего. Ты не можешь обидеть меня, кардинал Гомолло, не противясь тем самым воле Ангелов!

Кардинал покраснел так, что я испугался, как бы кровь не брызнула у него из пор лица. Видно, никто и никогда не говорил с ним подобным тоном. Свита стояла, онемев, и, полагаю, думала о том, каких небывалых инструментов удостоится безумный инквизитор.

— Да срал я на Ангелов! — загремел Гомолло, и голос его дал петуха. — Вниз его, к тем мерзавцам! Приготовьте инструменты! Сейчас! Немедленно!

Именно на это я и рассчитывал. На неосторожные и резкие слова кардинала. Он был стар, склеротичен, измучен приступами мигрени. Но даже в этом случае ему следовало помнить, что смеяться над Ангелами не стоит. А может, пришло мне на ум, может, Бельдария — палач, убийца и тиран — попросту перестал верить в Ангелов? Может, стали для него лишь пустым, ничего не значащим звуком? Однако это совершенно не мешало Ангелам верить в него… Я почувствовал мурашки на шее и дрожь, пробежавшую вдоль хребта. Все лампы и свечи в комнате погасли, будто задутые внезапным порывом ветра. Но, несмотря на это, в комнате было светло. Даже светлей, чем прежде. В ее центре стоял мой Ангел-Хранитель. Мощный, белый, сияющий, с крыльями до потолка и серебристым мечом в мраморно-белой руке.

Все в комнате пали ниц. Только Бельдария стоял, бледный как мел, разевая рот выброшенной на берег рыбой.

— Мо… мо… мо… мо… — бормотал он.

Мой Ангел-Хранитель взглянул на него с хмурой усмешкой.

— Кардинал Бельдария, — сказал он. — Поверь, никому не позволено безнаказанно срать на Ангелов.

Махнул левой рукой, и тотчас подле него появились Курнос и близнецы. Ошеломленные, моргающие отвыкшими от света глазами. На Курносе — окровавленная рубаха, а у Первого через щеку вилась отвратительная рана. На моих ногах раскололись обручи кандалов.

— Делаю тебя, Мордимер, и твоих товарищей представителями Инквизиции во дворце Гомолло и прилегающих районах. Да будет так во имя Ангелов! — И острием меча стукнул в пол — даже брызнули разноцветные искры. — Сообщу епископу, — добавил тише. — Жди завтра инквизиторов из Хез-хезрона.

Свечи и лампы снова засияли, но Ангела меж нас уже не было. Только выжженные следы от его ног остались на драгоценном ковре кардинала. Курнос вскрикнул как резаный, а в его руках появилась длинная кривая сабля. Подбежал к ближайшему из людей кардинала и пришпилил его острием к полу.

— Курнос! — крикнул я, ибо не хотел, чтобы тот учинил в комнате резню. — Ко мне, Курнос!

Мгновение он смотрел на меня, не понимая, но потом на лице его появилась усмешка. Улыбающимся выглядел еще более отвратительно, чем обычно.

— Мордимер, — сказал он с чувством, — ты пришел за нами, Мордимер.

Подошел и обнял меня. Я отстранился, поскольку он вонял, как дьявольское отродье. Условия в подземельях кардинала, как видно, не способствовали гигиене, да мытье вообще не принадлежало к любимым занятиям Курноса.

Тот, кого ткнул саблей Курнос, лежал на полу и хрипел. На губах лопались кровавые пузыри. Некоторое время я равнодушно смотрел на него. На миг наши глаза встретились, и в его взгляде я увидел страх, непонимание и страшную тоску по утекающей жизни. Ах, милые мои, я уже привык к таким вещам… Остальные люди медленно поднимались на ноги, послышались шепотки.

— Все под стену, — приказал я громко.

Бельдария дернулся, словно желая схватить меня за кафтан. Левой рукой я придержал его ладонь, а правой начал бить старика по лицу. Не торопясь, открытой ладонью. Почувствовал под пальцами кровь и острые осколки зубов. Его нос хрупнул под ударом. Когда отпустил его, кардинал упал, словно ворох окровавленных лохмотьев.

— Заберите эту падаль, — приказал я слугам.

Прелат Бульсани дрожал под стеной. Вжался в нее столь сильно, будто хотел стать частью покрывавшего ее гобелена.

— Ты потерял охоту к шуткам, отче? — спросил я. — Жаль, я рассчитывал на утонченный юмор и изобретательные аллюзии. Ничего не скажешь, чтобы меня развеселить?

Он смотрел на меня со страхом и ненавистью. Знал, что для него все уже закончилось. Ночи, проведенные за картами, питьем вина и лапаньем девок.

Его жизнь нынче стоила не более плевка на горячем песке. И я прозакладывал бы обе руки, что будет столь же недолгой.

Я улыбнулся и направился к близнецам. Те пожали мне руку с волнующей преданностью.

— Я знал, правда, Мордимер, знал, что ты нас не оставишь, — сказал Первый.

Нас было четверо во дворце кардинала. А солдат и придворных — не менее пятидесяти. В одной этой комнате — два десятка. Но никому и в голову не пришло противостоять нам или убить нас… даже попытаться. Наоборот, каждый из этих людей питал обманчивую надежду сберечь свою жизнь, поэтому готовы были заплатить за нее усердным послушанием. Каждый мысленно возносил мольбы о том, чтобы не оказаться в подвалах Инквизиториума. Но поверьте, что всем, кто пережил бы нынешний вечер, уготовано было оказаться там, и очень скоро.

Мы оделим их лаской утешающей беседы, во время которой признаются в своей вине. А закончится ли жизнь их в моче, кале, крови и ужасающей боли, будет зависеть лишь от них самих да от жажды покаяться и искупить грехи. Если будут достаточно разумны и смиренны, возможно, их казнят, а на костре сожгут лишь обезглавленные тела. Если же нет — погибнут в медленном огне, на глазах воющей от радости толпы, под смрад собственных горящих тел.

Я вышел в коридор. В темной нише стоял мой Ангел. Теперь предстал в виде невзрачного человечка в темном плаще. Но это был он, Ангел. Никогда не ошибешься, коли имеешь счастье или несчастье увидеть своего Ангела-Хранителя, независимо от того, в каком обличье тот пожелает явиться.

— Я доволен тобой, Мордимер, — сказал он. — Ты сделал то, что должно.

— Во имя Господа, — ответил я — ибо что другое мог ответить?

— Да, во имя Господа, — повторил он со странной горечью в голосе. — А знаешь ли ты, Мордимер, что в глазах Господа все мы виновны, независимо от наших поступков? — Я взглянул ему в глаза, и были они словно озера, исполненные тьмой. Я вздрогнул и отвернулся. — Вопрос лишь в размере и времени наказания. Наказания, которое неминуемо наступит.

— Зачем же мы тогда думаем о том, чтобы Ему понравиться? — осмелился я спросить.

— А разве ребенок на пляже не строит стен из песка, которые должны сдержать прилив? И когда его строения исчезают под водой, разве на другой день не станет возводить стены еще более толстые, хотя в глубине души прекрасно знает, что это ничего не даст? — Он положил ладонь мне на плечо, и я почувствовал, как сгибаюсь под ее тяжестью. — Ты, Мордимер, исполнишь все, что следует исполнить, — сказал. — Завтра сюда прибудут кардиналы-заговорщики, и завтра же появятся инквизиторы.

— Значит, Церкви Черной Перемены не существует?

— А кто ведает, что означает слово «существует»? — спросил Ангел. — И какой степени бытия достаточно? — повысил голос. — Мир полон тайн, Мордимер, — продолжал он более спокойно. — Знаешь ли, что существуют элементы материи, бытие которых мы лишь предчувствуем, наблюдение же приводит к их уничтожению? И кто ответит, существуют ли они — и для кого существуют?

Я ждал, полагая, что скажет что-то еще, но Ангел, похоже, закончил. Было удивительно уже то, что оставался со мною так долго.

— И что я должен сделать, мой господин? — спросил я, хотя боялся, что рассердится на меня за тугодумие.

— Мордимер, ты и сам прекрасно знаешь, что должен сделать, — ответил он и усмехнулся.

На этот раз я даже не попытался взглянуть в его глаза: не хотел, чтобы бездна, таившаяся там, вглядывалась в меня.

Эта история началась в Хез-хезроне — и там же должна была завершиться. В дом Лонны мы вошли ранним утром. Я, Курнос, близнецы и трое инквизиторов в темных плащах. Когда она увидела нас, кровь отлила от ее лица.

— Мордимер, — сказала она глухо.

— Мордимер Маддердин, именем Инквизиции. Твой дом, дочь моя, будет проинспектирован.

— Я ничего не сделала, — сказала с отчаянием в голосе. — И ты об этом знаешь, Мордимер!

— Принадлежать к Церкви Черной Перемены, мерзейшей секте еретиков, это, полагаешь, ничего? А покупка девиц ради того, чтобы подвергать их святотатственным обрядам? Не говоря уже о профанации реликвий и еретических амулетах, которые найдем в твоем доме?

Смотрела на меня, и глаза ее медленно наливались слезами.

— Ты говорил, что если стоишь по одну сторону баррикады, а некто — по другую, то можно сделать единственный правильный выбор. И я ведь встала на твою сторону, Мордимер! Помогла тебе!

— Ничего не обещал, Лонна, — пожал я плечами. — Такова жизнь. Полна несправедливостей. Впрочем, ты и сама об этом знаешь очень хорошо. Ведь это ты, красавица, выдала меня людям кардинала. Легко было предположить, что огорченный Маддердин никогда уже не покинет Гомолло, верно? Но ты позабыла о непредвиденном, красавица. О том, что Голиаф не всегда побеждает Давида. Ведь и Мудрая Книга говорит: Ибо Бог есть судия: одного унижает, а другого возносит.[47]

Я вздохнул и подошел к ней так близко, что ощутил запах ее духов.

— И как ты могла выдать своего верного друга на унижение, пытки и смерть? — спросил ее горько.

Я не был ее другом (и тем более верным), но отчего бы не вызвать в ней чувство вины? Позже это мне пригодится…

Лонна смотрела на меня и молчала. Очень хорошо, поскольку не о чем было уже нам говорить.

Курнос приблизился, и я видел его увлажнившиеся глаза.

— Могу, Мордимер? — спросил он умоляюще.

— Лонна, — я взглянул на стоявшую напротив меня женщину, — ты помнишь, что я тебе когда-то обещал? — Повернулся к своему товарищу: — Можешь, Курнос, но она должна выжить.

Был словно благодарный пес, когда хватал ее и, безвольную, отчаявшуюся и онемевшую, нес наверх, в комнаты. Некоторое время спустя я услыхал ее крик, но потом этот крик смолк. Когда инквизиторы забирали, у нее были окровавленные бедра, порванное платье и — пустота в глазах.

Двумя часами позже мы окружили дом Хильгферарфа. Принял нас холодно и спокойно: как и мы, знал, что уже мертв.

— Не следовало меня обманывать, господин Хильгферарф, — сказал я. — Девицы с юга должны были стать совместным подарком, вашим и Бульсани, для Дьявола из Гомолло и его гостей, верно? Вы давали деньги, а прелат обеспечивал доступ к кардиналу. Но Бульсани решил вас обхитрить и вручить презент лишь от собственного имени. Вы наняли меня, прекрасно зная, где находится Бульсани. И для чего же? Для проверки?

— Нет. Я не знал, что Бульсани купил девушек, пока вы мне о том не рассказали. Я лишь допускал, что он мог так поступить.

— Да, наш прелат старался играть по высоким ставкам. Так же, как и вы, — сказал я сердечно.

— Это правда, — сказал Хильгферарф. — В чем меня обвиняют?

— В ереси, нарушении законов Святой Веры, заговоре, профанации реликвий, ритуальных убийствах, принадлежности к сектам, не санкционированным Церковью, — сказал я. — И еще во всем, чего пожелаете.

— Зачем вы это делаете, Маддердин?

— Чтобы головоломка сошлась, — сказал я. — Кардиналы и бандерша, уважаемый купец и известный своей привольной жизнью прелат. Все они — еретики, а это значит, ересь может быть всюду. Там и здесь. В доме твоего соседа и в церкви твоего прихода. Может, даже в голове твоей жены. Следовало заниматься торговлей, господин Хильгферарф, и не лезть в политику. Впрочем, неужто вы действительно думали выйти невредимым из заговора, в котором намеревались противостоять епископу, главе Инквизиториума?

— Нам удалось бы, — я услышал горечь в его голосе, — если бы только я не был столь глуп…

— Это верно. Нужно было махнуть рукой на те деньги. Заговор и так бы не удался, но вы могли бы сохранить свою жизнь. Теперь же вам стоит хорошенько подумать, кто был вашим сообщником, поскольку этот вопрос вы наверняка услышите. И тогда нужно будет отвечать быстро и логично, если не желаете страдать слишком сильно.

— У меня есть друзья, — сказал он, побледнев и не веря в собственные слова.

Я кивнул и подозвал инквизиторов. Вышел, когда они надевали на него цепи. Он был уже мертв, а у мертвецов друзей не бывает.

Может, вы спросите, что я чувствую, оставляя после себя трупы? Что чувствую, зная, что шесть кардиналов, Лонна, Хильгферарф, дворня и солдаты кардинала Гомолло мертвы? Впрочем, некоторые еще живы. Их сердца трепещут в страхе, глотки извергают крики боли, легкие втягивают воздух, мозг тщится измыслить историю, которая удовлетворит невозмутимых людей в черных плащах. Порой я спускаюсь туда, вниз. В мрачные подвалы, стены которых пропитаны болью и страхом. Видел Лонну, видел Хильгферарфа и видел кардиналов. Лишенные чести и пурпура, они извивались у стоп инквизиторов, обвиняя самих себя и своих товарищей. Выдавали друг друга, выдавали своих родных, своих друзей, своих слуг. Описывали нам демонические ритуалы, в которых участвовали, рассказывали о колдуньях и колдунах, с которыми общались, повествовали о сатанистских шабашах. Сперва лишь потому, что ведали: признания хотя бы на пару минут прервут пытки. Потом — оттого, что поверили во все ими же сказанное. А в конце исповедовались нам, преисполненные раскаяния и жаждущие пламени костра, который очистит их душу. И мы, инквизиторы, полные любви и сочувствия, в итоге пламя это им даровали.

Я не испытывал радости, но не испытывал и печали. Эти люди уже верят, что были еретиками, злоумышлявшими против Церкви и святых основ нашей религии. А если поверили в собственную измену, значит, измена всегда была в глубине их сердец. Ибо честный человек никогда не утратит веры в собственную правоту.

Кого мне действительно жаль, так это шестерых девушек с юга. Я приказал Курносу и близнецам убить их, а тела уложить в нарисованных черным мелом кругах, потом перерезать им вены и выцедить кровь в глиняные миски. Приказал нарисовать на груди и животах девушек тайные символы, а меж ногами положить перевернутые распятия. Знал, что этого зрелища будет достаточно, дабы инквизиторы из Хез-хезрона почувствовали себя гончими псами на охоте. Я знал также, что это будет достаточной причиной для ареста шести кардиналов-заговорщиков, особенно если учесть, что до Хез-хезрона уже добрались слухи о заговоре, который сплетался во время еретических литаний. Вот это меня огорчает. Утешают же только две мысли. Одна гласит: ради того, чтобы сохранить большое добро, можно совершить большое зло. Вторая — что все мы виновны в глазах Господа и вопрос лишь в сроке да размере наказания. Так сказал мой Ангел, и не вижу причин не верить его словам. И еще я верю, что мое время наступит не скоро, а наказание не будет слишком суровым.

Станислав Лем и Анджей Сапковский — вот два полюса польской фантастики. И они же — единственные по-настоящему популярные у нас авторы «оттуда». Конечно, «продвинутый» читатель, постаравшись, припомнит еще с десяток имен, от Януша Зайделя до Феликса Креса, но все это будут скорее исключения из правил.

До развала Союза на русском (в рамках некой обязательной программы) хоть что-то печатали. Сейчас нет и этого «чего-то».

Лем и Сапковский… Это все равно что судить о российской фантастике лишь по Стругацким и Логинову, а об англо-американской — по Кларку и Толкину.

И когда пытаешься разобраться, отчего же так обстоят дела, выясняешь вдруг, что причина абсурдна: чаще всего наш издатель просто не имеет представления о тамошних авторах и книгах. Английский язык сейчас все более-менее знают. А с вроде бы более близкородственным польским — беда! Переводчиков почти нет, почти нет людей, которые бы внимательно следили за польскими фантастическими новинками.

