Вдова была бы великолепна, если бы не некрасивая особенность всех новоиспеченных вдов — красные от слез глаза. А так все при ней: изумительной изящности фигурка, затянутая в черное платье, светлые локоны и фарфоровая бледность нежной кожи. Красные глаза все портили. Богдан, не снимая с лица маску сочувствующей скорби, спросил, держа наизготовку блокнот и ручку:

— Вам рассказывали, как все произошло?

— Да, — выдохнула вдова.

Эти губы ее мужик целовал каких-нибудь две недели назад. Интересно, что она в нем нашла? Богдан видел фотографию. Ничего особенного. Как она вообще за него замуж вышла? При ее красоте получила серую неинтересную жизнь. Серую, как цвет милицейской шинели.

— Паша поехал по адресу, — сказала вдова. — Надо было квартиру проверить. Это на Шереметьевской, недалеко от «Рамстора». Один остался в машине, а Паша и еще один милиционер вошли в подъезд. Его товарищ пошел по лестнице, а Паша поднялся на лифте. И когда двери лифта открылись, по нему сразу начали стрелять. Он даже оружие не успел достать.

Вдова заплакала от горькой обиды за своего неудачливого мужа. Богдан выдерживал приличествующую моменту паузу. Подумал только, как нелепо может оборваться человеческая жизнь. Выходишь из лифта, а тебе прямо в лоб — шлеп! И ты покойник. Потом, конечно, скажут, что ты погиб геройски, но все понимают, что какое уж тут геройство. Оружие не достал и даже понять ничего не успел. Ни понять, ни испугаться…

Вдова, всхлипывая, продолжила, и Богдан изобразил интерес.

— Мне потом сказали, что те, в квартире, милицейскую машину увидели, когда они подъехали, — всхлипывала вдова. — И поэтому подготовились.

Она плакала, и Богдану это не нравилось.

— Не надо плакать, — попросил он участливо. — Расскажите о Павле.

— Может, ничего этого не надо? — сказала вдова сквозь слезы.

— Ваш муж совершил подвиг. Он герой. Вы это понимаете? Она замотала головой:

— Мне иногда кажется, что ничего этого не нужно! Что никакого смысла не имеет это геройство! И никому не нужно! Был бы он жив! Был бы жив! — разрыдалась вдова, вдруг представив себе, как все было бы замечательно, тут же обнаружив, что замечательно уже не будет никогда.

Богдан вышел на кухню. Здесь аккуратно. Излишне аккуратно. Прямо-таки режущая глаз чистота и порядок во всем. Он не сразу понял, в чем дело, а потом до него дошло. Он будто воочию увидел, как вдова каждодневно исступленно трет все эти миски-чашки-ложки, добиваясь стерильной чистоты, не нужной никому, кроме нее самой, да и ей самой не нужной. Это для Павлика, Паши, чтобы все было, как при нем. Такое проявление вдовьего безумия. Первые месяцы, наверное, особенно тяжело, и она еще будет искать смысл и утешение в каких-то поступках и действиях, которые нормальному человеку в обыденной действительности несвойственны.

Богдан набрал воды в стакан и вернулся к вдове. Она приняла стакан из его рук, пролепетала вежливое «Спасибо!» и пила воду с таким отрешенным видом, что можно было усомниться, понимает ли она, что сейчас делает. «Да, конечно, это безумие, — подумал Богдан. — В ее голове сейчас сплошной шурум-бурум. Она сейчас не та, что две недели назад, до этой нелепой смерти ее мужа-бедолаги. Сейчас она на улице, наверное, вздрагивает, увидев милицейскую форму. И в лифт заходит цепенея. Хоть и не в этом лифте его убили, а в другом совсем доме. И теперь лифт для нее на всю жизнь останется такой комнатой ужасов, в которую страшно заходить. Или вот, к примеру, секс. Две недели она без мужика и ей даже не хочется.

Потому что больная пока. Мозги отключились, ничего ей не надо. Все ее чувства сейчас — это слезы и сопли».

— Он был замечательный, — сказала вдова, и взгляд ее затуманился. — Его так любили дети…

— У вас есть дети?

— Нет, — печально качнула она головой. — Не успели.

И снова эти чертовы слезы. Так они и не поговорят сегодня толком.

— Начальство его ценило? — спросил Богдан.

— Да, — всхлипнула вдова. — Его начальник, майор, как-то сказал мне: «Паша ваш — милиционер от бога». Он его как-то выделял. В тот раз еще, помню, он засмеялся, мне пальцем так погрозил и говорит: «Вы его берегите, а иначе мы с вас спросим». А получилось, что сами его не уберегли!

Заплакала от обиды на начальство Павла и на весь белый свет, потому что они живут, а она одна осталась.

— Вы его любили, конечно, — как о чем-то само собой разумеющемся сказал Богдан.

Вдова кивнула, закрывая ладонями мокрое от слез лицо.

— А вы боялись за него?

— Да. Всегда.

— У вас было какое-нибудь чувство особенное? Предчувствие?

— Нет, это у всех милицейских жен бывает, наверное. Бояться за мужей. У наших мужчин такая работа… А тут еще однажды сказали… У меня проблемы были… Со здоровьем… И я пошла… На консультацию…

— К бабке, — подсказал все понявший Богдан.

— К бабке, — удрученно согласилась вдова, не испытывая неловкости, потому что все другие чувства у нее сейчас заслоняла боль. — И бабка мне сказала… Это ведь из-за детей все было… Ну, почему я к ней пошла… И бабка мне сказала: с этим у тебя не будет все равно, с другим у тебя будет…

— С «этим» — это с Павлом?

— Да. Мне так неприятно стало. Я ей говорю: что же мне его — менять на другого? А она ответила: сам поменяется. Я обиделась и ушла. Я решила, что Паша меня будто бы должен бросить. Так я ее поняла. А у нас так хорошо все было, такое счастье, что даже представить невозможно. А она вот что имела в виду, оказывается.

— Вы думаете, что она предсказала вам именно это?

— Но Паши ведь нет, — привела самый бесспорный довод вдова.

— Значит, по-вашему, предсказания возможны?

— Паши нет! — повторила вдова. — Она мне это сказала еще год назад!

— Она знала вашего мужа?

— Нет.

— Видела его хотя бы раз?

— Нет. Я к ней поехала втайне от Павла. Ничего ему не сказала.

— Почему?

— Ну, несерьезно это было, какие-то бабки, знахари, народные целители…

— Я так понимаю, что вы и сами были настроены скептически.

Вдова подумала, вспоминая, как оно там было год назад.

— В общем, да, — призналась она. — Без особой веры, это правда.

— А почему поехали, если не верили?