В итоге наш читатель не имеет ни малейшего представления о том, чем последние двадцать лет живет польская фантастика. И это — огромное упущение. Потому что мы так и не прочли несколько десятков отменнейших книг, не знаем даже имен авторов, которые пишут на мировом уровне. И пишут, добавим, фантастику отличную в обоих смыслах этого слова: их произведения не только качественно сделаны, но и сильно отличаются от того, что мы привыкли видеть в фантастике англо-американской.

Откуда такое разнообразие? Отчего вдруг в соседней стране такой расцвет фантастики? Ведь не одним Сапковским сейчас она жива (Анджей как раз в последние годы пишет до обидного мало).

Но Сапковский был одним из первых, кто действительно проломил железобетонную стену недоверия к отечественной фантастике у польских издателей и читателей. Потому что, помимо прочего, был одним из немногих, кто читал на английском и имел представление о современном состоянии жанра.

Нечто из ничего не появляется. И новые интересные книги возникают на перекрестье разных культур, жанров. Разумеется, вырастая на почве той традиции, которая существует в отечестве пишущего автора.

Начиная с девяностых в Польше активно и оперативно переводят зарубежную фантастику, и это парадоксальным образом привело к ренессансу фантастики польской. Потому что польские авторы не варятся в собственном соку и не читают только лишь золотую классику жанра.

Новейшие тенденции и моды находят отображение в их литературе (что, конечно, не всегда хорошо, ибо и там хватает своих вампирбургеров, и ура-альтернативки, и просто слабо написанных романов-подражаний востребованным образцам). Но вместе с неизбежным «средним уровнем» там есть вершинные романы и есть просто очень высококачественное развлекательное чтение. В оригинальных декорациях, с харизматичными персонажами, с неожиданными сюжетными коллизиями. Чтение, увлекательное и в то же время рассчитанное на умного читателя. А это в эпоху «сточкеров» дорогого стоит.

Автор, которого «РИПОЛ классик» имеет честь представить российскому читателю, как раз из когорты писателей «золотой середины».

Яцек Пекара (род. в 1965) — человек разносторонний. Он многое повидал, сменил несколько профессий, изучал психологию и право в Варшавском университете, некоторое время жил в Великобритании… Успешный журналист, редактор, писатель, он работает в самых разных жанрах. В фантастике он дебютировал в 1983 году, а первая книга вышла в 1987-м. С тех пор Пекара стал одним из самых популярных польских фантастов, а его цикл о Мордимере Маддердине считается культовым. (Впрочем, чего только не соврут рекламисты, да? А вот вам статистика: первая книга о Мордимере вышла в 2003 году и с тех пор переиздавалась шесть раз. Причем выходила не только в мягкой, но и в твердой обложке, что для Польши — огромная редкость.)

Пекара не ограничивается рамками какого-нибудь одного жанра: на его счету и историческое фэнтези, и роман ужасов, и фэнтези юмористическое, и политическая антиутопия…

Но все же визитной карточкой Пекары был и остается цикл об инквизиторе, живущем в непростые времена и в непростом мире. Цикл этот написан в традиции, которая стала модной не так уж давно и возникла как протест против толкиновской, нарочито идеалистичной.

Реализм в фэнтези каждый, разумеется, понимает по-своему, и не всегда попытка выстроить реалистичный мир отвергает романтизм или сентиментальность. Но Пекара идет дальше: он прибегает и к натурализму, чтобы задать читателю хорошенькую встряску и поговорить о вполне серьезных материях. Даже если поначалу вам покажется, что эпатирует Пекара ради эпатажа, очень скоро вы в этом разубедитесь.

Критики, безусловно, будут сравнивать цикл о Мордимере с циклом о ведьмаке Геральте Анджея Сапковского. Но сходство здесь весьма условное, скорее даже формальное. И Сапковский, и Пекара поначалу не собирались писать собственно циклы, лишь постепенно они стали придавать своим вселенным вселенские масштабы. Структурно первые два тома ведьмачьих повестей и почти все книги о Мордимере подобны: это собрание отдельных произведений, каждое — более-менее самодостаточное, но вместе складываются в единое повествование. И в итоге целое оказывается чем-то большим, чем просто сумма отдельных частей.

На этом, пожалуй, сходство и заканчивается.

Потому что слишком уж разные у Сапковского и Пекары главные герои. О да, и ведьмак Геральт, и слуга Божий Мордимер Маддердин — мастера своего дела. Оба обладают весьма суровым кодексом чести, твердыми убеждениями и железной волей. Оба — идеалисты и циники. Но Геральт харизматичен и с первых же страниц вызывает у читателя симпатию. Инквизитор Мордимер — восхищенное отвращение.

Создается впечатление, что Пекара сознательно изображает персонажа, не ведающего ни жалости, ни укоров совести. По крайней мере, именно таким мы видим его в первых новеллах цикла. Для Маддердина люди — ВСЕ люди — лишь исполнители Божьей воли, Его служители и рабы. В том числе сам Маддердин.

Не сразу становится ясно: Мордимер смотрит на мир с точки зрения Господа или одного из Его приближенных. Причем Бог Мордимера — это ветхозаветный Яхве, божество суровое и требующее истового служения. Бескомпромиссное, злопамятное. Немилосердное.

Пекара реконструирует — или, точнее, моделирует — сознание средневекового человека, живущего по этическим законам Ветхого Завета. Для неверующего, кстати, разница между миром Мордимера и нашим будет предельно велика. Ведь там веровать нет необходимости, существование Бога давно и вполне зримо подтверждается. Ангелы являются, чудеса происходят — чего же боле?

(Для верующего чудеса, пусть и не такие очевидные, с точки зрения неверующих, происходят и в нашем мире.)

Однако то, что современники Маддердина знают о существовании Бога и ангелов, не отменяет необходимости верить. Знания недостаточно, ведь на самые главные вопросы ответы так и не даны. Для чего существует человек? Что происходит с ним после смерти? Бессмертна ли душа и какую цену придется платить за грехи?

По большому счету, Пекара, сняв вопрос о существовании Бога, лишь обострил все эти проблемы. И о теодицее ведь речи не идет. Для нас, как и для героев Пекары, пути Господни остаются неисповедимыми. А оговорки Мордимерова Ангела-Хранителя все лишь запутывают.

При этом сам Маддердин продолжает истово верить в Бога и служить Ему по мере своих сил и возможностей. Он — уникальный герой, который одновременно и ужасен, если судить его с точки зрения наших морально-этических ценностей, и почти безупречен, если подходить к нему с меркой его собственного мира. Подчеркнем: не с меркой профессии или исповедуемых лишь им ценностей — именно мира. Лишь загадочный ван Бохенвальд дальше Мордимера продвинулся по пути праведников. Возможно, есть и другие слуги Божьи, но в первом томе мы их не встретим…

К слову, Пекара очень точен в своих формулировках. Напомним, «слуга Божий» в католической традиции — это не просто дежурное выражение, которое обозначает доброго христианина. «Слуга Божий» — это официальный титул, которым именуют умершего католика от начала процесса беатификации до причисления его к лику блаженных. Блаженный в католицизме — это человек спасенный, пребывающий на небесах. Зачастую беатификация — лишь промежуточная ступень перед причислением клику святых.

Значит, Пекара открытым текстом сообщает нам, что его герой — этакий своеобразный праведник?..

Это очень сложно понять и принять. Ведь мы видим человека далеко не идеального. Он любит выпить и любит женский пол, он может обмануть, занимается вымогательством, без малейших размышлений убьет, не откажется от взятки… Иногда он вызывающе брутален (и кажется, автор нарочито пестует эту брутальность, играет с читателем в поддавки: «Ну ведь ужасен, а? Ведь отвратителен?!»).

И то, что при этом Мордимер твердит о каких-то принципах, о спасении души, о, прости Господи, собственной неподкупности, если дело касается преступлений против веры…

Да он, решает читатель, попросту лицемер, этот ваш Маддердин! Еще один святоша, который с постным лицом скорбит о тех, кого сам же уничтожил, роняет крокодиловы слезы, что-то бормочет о праведности. Истовый фанатик!..

Но, повторимся, с точки зрения своего мира, Мордимер действительно неуклонно придерживается заповедей и служит Господу. Порой даже умаляя свои по-настоящему смелые поступки и выпячивая все, что связано со «слабостями мирскими».

В писательстве есть такой прием: использование в качестве повествователя персонажа, которому нельзя беспрекословно верить. Пекара использует его же, однако, весьма неожиданным образом. Мордимер нигде в своих исповедях откровенно не лжет, даже не лукавит, но разобраться в его душе — задачка непростая, потому что и в искренность-то его веришь не сразу.

И только потом понимаешь: за всей мишурой из слов, из уловок, из библейских цитат — только одно. Истовая вера. Обжигающая, испепеляющая дотла…

Конечно, цикл о Маддердине не стал бы настолько популярным, если бы Пекаре не удалось изобразить яркий, живой мир. Традиционно романы о Мордимере относят к историческому фэнтези и альтернативной истории, и читатели на форумах с интересом обсуждают те или иные детальки мироустройства, проводят параллели между выдуманной Пекарой и нашей реальной историей.

Не станем отнимать у наших читателей возможность самим разобраться в мироустройстве вселенной Маддердина, но оставим несколько «заметок на полях». Это всего лишь вехи, первое приближение к исследованию; да мы и не можем обо всем говорить, ведь читатель этих строк, скорее всего, знаком лишь с первым томом. А портить интригу не хочется…

Итак, на что имеет смысл обратить внимание. Прежде всего, разумеется, на статус Мордимера. Наш инквизитор, очевидно, не относится ни к черному, ни к белому духовенству. Пожалуй, инквизиторы в мире Пекары — это некий гибрид известных нам по земной истории инквизиторов и представителей духовно-рыцарских орденов.

Напомним, что в Средние века духовно-рыцарские ордена возникли как решение сложного мировоззренческого парадокса. Первые христиане сражались исключительно в «духовной брани», «духовным мечом» (в конце концов, ничего другого им не оставалось из-за того положения, которое они занимали в обществе). Но уже святой Бенедикт Нурсийский в 543 году называл монастырскую жизнь «духовной ратной службой», а монахов — «Христовым воинством». Христианское монашество представлялось основателю западноевропейского монашества в виде военного отряда.

(Напомним, что в тот период и Христос — по аналогии с земными верховными правителями — представлялся в образе воина. Как видим, Пекара этот образ лишь логическим образом развил…)

Так вот, по мере того как Церковь обретала реальную власть, она неизбежно оказывалась перед вызовом, который ей бросала сама жизнь. Варварские народы, войны, бунты — всё это требовало соответствующей реакции. И неизбежно произошла переоценка ценностей, в том числе богословы вынуждены были пересмотреть свое отношение к войне. В итоге появилось понятие так называемой «священной войны». Позже его разрабатывал святой Августин, мнение которого по данному вопросу охотно цитировали теологи. Он утверждал, что война — это не только следствие греха, но и средство от греха: дескать, те, кто справедливо воюет, устанавливают мир и карают грешников (войну развязавших или же просто нарушивших справедливость и стабильный порядок).

Когда эти умонастроения прижились в обществе, следующим, вполне логичным шагом было возникновение духовно-рыцарских орденов, самые известные из которых — тамплиеры и госпитальеры. Члены духовно-рыцарских орденов имели право пользоваться не только духовными, но и вполне материальными мечами, более того, обучались этому и, собственно, для этого их ордена и предназначались.

Что же до инквизиции, то, конечно, у Пекары она отличается от земной. Не углубляясь в детали и тонкости, скажем лишь, что само существование инквизиции в Польше — не выдумка автора. Действительно в Польше инквизиция была, хоть и просуществовала недолго.

Внутрицерковная иерархия у Пекары выстроена довольно любопытным образом. Как мы увидим во втором томе, сами инквизиторы резко противопоставляют себя другим церковникам, и Маддердину даже придется вступить в противостояние с одним из таких вот самодеятельных (но вполне наделенных властью) охотников за еретиками.

Святой Официум — организация, члены которой вынуждены спасать заблудшие души весьма суровыми методами, а кроме того, сражаться с демонами, ведьмами, призраками… Если разнообразные тамплиеры с иоаннитами были воинствующими монахами и противостояли силам вполне земным, то коллеги Маддердина — это воинствующие монахи-спецназовцы. У них свой устав и свой неписаный кодекс чести.

Но даже лучшие из инквизиторов — как увидим это в следующих томах — не настолько бесчеловечны, как кажутся…

На первый взгляд может показаться парадоксальным, что книги о суровом инквизиторе Маддердине были изданы в такой католической стране, как Польша, — но парадокс это иллюзорный. Ведь там, где вопросы веры действительно волнуют и цепляют за живое, неизбежно будут возникать дискуссии на эти темы.

«Слуга Божий» и особенно его продолжения — это бескомпромиссное рассуждение о природе веры, о пределах человечности и о роли религии в нашей жизни. Книги о Маддердине написаны строго в каноне (не католическом — жанровом): здесь вам и могущественный главный герой, и придуманный мир, и приключения с ведьмами, колдунами, заклинаниями… Но всякий раз главная проблема, с которой сталкивается Маддердин, — это проблема, связанная с верой и религией. Проблема нравственная или же моральная.

Конан-варвар, вихрем несущийся по подземельям очередного колдовского замка, — персонаж для современного читателя довольно умозрительный. Его проблемы либо понятны каждому (влюблен в красотку, мстит за убитого друга), либо надуманны (ненавидит колдунов, спасается от гигантского слепого нетопыря). И в этом, кстати, один из справедливых упреков, которые бросают фэнтези критики: зачастую это произведения о проблемах воображаемых.

Феномен книг о Маддердине заключается в том, что поступки главного героя могут вызывать у нас неприятие, отвращение, возмущение, но они неизбежно апеллируют к нашим морально-этическим императивам. Попросту говоря, мы соразмеряем наше представление о добре и зле с представлениями главного героя.

И вдруг обнаруживаем, что наши жизненные ценности входят в противоречие с теми, которые обозначены как церковные заповеди Мордимерова мира…

Пекара сознательно и планомерно ломает стереотипы. Это происходит на всех уровнях: сюжетном, морально-этическом, символическом…

К примеру, в первой же новелле «Слуги Божьего» читателя ждет несколько обманных ходов: начиная от оборотней, которые оказываются не оборотнями, и завершая главой местного отделения Инквизиториума, каковой глава тоже, в общем-то, не совсем соответствует своему званию и принятым на себя обязанностям. Там, где мы, по законам жанра, ждем: сейчас начнется экшн, сражение, сейчас зазвучат мечи, — все происходит быстро, без подробных описаний. Пекара все время как бы смещает центр тяжести, намекает: не о том книга, ребята. Не про крутого инквизитора, который уделывает своих врагов и получает от этого наслаждение.

И так всю дорогу. От новеллы к новелле Мордимер утверждает, что большинство ужасов существуют лишь в воображении людей, но вместе с тем он же сталкивается с вполне реальными проявлениями потустороннего мира. Молитва, которая должна принести облегчение, на самом деле сопровождается невыносимой болью. Ангел-Хранитель способен жестоко покарать своего протеже. Все романтические увлечения Мордимера оканчиваются не по формуле «жили они долго и счастливо», а расставанием (и это в лучшем случае!)

Менее очевидно другое: чаще всего жестокие и неожиданные поступки Маддердина — это лишь наказание за чьи-то злые поступки. Мордимер подталкивает Элию Коллер к тому, чтобы она «сдала» Кнаппе, но мимоходом напоминает: началось-то все с доноса Кнаппе на Элию. Лонна из новеллы «В глазах Господа» действительно выдала Мордимера людям кардинала, за что и поплатилась. В «Багреце и крови» Мордимер несколько раз повторяет Лоретте, чтобы та оставила всякие мысли о жизни с ним, и, когда та не слушается, делает свой следующий шаг…

И выходит, что все предательства Мордимера, вся его жестокость как бы и оправданны. Как бы. Но в любом случае — бессердечны.

И горьким пророчеством звучат слова Хайнриха Поммеля: «Будешь как пожар, Мордимер: сожжешь всё, к чему приблизишься».

Мы же заметим в скобках, что в следующих книгах Пекара, конечно, приготовил читателю немало сюпризов, и Мордимер не останется прежним. Заметим — и не станем вдаваться в подробности; добавим лишь, что финал третьего тома оставил нас в изрядном изумлении и заставил пересмотреть содержание первых двух…

Кстати, Пекара ломает шаблоны не только в сюжетном и морально-этическом плане.

Первый серьезный вызов читателю — это обложка книги. Художник Марек Оконь изобразил портрет Маддердина с силуэтом от так называемого сломанного креста. Сломанный крест — символ того, что в мире Мордимера Христос не умер и не вознесся на небеса; здесь Он сошел с креста и покарал Своих обидчиков. Сломанный крест напоминает свастику, которая благодаря Гитлеру приобрела недвусмысленные негативные коннотации. Но в действительности возраст этого символа насчитывает несколько десятков веков, он встречается на предметах эпохи верхнего палеолита, еще чаще — в неолитических памятниках. Традиционно родиной свастики считается Индия, но этот символ известен у многих народов, в том числе у индейцев майя. Практически везде она символизирует солнечный круг, а загнутые концы указывают на направление движения Солнца. (Кстати, задолго до фашистов древние греки изменили поворот свастики, чтобы маркировать ею негативные явления: зло, смерть, закат…) В христианстве свастика нередко использовалась в романской и готической архитектуре как символ Христа, победившего смерть; ее можно встретить в самых разных христианских церквях, от Киева до Милана.

Словом, появление сломанного креста в Маддердиновом мире и вполне логично, и в то же время вызывает у читателя вполне недвусмысленные ассоциации.

Осознанно автор подходил и к выбору имен, названий, топонимов. Интересно, что в первой редакции «Слуги Божьего» были такие имена, как Ракшилел, Мерри, Гритта; при переиздании автор заменил их на более естественные для того региона, в котором живет и трудится Маддердин. (А это, как мы видим из текста, территория Священной Римской империи, т. е. Польша, Германия, Силезия и т. д.) Были в «Слуге Божьем» и другие «пасхалки» для своих, но Пекара отказался от них ради большей целостности языковой картины мира.

Вообще же он очень скрупулезно относится к собственным произведениям и для второго польского переиздания серьезно переработал «Слугу Божьего» — видимо, к тому времени цикл о Мордимере окончательно сформировался в воображении автора. Уже второй том Пекара писал, очевидно понимая, что взялся за масштабную работу. Он скрупулезно выверяет все имена и названия, постепенно «вбрасывает» все новую и новую информацию, которая позволяет нам узнать больше о мире, в котором живет Маддердин. Знает автор и о финале цикла, и даже о том, сколько томов будет в основной серии: уже в первой новелле «Слуги Божьего», в финале, озвучены названия всех четырех…

В последние годы стало уже дурной традицией обрывать переводные циклы «на полуслове». Читатель, многажды обжегшись, опасается браться за первые тома многотомных эпопей, и его можно понять.

Чтобы успокоить отечественного читателя, поясним: книги Яцека Пекары о Маддердине связаны между собой довольно сложным образом. Первая тетралогия рассказывает о зрелых годах Маддердина. Затем автор написал два подцикла-приквела: один рассказывает не столько о Маддердине, сколько о его матери и некоторых других второстепенных персонажах цикла; другой посвящен «младым годам инквизитора» — первым делам, которые он вел как дознаватель. Наконец, в работе у автора находятся две завершающие книги. Роман «Черная смерть», который поставит точку во всей истории инквизитора, и роман «Мясник из Назарета» — приквел, посвященный памятным событиям в Иерусалиме.

При этом все написанные книги являются так называемыми романами в новеллах. Каждую из книг (и даже каждую из новелл), в принципе, можно читать в отрыве от прочих. Сам Пекара признается, что писал именно с таким расчетом: не вызывать дискомфорта у читателя, который случайно взял в руки не первый, а пятый или шестой том.

Да и который считать первым-то? Вышедший первым или же первый по внутренней хронологии? Мы решили, что все же правильнее придерживаться порядка, в котором книги издавались в Польше. В конце концов, автор сам рекомендует читать их именно в такой последовательности.

Мы надеемся, что к моменту публикации на русском последних томов, «Черная смерть» и «Мясник из Назарета» будут дописаны. Не исключено, что отечественные читатели познакомятся и с другими произведениями Яцека Пекары, а также с фантастикой его польских коллег.

Но это уже совсем другая история…

 Курноса сложно назвать красавцем. Ба, да его трудно назвать даже не вызывающим отвращения. Через его плоское, землистого цвета лицо бежит от уха и аж до уголка рта широкий, собранный складками, шрам. Когда Курнос говорит, кажется, что шрам двигается, как будто под кожей клубятся длинные черви, любой ценой стремящиеся выбраться на свет Божий. Однако я притерпелся уже к моему товарищу, мы совершили вместе много поучительных путешествий и пережили приключения, во время которых мы могли оказать услугу нашей святой матери - Церкви, а при возможности и заработать несколько грошей. Столько, чтобы достало на сухой хлеб и кружечку воды, ибо даже инквизиторы и их помощники одной лишь молитвой, даже самой горячей, не проживут.

В этот раз мы сидели в затхлом трактире, где дым и вонь горелой каши плавали под самым потолком, лицо служанки было как у немытой свиноматки, а трактирщик храпел, положив голову на стойку и уткнувшись носом в собственную, уже подсохшую, рвоту.

Курнос сидел напротив меня, с капюшоном плаща, наброшенным на голову и скрывающим лицо. Я уверен, что он сделал это не для того, чтобы уберечь ближних от сомнительного удовольствия созерцания своего лица. Он просто любил те минуты, когда, хорошо освещённый блеском свеч, мог одним движением сбросить с головы капюшон и посмотреть на собеседника. И уж поверьте мне, любезные мои, что у большинства людей после этого слова застревали в горле. Меня лично более беспокоила вонь, которая исходила от почти никогда не мытого тела моего товарища и его никогда не стираной одежды. Господь в милости своей наделил меня чувствительным обонянием, и обычно я старался садиться на соответствующем расстоянии от Курноса или с подветренной стороны, но сейчас, в трактире, трудно было совершать подобные манёвры. По крайней мере, вонь горелой каши была настолько сильна, что почти забивала сладкую гнилостную вонь Курноса.

Курнос лениво ковырял ложкой в чём-то, что должно было быть, согласно словам служанки, телятиной, тушёной в белом вине. Я побаивался, однако, что это серо-коричневое месиво, которое находится в его миске, никогда и близко не лежало ни к телёнку, ни к вину. Даже Курносу, пасть которого отличалась почти такой же утончённостью, как и его внешний вид, еда определённо не лезла.

– И зачем мы сюда приехали? – пробурчал он. – Надо было ехать в Хез, просто, как в морду дать, а не слоняться где попало…

Я промолчал и отхлебнул вина из выщербленной кружки. Оно так явно отдавало уксусом, что я сплюнул его под стол.

– Сильно ошибаются, если думают, что я им за это заплачу, - проворчал я себе под нос.

Я взял ломоть хлеба и смял его в пальцах. На ощупь он напоминал свеженакопанную глину и вонял дрожжами.

– Меч Господень… – простонал я.

Я слепил из хлеба шар и запустил его в голову спящего трактирщика. И не попал, что ещё больше испортило мне настроение.

– Попробуй ножом, - посоветовал Курнос, но я только вздохнул.

Ибо я отличался чрезмерной кротостью характера, и на отнятие жизни у ближнего решался лишь в критических ситуациях. Я ничего не мог поделать с тем, что я был человеком терпеливым, милосердным и охотно отпускающим прегрешения. По крайней мере… до поры.

– Приезжие, что ли? - Раздался голос за нами, и я медленно повернул голову.

Я увидел худого мужчину с лицом, изрезанным глубокими рытвинами от чёрной оспы. Его кафтан был штопан-перештопан и, как мне казалось, был кладезем информации о меню своего владельца. Подошедший выглядел как обычный пьянчуга, какие обретаются обычно в местах, подобных этому, где слухи и сплетни можно продать за стакан. Тем не менее, человек этот должен был быть весьма везуч, ибо следы от оспы доказывали, что от страшного мора, истребляющего людей прежде отпущенного срока, ему удалось отделаться небольшой ценой.

–А тебе что за дело? - рявкнул Курнос, который, в отличие от вашего покорного слуги, не был человеком мягкого нрава.

– Да не, нет мне никакого дела. Простите, господа. - Подошедший явно был обеспокоен тоном Курноса и хотел было отойти, но я задержал его жестом.

– Ну-ка, сядь. - Я указал ему место на лавке и придвинул кружку кислого вина.

Он улыбнулся с искренней благодарностью и тут же поднёс сосуд ко рту.

– Mмммм, – промычал он. - Амброзия, господа, вот что вам я скажу.…

Как видно, этот человек не грешил излишней разборчивостью, но, несомненно, ободрял тот факт, что Бог создал нас, людей, такими разными, что случались среди нас даже такие, кто благодарил Его за возможность напиться этой кислой бурды.

– Вы думаете, небось, господа, - худой человек вытер рот грязным рукавом, - что у нас тут городок как городок, а? А вот и нет! – Он взмахнул в воздухе указательным пальцем. - Ужасные здесь дела творятся, скажу я вам, ох, страшные...

– Какие дела? - Спросил я.

Я всегда считал, что стоит послушать местные легенды, сплетни и слухи. Иногда это давало лишь немного легкомысленное развлечение, а иногда можно было благодаря им наткнуться на что-то значительно более важное, скрытое под целой кучей ерунды. Ведь нас - инквизиторов - учили смиренно слушать людей и отсеивать зерна истины от мякины лжи.

Наш новый товарищ грустно заглянул в опустевшую кружку, и я подозвал служанку.

– Принеси кувшин, - приказал я.

– Уже несу, – сказала она, оскаливая в улыбке редко посаженные желтые зубы. - А коли вы, господа, чего другого пожелаете, то я и услужу вам как надо. – И будто неосознанным жестом провела опухшими пальцами по груди.

– Пока только вина, - пробурчал я.

– Видите ли, уважаемые господа, завёлся в городе, - тощий человек наклонился вперёд и понизил голос, - гулль. Вот! - Он щёлкнул пальцами, чтобы придать больше значимости своим словам.

– Гулль? – переспросил я. – Значит, как я понял, кто-то трупы объедает?

– Ну. – Кивнул он. - Трупоед, господа, чтоб мне сдохнуть. Разрывает могилу, вытаскивает покойничка, вырезает кусок мяса, а порой и целые ноги или там руки забирает, мать его так...

Девка принесла кувшин и со стуком поставила на стол. Подмигнула мне.

– Пей. - Я указал местному на вино. - И скажи, как тебя звать?

– Ахим Мышь, благородный господин. Отец был Ахим, дед Ахим, значит, и мне зваться Ахимом, как ни глянь...

Курнос дотянулся до кувшина, налил себе полную кружку напитка и принялся его медленно потягивать. Закрытого капюшоном лица по-прежнему не было видно, но я заметил, что Ахим поглядывает в сторону моего товарища. Ну что ж, думаю, он не будет в восторге, когда его любопытство окажется удовлетворено.

– Вырезает, говоришь? - переспросил я. – А умный, однако, гулль, если тело не зубами и когтями рвёт, а ножом пользуется…

– Ну… и правда, умный... - Поддакнул худой человек с сомнением в голосе.

Он высосал вино из кружки до дна и быстро налил себе следующую порцию.

– Пок-корнейше благодарю вашу милость з-за угощение. – Его язык уже начал заплетаться.

Видно, он был исключительно слаб на выпивку, ибо я не дал бы ломаного гроша, что кто-то сможет напиться допьяна этой слабой бурдой. Но так уж бывает, что люди, которые без меры дают волю греху винопития, с течением времени способны выпить всё меньше вина или пива. Конечно, бывают похвальные исключения, но Ахим Мышь со всей определённостью к ним не относился.

– И давно у вас такое творится?

Он уставился на меня с раскрытым ртом.

– Гулль. Давно завёлся? – пояснил я.

– Oooo! – Он махнул рукой. – Не соврать, с год, а может, – он задумался, – уже и с два.

Я посмотрел на Курноса, и он покачал головой.

– В Хез, Мордимер, – сказал он тихо, но твёрдо. – Едем в Хез.

Я пожал плечами, потому что и так знал, что он будет делать то, что я прикажу. В конце концов, именно я был вожаком стаи, и разводить демократию я позволял лишь тогда, когда её решения соответствовали моим планам. Теперь, правда, стая состояла из одного Курноса, но обычно мы путешествовали вместе с близнецами. В этот раз, однако, Первый и Второй остались в Хезе, и, насколько я знал, должны были срочно заняться долгами одного человека, у которого на пути к состоянию умершего отца стоял старший брат. Я не одобрял такого способа заработка, но и не было в нём ничего, что могло бы обеспокоить меня как инквизитора. В конце концов, обычные мошенничества и убийства не попадали в круг интересов Святого Официума. И действительно, у нас были более важные дела, чем заниматься запутанными семейными спорами. У меня, однако, складывалось непреодолимое впечатление, что благодаря близнецам, запутанная юридическая ситуация приобретёт неожиданную прозрачность, а юристам в этом деле останется не много работы.

– Поедем, Курнос, поедем, - произнёс я успокаивающим тоном.

И, по правде сказать, когда я произносил эти слова, я ещё в них верил, ибо поиски какого-то сумасшедшего трупоеда не казались мне занятием особенно интересным. Хотя, с другой стороны, человеческое мясо и кости могли ведь служить и для отправления мрачных ритуалов. Не раз и не два я был уже свидетелем того, что зло может завестись даже в самом захолустном городишке. А может, оно более охотно и укрывалось именно там, куда не достигал благословенный свет Инквизиториума. И, хоть мы и старались донести факел веры (что некоторые из моих братьев понимали излишне буквально) в каждый уголок мира, однако было нас слишком мало, чтобы искоренить всё возможное зло. Что ж, как сказано в Святом Писании:

жатвы много, а делателей мало.

– И что, занялся кто-нибудь вашим трупоедом? - спросил я Ахима, который опустошил уже следующую кружку.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, и вино полилось ему на бороду.

– Ч-ч-чего? – Икнул он.

– Трупоед. Кто им занялся? – повторил я терпеливо.

– З-знаю! – ответил он радостно. – Настоятель написал к-кому-то. Едут. – Он важно покачал пальцем. – Едут к нам… едут к нам... – Он выразительно задумался. – Хтой-то едет, – удовлетворённо закончил он и снова потянулся за кувшином.

Очевидно, в дальнейших расспросах не было никакого смысла, и я немного отсел, потому что у Ахима слишком сильно раскачивалась в руке кружка с вином, и я не хотел, чтобы он облил мой плащ.

–Слыхал? – заговорил Курнос. - Кто-то должен приехать в эту дыру.

– Едут, едут… - невнятно заверил нас Ахим.

– Куда написал настоятель? В ближайшее отделение Инквизиториума? И интересно, что? Так пойдём, расспросим его...

– Прощай, Хез, - произнес Курнос, и я удивлённо посмотрел на него, ибо он редко выказывал чувство юмора.

Священник, как всякий настоятель в маленьком городке, был сильно упитанным мужчиной средних лет. Открытое пухловатое лицо окаймляли солидные бакенбарды, а огромное брюшко тряслось за широким украшенным поясом. Двери в приход открыла грудастая девка с весьма смело вырезанным декольте и длинными светлыми косами. И в этом не было ничего удивительного, ибо всякий богобоязненный человек должен как-то скрашивать себе долгие вечера.

– Здравствуйте, - сказал я. – Меня зовут Мордимер Маддердин, я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

Курнос вдруг решил, что настало самое время показать своё прекрасное личико, и сбросил капюшон. Девка громко пискнула, потом покраснела и убежала в дом. У священника на минуту язык прилип к нёбу, и я не знал, была эта внезапная немота вызвана объявлением моей профессии, или же тем, что настоятель получил возможность подробно рассмотреть моего товарища.

– Добро пожаловать, мастер. - Вымолвил он наконец, и я заметил, что его нижняя губа нервно подрагивает. - Что вас привело в тихий Столпен?

Следовательно, городишко назвался Столпен. Ну и ладно. А поскольку настоятель так спешил уверить меня, что он тихий, становилось ясно, что дело требовало проверки.

–Всего лишь остановка в пути, - объяснил я и многозначительно посмотрел внутрь дома.

– О, прошу, прошу, сердечно прошу. - Он махнул рукой. - Что же я, Бог мне свидетель, за хозяин! Проходите, господа, чем Бог послал. Может быть, отужинаете? Или наливочки? У нас здесь прекрасные наливки, из сливы, чёрной смородины, бузины... Да и винца найдём, какого положено... Я не представился, что у меня с головой, Бог мне свидетель. Альберт Ламбах, к вашим услугам, мастер, я имею подлинную честь исполнять здесь, во славу Божию, обязанности настоятеля.

Что-то слишком много, на мой вкус, трещал этот священник, а опыт научил меня, что быстрый поток речи имеет порою целью утопить правду. Однако я знал, что быстро выясню, в чём здесь дело.

– Я не побрезгую приглашением, которое идёт от чистого сердца, - ответил я с улыбкой.

Курносу я велел отправляться на кухню, поскольку знал, что его вонь будет тяжело терпеть в небольшом помещении, и не хотел портить себе аппетит. То, что попик смешно морщил нос и старался тайком отворачивать голову, меня весьма забавляло, но я признал, что ради минуты легкомысленного развлечения глупо поступать себе во вред.