— Наверное, от безысходности. Врачи ничем не могли помочь. Медицина пасовала. И тут я в очереди разговорилась с одной женщиной…

— В очереди — где? В поликлинике?

— Да. И она мне подсказала адрес. Это недалеко здесь совсем. Под Москвой. Я поехала.

— То есть прежде эту бабулю не знали?

— Не знала.

— Сколько раз вы у нее бывали?

— Один.

— И она в первый же ваш визит сказала вам то, что сказала? — Да. — Вы ей рассказывали о Павле? О себе? Что она вообще узнала о вас с ваших же слов?

— Это так важно? — вяло спросила вдова, которая ежесекундно ощущала, что она теперь одна! одна!! одна!!! А к ней пристают с какими-то ненужными расспросами о том, что сейчас уже не имеет никакого смысла, потому что нет Паши и никогда уже не будет.

— Мне все важно знать, — сказал мягко Богдан. — Малейшие подробности вашей жизни. Никогда заранее не знаешь, что в конце концов войдет в статью, а что так и останется в рабочих набросках.

— Ничего особенного я ей не рассказывала. Стеснялась. Все-таки чужой человек и я впервые ее вижу. Сказала, что родить не могу, что уже два года замужем… И больше ничего, мне кажется…

— А про Павла?

— Нет, конкретно о нем ничего не говорилось.

— И бабуля вас о нем не расспрашивала?

— Нет. В том-то все и дело.

Богдан вдруг представил ее сидящей перед ним не в платье, а в ночной пижамке, в штанишках в обтяжечку, под которыми не угадываются трусики, и еще он мысленно видел трогательно голые щиколотки, с ласкового прикосновения к которым и хочется все начать. Он скользнул взглядом вниз, увидел ее ноги в чулках. Нет. В чулках не то, конечно… Можно попробовать. Не сейчас. Позже. Постепенно. Сейчас ей все это покажется кощунством и надругательством над памятью, она сейчас твердо знает, что больше ни с кем, никогда, ни в коем случае, и себя видит вечной вдовой. Но это всего лишь болезнь, временное помутнение рассудка, психологический шок, который непременно пройдет, когда притупится и немного отступит боль. Наступит весна. Пробуждение природы. Она ничего не сможет поделать с природой. И с собой, следовательно, тоже. Как ей бабка та сказала? С этим у тебя не будет, с другим у тебя будет. С другим? Она обречена на встречу с этим мифологическим пока «другим». Ей никуда от него не деться и он непременно появится в ее жизни. Сейчас рассудок ее помрачен и она не отдает себе отчета, но если она уже поверила в первую половину старухиного предсказания, то до нее дойдет, в конце концов, что и вторая половина непременно сбудется, и это будет как оправдание ее шага навстречу тому «другому», ведь чему быть — того не миновать…

Звонок у входной двери.

— Извините, — сказала вдова.

Поднялась со стула и черной тенью выскользнула из комнаты.

Но до чего же стройна! И эти мягкие кошачьи движения! Надо бы с ней попробовать. Придти еще раз. А потом еще. И не надо ждать, пока она очнется. Она сейчас в беспамятстве, она не в себе, и все может случиться значительно быстрее, чем предполагаешь.

Мужской голос. Кто-то пришел.

— Давайте вашу шинель, — голос вдовы. — Я ее повешу вот здесь.

Кто-то из сослуживцев? Богдан стал складывать в портфель блокнот и рассыпанные по столу ручки и карандаши, и в это время в комнату вошел милицейский майор. А за его спиной в черном проеме двери проявилось фарфоровое лицо вдовы.

— Познакомьтесь, — сказала вдова. — Это Вячеслав Сергеевич. У него мой Павел работал. А это из газеты…

Она забыла, как ей представлялся Богдан, ничего у нее в голове сейчас не удерживалось, память подводила, и она только этим и ограничилась — «из газеты».

— Спасибо вам, — сказал Богдан. — Я позвоню, когда материал будет готов, чтобы вы посмотрели. Не возражаете?

— Да, конечно, — ответила вдова рассеянно.

Она проводила Богдана, закрыла за ним дверь и вернулась в комнату.

— Журналист? — спросил майор, чтобы только что-то сказать, потому что испытывал неловкость, которую испытывают люди при столкновении с чужим горем.

Это чужое горе, которому можно только сострадать, но страдать так же сильно никак невозможно, и несоразмерность сострадания и страдания вызывает необъяснимое чувство вины.

— Я не знаю, — сказала вдова так, будто и сама удивлялась своему ответу. — Ко мне приходили из газеты… Другие журналисты… первым делом спросили про фотографии. Что-нибудь из семейного альбома. Лучше, если со свадьбы. И как-то так себя вели… Не так, как этот… Он вопросы задавал — не столько про Пашу и не про то, как все случилось… С этого он начал, а потом все время про другое.

— Про что?

— Я даже не поняла. Спросите меня сейчас: о чем разговаривали? Я не вспомню. Все время чепуха какая-то. Может, он никакой не журналист?

Вдова посмотрела на майора, словно ожидала услышать от него четкий ответ.

— А он визитку свою оставил? — спросил майор. — Или хотя бы номер телефона?

— Нет, — растерянно ответила вдова.

Кажется, она даже испугалась.

— Не надо ничего бояться, Катя, — ласково сказал майор. — Все узнаем, наведем справки. Он ведь, кажется, сказал, что позвонит?

— Да.

— Вот когда он позвонит, вы назначьте ему встречу не на этот же день, а на следующий. Чтобы у меня было время для маневра. И меня непременно предупредите. Я посмотрю, что он за журналист. Мы вас в обиду не дадим, Катя.

К офисному центру, где должно было проводиться собеседование, Светочка приехала последней. Три ее однокурсницы уже пританцовывали на выстуженном морозом асфальте, то ли успев замерзнуть, то ли нервничая перед пугающим неизвестностью собеседованием, как вдруг — ш-ш-ш! — мягко подкатила роскошная иномарка, и из ее уютного нутра, заполненного теплом, запахами дорогого парфюма, ненавязчиво звучащей музыкой, выпорхнула ослепительная Светочка.

— Привет! — сказала она радостно.

Светочка являла собой образец удавшейся судьбы студентки последнего курса педагогического университета. Уже и диплом практически в кармане, и не бедный жених есть, и как ни рассуждай, а жизнь все-таки складывалась именно так, как представлялось и самой Светочке, и большинству ее подружек каких-то пять лет назад. Потому как педагогический университет — признанная фабрика невест, где и учиться не слишком обременительно, и диплом не зазорно предъявить родителям будущего жениха.