Мы сели в большой, старательно побеленной комнате. На стене висел огромный образ Христа, с Креста Сходящего, но, видимо, работу выполнял какой-то местный талант, потому что ноги Господа нашего были настолько кривыми, словно он всю жизнь провёл в седле, и меч он держал в левой руке. Между тем, ни в каких источниках не говорилось, что Иисус был левшой. Я заметил также, что один из римских легионеров держал арбалет, что было уже настоящей нелепицей.

– Прекрасная картина, - сказал я.

– Правда? – Обрадовался Ламбах. - В церкви Вы ещё не то увидите... У нас есть необычайное полотно, которое изображает прибытие святого Павла в Столпен...

Я осмеливался полагать, что во времена святого Павла на месте Столпена ещё росла не выкорчеванная пуща, но не намеревался спорить с Ламбахом, ибо почти каждый городок создавал собственные легенды, в которых Апостолы и святые занимали почётное место. Трудно, однако, было отделаться от мысли, что они должны были бы летать на пегасах, чтобы появиться везде, где их якобы видели. Тем временем служанка настоятеля внесла мясо, ломти свежего хлеба и кувшин пива. Настоятель разлил пиво по пузатым глиняным кружкам.

– С дороги горло промочить, а потом перейдём к наливочке, если пожелаете, мастер. Принеси той, бузинной, - приказал он девушке. - А в местном реликварии у нас есть даже палец святого Амброзия, – похвастался он. – А также перо из крыла архангела Гавриила, которое он уронил, принеся Весть Марии.

Я не стал комментировать эти откровения, не желая оскорбить местечковый патриотизм пастора, который, видимо, искренне гордился накопленной коллекцией реликвий. Меня интересовал лишь вопрос, сколько они стоили местным прихожанам. Девка развернулась на месте, колыхая тяжёлым задом.

– Приятное зрелище, - буркнул я.

– Ох, мастер, кто при моём сане обращает внимание на такие вещи? – Настоятель сделал мученическую мину и сложил ладони на груди. - Готовить умеет, чистая, убирает охотно и не крадёт. - Высчитывая преимущества служанки, он загибал по очереди пальцы правой руки, и я заметил на них два дорогих перстня, один с рубином, а другой с сапфиром. Неплохо должен он стричь свою паству, подумал я, чтобы хватило денег на такие игрушки.

– Значит, вы говорите, мастер, что перерыв в путешествии привёл вас в Столпен? – Проговорил он с полным ртом мяса. - Долго у нас пробудете?

– Пусть только кони отдохнут, - ответил я. - А завтра уже отправимся.

Он приложился к кружке, похоже, для того, чтобы скрыть от меня чувство облегчения, которое отразилось на его лице, и которое он неумело пытался спрятать.

– Разве что… - вымолвил я.

– Разве что? – забормотал с прижатой к губам кружкой настоятель и пытливо уставился на меня.

– Разве что задержат меня здесь дела профессиональной природы, – ответил я с улыбкой.

– Профессиональной?! - почти крикнул он. - Бог мне свидетель: вы шутите, мастер! Какие же дела профессиональной природы у вас могут быть в Столпене?

– А это уже вы мне объясните, - сказал я сердечным тоном.

Он сразу поник. Поставил свою кружку и, облокотившись на стол, подпёр голову кулаками.

– Значит, вы знаете. - Вымолвил он печальным голосом.

– Естественно, мы знаем, - я фыркнул. – Или вы думаете, что есть такие места на свете, куда не достигает милосердный взор Инквизиториума?

– Ничего такого я бы не осмелился…

– Кому отправили письмо? – Перебил я его.

– Моему епископу, - объяснил он быстро. - И удостоен я ответом, что, по счастливому стечению обстоятельств, при дворе епископа находится в гостях брат Маурицио Сфорца, один из элемозинариев Святейшего Папы. Я получил, Бог мне свидетель, уверение, что брат Сфорца захочет лично позаботиться о наших бедах. А он человек весьма учёный и опытный в розыске слуг сатаны и выявлении всевозможных его козней.

– В это свято верю, - сказал я.

Папские элемозинарии были, искренне говоря, не пойми чем. Не то отдельным орденом, но без иерархии и структуры, не то вольным обществом, но зато снабжённым бесчисленными привилегиями и прерогативами, исходящими из канцелярии самого Святейшего Папы. Они существовали уже много лет, но лишь в последнее время обратили на себя пристальное внимание Инквизиториума. Почему? А потому, любезные мои, что вместо того, чтобы заниматься раздачей милостыни, они начали вмешиваться в дело преследования чар и ересей. Похоже, некоторые люди в Апостольской Столице решили, что дилетантского запала достаточно, чтобы конкурировать с инквизиторами, обученными в преславной Академии. Очевидно, попытки подрыва компетенции Инквизиториума и замещения нас священниками случались непрерывно. Я имел когда-то возможность разоблачить преследующего ведьм каноника Пьетро Тинталлеро, который, в конце концов, исполненный раскаяния, признал, что сам является главой чернокнижного шабаша и богохульствует над нашей святой верой. Поскольку доказательства его деятельности были неоспоримы, то всё закончилось счастливо и через пламя костра мы провели его душу в Царствие Небесное. За что, в конечном итоге, он горячо нас благодарил. А я утвердился в убеждении, что нет более прекрасного зрелища, чем вид сокрушённого грешника, который в болезненном экстазе, среди пламени, громко признает грехи и благословляет Инквизиториум, который в своём милосердии направил извилистую тропу его жизни.

Присутствие брата-элемозинария не сулило, однако, ничего хорошего. Я, правда, никогда не слышал о Маурицио Сфорце и его делах, но сам факт, что священник будет заниматься такой сложной материей, как преследование чернокнижия и ереси, будил мою самую глубокую обеспокоенность. Ибо если будет позволено, чтобы вода сделала даже маленькую щель в плотине, то пролом начнёт увеличиваться, пока, в конце концов, безудержный поток не разорвёт стену и не зальёт спокойные долины. А этого никто в здравом уме не мог допустить.

– Когда брат Сфорца пожалует в Столпен? - спросил я.

– Ожидаем его со дня на день, - быстро ответил настоятель. - Следовательно, как видите, нет надобности, чтобы вы изменяли планы и посвящали ценное время нашему убогому городку. Бог мне свидетель, мастер, наверняка более интересные вещи требуют вашего внимания.

О, я гляжу, попик хочет от меня избавиться, поскольку, видимо, считает, что легче поладит с другим священником или монахом (среди элемозинариев были и те, и другие), чем с инквизитором. Я не знаю, почему большинство людей наивно полагают, что главной мечтой должностного лица Святого Официума является разжигание максимально большого количества костров на максимально большой территории... Между тем, возведение костра для справедливо осуждённого грешника было всего лишь благословенным венцом нашей работы, которого мы достигали, проводя тщательное следствие. И в ходе этих расследований и процессов выступали как горячие обвинители, праведные юристы и справедливейшие судьи. Ну, по крайней мере, так гласит теория...

– Извините, - сказал я. - Я вижу, что правила Святого Официума вам не слишком хорошо известны. Инквизитор, который имеет хоть малейшее подозрение, что наткнулся на еретические или колдовские практики, не может оставить дело под угрозой кары, определяемой судом Инквизиториума. И поверьте мне, что даже милосердный Инквизиториум отличают в этом вопросе далеко идущие последствия.

По выражению его лица я понял, что слово "милосердный" не слишком соответствовало в его понимании слову "Инквизиториум". Что в корне неверно, ибо мы всегда относились к грешникам с пылкой жалостью, с которой сравнится разве что столь же пылкая любовь.

– Но здесь, Бог свидетель, и речи нет о чернокнижии! - Он снова почти кричал. - Это какой-то сумасшедший раскапывает могилы и бесчестит останки!

– Почему тогда вы сообщили епископу, а не юстициариям? - спросил я. – Коли уж вы считаете, что это всего лишь уголовное дело?

Он покраснел, и на его лбу выступили капельки пота.

– При всём уважении, мастер, но я думаю, что вы не имеете права...

– Имею, имею, уж поверьте, - прервал я его снисходительно, ибо слишком часто я слышал похожие песенки, рассуждающие о том, на что имеет право должностное лицо Святого Официума. - И если вы думаете, что мне доставит удовольствие проторчать в этой дыре хоть на день дольше, чем это будет необходимо, то вы глубоко ошибаетесь.

– Моей обязанностью было известить епископа, – сказал он наконец, громко сглотнув слюну, и вытер пот со лба.

– Наверное, - вымолвил я. - А моей является пристально присмотреться к упоминавшемуся делу, которое, как я осмеливаюсь судить, беспокоит не только достойного священника, но равно и честных граждан тихого Столпена. - Слово " тихого" я произнёс так, что даже самый подозрительный человек не почувствовал бы в нём и тени иронии.

– Что от меня нужно? - Спросил он с тоской в голосе.

– Радости, - ответил я, глядя ему в глаза, - вызванной тем, что Святой Официум, который и без того занят многими серьёзными проблемами и ведёт борьбу за души людские во всём мире, отыскал время, чтобы поддержать усилия верующих в этом городке.

– Покорнейше благодарю, – сказал он быстро. - И Бог мне свидетель, я радуюсь от всей души, что вы решили посвятить нам своё столь ценное время.

– Не меня благодарите, но Господа, который направил мой путь, - поправил я, не отводя от него глаз.

– Неустанно благодарю я Господа за все милости, которыми Он меня наделяет, - пробормотал он ещё быстрее.

Я видел, что этот человек уже начинает чувствовать страх пред вашим покорным слугой, как и должно было случиться. Не было, однако, во мне ни капли грешной радости по этому поводу. Каким бы я был инквизитором, если бы подобные низменные чувства находили приют в моём сердце? В конце концов, я являюсь слугой Божьим и молотом ведьм, а эти звания, хоть и неофициальные, ко многому обязывают.

– Расскажите подробно о трупоеде, - добавил я.

– Бог мне свидетель, и рассказывать-то почти нечего, – сказал он со вздохом. - Уже года полтора кто-то раскапывает могилы и отрезает куски от останков. Порою отрежет одни ягодицы, порой украдёт целую конечность. Люди напуганы. Боятся близких хоронить на нашем погосте.

– Следы укусов? – Уточнил я.

– Нет. – Покачал он головой. – Такого не было.

– Значит, это не гулль, - констатировал я. – У тех мозгов не хватит, чтобы ножом пользоваться.

– Вы верите в гуллей? - Настоятель широко открыл глаза. – Это же суеверие...

– Если вы не верите в силу зла, как вы можете верить в бесконечную силу Добра? - Ответил я вопросом на вопрос. - Если вы сомневаетесь в силе сатаны, то и Бог напрасно будет стучать в ваше сердце.

– Я не сомневаюсь! - В этот раз он действительно крикнул. - Бог свидетель, моя вера крепче крепостных стен.

– Вы убеждаете в этом меня или самого себя? - спросил я вежливо, а потом махнул рукой. – Но оставим теологические размышления. Никто ведь, дорогой настоятель, не подвергает сомнению силу вашей веры, - произнёс я таким тоном, что он имел право забеспокоиться.

Кого вы могли бы ожидать, любезные мои, прослышав, что в Столпен прибывает элемозинарий? Монаха в буром монашеском одеянии, который с опущенной и скрытой под капюшоном головой проскальзывает в город? Ха, я не надеялся на такое зрелище, но то, что я увидел, превзошло мои наисмелейшие ожидания. Ибо в Столпен въехала конная кавалькада, во главе которой с серьёзной миной гарцевал Маурицио Сфорца, окружённый несколькими охранниками. В кортеже я увидел и молодую даму, на руке у которой сидел сокол в колпачке, закрывающем голову.

Элемозинарий держался в седле неожиданно хорошо, хотя засученное монашеское одеяние не очень подходило к достигающим бедра кожаным сапогам и к искрящейся от золота конской сбруе и чепраку с прекрасными кистями. Как вы догадываетесь, любезные мои, чепрак был наброшен на голову коня, а не элемозинария, хотя признаю, что второй вариант был бы смешнее.

С Маурицио Сфорцей мы встретились у дома настоятеля, и спустившийся с коня элемозинарий оказался человеком невысокого роста. Мне не понравились его бледные морщинистые щеки и горящие глаза. Я заметил, что худые узловатые пальцы монаха были в непрерывном движении, как будто он что-то постоянно мял, душил или рвал на куски. И этот жест мне также не нравился. Я решил, однако, не поддаваться первому впечатлению и относиться к папскому раздатчику милостыни если уж не с симпатией, то хотя бы с профессиональной вежливостью. В конце концов, я не намеревался наживать себе хлопот из-за глупых делишек в городишке Столпен, о котором до этого даже никогда не слышал.

– Инквизитор Маддердин, - вымолвил Сфорца, и у его голоса оказалось неожиданно приятное, глубокое звучание. – Я рад, что мы будем действовать вместе, ибо ваша слава добралась уже даже до Апостольской Столицы.

Я низко поклонился, хотя и счёл, что эти слова являются лишь обычной вежливостью, да ещё и, по-видимому, завуалированной угрозой.

– Меня смущают столь благосклонные слова, особенно когда они исходят из уст знаменитого философа, работами которого я восхищаюсь, всей душой сожалея о недостатке собственных знаний.

– А что вы читали из моих работ? - Спросил он, недоверчиво щурясь.

– Ваши комментарии… Господи, да это же новый взгляд на общеизвестные вещи. Поверьте: я был поражён.

Я не слишком рисковал, поскольку обычно каждый из паразитов, которые шляются по Апостольской Столице, считал, что внёс большой вклад в историю нашей цивилизации, когда написал несколько идиотских комментариев к работам древних мастеров, святых или апостолов.

– Я не предполагал... - Его бледные худые щеки покрылись румянцем. – А могу я узнать, какая из проблем наиболее вас затронула?

– Рассуждения на тему доктрины веры, - сказал я с абсолютной убеждённостью.

– Мастер Маддердин, я не думал... – Он просиял. - В сумме эти вопросы необыкновенно сложны, если не сказать больше: узкоспециальны, и я даже не смел допустить, что они заинтересуют широкую публику...

– О, поверьте мне, этот вопрос стал предметом ожесточённых дебатов в хезском Инквизиториуме, - сказал я серьёзным голосом.

– Да неужели! – Он прижал ладони к груди. - Вы меня удивили...

– Скромность, достойная гения, если я могу позволить себе такую фамильярность, - сказал я и подумал, не зашёл ли уже слишком далеко, но Сфорца проглотил комплимент легко, как баклан рыбу.

Боже мой, подумал я, благодарю тебя, что в неизмеримой милости Своей ты не сделал меня писателем, ибо нет людей более легковерных и падких на лесть, чем они.

Сопровождающий Сфорцу молодой дворянин в сверкающей серебром броне значительно откашлялся и нетерпеливым движением отбросил длинные светлые волосы.

– О, простите, - сказал элемозинарий с искренним раскаянием в голосе. - Позвольте мне представить вам. Это рыцарь Родриго Эстебан де ла Гуардиа и Торрес, который приехал из солнечной Гранады, дабы помочь нам в борьбе с ересью.

– Это честь для меня, - сказал я.

Дворянин слегка склонил голову и улыбнулся. У него были почти по-девичьи красные губы, а борода явно не хотела приживаться на его лице, и на нём росли лишь редкие пучки светлых волос.

– Я присягал отыскивать и уничтожать колдуний, еретиков, а также всевозможных врагов Господа нашего, - сказал он мягким тоном. - Сам Святейший Папа соизволил удостоить меня своим благословением и пожелал, чтобы я одарил милостью костра наибольшее число грешников.

Меч Господень, вздохнул я мысленно, вот и ещё один искатель впечатлений и приключений, мечтающий сжечь весь мир. Разве многого я прошу, когда хочу, чтобы дела религиозной природы оставались в руках профессионалов?

– Необычайно смелые и достойные намерения, - произнёс я вежливо. - Но не думаю, что в Столпене вам удастся исполнить ваши обеты.

– Ну, это мы ещё посмотрим. - Элемозинарий поднял указательный палец и значительно посмотрел на меня. - Ибо отец настоятель весьма подробно известил нас о том зле, что терзает благочестивую паству Господню в Столпене, и которое могут истребить лишь люди глубокой веры.

– О да, наверное... - Ответил я, и был уже почти уверен, что, оставаясь в городке, я влез в очередные неприятности, которых, как человек спокойный, желал бы избежать.

– Ладно, ладно… Позвольте, господа, я займусь письмом святому епископу, которое я обещал отправить ему по прибытии. Отец настоятель, можно вас попросить?