Тем временем появился и Светочкин жених. О нем было известно, что он торгует мебелью, богат, и что он принципиальный противник того, чтобы Светочка куда-нибудь шла работать. Появление Светочки для трех ее подружек было в какой-то мере неожиданным — знали, что и ей предложено пройти собеседование, но оставалась еще надежда, что жених восстанет и Светочку на собеседование не отпустит, а это автоматически повысит шансы остальных (поговаривали, что из всех приглашенных отберут кого-то одного).

— Что ж ты делаешь, Толик, — ласково сказала жениху Катя, самая разбитная изо всей троицы.

Про Катю рассказывали, что до поступления в университет она работала стриптизершей в ночном клубе и даже родила ребенка от какого-то заезжего японца, но правда это или нет, никто не мог поручиться. Приехала Катя из далекого города Владивостока, который сама она запросто называла Владиком, и слишком далеко был тот Владик, чтобы получить подтверждение слухам о бурной юности будущего педагога и воспитателя подрастающего поколения.

— Светку свою ты куда отпускаешь? На позор и растление? А ведь у тебя свадьба скоро, — ударила по больному месту Катя.

— Причем тут свадьба? — занервничал без пяти минут муж.

— Ты на собеседование Светку привез? На работу ее определить типа? Ты посмотри на нас, Толян! На тех, кого для собеседования отобрали!

С этими словами Катерина распахнула полы дубленки, отважно открывая двадцатиградусному морозу и взорам присутствующих свои не по погоде легкомысленные одежды: платье, такое куцее, что больше походило на удлиненный свитер, и тонюсенькие колготочки, какие можно носить в апреле — мае, но никак невозможно в студеном январе. А ноги у Катерины были на загляденье — длинные и стройные. Толик нахмурился и перевел взгляд на переходившую через дорогу бабулю.

— Толянчик! — с прежней ласковостью в голосе пропела Катька. — Ты посмотри, каких девок на собеседование отобрали. Что Светлана твоя, что я, что эти вот двое, — кивнула на пританцовывающих на морозе подружек. — Мы же все девяносто-шестьдесят-девяносто. Ноги от ушей. И хоть сейчас в «Плейбое» сниматься. Тебя это ни на какие подозрения не наталкивает?

— Нет! — ответил Толик с сухостью, которая подтверждала: очень даже наталкивает и уже давно.

Из-за спины Толика Светлана делала красноречивые жесты: не злите его, мол, ради всего святого. Но Катерину было не удержать.

— И фирма какая-то коммерческая, — продолжала она дожимать и без того терзаемого недобрыми предчувствиями жениха. — А тут мы — без пяти минут педагоги… в коммерческую фирму… Зачем коммерческой фирме наши дипломы учителей? А дипломы наши им не нужны. Им от нас другое нужно, — сказала Катька ласково и снова распахнула полы дубленки, демонстрируя свои умопомрачительные ноги.

Толик нервно дернул кадыком.

— Толечка! — упреждающе заканючила Светлана. — Ну она же это специально! Чтобы тебя позлить! Я же увижу, если там что-то не так! И сразу откажусь!

Толик промолчал. Катерина смотрела на него насмешливо, и дрогнуть под этим ее взглядом, увезти Светлану — это означало поддаться Катьке и смалодушничать. Но зато дрогнула Инга. Она посмотрела задумчиво на офисный центр, закусила губу, перевела взгляд на подруг и неожиданно сказала:

— Я туда не пойду.

— Шутишь? — приподняла бровь Катька.

— Мне все это странным показалось с самого начала, — без тени улыбки сообщила Инга. — Только я не могла сформулировать так, как ты. А ты сказала и я поняла — то же самое думала.

Толик хмурился. Светлана смотрела растерянно. Катя обнаружила, что переборщила.

— Да ты что! — сказала она подруге внушительно. — Я же специально! Чтобы Толика достать! Это шутка такая! Ты что — и вправду думаешь, что зайдешь туда, а там с тобой побеседуют, зарплату большую предложат, но только все через постель?

— Очень похоже, — сухо ответила Инга, и по ней было видно — ни на какое собеседование она сегодня не пойдет.

— Ну ты сходи хотя бы, — предложила Катя. — Люсь! Ты как думаешь?

Еще одна Катина сокурсница, самая молчаливая в сегодняшней компании, молча пожала в ответ плечом.

— Все! Я ухожу! — объявила Инга.

— Люсь! Ну скажи ей! — всполошилась Катерина.

— Что сказать?

— Что это шутка!

— Ну почему же шутка? — спросила Люся. — Совсем не факт.

— Думаешь, что все здесь через постель?

— Вполне возможно.

— И все равно идешь? — поддела Катя.

— Все, девочки, до свидания! — сказала Инга.

Развернулась и пошла прочь. Спина прямая, походка манекенщицы — любо-дорого было смотреть.

— Вот дура! — оценила Катя. — Хотя бы попробовала!

Ее шутка обернулась этакой нелепицей, и она теперь пыталась скрыть досаду.

— Двенадцать, — сказала Светлана, взглянув на часы. — Нам пора!

Потянулась к Толику и поцеловала страстным поцелуем, демонстрируя, как она его любит, и тем поцелуем обещая верность, рассудительность и благоразумие во всех своих будущих поступках. Толик вряд ли ей сейчас поверил, но он не знал, что предпринять, и на всякий случай сделал вид, что лично ему все равно.

Девушки направились к зданию.

— Катька! Ты сошла с ума! — произнесла Светлана, когда входные двери закрылись за ними, и Толик уже ничего не мог услышать. — Знаешь, как он меня отговаривал! Как права качал! Я еле его уболтала. Приезжаем, а тут ты со своими страстями!

— Ничего! — беспечно отозвалась Катерина. — Он уже большой мальчик. Ему следует знать, как бывает. Да он и так знает, наверное. Девчонок к себе на работу твой Толян как принимает?

Светлана не успела осмыслить услышанное. В помпезном мраморном вестибюле их уже поджидала женщина лет тридцати пяти. Строгий взгляд, строгая прическа и строгий костюм.

— Здравствуйте! — сказала она. — Вас только трое?

— Четвертой не будет, — сообщила Катерина.

— Почему?

Вопрос-допрос, все очень строго.

— Передумала, — ответила Катерина бестрепетно.

— Сюда прошу, — сказала женщина, указывая на лифт. Бросила охранникам, дежурившим в вестибюле: — Это со мной.

Зашли в кабину лифта. Женщина нажала кнопку седьмого этажа. Двери бесшумно закрылись. Лифт стремительно заскользил вверх.

— Это здание принадлежит вашей фирме? — спросила Катя.

— Здесь нет хозяев, только арендаторы — около пятидесяти фирм.

Катерина демонстративно заскучала. Фи, какая проза жизни! Какая-то фирмочка, всего лишь одна из полусотни. Следует хорошенько подумать, а настолько ли хорош предлагаемый вариант.

Двери лифта открылись.

— Прошу!

Офисный коридор. Респектабельно, но вполне привычно, ничего особенного.

— Да… не Рио-де-Жанейро! — прошептала Катя, то ли пытаясь создать соответствующее настроение у своих подруг-конкуренток, то ли действительно так думала.

Их провожатая открыла очередную дверь электронной картой-пропуском, и за той дверью интерьеры волшебно преобразились: пропал бело-серый пластиково-стеклянный офисный минимализм, и взорам открылась роскошь, присущая жилищу какого-нибудь ценителя раритетов и красивой жизни. Задрапированные алым шелком стены, ковры, бронза, картины музейного вида в массивных рамах, таинственный полумрак и витающий в атмосфере аромат порока, манящего и безнаказанного.

— Да, здесь через постель, — окончательно утвердилась в своих подозрениях Катерина. Трудно было понять, сильно ли она расстроилась, сделав такое открытие.

Несмотря на роскошь обстановки, это был действительно офис. Прошла навстречу девушка, на ходу с озабоченным видом просматривающая какие-то листки с печатями и подписями. Два молодых человека прошли, не обратив внимания на новеньких — так были заняты разговором про фьючерсы. Девушки, наверное, одновременно подумали о том, что все-таки не по адресу они пришли, потому что про фьючерсы вот, к примеру, никто из них ничего не знал.

Провожатая открыла массивную деревянную резную дверь, и за дверью обнаружилась приемная: тоже ковры, полумрак, но еще и компьютер, факс, телевизор. Эти предметы казались чужеродными, словно бесцеремонно вторглись в прошлое из другой эпохи.

В приемной не было никого, кроме девушки-секретаря и молодого парня характерной наружности, в котором можно было безошибочно признать охранника. Прежде чем скрыться за массивной дверью кабинета, провожатая указала девушкам на диван у стены:

— Присаживайтесь, пожалуйста! Верхнюю одежду вот сюда, на вешалку!

Ни секретарь, ни охранник не проявили видимого интереса к вновь прибывшим. Катерина подмигнула Люде ободряюще, но, кажется, и сама она чувствовала себя не в своей тарелке.

Распахнулась дверь кабинета. Успевшие расположиться на диване девушки одновременно обернулись, ожидая увидеть хозяина кабинета, но это была все та же провожатая. Сухо и деловито приподняла подбородок, указывая, на кого направлен ее интерес.

— Вас прошу зайти!

Ее подбородок указывал на Светлану. Светлана вошла в кабинет. Дверь закрылась. И ни единого звука. Только было слышно, как шелестит кондиционер. Эта тишина подавляла и сковывала. Сейчас бы переброситься друг с другом хотя бы парой фраз, но никак невозможно — в этой тишине даже шепот будет звучать вызывающе громко.

К счастью, минут через пять девушка-секретарь включила телевизор. Новости. Катерина подмигнула Люсе:

— Кофточку на этой мымре оценила?

— На той женщине, которая нас встретила?

— Та в костюме. А я про секретаршу.

Люся скосила глаза на кофточку.

— Триста пятьдесят баксов, — прошептала Катерина. — Я приценивалась на прошлой неделе в бутике. Представляешь, какие у них тут зарплаты?

Да уж конечно, если одна кофточка стоит триста пятьдесят долларов. И ведь кофточка не одна, в одной и той же на работу не походишь. Да и сама девушка выглядит что надо. Дорого выглядит. Шикарно.

— Может, он ее уволить хочет? — высказала предположение Катерина.

— Ты о ком?

— О секретарше. Она шефу надоела или что-то не так ему поперек сказала, и он ей пендаля под зад, а на ее место — меня или тебя.

Похоже было, что Катерина уже примерила на себя должность секретаря, и ей понравилось. Люся только нервно вздохнула и промолчала. И снова Катя ей подмигнула, уловив состояние подруги.

Светланы не было минут тридцать. Она появилась, когда ожидание уже становилось невыносимым. Вышла из кабинета, аккуратно прикрыла за собой дверь, села на диван рядом с подругами. Она, кажется, пребывала в состоянии задумчивой рассеянности.

— Что там? — спросила Катерина.

Только теперь Светлана очнулась.

— Что за работа? — торопила с ответом Катерина.

— Я так и не поняла, — призналась растерянно Светлана.

Катя изумленно взмахнула ресницами.

— Ты там чуть не час пробыла! О чем говорили?

— Обо всем.

— И о работе?

— И о работе.

— Ну так что за работа?

— Вот поверишь — я не поняла, — призналась Светлана. — Он спрашивает, я отвечаю…

— Кто спрашивает? Шеф?

— Да.

— Мужик?

— Мужик.

— Молодой? Старый?

— Лет сорок.

— Молодой, — воспряла духом Катерина и быстрым движением провела ладонями по своим ногам, затянутым в колготки, словно разглаживая несуществующие складки.

Открылась дверь кабинета. Вышла все та же женщина и так же, как в прошлый раз, вздернула подбородок.

— Вас прошу пройти!

Катерина с готовностью поднялась, прошагала к двери так, словно не по приемной шла, а по подиуму, и уже было понятно, что в кабинет войдет не Катька, студентка-недоучка, а как минимум Мисс Вселенная.

Дверь закрылась. Люся судорожно вздохнула. Светлана нервно мяла в руках платочек — отходила от разговора.

— О зарплате говорили? — спросила Люся.

— Ты что — с ума сошла? Во всех книжках написано: устраиваешься на работу — первым делом спрашивай, какой будет у тебя круг обязанностей, и говори, что рассчитываешь строить карьеру. А про зарплату — это уже сто пятьдесят седьмой вопрос, если до него еще очередь дойдет.

— Как ты думаешь — ты приглянулась?

— Не знаю. Но лучше бы меня, наверное, отфутболили.

— Почему?

— Я так и не поняла, чего им от меня нужно. А если я чего-то не понимаю, я всегда психую. Да и Толик вот…

Дело было только в Толике. Ни за что он не отпустит Светку в фирму, где окна наглухо закрывают шторами из бархата, а диваны столь вычурной работы, что место им не в приемной руководителя фирмы, а где-нибудь в доме свиданий.

— Инга правильно сделала! — неожиданно заключила Светлана. — Развернулась и ушла.

А мы тут только время потеряем, так следовало ее понимать. Было похоже, что у Светланы от собеседования остался неприятный осадок. Через четверть часа ей на мобильный позвонил Толик. Люся слышала, как Светлана лепечет в трубку успокаивающе:

— Скоро я выйду, вот девчонок только дождусь… Нет, я буду отказываться, наверное, даже если предложат… Я тебе позже расскажу… Еще немного… Хорошо?