– Безусловно, брат, но только я в раздумьях, Бог свидетель, где мне разместить достойных господ, что изволят вас сопровождать…

– Не беспокойтесь о комнатах, - перебил Сфорца. - Почтенные граф и графиня Шейфолк и их свита гостят в замке господина де Фриза. Они лишь пообещали сопроводить меня сюда и после вернутся к охоте. Только я и благородный рыцарь ла Гуардиа попросим предоставить нам любой угол, где мы могли бы спокойно предаться благочестивым размышлениям.

– Конечно, и не какой-нибудь угол! - Настоятель замахал ладонями, но его лицо выражало явное облегчение от того, что городу на шею не сядет орда капризных аристократов. – У меня в усадьбе есть прекрасные покои, которые как раз были отремонтированы в этом году к приезду благочестивого епископа, который, Господь его благослови, только представьте, братья, соизволил у нас гостить целых два дня!

Элемозинарий с явной скукой слушал поток красноречия достойного настоятеля, но терпеливо его не прерывал. В конце концов, однако, священники оставили меня в комнате наедине с рыцарем де ла Гуардиа, и в течение минуты мы молчали, вслушиваясь в утихающий голос настоятеля, который рассказывал Сфорце о пере из крыла архангела Гавриила. Наконец, я прочистил горло.

– Что ж, - произнёс я. – Если я вам больше не нужен, господа, я пойду, огляжу городок…

– Если позволите... – Он посмотрел в мою сторону, и я заметил, что его ледяные голубые глаза как-то не подходят к этому красивому, почти девичьему лицу. - Могу я с вами переговорить?

– С большим удовольствием, - ответил я.

– Вы что-нибудь слышали о... – он на миг прервался. - О человеке, называемом Весёлым Палачом из Тианнона?

– Слышал. - Я неопределённо пожал плечами. – Могу я узнать, почему вы спрашиваете?

– И что вы о нём думаете?

Я не переношу, когда кто-то вопросом отвечает на вопрос, особенно потому, что не привык к такому поведению. Так уж, любезные мои, устроен мир, что исследование знаний собеседников является обязанностью инквизиторов. А не наоборот. В этот раз, однако, я решил не спорить с Родриго, тем более, что предмет беседы того не стоил.

– Удивляюсь, что он ещё жив, - ответил я искренне. – Мне, конечно, трудно судить всего лишь на основании услышанных там-сям сплетен. Однако того, что я слышал, хватает, чтобы не питать к нему особого уважения.

Де ла Гуардиа покачал головой, но я не знал, соглашается он с моими словами или же лишь принимает их к сведению.

– Я полагаю, что вы получите возможность составить личное мнение, - сказал он наконец. - Поскольку брат Сфорца сообщил мне, что Весёлый Палач вскоре прибудет в Столпен.

Я было хотел сказать: "вы шутите", но вовремя сдержался. Рыцарь определённо не шутил и не имел причин меня обманывать. Я также не заметил, чтобы его радовала перспектива появления в Столпене Весёлого Палача, и в этом наши взгляды, безусловно, совпадали.

– Вот как, - только и сказал я.

– То, что делает этот человек, отвратительно, и я рад, что вы разделяете моё мнение, - продолжил де ла Гуардиа, и, хотя я не понял, как он пришёл к такому выводу, в целом у меня не было никаких причин его оспаривать. - В конце концов, во имя Бога живого, грешник должен получить... не только страдания, но и... уважение. - Слова он подбирал с явным трудом и сейчас уставился куда-то выше моей головы. - Я надеюсь, вы со мной согласны?

– Именно этому и обучены инквизиторы, - спокойно ответил я. - Вы совершенно правы, господин.

– В конце концов, даже они... - Он махнул рукой в воздухе, но я понял, что он имел в виду еретиков, колдунов и ведьм. - Они создания Божии, и наша задача состоит в том, чтобы восстановить славу Господа, и утвердить их в лоне Церкви. Вернуть им достоинство, которое они утратили, связавшись с нечистой силой. Не так ли?

Я не скажу, что мне понравилось слово "наша" из его уст, ибо возвращение грешников Господу было делом моим и других инквизиторов, а не дворянчиков из благородных домов, которые поняли, что придворные забавы и набеги на соседей им уже наскучили. Но, за исключением этого, рыцарь де ла Гуардиа был свято прав. Но ещё интереснее было то, что теперь он показался мне значительно более сложным человеком, чем мне показалось с первого взгляда.

– И в этот раз я с вами соглашусь. - Я кивнул головой. - И всё же, справедливости ради, я должен признать, что, по дошедшим до меня слухам, действия палача из Тианнона хоть и отвратительны, но эффективны. Потому его услуги и пользуются спросом.

– И я слышал то же, - серьёзно сказал он. Он погладил подбородок таким жестом, словно ожидал найти там густую бороду, но отдёрнул руку. - Я бы понял, если бы подобные методы применялись в деле о воровстве или убийстве, но мне сложно понять, как благочестивый брат Сфорца может использовать такого... помощника.

– С этим я не могу ничего поделать, - сказал я. - Так же, как, при всём уважении, и вы не сможете. Брат Сфорца наделён полномочиями Святейшим Папой, и мы можем лишь предложить ему совет или помощь, если он того пожелает.

То, что я сказал, не вполне соответствовало истине, но в целом никто посторонний не разбирался в необыкновенно запутанных служебных взаимоотношениях и ступенях церковной и инквизиционной иерархии. В конечном итоге, последняя папская энциклика ещё более усложнила и без того удивительно запутанную ситуацию. Сведущие в кодексах юристы утверждали всякий раз то одно, то другое, в зависимости от того, были они ближе к Хезу или же к Апостольской Столице. В конечном итоге, и Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона также не облегчал нам ситуацию. Помимо того, что он являлся номинальным главой Инквизиториума, он и сам неплохо умел влезть в шкуру инквизитора. К этому всему добавьте ещё претензии императора, который тоже стремился влезть в духовные дела, да и всё чаще раздавались гневные вопли имперского парламента, который стремился доказать, что ему принадлежит последнее слово не только в светских делах. И уж поверьте, любезные мои, что всё это не способствовало эффективному изобличению и искоренению ересей, а тому, что хоть кто-то ещё боролся с еретиками и отступниками, мы обязаны лишь тихому и терпеливому смирению Инквизиториума, который старался выполнить как можно лучше свою работу, невзирая на возрастающие на глазах препятствия. Тем не менее, Святейший Папа имел полное право наделить кого-то своими полномочиями, и весьма небезопасно было этим полномочиям препятствовать. Ибо в подобном случае легко можно было угодить на допрос в Замок Ангелов. А поскольку наследник Господа нашего, ключарь Царства Небесного, не имел лишнего времени, несчастный виновник мог провести и полжизни в маленькой неуютной камере, напрасно ожидая, что кто-нибудь захочет выслушать его оправдания. По правде говоря, нынешний Папа отличался куда большей терпимостью, чем его достойный предшественник (погибший в результате несчастного случая на охоте), но мне, в любом случае, следовало соблюдать сугубую осторожность. Когда-то мне случилось беззаботно поддаться искушению поступить против воли церковных сановников, и только лишь благодаря вмешательству Внутреннего Круга Инквизиториума мне удалось выйти из этого затруднения одним куском. Однако же я не мог всегда полагаться на помощь Круга. В конечном итоге, пользуясь всякий раз его милостью, я проявил бы достойную сожаления слабость, и, следовательно, оказался бы недостоин того внимания, которое Круг неожиданно соизволил на меня обратить.

– Я думаю, однако, что брат Сфорца посчитается с мнением такого человека как вы, - вымолвил Родриго мягким тоном. - Человека, искушённого в трудном искусстве поиска истины.

Я не дал бы за этот тезис и ломаного гроша, но, похоже, рыцарь из Гранады был человеком вежливым. Благородные вообще не слишком любили инквизиторов (по правде говоря, взаимно), но этот человек, как видно, вылеплен был из другого теста. Но я не намеревался также и слишком легко попасть в паутину красивых слов. В конце концов, слова обычно ничего не стоят.

– И я на это надеюсь, - ответил я.

– Вы можете мне открыть, что собираетесь делать? Каким способом вы намереваетесь установить истину?

– А как вы себе это представляете? – На этот раз я ответил вопросом на вопрос.

– Ха! - Он снова потёр подбородок пальцами. - Я рад, что вы спросили, но простите меня, если мои слова окажутся всего лишь мнением неучёного простака...

Я замахал рукой, как бы говоря, что ничего подобного и не пришло бы мне в голову. Он не обратил никакого внимания на этот жест, глядя куда-то поверх моей головы.

– Я думаю, что сначала я опросил бы могильщика и семьи людей, останки которых были обесчещены. Я также собрал бы слухи, кого местные считают человеком странным, избегающим соседей, нелюдимым, угрюмым. – Он пожал плечами. - Простите, если то, что я говорю, кажется вам наивным.

– Вовсе нет, - сказал я. - Ваши мысли движутся в правильном направлении. Вы были бы хорошим инквизитором.

Быть может, вы мне не поверите, любезные мои, но рыцарь Родриго залился счастливым румянцем и поглядел на меня почти испуганным взглядом.

– Вы слишком добры, - пробормотал он.

Нужно признать, что метрические книги велись аккуратно и тщательно, а отец настоятель имел чёткий и красивый почерк. Конечно, мы - инквизиторы - обучены расшифровке даже самых запутанных каракулей, но не скажу, чтобы корпение над испачканными и смазанными манускриптами приносило мне особое удовольствие. Между тем, в ходе изучения судебных документов подобное случалось всё ещё слишком часто, поскольку писцы имели склонность неумеренно угощаться водкой во время допросов.

– Ну что? - С любопытством спросил настоятель, ставя передо мной кувшин вина. Я поблагодарил его кивком. - Нашли что-нибудь полезное?

– Может быть, - ответил я. – Может быть…

– Та-а-ак?

– Одиннадцать документально подтверждённых случаев, - сказал я. - И все они были каждый раз по крайней мере за три дня до полнолуния.

– Меч Господень! - Он застонал. - Значит, это колдун, а не трупоед!

– Не делайте поспешных выводов, - ответил я. - Тем не менее, ваши рассуждения, дорогой отец настоятель, идут по одному из вероятных направлений.

– Ха! – Он просиял.

– Очевидно, и я не забуду это отметить в своём отчёте, я не был бы способен прийти к подобным выводам, если бы не необычайно тщательное ведение метрических книг уважаемым настоятелем. – Это мнение я высказал абсолютно искренне, ибо, если бы настоятель с меньшим усердием относился к датам, даже самое вдумчивое изучение документов ничего бы не дало.

– Бог свидетель, сердечно этому рад, - ответил он радостным тоном и даже похлопал меня по плечу, что я снёс терпеливо, невзирая на то, что я не терплю, когда меня касаются чужие люди.

– А что вы думаете? – спросил он через минуту. – Зачем он это делает?

Я налил вина ему и себе, а потом отпил глоток.

– Этого мы никогда до конца не узнаем, - вымолвил я. - Пока не выслушаем исповедь несчастного, который дал силам тьмы себя обмануть. Но что-то меня здесь беспокоит…

– Та-а-ак?– Он склонился надо мной, счастливый, что может участвовать в расследовании.

– Чернокнижники, как правило, нуждаются в очень конкретных частях человеческого тела. Палец висельника, срам прелюбодея, голова, сердце ... А здесь? - Я покачал головой. - Вы знаете, какие он выбрал части?

– И какие же?

– Самые вкусные, - ответил я, глядя настоятелю прямо в глаза, и увидел, как расширились его зрачки.

– Ч-что?

– Именно, - сказал я. - Он относился к этим людям, или, скорее, к их телам, как к свиньям или быкам. Может, вы заметили, что он никогда не выбирал стариков? Это всегда были люди, так сказать, плотные и крепко сбитые. Но при этом не слишком тучные. Наш преступник очень тщательно их выбирал...

– Матерь Божья!

– Вот почему, хотя я, конечно, могу ошибаться, я не думаю, что мы имеем дело с колдовством. Я склонен считать, что это больной человек, преступник, который находит удовольствие в поедании себе подобных. Занятия в нашей преславной Академии помогли мне узнать, что подобное поведение является очень распространённым явлением среди далёких народов, которые ещё не знакомы с учением Господа нашего и для которых человек не лучше свиньи или козы.

Я знал, что в течение некоторого времени у порога стоит брат Сфорца, но притворялся, что не вижу его. Теперь элемозинарий решил заговорить.

– Вы делаете очень поспешные выводы, инквизитор, - сказал он сухо.

– Я могу ошибаться, - сказал я, поворачиваясь к нему. - Но до конечного тезиса можно дойти лишь после анализа и отторжения всех возможных гипотез, которые появляются во время следствия.

– Я предпочитаю доверять вере, а не разуму, - надменно сказал он.

– И что вам говорит ваша вера? – Спросил я.

– Без сомнения, мы имеем дело с чернокнижником, - сказал он резко. - Который готовит какие-то мощные заклятия, дабы навредить богобоязненным жителям мирного Столпена…

Услышав это, настоятель перекрестился.

– Я отдаю должное вашим рассуждениям, мастер инквизитор, - продолжил Сфорца. - Но знайте, что чрезмерное доверие к науке и логике может скрыть от вас суть дела. Ибо поступков Сатаны мы не сможем описать умом, но только лишь сердцем. Чернокнижник, вероятно, хотел, чтобы кто-то такой, как вы, дал себя обмануть и пришёл к аналогичным ложным выводам.

– Так что это за игра? – Спросил я. – Оставил ложные следы, чтобы по ним следовал доверчивый инквизитор?

– Вы хотите сказать...

– Я ничего не исключаю, брат Сфорца, - сказал я, улыбаясь. - Я думаю, что в этом мы разнимся.

– Быть может, - сказал он, и его глаза были теперь враждебны и холодны. - Но не забывайте, что это я веду расследование.

– Конечно, - сказал я. – Я никогда бы не посмел сомневаться в ваших правах, особенно, когда вы напоминаете о них столь ясно.

– Завтра мы допросим могильщика, - решил он. – И я обязую вас соответствующим образом подготовиться к следствию.

– Что вы имеете в виду? - спросил я, хотя уже точно знал, куда он клонит.

– Я имею в виду, чтобы вы подготовили инструменты и применили их так, как вас учили в Академии, - холодно ответил он.

– Конечно, - повторил я. – Будет сделано, как изволите. В таком случае, позвольте, я поговорю с моим помощником, который и займётся этими приготовлениями.

В Столпене не было собственной ратуши и даже местопребывания городских властей (я не был даже уверен, имел ли он городские права). Исходя из этого, для потребности в проведении допросов я решил приспособить помещение одного из складов, и Курнос уже занимался надлежащим устройством этого помещения, чтобы в нём можно было проводить допросы согласно закону и обычаю.

Могильщик был высохшим как трут стариком с искривлёнными ревматизмом суставами, и я не был способен вообразить, как он может выполнять такую тяжёлую работу. Мне казалось, что он вряд ли был в состоянии удержать лопату в руках, не говоря уже о том, чтобы успешно ею пользоваться. Конечно, я должен был его расспросить прежде, чем его притащили в комнату, подготовленную для допроса, но брат Сфорца поторопился всё устроить ещё до того, как я успел встать. Таким образом, я был поставлен перед свершившимся фактом, и, не скрою, что не был в восторге от такого поворота событий, поскольку каждый инквизитор должен сначала узнать собеседника, объективно и спокойно задать ему вопросы, а не тащить его сразу в комнату, полную пыточных инструментов. Понятно, что одним образом обращались со свидетелями, другим - с подозреваемыми, третьим – с обвиняемыми. Этот человек сразу допрашивался так, словно был виновником или, по меньшей мере, главным подозреваемым.

В комнате за столом вчетвером сидели мы: я, брат Сфорца, настоятель, которого я попросил исполнять роль секретаря, и рыцарь де ла Гуардиа. Курнос расположился на стуле у очага и занялся нагреванием инструментов. Могильщик был раздет догола и привязан к столу. Его старческое, худое тело с выпирающими костями, покрытыми верёвками вен и морщинистой кожей производило такое впечатление, словно через минуту должно было развалиться. Он всматривался в нас безумным от ужаса взглядом и бормотал что-то себе под нос. Слюна стекала по седой щетине его бороды.

– Запишите, пожалуйста, отец настоятель, - попросил я. – Такого-то дня, суд в составе…

Я диктовал, что нужно было записать, и в то же время присматривался к могильщику. Я был почти полностью убеждён, что он ничего не знает об этом деле, но не мог оспаривать решение брата Сфорцы. Конечно, жизнь этого старика ничего не стоила, однако допрашивать его под пытками казалось мне не самой удачной идеей. По моему мнению, мы только впустую тратили время, и в данном случае причинение боли казалось бесцельным. Между тем, я всегда осмеливался судить, что насилие должно быть как острый меч, направленный прямо в нужное место, а в ином случае оно было бы лишь грехом.