А еще через четверть часа в приемную вышла Катерина. В отличие от Светланы, она была весела и вполне довольна, кажется, и собой, и знакомством с потенциальным шефом, и состоявшимся разговором. Села на диван, вытянула свои красивые ноги, погладила их с любовью и придушенным до шепота голосом сообщила сгорающей от нетерпения Люсе итог сделанных в кабинете умозаключений:

— Значит, так! Дипломы наши и педагогическое образование — полная лабуда, ничего этого им не нужно. Про работу — это все для отвода глаз. Мужик, сорок лет, хорош собой, но с бабами у него какие-то проблемы. Жены у него, во всяком случае, нет.

— Это он так сказал? — спросила Люся недоверчиво.

— Это у него на лбу написано большими буквами, — ответила Катя снисходительно.

— Значит все-таки постель? — занервничала Светлана.

— Ага, — согласилась Катерина бестрепетно. — И я уже согласна.

Подруги воззрились на нее с изумлением. Катя фыркнула.

— Да! Я с готовностью! Легко и просто! Потому что он платит две тысячи в месяц!

— Долларов? — неуверенно уточнила Люся.

— Ясное дело, что долларов. Тебе такие деньги в школе будут платить, когда ты туда придешь первый раз в первый класс? То-то же! Там орава сопливых оболтусов с их психованными родителями и две тысячи рублей в месяц. А здесь две тысячи долларов, рестораны и мягкая постель!

Катерина непременно продолжила бы сравнение двух возможных линий развития судьбы, но тут открылась дверь кабинета. Вышла строгая женщина и вздернула по обыкновению свой остренький подбородок:

— Зайдите, пожалуйста!

Люся направилась к двери кабинета, старательно копируя походку Кати, прошагала мимо женщины, переступила через порог, услышала, как закрылась у нее за спиной дверь, а перед ней теперь был кабинет, оказавшийся не огромным, как ей почему-то до сих пор представлялось, а совсем небольшим и вполне уютным. Окна были закрыты тяжелыми шторами, царил полумрак, горели лишь настольная лампа да светильник в углу, а за массивным столом старинной работы восседал хозяин кабинета. Его облик совершенно не соответствовал обстановке кабинета: одет он был не в атласный халат, а в синюю рубашку в крупную клетку с распахнутым воротом, в каких, по Люсиным представления, гарцуют на мустангах ковбои где-нибудь в далекой Америке, и прическа у него была классически ковбойская — небрежная россыпь соломенных волос.

Он внимательно разглядывал приближающуюся Люсю. Ей показалось, что он видит ее насквозь. Взгляд человека, который никогда не ошибается, потому что не имеет права ошибаться. Тот, кто ошибается, не имеет права быть боссом. Слабые отсеялись. Естественный отбор.

— Здесь садитесь, пожалуйста, — голос женщины за спиной. Люся опустилась на стул и оказалась лицом к лицу с боссом, их разделял стол. Приятное, умное лицо. Взгляд изучающий и одновременно доброжелательный. И глаза у него голубые. Люся едва только увидела эту синеву во взгляде, сразу подумала, что Катька не ошиблась насчет постели. Катька в таких случаях не ошибается. У нее глаз — алмаз.

Хозяин кабинета не произнес ни слова и даже кивком не поприветствовал Люсю. Женщина вдруг возникла из-за Люсиного плеча и села в торце стола, так что оказалась между хозяином кабинета и Люсей, как рефери. Открыла папку, где у нее были заготовлены листочки, и сухо зачитала информацию:

— Тропарева Людмила Александровна, двадцать два года. Родилась в городе Москве. Пятый курс педагогического университета. Не замужем…

Люся почему-то подумала, что это очень важно, что она не замужем. И Катерина не замужем. И Светлана. И Инга, которая ушла, — тоже. В университете предварительное собеседование проходили и замужние, и не замужние. А по результатам того собеседования сюда, в офис фирмы, пригласили только потенциальных невест. Так что опять получалось, что Катька права.

Женщина дочитала недлинный текст, закрыла папку и положила ее перед хозяином кабинета, но он к бумагам даже не притронулся, а сидел неподвижно, по-прежнему глядя на Люсю. Спросил:

— Все правильно про вас написано?

— Да, — ответила Люся односложно.

— Вы сознательно выбрали профессию педагога?

— Да.

— Чем руководствовались?

— Нравится общение с детьми.

— За время учебы в университете не разочаровались в своем выборе?

— Нет.

— Значит, собираетесь стать учителем?

— Да.

Легко и просто было отвечать на задаваемые вопросы, потому что все было очень похоже на собеседование в университете. Вот эта самая женщина, которая сидит в торце стола, в тот раз примерно о том же самом и спрашивала. Вопрос — ответ, вопрос — ответ, все очень просто, твое дело — отвечать, а эти люди пусть сами решают, подходишь ты им или нет.

— Как родители отнеслись к вашему выбору?

— Одобрили.

— Кто ваши родители, кстати? Расскажите о вашей семье, пожалуйста.

Люся сжала кулачки так, что побелели костяшки пальцев. Секундная пауза.

— Мои родители — обычные люди, — сказала она. — Что тут рассказывать?

Она так и не поняла, заметил собеседник ее заминку или нет, потому что он не дал ей этого понять ни мимикой, ни жестом, а ровным голосом задал следующий вопрос:

— В аспирантуру идти не собираетесь?

— Нет.

— Значит, сразу — работать?

— Да.

— А кроме учебы — что еще занимает вас?

— Простите, я не поняла вопроса.

— У вас есть какие-то увлечения?

— Только то, что было в детстве. Фортепьяно, хоровой кружок и рисование.

— Вы посещаете хоровой кружок? — озадаченно посмотрел на Люсю собеседник.

— Конечно, нет. Это было в детстве, еще в школе.

— Понятно. А рисование?

— Иногда под настроение что-нибудь рисую.

— «Под настроение»?

— Да.

— Поясните, пожалуйста.

— Я рисую, когда мне этого хочется.

— И часто вам хочется?

— С каждым годом — все реже.

— Почему?

— Не знаю.

Люсин собеседник посмотрел на сидящую в торце стола женщину. Та сохраняла невозмутимое выражение лица, но Люсе показалось, что она все время как-то не так отвечает на вопросы хозяина кабинета, как-то по-другому надо, но она не могла объяснить себе, почему у нее появилось это чувство.

— Еще компьютер, — вдруг сказала она, лихорадочно соображая, что бы еще назвать такое, что могло бы зачесться в ее актив.

— Что, простите? — вопросительно посмотрел хозяин кабинета.

— Вы про увлечения спрашивали. Я компьютером пользуюсь.

— Похвально, — оценил собеседник, но как-то так он это сказал, что было видно: Люся стремительно теряет очки. Не приглянулась.