Настоятель закончил записывать, и я подошёл к столу, на котором лежал могильщик.

– Ты зовёшься Курт Бахвиц и являешься могильщиком в городе Столпен. Это так?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, но не думаю, что он действительно меня видел. Его бледные губы шевелились, но я не мог расслышать ни одного связного слова.

– Запишите, что допрашиваемый этого не отрицает, - заявил брат Сфорца. - И, кроме того, приходский священник подтверждает, что это так.

– Что тебе известно о разорении могил и надругательствах над телами? – спросил я.

Я немного подождал.

– Во имя гнева Господня, Курт Бахвиц, - сказал я резче. – Ты слышишь меня, человече?

– Начните со щипцов, - бросил Сфорца из-за стола.

– Может, вы сами хотите вести допрос? - я повернулся в его сторону. – Учтите, однако, что существуют определённые процедуры, которые необходимо соблюдать.

– А что я такого сказал? - Он пожал плечами, и я был почти уверен, что слышу в его словах насмешку.

– Курт. - Я положил ладонь на сухое плечо могильщика. - Мы здесь только для того, чтобы помочь тебе, и чтобы ты помог нам. Чтобы во имя Господне найти истину. Или ты захочешь нас остановить в этом святом деле?

С тем же успехом я мог разговаривать со столом, на котором он лежал, поскольку я не думаю, что он понимал или хотя бы слышал что-либо из происходящего вокруг. Я знал, что допрос такого человека не имеет смысла. Похожее отупение случалось нечасто, однако при допросе людей старых или безумных не было чем-то удивительным. Каждый инквизитор знал, что в этом случае следует прервать допрос, а обвиняемого или свидетеля привести в состояние чуть более прояснённого ума. Еда и кружка вина могли в этом случае совершить большее чудо, чем терзание тела раскалёнными клещами. В конце концов, нашей целью должен быть поиск истины, а не причинение бессмысленных мучений.

Я заметил, что Курнос размешивает серу в железном котелке. Как правило, это зрелище приводило в ужас даже самого закоренелого грешника (хотя ещё более напуганным он становился, когда такой котелок наклонялся над его промежностью), но в данном случае я не думал, чтобы это принесло какую-либо пользу. Конечно, когда допрашиваемый не хотел отвечать на вопросы, первым моим делом должно было стать предъявление ему инструментов и объяснение их действия. Я решил так и сделать, но только чтобы следовать определённой процедуре, ибо я не видел ни малейшего смысла в оповещении человека, который даже не слышит моих слов.

– Ты меня понял? - спросил я, когда уже закончил объяснять назначение инструментов.

Могильщик со стоном что-то пробормотал и уставился на меня болезненно налитыми кровью глазами.

– Напиши, что он понял, - распорядился Сфорца.

– Нет! - я повернулся. - Ничего такого вы не будете писать! Этот человек находится в состоянии, не позволяющем дальнейшее ведение допроса. Курнос, отвяжи его и отведи в камеру. Дай ему еды и питья.

– Вы не будете вести допрос? - Сфорца вскочил из-за стола, на его морщинистых щеках проступил кирпичный румянец.

– Нет, - ответил я кратко. - Но если вы хотите, - я указал рукой на могильщика, - то всегда можете попробовать…

Я знал, что он принадлежит к тому сорту людей, которые охотно прикажут причинять другим мучения, но сами не склонны прилагать руку к пыткам. Между тем, милость умелого причинения страданий является крестом, который несёт каждый инквизитор. Мы подвергаем людей ужасным попыткам лишь потому, что верим, что по мосту неизмеримой боли они дойдут до Царства Небесного. Исходя из этого, я не намеревался допускать, чтобы элемозинарий использовал меня вопреки праву и обычаю.

– Пусть будет по-вашему, - сказал в конце концов Сфорца, но признание поражения в присутствии настоятеля и гранадского рыцаря явно его уязвило.

– Благодарю вас. - Я склонил голову.

Могильщика заперли в тесной комнате на складе, и я убедился, что ему действительно дали еду, воду и тёплое одеяло. Я заглянул к нему немного спустя, и когда открыл двери, то увидел, что он сидит над уже опустевшей миской. При виде меня он застонал и сжался в комок в углу. Худыми руками он закрыл голову, словно ожидая, что я начну его бить.

– Курт, - сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. - Прости брату элемозинарию его поспешность. Поверь, я хочу только поговорить с тобой и не причиню тебе вреда.

Он посмотрел на меня через щель между костлявыми локтями.

– Может, хочешь вина? – Спросил я.

Он проклокотал что-то непонятное, но я, не отчаиваясь, сел подле него на влажный пол. Я потёр нос подушечками пальцев и поморщился, поскольку могильщик определённо обмарал штаны, и последствия этого давали о себе знать всё более явно. Осторожным движением я вложил в его ладонь бурдюк с вином, и он сомкнул на нём узловатые пальцы, напоминающие когти какой-то огромной больной птицы.

– На здоровье, Курт, - сказал я. - Это для тебя. Весь бурдюк.

Он снова что-то пробормотал, но поднёс сосуд ко рту. Он пил, а вино текло по седой щетине его бороды и стекало на исхудавшую грудь. Он опорожнил бурдюк и отдал мне его осторожно, словно опасаясь, как бы я его не ударил.

– Трудно уже должно быть, - заговорил я – управляться с лопатой и рыть ямы в твёрдой земле, а? У моего отца тоже были больные руки. Он говаривал, что нет ничего лучше, чем горячий отвар ромашки, чтоб пропарить ладони, да несколько глотков крепкой водки, чтоб прогреть старые кости.

Мой отец ничего подобного не говорил, уж по крайней мере, я слышать этого не мог, потому что судьба никогда не сводила наши дороги. Мать, правда, утверждала, что он был её мужем, венчанным перед Богом и священником, но соседи судачили об этом другое... Однако я решил, что такая байка может пойти во благо делу и немного развязать язык старика.

– Нет у тебя сына, Курт? Чтоб помогал в тяжёлой работе?

Он только покачал головой, но я видел, что он смотрит на меня уже с меньшим страхом. Может быть, это мои слова, а может быть вино, добавили ему мужества.

– Я бы хотел, чтобы ты отсюда как можно скорее вышел, - я вздохнул. - Потому что, между нами говоря, страшный дурак этот монах, а?

Он улыбнулся, обнажая сизые десны и остатки почерневших, сгнивших зубов, но ничего не сказал.

– Я должен тебя отсюда вытащить, Курт, потому, что так не годится, чтобы честный могильщик сидел в камере. Давно ты уже хоронишь людей в Столпене, а?

– Хо-хо, - вымолвил он только. - Батька был могильщиком, а я ему ещё в ту пору помогал, – прибавил он скрипучим голосом минуту спустя.

– А теперь трудно, - я вздохнул. – Наверное, кто-то из добрых людей помогает тебе в тяжёлой работе, правда?

Он кивнул головой.

– Ой, есть ещё добрые люди, господин, – забормотал он. - Потому что такими лапами, – он вытянул вперёд худые, скрюченные и дрожащие, как на холоде, руки, - уже ничего не сделаешь.

– Беда, - сказал я сочувствующим тоном. - Я вытащу тебя отсюда завтра, Курт, и поставлю тебе лучшее пиво в трактире. Кстати, - я понизил голос, – жуткую мочу варит этот ваш трактирщик.

Бахвиц пискливо захихикал, поперхнулся и долго откашливался. В конце концов, сплюнул в угол комок густой зелёной мокроты.

– Болтают, что он и правда ссыт в это пиво, - вымолвил он наконец и стер слёзы со щёк.

Мысленно я возблагодарил Господа, что вчера лишь попробовал вино из кружки, а остальное вылил и вовсе не заказывал пива. Я лишь надеялся, что трактирщик не имел привычки также обогащать и вкус вина своей мочой. Тем не менее, он заслуживал хорошей порки за такие шутки с клиентами. Хотя, из того, что я знал, в Хезе также не сторонятся подобных практик, особенно в грязных забегаловках, посещаемых наихудшим сбродом. То есть именно тех, в которых чаще всего имел возможность бывать ваш покорный слуга.

– А что делать людям, пока ты сидишь в камере? – Спросил я. - Кто покойника похоронит?

– Какого покойника? - Он поднял на меня глаза.

– Господь прибрал Ахима Мышь, - соврал я. - И нужно выкопать ему хорошую яму.

– Господи! - Он сложил руки на груди. - Смилуйся над его пьяной душой.

– И прими его в Царствие своё, - закончил я важно.

– Пока меня нет, Рыжий всё справит, как следует, - вымолвил могильщик. – А нет ещё вина, господин?

Я отрицающе покачал головой.

– Что за Рыжий?

– А такой... Ночует Бог знает где, слоняется, но пара медяков ему всегда пригодятся...

– Он тебе обычно помогал?

– Ну, кто ж, если не он. Я платил ему кое-что. И Матиас тоже. Матиас, конечно, лучше, он по доброте душевной мне помогает и денег не берет...

Меня это заинтересовало. Как-то я не очень верю в сострадательные сердца и бескорыстные поступки. Обычно бывает так, что если кто-то стремится вам что-то бесплатно дать, то, рано или поздно, вам придётся заплатить дороже, чем вы думали. Но кто такой был этот Матиас, который так охотно помогает могильщику? Мы выяснили бы это, вероятно, гораздо раньше, если бы не поспешность брата элемозинария, подсказавшая ему сразу приступить к пыткам могильщика, вместо того, чтобы откровенно с ним поговорить. Как одному человеку приходится разговаривать с другим человеком. Почему некоторые считали, что полезные показания можно получить только под пыткой?

– Матиас? – переспросил я. - А дальше как?

– Матиас Литте, – с готовностью добавил он. - Хороший человек, скажу я вам...

– Спасибо тебе, Курт, - сказал я искренне. - Ты посиди ещё ночь, а утром тебя освободят. Годится?

Он согласно закивал головой.

– Храни вас Господь Всемогущий, - сказал он, и из его глаз снова полились слёзы.

Я вышел и закрыл за собой дверь на ключ. Что ж, следовало пойти по следу помощников могильщика. Проверить, кто такие Рыжий и Матиас Литте. Для начала я решил поинтересоваться вторым, поскольку, как я уже говорил, намерения людей, не ждущих денег за услугу, вызывают мои глубокие подозрения. Быть может, я грешил неверием в существ, которые были созданы по образу Господа, но я льстил себя надеждой, что Господь простит мне эти сомнения, видя эффективность моих действий.

Курносу я велел сидеть в трактире и собирать местные сплетни, потому что, как справедливо заметил рыцарь де ла Гуардиа, всегда стоит разузнать, кто в городе считается чудаком или сторонится других людей. Курнос, правда, не был идеальным разведчиком, поскольку его мрачный характер, уродство и вонь, разящая от никогда не мытого тела делали его маложеланным компаньоном в утончённом обществе. Но я надеялся, что посетителям столпенской таверны всё это не будет досаждать, особенно когда пиво или вино зашумят в их головах. Конечно, обычно в подобных целях я использовал близнецов, но теперь у меня не было другого выбора, кроме как воспользоваться помощью Курноса. Он, впрочем, справился чрезвычайно хорошо, и, помимо нескольких ничего не стоящих слухов, принёс довольно интересные новости о Матиасе Литте. Новости, которые следовало проверить на месте.

Я быстро разузнал, что Матиас Литте вместе с женой жили в маленьком домике на окраине городка. Я направился в ту сторону, изучая их усадьбу. Одноэтажный дом был окружён деревянным забором из выцветших на солнце штакетин, а в небольшом саду я заметил несколько фруктовых деревьев, каменный колодец и теплицы, с которыми я обещал себе познакомиться подробнее, если только возникнет такая необходимость. Пока, тем временем, я толкнул калитку. Из-под одного из деревьев поднялся большой пёс с поседевшей шерстью и посмотрел на меня отупелым взглядом. Через некоторое время он снова лёг на живот, положил морду на лапы и закрыл глаза, полностью игнорируя моё присутствие.

– Весьма надёжная охрана, - проворчал я про себя.

Я подошёл к дверям и громко постучал. Раз, и другой, а поскольку из дома никто не отвечал, то и третий. В конце концов, я услышал в сенях медленные шаркающие шаги.

– Кто там? - спросил усталый мужской голос.

– Я ищу Матиаса Литте, - отозвался я.

– Ну, так вы его нашли, - услышал я после минутного молчания. - Чего вы хотите?

– Меня зовут Мордимер Маддердин, и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, - сказал я. - Вы позволите мне войти?

За дверью наступила долгая тишина. В конце концов, мужчина тяжело вздохнул, и я услышал скрип ключа в замке.

– Почему бы и нет? - ответил он смиренным тоном. - Хотя, видит Бог, не знаю, что может у меня искать Святой Официум...

Я, ясное дело, не собирался, отвечать на поставленный таким образом вопрос, хотя бы потому, что Инквизиториуму всегда интересно, как живут обычные люди. Особенно в городке, в котором происходят странные вещи.

Матиас Литте приоткрыл дверь и посмотрел на меня сквозь узкую щель. Видимо, результат осмотра его удовлетворил, и он открыл её шире. Только теперь из тени возникло усталое, худое лицо, изрезанное морщинами. У него были голубые глаза, а длинный нос и выпирающий из длинной шеи кадык придавали ему вид нахохлившейся птицы.

– Входите, господин, - пробормотал он голосом, в котором не было ни капли энтузиазма.

Он отступил назад и сделал рукой жест, который, вероятно, по его мнению, должен был означать приглашение.

Я вошёл в сени, воняющие прогнившей древесиной, и направился за Матиасом, который провёл меня в тёмную комнату, где не было ничего, кроме широкой доски, уложенной на деревянные козлы, обгоревшего ящика и очага, в котором горели толстые берёзовые поленья. Я поискал взглядом на что можно сесть, но, не найдя не только стула, но и любого другого сидения, прислонился к стене.

– Бедность, господин. - Литте заметил мой взгляд. - Всё попродавали. Жена болеет...

Разве не было ещё более странным, что человек настолько бедный не требовал денег за помощь в погребении умерших?

– А где она? – Поинтересовался я.

Он указал пальцем на грубую истрёпанную занавеску.

– Там лежит, – буркнул он. – В комнате.

– А чем болеет?

– А я почём знаю? - Он пожал плечами. - В груди у неё какие-то... - он замолчал, подыскивая слова, - хрипы. Не встаёт уже с год с лишним.

Я подошёл к занавеске и заглянул за неё, не спрашивая разрешения хозяина. В тёмном помещении на неопрятной постели лежала женщина с седыми растрёпанными волосами и землистым лицом. Её глаза были закрыты, и я не думаю, чтобы она меня услышала. Я почувствовал резкий запах застарелого пота и мочи и отступил назад.

– Курт Бахвиц на тебя не нахвалится, - сказал я, внимательно глядя на Матиаса. - Как ты ему помогаешь в тяжёлой работе.

– Люди должны помогать друг другу... - ответил он, отводя глаза.

– О, да, - сказал я. - По всей вероятности.

Я был почти уверен, любезные мои, что передо мной стоит похититель трупов. Однако он не был похож на колдуна, готовящего из человеческих тел ужасные ингредиенты или использующего их для совершения отвратительных чернокнижных ритуалов. Конечно, интуиция могла меня подвести, и я нуждался в доказательствах. Неосмотрительный и менее терпеливый человек, наверное, взял бы Литте на допрос, но я осмеливался судить, что доказательства, полученные путём беседы, гораздо более убедительны, чем доказательства, полученные из признаний на допросе. Ибо содержание признаний, как бы сказать... зависит только от способностей допрашивающего.

– И у Курта тоже беда, - тихо сказал Матиас.

– Ещё бы, – сказал я серьёзно. – Он признался, что крал трупы и использовал части человеческих тел для приготовления страшных заклинаний для покушения на жизнь и здоровье жителей Столпена... Он будет сожжён во славу Божию.

– Нет, это неправда! – воскликнул Литте, а потом тяжело сел на сундук и спрятал лицо в ладонях. – А впрочем, что я знаю... – пробормотал он.

– Почему неправда? – спросил я мягко. – Или вы знаете что-то, что могло бы помочь вашему другу?

– Какой он мне друг... – ужаснулся он.

Ха, меня не удивил такой ответ. Люди, арестованные Святым Официумом, образом, совершенно непонятным, но при этом молниеносным, внезапно теряли друзей, родных и знакомых. Раньше такой человек был окружён толпой родственников и приятелей, и тут, глядь... Вдруг остался один, как перст. Поскольку часть из этих подозреваемых или обвиняемых покинули стены тюрем оправданными, думаю, что, по всей вероятности, они приобрели новый жизненный опыт и новое понимание таких слов как дружба, любовь и верность.