— А вы можете самой себе дать оценку? — сказал хозяин кабинета. — Попробуйте себя охарактеризовать.

Здесь был какой-то подвох. Люся знала о том, что существуют специальные методики проведения собеседований, где подробно расписано, какие вопросы следует задавать принимаемому на работу человеку и как ответы этого человека его характеризуют: глуп он или умен, честен или лукав, как переносит стрессовые ситуации. И этот вопрос был задан неспроста, но как следовало ответить, чтобы самой себе не навредить, Люся не знала. Хвалить себя нескромно, а критиковать — так это вовсе странно выглядит.

— Я попробую, — кивнула Люся, улыбкой маскируя свою растерянность. — Я общительная, легко схожусь с людьми, усидчивая, мне легко даются знания.

Но обязательно надо что-то сказать о недостатках. Чтобы безобидно, и в то же время самокритично.

— Правда, я не бойкая. Это мой недостаток, я думаю. Люблю быть одна.

— «Люблю быть одна», но «я общительная», — ровным голосом произнес хозяин кабинета, и кровь прихлынула к Люсиному лицу.

— Я, наверное, что-то не так сформулировала, — растерянно пролепетала она. — Не совсем точно…

— А вы можете назвать себя искренним человеком?

Испытующий взгляд голубых глаз, холодных, как лед. Ах, как она оплошала! И как он ее поймал!

— Я думаю, что я искренняя, — в отчаянии ответила Люся.

— Можем проверить, — все тем же ровным голосом произнес ее безжалостный собеседник. — Вы можете честно сказать, какой вопрос хотели бы мне задать? Что вас сейчас по-настоящему волнует?

— Конечно, могу, — с нарастающим отчаянием ответила Люся, которая все явственнее ощущала, что теряет почву под ногами. — Я как раз хотела у вас спросить: каков будет круг моих обязанностей в вашей фирме?

— Это ваш вопрос? — непритворно удивился собеседник, не понятно, с усмешкой или с разочарованием.

Он ее поймал! Опять поймал! Так ей, дуре, и надо! С кем она тягаться вздумала? Он ее насквозь видит!

И снова она сжала кулачки так, что побелели костяшки пальцев.

— Конечно, я не про то думала, — сказала она с ощущением человека, только что сделавшего шаг за окно на пятнадцатом этаже. — Если честно, то у меня все время один и тот же вопрос в голове вертится. Правда ли, что вы будете платить две тысячи долларов в месяц?

Упс! Он дрогнул! Она видела! Вроде бы ничто не изменилось в его взгляде, но это был уже другой взгляд!

— Да, — сказал хозяин кабинета. — Это правда.

Люся перевела дух. Все обошлось. Она выпрыгнула из окна, но ее успели ухватить за шиворот.

— И вы очень хотите прийти в нашу фирму, — продолжал хозяин кабинета.

— Да, — ответила испытавшая необыкновенную легкость Люся.

— И для вас в общем-то не очень важно, какую именно работу вам предложат…

— Да.

— Вы искренне отвечаете и вы действительно искренний человек…

— Да.

— И при этом умолчали о родителях и о той истории, которая с ними произошла…

Бац! Ворот выпустили из рук, и она все-таки шлепнулась об асфальт.

Люся обездвижела. Ни сказать что-нибудь, ни вздохнуть — сил не было ни на что. А ее мучитель раскрыл папочку, которую перед ним положила его строгая подчиненная, и пробежал глазами текст. В начале встречи женщина, зачитывая подготовленную по Люсе информацию, о чем-то умолчала, а ее шеф заранее ознакомился со всеми бумагами.

Закрыл папочку и сказал, посмотрев почему-то не на Люсю, а на сидевшую в торце стола женщину:

— Ну что же… Спасибо…

Люсе показалось, что руки-ноги у нее сейчас отнимутся.

— Я про родителей так только потому, — пробормотала она, — что не хотела об этом говорить… Мне же тяжело, вы понимаете… Если хотите, я расскажу… Да вы и так, наверное, все знаете…

— Знаем, — сказал мужчина просто. — Навели справки. Спасибо вам за то, что к нам пришли. И извините, что мы отняли ваше время.

— Послушайте…

— До свидания! — возвысил голос хозяин кабинета — впервые за время их беседы.

— Я должна работать у вас!

— Лично у меня другое мнение.

— Ну спросите меня еще о чем-нибудь!

— В этом нет необходимости.

— Я вас прошу!

— Будьте добры, покиньте мой кабинет.

— Но ведь меня почему-то отобрали на собеседовании! Значит, я чем-то приглянулась!

— Это было всего лишь предварительное собеседование.

— Ну так давайте я еще вам о себе расскажу!

— Я прошу вас покинуть кабинет.

— Я не уйду так просто!

— Мне вызывать охрану?

— Ну что мне сделать?!

— Уйти.

— Мне уже понятны ваши требования! Я уже поняла, чего вы хотите! Вам нужен человек, который… честный… искренний… которому вы сможете доверять!

— Вы правильно поняли.

— Я такая!

— Возможно. Но мы не будем с вами это обсуждать.

— Ну почему?! — в отчаянии воскликнула Люся.

— Пригласите, пожалуйста, охранника, — попросил женщину Люсин собеседник.

Та поднялась из-за стола с каменным выражением лица.

— Я вас умоляю!!! — проскулила Люся. — Возьмите меня на работу!

Женщина уже шла к двери. Сейчас все закончится.

— А вы можете охарактеризовать ваших подруг? Тех, которые пришли на собеседование с вами? — вдруг спросил хозяин кабинета.

— Что? — опешила Люся.

Мужчина смотрел на нее так, как смотрит естествоиспытатель на исследуемый объект. Ну-ка, мол, попробуем еще вот так, и что же мы увидим?

— Вы можете рассказать о них все, что знаете? Вплоть до сплетен и самых интимных подробностей?

Совершенно деморализованная Люся посмотрела на своего мучителя, пытаясь понять, что все это значит, но так и не поняла, перевела взгляд на женщину и вдруг обнаружила, что та уже не идет к двери, остановилась и ждет. Ждет! Она ждала! И охранника еще никакого не было! И все теперь только от Люси зависело! Где-то чуть-чуть ошибется, и тогда появится охранник! Но пока — все в ее руках!

— Да, конечно, — сказала она с готовностью. — Конечно, я могу вам рассказать.

— Давайте о первой, — предложил хозяин кабинета. — Ее зовут…

— Светлана, — подсказала Люся.

— Да, Светлана, — кивнул мужчина и воззрился выжидательно.

— Учится хорошо, — медленно произнесла Люся, стараясь не ошибиться. — Я ее знаю со второго курса, до этого она не у нас училась…

Она посмотрела в глаза собеседника и обнаружила там разочарование.

— Что-то не так?! — всполошилась Люся.

— Вы не поняли задачу? Вы должны о своих подругах рассказать что-то такое, что заставило бы меня поменять свое отношение к ним на негативное. Что подсказало бы мне — эти люди у меня работать не будут, их на работу принимать нельзя.

— А Светлана и так к вам не пойдет, — сказала Люся.

И опять это был прыжок с пятнадцатого этажа.

— Почему? — спросил собеседник.

— У нее свадьба скоро. И жених просто ее к вам не отпустит. Он вообще против того, чтобы она где-то работала.

— Он ее сможет обеспечить?

— Он мебелью торгует.

— Он продавец в мебельном магазине? Или он владелец фирмы?

— У него фирма своя.

— И еще он жутко ревнивый, — подсказал хозяин кабинета. И снова Люся не смогла определить, присутствует ли в его интонации усмешка.

— Да, — подтвердила она. — Он ревнивый. Он привез сюда Светлану и сейчас ждет ее внизу. И уже звонил ей, пока мы в приемной сидели. Переживает.

— Хорошо. Давайте про вторую вашу подругу.

— Катерина, — сказала Люся.

Хозяин кабинета молчал. Женщина у двери застыла статуей. Пауза затягивалась.

— А вы действительно меня возьмете? — тихим голосом спросила Люся.

— Вы хотите со мной поторговаться? — вопросом на вопрос ответил собеседник и кивнул ожидающей у двери женщине.

Та распахнула ведущую в приемную дверь и произнесла требовательно:

— Миша!

Все рухнуло. Вошел охранник. Хозяин кабинета сказал Люсе мягко:

— До свидания!

— Я про Катерину могу! — решилась Люся. — Я ведь вам еще не дорассказала…

— Нет необходимости.

— Нет-нет. Вы должны знать! Она вам не подходит!

— А вы, значит, подходите.

И снова это была издевка. Но Люся уже пребывала в том состоянии безрассудного отчаяния, которое испытывает тонущий человек. Ничего, кроме страстного желания жить. А для нее сейчас решался вопрос жизни и смерти.

— Она очень ленивая! Хорошая, но ленивая! Знаете, что она говорит? Я, говорит, в школе не проработаю ни дня! Я на фирму устроюсь такую, где смогу босса окрутить! Конечно, если вы на это рассчитываете, — дерзко сказала Люся, — то это как раз ваш работник, но все же знайте, что Катька в своем Владивостоке в стриптиз-клубе выступала и ей потом пришлось лечиться…

Приступ безумия был короток, и Люся осеклась, едва только приступ отступил. Она обнаружила, что собеседник смотрит на нее с веселым изумлением, с каким зритель смотрит на проделавшего необыкновенно занятный фокус артиста.

— Это все правда, что вы рассказали? — уточнил хозяин кабинета.

— Кроме того, что она лечилась, — покаянно ответила Люся. Она чувствовала себя опустошенной, слабой и больной дрянью, и больше не могла сражаться. Поднялась и вышла из кабинета, ни на кого не глядя. Следом за ней вышла женщина.

— Если чья-нибудь кандидатура будет утверждена, вам об этом сообщат, — сказала она сухим неприятным голосом. — А сейчас я вас провожу…

Она направилась к лифту, а девушки гуськом за ней. Люся шла последней, и в лифте, пока опускались вниз, все время прятала глаза. Подруги, видя ее состояние, не осмеливались расспрашивать, пока с ними была их провожатая.

Когда они вышли на улицу, Люся сказала:

— Девчонки! Даже не надейтесь, никого из вас на работу не возьмут. Это все из-за меня. Простите!

А возьмут ли ее — об этом Люсю даже не спрашивали. Ответ можно было прочитать у нее на лице.

— Ну и подумаешь! — беззаботно воскликнула неунывающая Катька. — Хотя мужик, конечно, классный. Я бы с ним спала.

Вдова была в том же черном облегающем платье, что и в прошлый раз. Своеобразная вдовья униформа.

— Здравствуйте, — сказал Богдан.

— Здравствуйте, — ответила вдова нервно.

И лицо у нее какое-то постаревшее, и кожа не бледная до белизны, а серая, будто покрылась пылью. Этак она за год зачахнет, состарится и помрет. Если не одумается, естественно.

— Проходите, — пригласила вдова.

Посторонилась, пропуская Богдана в квартиру, и он, проходя мимо вдовы, уловил исходящий от нее аромат духов. Значит, барышня не совсем еще потеряна. Ее бы сейчас схватить, прижать крепко, впиться в губы страстным поцелуем… Но испугается. Не надо торопиться.

Богдан переступил через порог комнаты и остановился. В комнате сидел майор, тот самый, которого Богдан здесь видел в прошлый раз. Не забывает, значит, семью погибшего сотрудника. Утешитель вдов. Утешает, как может. Похоже, что Богдан не все в тот раз про офицерика этого понял. Майору первому вдова достанется. Он ближе, понятнее и роднее, и форма на нем такая же, как ее Паша покойный носил.

— Вы оставьте нас на время, Катя, — попросил майор. — Мы поговорим.

Вдова послушно удалилась на кухню. И даже дверь за собой прикрыла. Майор приблизился к Богдану, словно хотел сойтись с ним в ближнем бою. Но вместо этого сказал:

— Документы у вас имеются какие-нибудь?

И так он был сух и деловит, и так недоброжелателен, что кто-то другой на месте Богдана мог бы даже почувствовать себя в чем-то виноватым перед этим майором и дрогнуть, но Богдан только осведомился насмешливо:

— А в чем дело?

— Я говорю — документы! — сухо повторил свое требование майор.

Богдан обогнул майора, бросил в кресло свой портфель, сам сел на стул и демонстративно закинул ногу на ногу.

— Хорошо, давайте поговорим, — сказал Богдан, глядя на своего служивого соперника насмешливо. — Только нормально поговорим, без этого вот всего, — он сделал пальцы веером. — Вы ведь не на службе. Тогда зачем эти милицейские понты? Я же не клеиться пришел к вдове. Успокойтесь. Я пишу статью о ее муже. Собираю материал. Так что я по другим совсем делам здесь. Не по тем, что вы подумали.

Майор стоял у стола, возвышаясь над Богданом, и пальцами правой руки выбивал по столешнице барабанную дробь.

— Вы какое издание представляете? — хмурился майор. — Из какой газеты?

— Я для «Московского комсомольца» пишу, — сказал Богдан.

— Вы у них в штате?

— Нет, — после короткой, в одно мгновение, заминки ответил Богдан.

— А как же тогда? Каким вы боком к «Московскому комсомольцу»?

— Я же говорю: материалы для них готовлю.

— Кого вы там знаете?

— В смысле? — недружелюбно осведомился Богдан.