– Однако, вы достаточно дружны, чтобы помогать ему, не преследуя личной выгоды, - уточнил я.

Я заметил, что Матиас Литте сложил руки на коленях и правой рукой придерживал левую, чтобы остановить их дрожь. Напрасно, потому что я всё равно видел все, что стоило увидеть.

– Что ты делал с телами? – Спросил я резко.

Он вскинул голову.

– Й-й-я? – он начал заикаться.

– Да. Ты! Что делал с телами?!

Его нижняя губа дрожала так, будто у него начался приступ лихорадки. Его испуганный взгляд метнулся в сторону сложенных у очага поленьев и воткнутого в колоду топора.

– Не будь дураком, Матиас, – сказал я. – Писание, в своей мудрости говорит:

Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину.

Помни, что только чистосердечное признание может тебя спасти.

Говоря по правде, его уже ничто не могло спасти, но ведь я не обязан был сообщать ему эту печальную новость. Тем более что человек, ещё питающий надежду, в сто раз полезнее, чем тот, кто надежду раз и навсегда утратил.

Литте зарыдал сдавленным плачем, стоная, кашляя и сморкаясь. Я без отвращения смотрел на его искажённое птичье лицо, ибо слишком много грешников я уже видел в своей жизни. Однако чаще всего плачем выражали они лишь сожаление об утерянной возможности творить зло. Время искренней, неподдельной печали наставало, как правило, гораздо позже, когда их тела исполнялись такой глубокой болью, что она чудесным образом достигала до самой души. Я надеялся, что благодать очищения будет дарована и Матиасу Литте.

Пока, однако, я должен был получить доказательства. Слишком много я уже видел людей, которые принимают на свою совесть чужие вины, и мне хотелось точно во всём убедиться, даже в этом случае.

– Где прятал тела, Матиас? – Спросил я ещё раз, и схватил его за плечи.

Его плечи казались настолько слабыми, что достаточно было бы посильнее сжать, чтобы переломать ему кости.

– Я не прятал, – прорыдал он. - Всё сразу съедали. Я варил бууульо-оон... – Он чуть меня не обсморкал, и я отступил на шаг. - И засаливал. Там ещё немного осталось в бочонке.

– А кости?

– Молоооо-ли, потому что говорят, из человеческих костей можно сделать такой порошок, чтоб жена поправилась. Только делать надо в полнолуние...

– Матиас Литте, – сказал я сурово. – Именем Святого Официума вы арестованы. А теперь следуйте за мной.

Он удивлённо посмотрел на меня заплаканными опухшими глазами.

– А-а-а жена? – он заикался. – Что с ней станет, если меня не будет?

– А почему меня это должно волновать? – ответил я и рванул его за плечо.

– Он не чернокнижник, - констатировал я.

– Какая грешная уверенность говорит вашими устами. – Брат Сфорца театрально возвёл глаза к потолку.

– Может, это просто опыт, – ответил я.

– Ну и что? - Засопел элемозинарий. - Вы утверждаете, что он попросту выкапывал останки и пожирал их?

– Не он пожирал, - пояснил я. - По крайней мере, поначалу не он. Он варил из человеческих тел бульон для больной жены, а кости молол, потому что считал, что молотые человеческие кости являются чудесным лекарством от лёгочных болезней. Потом бедность их прижала, и он сам перешёл на так дёшево достающуюся еду...

– Пхи, - фыркнул Сфорца. – Ловко извернулся. Он обманул вас. Признался в страшном пороке, чтобы скрыть грех, куда более отвратительный. Грех чернокнижия!

– Не думаю, – ответил я, потому что не представлял себе человека, менее подходящего к образу колдуна, чем Матиас Литте. – И мне кажется, что ни вам, ни Инквизиториуму нечего расследовать в этом деле. Надо бы его отвезти в Кайзербург и отдать в руки Градских Скамей. Пусть его повесят, или четвертуют, или что они там решат...

– Я уверен, что правильно проведённый допрос даст желаемые результаты, – заявил Сфорца. – Но не думаю, чтобы вы смогли справиться с этой задачей...

– Вы так полагаете? – спросил я, прищурившись.

– Я буду с вами честен, инквизитор Маддердин, - сказал он, вставая. - Уже слишком громко говорят о ваших весьма снисходительных взглядах на еретиков и колдунов. Кажется, вы пробуете находить обычную человеческую слабость там, где в дело прямо вступают козни Врага. Вы грешите бездействием.

– Не вам меня судить, – резким тоном прервал я его рассуждения. – И лучше следите, брат Сфорца, как бы вам не впасть в грех неправого суда. Даже милосердие Инквизиториума имеет границы.

– Вы мне угрожаете? - Его бледное лицо казалось ещё бледнее, чем обычно.

– Никогда бы не осмелился, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Мне было любопытно, знает ли он, как разворачивались события в Виттингене, и сделает ли из этого выводы. Ну, а здесь – в Столпене – дело обстояло иначе. У меня не было с собой близнецов и готовых идти на жертвы рядов местных инквизиторов. Сам, с одним только Курносом, я мало что мог сделать в прямой конфронтации. Но я надеялся, что элемозинарий не будет к ней стремиться.

– Я отстраняю вас от следствия, инквизитор Маддердин, - изрёк он наконец холодным тоном.

– Этого вы сделать не можете, - ответил я спокойно. – У вас есть папские грамоты, но за мной авторитет Святого Официума. И я имею не только право, но и обязанность остаться в Столпене, вплоть до прояснения дела. Если вы не согласны с таким взглядом на вещи, мы можем, по вашему требованию, направить запрос в канцелярию Его Преосвященства.

Он, конечно, должен был отдавать себе отчёт, что мы нескоро дождались бы официального ответа, а епископ Хез-Хезрона, безусловно, был бы в восторге, что инквизитор и раздатчик милостыни морочат ему голову спорами о полномочиях. А если бы как раз на то время, когда он будет знакомиться с нашими аргументами, у него пришёлся приступ подагры или язвы, то последствия этого восторга могли превзойти наши самые смелые ожидания.

– Я вас не понимаю, - сказал Сфорца минуту спустя, уже более тихим и как будто примирительным тоном. - Почему вы встаёте на сторону мерзкого богохульника?

– Я встаю на сторону истины. Как всегда должен поступать честный служитель Святого Официума, – ответил я, хотя и не думал, что он будет способен это понять. – Матиас Литте недостоин жить среди людей. Он отвратительный трупоед, чьи поступки могут вызывать лишь жалость и отвращение, особенно учитывая, что он вверг во грех свою бессознательную жену.

– Ха, бессознательную! Хорошо... – буркнул элемозинарий. – Мы ещё выясним, не помогала ли она ему в чернокнижных практиках.

– Но он не колдун, – я говорил дальше, не обращая внимания на его слова. – Он будет судим и осуждён, но не за то, чего не совершал!

– Это может выявить только допрос.

– Он рассказал мне все.

– Это вы так думаете. Слава Богу, я не буду больше нуждаться в вашей помощи, которая, впрочем, была мне больше в тягость... Завтра сюда прибудет человек, способности которого широко известны, и который заработал свою славу, добывая показания от самых матерых преступников, благодаря своим особым методам убеждения.

– Весёлый Палач… – Проворчал я.

– Если вам угодно его так называть... – Он пожал плечами. – Быть может, вы правы, и я не могу вам запретить участвовать в следствии, но и вы не имеете права вмешиваться в мои действия. Я раскрою всю правду о злодеяниях, которые творятся в этом несчастном городке.

– Я уже знаю всю правду, – сказал я.

– Поверьте, что на вашу гордость и упрямство будет обращено должное внимание в Апостольской Столице, – сказал он. – И горе вам, если расследование обнаружит, что мы имеем дело с колдовством.

Я вышел из комнаты, поскольку мне нечего было добавить. У меня не было никаких сомнений, что Сфорца получит то, чего хочет, и найдёт в Столпене чернокнижника. Быть может, даже не одного, а целый ковен. Я сказал когда-то, что в большинстве случаев палач с раскалённым докрасна долотом сумеет убедить допрашиваемого, что он зелёный осёл в оранжевую крапинку. Вся мудрость заключалась в том, чтобы, имея такую власть над людьми, не позволить себе ею злоупотребить. Но понять это могли лишь те, кто прошёл суровую подготовку в Академии Инквизиториума.

На пороге дома я увидел мрачного рыцаря де ла Гуардиа, который поприветствовал меня неохотным кивком головы. Но я догадался, что эта неприязнь не имеет ничего общего со мной, и оказался прав.

– Он вам рассказал, да? - Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– О Весёлом Палаче? Конечно, рассказал.

– Я не собираюсь участвовать в расследовании, которое будет проводить эта тварь, – процедил он с отвращением. – А вы?

– Господин рыцарь, – ответил я. – Вы путаете понятия. Весёлый Палач не проводит расследование, а только выполняет команды брата Сфорцы. Это две разные вещи, потому что...

– Не знаю, – прервал он меня. – Я в этом не разбираюсь...

– Ваше присутствие, разумеется, не потребуется, – сказал я успокаивающим тоном. – Хотя, быть может, ваше влияние могло бы немного смягчить резкость суждений брата элемозинария.

И до чего же дошло, бедный Мордимер, подумал я с иронией, что ты признал удачным стечением обстоятельств, что в допросах будет участвовать дворянин, не имеющий особого представления о праве, ересях и колдовстве. И всё же я знал, что присутствие рыцаря действительно может смягчить спор между мной и Сфорцей, намеренно раздувать который я не намеревался ни в малейшей степени.

– Я ещё подумаю над этим, – ответил де ла Гуардиа. – Но так не годится, не годится... – Он покачал головой и, не обращая больше на меня внимания, направился в сторону усадьбы священника.

Однако Весёлого Палача я увидел не назавтра, а уже в тот же день. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но точно не эту одновременно гротескную и пугающую фигуру. Весёлый Палач из Тианнона был одет в плотно облегающий дублет с нашитыми цветными заплатами, высокие сапоги с изогнутыми носами и переливающиеся всеми цветами панталоны. Шею и запястья окружали широкие оборки из жёсткого белого шелка. Однако вовсе не то, что он выглядел как клоун, было наиболее удивительным. Лицо Весёлого Палача закрывала золотая маска, изображающая улыбающееся лицо пухлого золотоволосого Купидона. Даже его глаз не было видно за узкими горизонтальными щелями. Но трудно было не заметить, что этот костюм носил тревожные следы. Оборка правого рукава была отмечена буро-ржавым пятном, как от засохшей крови, а на зелёном поясе панталон имелся похожего цвета потёк.

– Чтоб тебя… – пробормотал Курнос, и это было неплохое резюме.

– Позвольте вам представить, мистер Маддердин – сказал брат Сфорца с немалым удовлетворением в голосе. – Вот, мастер палаческого цеха, Гаспар Лювайн.

–Весёлым Палачом меня народ решил прозвать, И веселее палача вам точно не сыскать.

Голос Гаспара был и резким и пронзительным, как если бы палач входил в пору мужественности, когда высокие мальчишеские тона  начинают смешиваться с мужским тембром. Поскольку, однако, я слышал о его достижениях уже несколько лет назад, то был убеждён, что это определённо не мальчик. Я несколько минут наблюдал за ним.

– Держи своего пса от меня подальше, элемозинарий, - предостерёг я бесстрастным тоном.

–Мы братьев по цеху собой представляем, оба под землю людей отправляем –

пропищал Весёлый Палач с явным упрёком в голосе.

– И стишки у него отвратительные, - продолжил я. – И будьте так любезны, объясните ему, что если он ещё раз назовёт меня братом, то вам придётся выковыривать его зубы из его же мозгов.

– Выйди, – приказал Гаспару довольно резким тоном брат Сфорца, а Весёлый Палач театрально пожал плечами, но подчинился.

Я наблюдал, как он идёт в сторону двери, и даже его походка казалась одновременно странной и отвратительной. Ибо человек этот двигался глубоко сгорбившись, так, что руки свисали ниже колен и шагал, качаясь из стороны в сторону. Гаспар Лювайн был крупным мужчиной, но когда он шёл, казался каким-то отвратительным, скрюченным созданием, которое только что научилось подражать человеку, но в этом подражании не достигло ещё надлежащего мастерства. Он обернулся у самых дверей.

–Весёлый Палач на тебя не сердит, ведь в сердце его только радость звучит –

сказал он, на этот раз хриплым голосом, глядя в мою сторону. По крайней мере, по движению головы я понял, что он уставился на меня, ибо под маской не видел его зрачков.

– Я не желаю, чтобы вы оскорбляли человека, который прибыл, чтобы помочь мне, – сказал Сфорца, когда Весёлый Палач уже покинул комнату.

– Буду иметь это в виду, – ответил я.

Мне было интересно, что может связывать этих двух людей. Брата из Апостольской столицы и странного персонажа, казалось, лишённого человеческих качеств, но обладающего широкой, хотя и дурной, славой. Неужели элемозинарий собирается в расследовании и изучении ересей (кстати, весьма предосудительна эта его внезапная тяга влезать не в своё дело) использовать подобных существ? Впрочем, не думаю, чтобы в мире нашёлся кто-то другой, похожий на Весёлого Палача из Тианнона. Хотя, насколько я знал жизнь, рано или поздно найдутся последователи подобного поведения, которые захотят быть похожими на Гаспара Лювайна как внешним видом, так и поведением. Впрочем, такова уже человеческая природа, что тянется ко злу и греху, как мотылёк к горящей свече. И у меня не было сомнений в том, что Весёлый Палач человек одинаково и злой, и грешный. И при всём этом, по всей вероятности, не в своём уме. Что не меняло того факта, что в союзе с братом Сфорцей они могли оказаться опасными не только для города Столпена, судьба которого волновала меня в незначительной степени, но также и для вашего покорного слуги.

Допрос Матиаса Литте должен был начаться на рассвете следующего дня, и в этот раз я не проспал. Но когда я вошёл в комнату, то увидел, что палач уже хлопочет у очага. Он увидел меня и обратил ко мне лицо, или, вернее, золотую улыбающуюся маску, которую носил на лице.

–А вот инквизитор, что дружбу мою отвергает, Но о талантах моих сейчас он узнает. Не сможет Гаспара уже презирать, Коль волшебство инструментов его довелось увидать.

Я отступил на порог, поскольку не намеревался ни разговаривать с этой тварью, ни даже спрашивать его о брате Сфорце и обвиняемом. Однако вскоре я услышал на лестнице голос настоятеля Ламбаха, который терпеливо толковал, что, возможно, искренняя молитва с трупоедом принесёт лучшие плоды, чем причинение ему страданий. Определённо, я слышал обеспокоенность в его голосе, потому что он наверняка впервые должен был участвовать в допросе, связанном с пытками. Что ж, для людей деликатного нрава этот опыт и впрямь не относился к самым приятным, хотя ко всему ведь можно привыкнуть...

– Ну, приведите этого людоеда, – приказал кому-то Сфорца шутливым тоном, и я услышал два хрипло ответивших голоса и стук подкованных подошв.

Я развернулся, вошёл в комнату и сел на табурет у сбитого из досок стола, установленного на козлах. Минуту спустя вошли и элемозинарий с настоятелем.

– Слава Иисусу Христу, - торжественно произнёс Ламбах, как только меня увидел.

– Во веки веков, – ответил я.

– Здравствуй, Гаспар, – воскликнул весьма весёлым тоном Сфорца, игнорируя моё присутствие.

–Когда на тебя с неохотой глядят, радостно друга здесь увидать, -

пропищал Весёлый Палач, энергично кивая головой.

Элемозинарий подошёл к нему и дружески похлопал по плечу. Я заметил, что Палач из Тианнона вытянулся при этом, словно собака, которую приласкал хозяин.

Я услышал шарканье ног, сдавленные проклятия, и в комнату вошли два здоровяка (которых я не видел раньше никогда), которые тащили за собой Матиаса Литте. Одежда трупоеда была потрёпана, волосы слеплены засохшей кровью, глаза опухли от синяков, а нос почти раздавлен.

– А кто его так обработал? – спросил я.

– А кого это волнует? – ответил Сфорца вопросом на вопрос. – Разложите его на столе, – приказал он.

Мужчины бросили обвиняемого на стол посреди комнаты как мешок картошки. Литте что-то простонал, и тут же получил кулаком прямо в зубы. Я вздрогнул, но решил промолчать, зная, что моё мнение о ходе допроса в ни в малейшей степени не интересует брата Сфорцу. Потом руки и ноги Матиаса Литте были связаны так, что он лежал на столе, как распятый, а верёвки проходили внизу. Весёлый Палач что-то напевал и поворачивал инструменты над огнём. Я заметил, что Литте пытается поднять голову и посмотреть, что происходит.

Священник разложил рядом со мной свой пергамент и убедился, что его перо хорошо заточено. Затем посмотрел в мою сторону и улыбнулся немного обеспокоенной, немного испуганной улыбкой.

– Ну, начнём. – Сфорца потёр руки, а потом обвёл взглядом влажные стены. – Принесите нам бутылочку водки или какого-нибудь вина и кружки, – приказал он здоровякам, которые уже стояли у двери и тупым взглядом смотрели на обвиняемого. – Нужно немного набраться сил. – Он подмигнул настоятелю, и Ламбах засмеялся, как по команде.

Искоса я наблюдал за элемозинарием, который с явным удовольствием переводил взгляд с Матиаса Литте на Весёлого Палача, повернувшегося теперь к нам спиной. Я заметил, что пальцы Сфорцы снова невольно выполняли те странные движения, как будто посланник Святого Отца кого-то душил или ломал что-то на куски.

–Не достанется вина тебе, брат, но у Гаспара есть, что тебе дать –

почти пропел Весёлый палач, и раскачивающимся шагом потрусил в сторону Матиаса Литте. В защищённых перчатками руках он нёс горшок, над которым поднимался пар.

–Погляди, дружок, тут в горшке кипяток. В горло нальётся, и палач посмеётся! –

Он наклонился над столом и заметил, что обвиняемый смотрел на него выпученными от страха глазами.

Однако Весёлый Палач не привёл своей угрозы в жизнь, а просто плеснул кипятком на колени и бедра Матиаса Литте, а потом поставил горшок разогретым дном на его голый живот. Литте пронзительно заверещал и дёрнулся, но верёвки держали его крепко. Он не сумел сбросить с себя тяжёлый горшок, хотя сосуд закачался на его животе. Весёлый Палач прижал его, напевая себе под нос что-то, что на этот раз я не понял. Литте кричал всё время, страшным, охрипшим, полным боли голосом. Слишком часто я участвовал в допросах, чтобы это могло произвести на меня впечатление, но я заметил, что лицо настоятеля становится всё бледнее. Сфорца, между тем, улыбался, и, казалось, всё происходящее его забавляет.

– Гаспар, ещё рано, – сказал он мягко. – Сначала вопросы.

–Хе-хе-хе, хе-хе-хе,

Брат вопрос задаст тебе, -

петушиным голосом запел Весёлый палач.

Он взял горшок правой рукой и снял его с живота Литте. Но не успел я понять, что происходит, он с размаху врезал трупоеду железным дном прямо по сломанному носу. Одновременно он проехался грубой рукавицей по и так уже обожжённой и отстающей от тела коже бёдер. Пытаемый завыл и забился в путах.

– Прекрасно, – произнёс я. – Интересно, как его теперь допрашивать.

Весёлый Палач неосторожным движением оторвал кусок кожи, приставший к его рукавице.

–Был Гаспар сейчас неправ, слишком падок до забав–

произнёс он почти извиняющимся тоном.

– Подними его, – проворчал явно недовольный Сфорца. – Только аккуратно.

Палач из Тианнона извлёк из-за пазухи какую-то коричневую бутылочку, откупорил её, понюхал содержимое, громко потянув носом, и от души чихнул.

–Когда Гаспар чихает, Кто здоровья пожелает?–

Он оглядел нас узкими прорезями маски.

– Долгих лет тебе, Гаспар, - отозвался брат Сфорца, а настоятель пробормотал что-то невразумительное.

–Дол-го бу-дет Гас-пар жить, на кус-ки лю-дей пи-лить. –

.

Надо признать, что попытка Палача из Тианнона привести Маттиаса Литте в сознание увенчалась большим успехом, нежели пытки. Вскоре я услышал стон, прерванный жалобными всхлипами. Плечи трупоеда дрожали как в лихорадке от боли и ужаса.

– Нет, нет, нет, – забормотал он, как только увидел над собой золотую маску. – Чего вы от меня хотите?

–Ты правду должен нам сказать, чтоб страшной боли избежать…

.

– Враз тебе раздвинем губы, с корешками вырвем зубы. Во все стороны кровь льёт, и веселье настаёт!

– Может, всё же зададим обвиняемому вопросы? – предложил я.

– Ну, вопросы так вопросы… – лениво отозвался Сфорца и сцепил пальцы в узел. – Какие заклинания ты хотел сотворить, мерзкий чернокнижник? – внезапно прогремел он, и я был откровенно поражён, насколько сильный у него голос.

Он вскочил из-за стола, за которым мы сидели, и быстрым шагом приблизился к пытаемому. Его ряса развевалась.

–

Весёлый Палач тут же защёлкал своими клещами, которые успели уже остыть и перестали светиться красным.

–Раз не хочешь отвечать, стану зубы тебе рвать–

запел он. –

Зуб за зубом, красота, вылетают изо рта!

–Следующий, следующий! –

Не то запищал, не то захрипел палач с явным волнением в голосе, даже не заботясь о том, чтобы придумать рифму. Кровь забрызгала белые гофрированные оборки на рукавах его дублета. Одна капля попала на золотую маску.

–

–

– Фё фкафу, - выдавил Литте, и из его рта потекла кровь.

Я встал, отодвинув с грохотом стул.

– Я видел достаточно, - сказал я.

–

–

– Я тут подумал, – медленно произнёс Курнос. – Может, убьём его, а? Мордимер? Элемозинария этого…

–

– А Виттинген? Может, поступим так же, как в Виттингене?

–

Мой товарищ пожал плечами.

– Ну? И что такого он бы сказал?

– Ты бы точно не захотел это слышать. – Пожал я плечами в ответ.

–

– .

Я мог бы также попытаться вовлечь в дело местное отделение Инквизиториума, находящееся в Кайзербурге, но я был более чем уверен, что братьев инквизиторов не заинтересует перспектива участия в конфликте, который на самом деле мало их касался. Конечно, профессиональная солидарность заставила бы их встать на мою сторону, но я не верил, что они поймут суть проблемы. И, говоря честно, полагал, что местные инквизиторы могли счесть странной прихотью защиту такого отвратительного существа, как Матиас Литте. Особенно если это вызовет конфликт с человеком настолько влиятельным, как брат Сфорца.

–

– А я нет, - буркнул Курнос. – И не шибко хочется. А может его убить, а? – Оживился он.

–

Я знал, что допрос не может длиться долго, потому что даже Сфорца, наверное, не был таким дураком, чтобы замучить насмерть подсудимого, если он хотел вытянуть из него конкретные показания. Весёлый Палач квартировал на втором этаже дома священника (у которого не было другого выхода, кроме как позволить такое соседство), поэтому я решил подождать, пока он вернётся. Я выбрал себе хорошее место – тёмный коридор под лестницей и немного времени спустя услышал странные звуки: не то царапанье, не то постукивание, не то волочение. Исполнявшаяся отчасти писклявым, отчасти хриплым голосом песня укрепила меня в убеждении, что это Весёлый Палач возвращается домой после хлопотного дня. Я почувствовал резкий запах свежей крови, и, когда палач проходил мимо моего укрытия, увидел край красной от засохшей крови шёлковой оборки его рукава.

…

Хлопнула дверь, ведущая в его комнату, и в следующее мгновение я уже стоял возле неё. Я приложил ухо к дереву и некоторое время слышал хриплое пение, которое, однако, неожиданно оборвалось на полуслове. Потом я увидел в двери, рядом с косяком, узкую трещину и решил посмотреть, не увижу ли, что происходит внутри. Щель была очень узкой, но, приблизив глаз к самой двери, мне удалось увидеть маленький участок комнаты. В пределах моего зрения появились обтянутые цветным дублетом широкие плечи Весёлого Палача. Я услышал кряхтение, когда он боролся с облегающей одеждой, и вскоре после этого он остался лишь в нижнем белье. Он по-прежнему стоял ко мне спиной, но я увидел, что он снимает золотую маску. Отложил её куда-то за пределы моего зрения, но я заметил, что по его плечам рассыпались стянутые до этих пор и скрытые под маской светлые кудри. А потом он повернулся лицом в сторону двери. Я не вскрикнул от удивления, не охнул от ужаса и не втянул воздух с громким шипением. Я не экзальтированная девица, падающая в обморок от зрелищ, которые тревожат её чувствительное сердечко. Я инквизитор Его Преосвященства, и многое повидал за свою жизнь. В любом случае я решил, что наступил идеальный момент, чтобы ваш покорный слуга вошёл в комнату и положил всему конец.

– Я не понимаю, - сказал он, глядя невидящими глазами на золотую смеющуюся маску. – Богом Живым клянусь, не понимаю! - Добавил он с отчаянием в голосе. - Откуда это взялось? Как я попал в эту комнату?

Он обратил на меня твёрдый и злой взгляд.

– Это какая-то ваша интрига, так? Вы дорого мне за это заплатите!

–

– .

Я многозначительно посмотрел на сапоги с длинными изогнутыми носами, которые были у де ла Гуардиа на ногах. Он проводил глазами мой взгляд.

–

–

–

– Предаётесь отвратительным содомитским практикам? - Спросил я, стараясь не показать, насколько меня это позабавило. - Нет, конечно, нет.

– .

–

– Не верю, – произнёс он тихо. – Господи, не верю…

–

По выражению его лица я понял, что моя догадка верна.

– Вспомните слова Евангелия, – продолжил я. –

Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну.

–

– Да, – ответил я прямо.

–

–

– Боже мой, - Родриго застонал, когда понял значение моих слов. - Боже мой, почему ты сделал это со мной? Я ведь всегда старался лишь славить имя Твоё...

– .

– .

– Я не экзорцист - сказал я. – И не осмелился бы полагать, что смогу повторить деяние Иисуса Христа. Тем не менее, я знаю, что люди, осенённые божественной благодатью, посвятили свою жизнь освобождению невинных от власти злых духов. Я отведу вас к ним, если вы этого хотите.

Последние слова были добавлены исключительно из вежливости, ибо я намеревался привести рыцаря де ла Гуардиа к экзорцистам вне зависимости от его желаний. Я был уверен, что монахи монастыря Амшилас имели дело с подобными случаями, и справятся с этим. Несмотря на то, что я питал некоторые сомнения относительно того, выживет ли Родриго после их лечения...

–

–Кто Весёлого Палача звал, кто работу ему вновь отыскал –

выдавил он писклявым голосом.

– Господин де ла Гуардиа, – позвал я. – Во имя Господне!

Что-то дрогнуло в его глазах.

– Господи, я был им… Чувствовал это… – простонал он. – Прошу… не… не надо больше…

, я у.

– . – …

Я положил ладони ему на плечи и почувствовал, как сильно он дрожит.

– Гаааспааар! – Вновь послышалось из-за окна.

– Это пока я, – выдавил рыцарь у моих колен. – Сделайте это, пока это ещё я… Я не смогу, смертный грех, но вы…

– Встань, Родриго, – сурово приказал я, и он с трудом поднялся.

я , и .

– Родриго Эстебан де ла Гуардиа у Торрес, – сказал я. – Вы настоящий рыцарь и хороший человек.

Я ударил его остриём под сердце так, чтобы он даже не успел ничего почувствовать. Только из его глаз, глядящих на меня, исчезла боль. Я не позволил телу упасть на пол и перенёс его на кровать. Я стянул с ног рыцаря сапоги палача и обул его в его высокие ботинки из твёрдой кожи. Золотую маску, дублет, панталоны и сапоги я завернул в одеяло. . Выходя, я бросил последний взгляд на лежащее тело, и порадовался тому покою, который увидел в мёртвых глазах. Я надеялся, что душа рыцаря де ла Гуардиа стоит уже пред Троном Господним, ожидая справедливого суда. И ту же надежду я питал относительно Весёлого Палача из Тианнона. , .

– Буду поминать тебя в молитвах, рыцарь, - проговорил я.

, такого ничтожного . , ,

– Гаааспааар! – Снова раздался зов брата Сфорцы. – !

. был , , , . , , дорого .

Рыцарь Родриго Эстебан де ла Гуардиа y Торрес был человеком схожего телосложения и почти идентичного роста. А поскольку Весёлый Палач ходил постоянно сутулясь, скрючившись и переваливаясь, как утка, я надеялся, что мелкие различия между нами не будут никем замечены. Проблема будет с волосами, так как волосы ла Гуардиа были цвета спелой пшеницы, а мои напоминают цветом ночное небо (даже несмотря на то, что в них неуместно много для моего возраста серебра – результат напряжённой борьбы за души грешников). К счастью, нося золотую маску, Гаспар высоко зачёсывал волосы, так что их цвета не было видно.

Я вывалил на пол наряд Весёлого Палача и начал быстро переодеваться. , . . , . о. , . даже, . Стучал , , ? . . , , .

– вот .

–Плохо сейчас у Гаспара дела, в сердце его печаль забрела –

, ,

– , . – .

–? –

сочинил я стишок, надеясь, что он ничем не хуже тех, что выдавал нам Весёлый Палач.

– й – . , . . , , , , .

–Гаспар болеет-мается, но к вечеру поправится –

сочинил я, стараясь придать скрежещущему голосу оттенок игривости. По правде говоря, вышло ужасно, но, тем не менее, Сфорца убрал руку.

– – . .

–Как неделя день идёт для тех, кто с другом встречи ждёт, –

. у .

, . , .

, , . я , , . . .

– Гаспар? – Спросил он. – Тебе уже лучше?

–Гаспар и мёртвый приползёт, когда его утеха ждёт –

проскрипел я, и так надсадил горло, что чуть не раскашлялся.

Щёлкнул отодвигаемый засов, и элемозинарий впустил меня в комнату, в которой тьму разгонял лишь жёлтый трепещущий свет лампы.

– Входи, входи, – приказал он торопливо, и я молча прошёл внутрь.

Я не стал тянуть, ждать не было смысла. Я ударил брата элемозинария в висок, он повалился, словно мешок картошки, и вдобавок разбил бы себе голову об пол, если бы я вовремя не обхватил его за плечи. В конце концов, я ведь не хотел, чтобы он умер, правда? Я не был настолько милостив, чтобы допустить это так легко.

Я привязал брата Сфорцу к кровати, так, что его тело стало похоже на букву «Х». () разложил . . , . , , , , , и .

, , , , .

–Как по маслу всё пошло, время ногти рвать пришло –

наполовину пропел, наполовину продекламировал я и потянулся за аккуратно выглядящими небольшими клещами.

Элемозинарий что-то невнятно мычал, но кляп эффективно заглушал любые звуки. Я усмехнулся, крепко прижал руку жертвы, а затем ухватил щипцами ноготь большого пальца. Верьте или нет, любезные мои, но я не успел даже рвануть. Сфорца покраснел, как будто кто-то облил его лицо ведром крови, судорожно задёргался, напряжённый, как до предела натянутая струна, а затем застыл.

– Меч Господень! – яростно рявкнул я своим нормальным голосом.

Я приложил пальцы к шее элемозинария и ясно почувствовал пульс. Он был ещё жив, но я не собирался пытать его в бессознательном состоянии, ибо это было бессмысленно. Ох, из негодного материала создал наш Господь брата Сфорцу! Я боялся, что под влиянием шока у него случилось кровоизлияние в мозг, и знал, что на этот раз нюхательные соли уже не помогут. Я выругался и сложил инструменты обратно в ящик. Но и  оставить его так я тоже не мог, и на обеих щеках элемозинария глубоко вырезал буквы „ГЛ”. Пусть, по крайней мере, до конца жизни (если, конечно, он вообще когда-нибудь очнётся) носит инициалы Весёлого Палача, которого он сам создал.

Затем я вернулся в комнату, и в тело рыцаря ла Гуардиа, в рану, которая была у него под сердцем, я вонзил кинжал, принадлежащий Весёлому Палачу. А потом я прошёл по деревне, стараясь, чтобы меня увидело как можно больше людей. Чтобы они ясно увидели кровь на моей одежде и услышали, как я бормочу что-то под нос и напеваю бессмысленные песенки. Наконец, скрывшись в лесу, я закопал одежду Весёлого Палача, переоделся в свою и тихо прокрался в мою комнату. Все должны были счесть, что Гаспар Лювайн сошёл с ума, убил рыцаря, убил элемозинария, а потом сбежал. Может быть, его даже будут разыскивать. Что ж, удачи... Конечно, существовала вероятность того, что Сфорца выжил. Тогда он один будет знать, что произошло на самом деле, и что Весёлый Палач не мог никуда убежать. Или он разгадает невинную интригу, которую провернул ваш покорный слуга? Скорее всего, да, но больше всего меня забавляло то, что он ни с кем не сможет поделиться своими интересными мыслями.