— С кем вы в этой газете в контакте? Фамилию назовите!

— Гусев.

— А имя?

— Павел.

— В каком он отделе?

— Он не в отделе. Он там главный редактор.

— Понятно, — кивнул майор, которому все стало ясно. — Так я еще раз вас про документы спрашиваю.

— Слушай, родной, — сказал Богдан. — Ты к вдове пришел, и я к вдове пришел. Ну давай мы с тобой здесь сейчас подеремся. Тебе скандал нужен? Лично мне — нет. Она хочет, чтобы ты остался, а я ушел? Ну так давай я уйду.

— Нет, ты не уйдешь, — сказал майор. — Мы сейчас с тобой проедем в ОВД…

— Вы меня арестовываете? — удивился Богдан.

— Задерживаю, — поправил майор.

— У вас есть основания?

— Есть. Наш товарищ погиб, убийцы не найдены, а тем временем вокруг семьи нашего товарища кто-то подозрительный топчется…

— Чушь какая-то, — замотал головой Богдан, все еще не веря в то, что это может быть всерьез. — Но я действительно пишу для газет и даже могу показать…

Он потянулся к своему портфелю, но тут майор с коротким возгласом «Сидеть!» сдвинул лежавшую на столе газету, а под газетой обнаружился табельный майорский «макаров». Увидев пистолет, Богдан обездвижел.

— Ты чего, майор?! — только и спросил он, обнаружив, насколько далеко все зашло.

— Документы! — сказал майор. — И осторожно, чтобы я не занервничал!

Он все так же барабанил пальцами по столешнице и его рука была на расстоянии каких-нибудь десяти сантиметров от оружия. Заворожено глядя на майорскую руку, Богдан осторожно достал из кармана паспорт. Майор взял паспорт и внимательно его изучал — страница за страницей, при этом вполглаза наблюдая за Богданом. Данные паспорта он переписал в свой блокнот. После этого взял портфель, с которым пришел Богдан, и принялся бесцеремонно изучать его содержимое. Россыпь ручек его не заинтересовала, но когда в портфеле обнаружились презервативы, майор взглянул на Богдана недобро. Богдан усмехнулся. Затем была извлечена тетрадь с записями, сделанными рукой Богдана в разное время: адреса и телефоны интервьюируемых им лиц, наброски статей, краткие характеристики героев, о которых писал Богдан. Своеобразие собранного под тетрадной обложкой материала озадачило майора. Он оторвался от записей и поднял глаза на Богдана.

— Что за чепуха здесь написана? — спросил майор.

— Это моя специализация, — пояснил Богдан. — Статьи про экстрасенсов, ясновидящих, про сглаз, про порчу, про народных целителей…

— В общем, помогаешь дурачить народ.

— Вроде того, — не стал перечить Богдан.

Еще в портфеле обнаружились экземпляры газеты «Тайны непознаваемого». Майор бегло изучил заголовки. «Сельская учительница забеременела после контакта с инопланетянами». «Муж энергетической вампирши умер от глубокой старости в 22 года». «Еще за тридцать лет до страшного конца цыганка предсказала Гитлеру, что он умрет в день своей свадьбы».

— Что-то я не пойму, — сказал майор, недобро щурясь. — Какое отношение к этой дребедени имеет наш геройский погибший товарищ?

— Тут ведь смотря с какой точки зрения освещать происшедшее, — осторожно произнес Богдан, который угадал приближение бури и потому старался объяснять понятно настолько, насколько это возможно. — Меня эта история с вашим товарищем заинтересовала из-за того, что его смерть была предсказана.

— Кем? — осведомился майор, глядя в стол.

— Одной предсказательницей. Мне сама Екатерина, вдова, об этом рассказала. Вы, может быть, не в курсе…

Майор зыркнул на Богдана так, что тот осекся, поняв, что майор в курсе, и что он Богдана со всей этой ахинеей с удовольствием отделал бы под орех, и что терпение майорское уже на исходе.

— Я навел справки! — поспешно сказал Богдан. — Действительно есть такой человек! Подтверждается!

— Значит, так! — сказал майор, что-то уже про себя решив. — Сейчас ты отсюда уйдешь и больше никогда здесь не появишься. Если ты еще хотя бы раз рядом с Катериной нарисуешься… Если она мне скажет, что ты снова появился… Я тебе лично помидоры откручу. Это я, майор Пахарь, тебе гарантирую!

По расчищенной от снега улице подмосковной деревни катилась ярко-красная иномарка. Улица была застроена коттеджами в два-три этажа, возвышающимися над кирпичными заборами, но ни перед одним из коттеджей автомашина не остановилась, а проехала всю деревню насквозь и остановилась только тогда, когда расчищенная дорога уперлась в нетронутую снежную целину. Впереди, в низине виднелся маленький деревянный домик, обветшавший и неприглядный, каких когда-то здесь была целая деревня, и которые снесли, освобождая место под коттеджи, и только один этот дом и остался, потому что стоял в низине, и никто из новых обитателей деревни там обустраиваться не пожелал. Из печной трубы поднимался столб дыма. Там жили.

Из красной иномарки вышла женщина и направилась к дому, шагая по узкой тропинке, протоптанной от дороги к дому в низине.

Останки повалившегося штакетника, некогда ограждавшего двор, тут и там торчали из-под снега. Тропа аккуратно огибала полусгнившие деревяшки и выводила к крыльцу, местами проваленному. Женщина не без опаски поднялась на крыльцо, постучала в дверь, и пока в доме не произошло никакого движения, озиралась по сторонам с настороженным удивлением, будто все еще не в силах была поверить в то, что она не ошиблась адресом и этот дом — это как раз то, что ей нужно.

Укрепиться в своих сомнениях она не успела, потому как открылась дверь и в нешироком проеме обнаружилась старуха в грязном, целую вечность не стиранном халате, в валенках и телогрейке. Старуха была крива на один глаз, из-за чего ее лицо имело неприятное и крайне подозрительное выражение.

— Здравствуйте, — сказала женщина.

Старуха молчала, сверля гостью своим единственным глазом.

— Я не ошиблась? — спросила женщина. — Люда Тропарева здесь живет?

И тогда старуха, не поворачивая головы и все так же сверля гостью взглядом, крикнула, открыв рот с редкими костяшками желтых зубов:

— Людк! К тебе!

Брызги ее слюны попали гостье в лицо, и женщина едва не содрогнулась от омерзения.

Из-за спины старухи вынырнула Люда, увидела гостью, изумилась и испугалась одновременно, и единственное, на что ее хватило — спросить растерянно:

— Вы?!

Женщина, которая проводила собеседование с Люсей и ее подругами в университете и которая потом присутствовала при том разговоре, непонятном и унизительном — эта женщина стояла на крыльце полуразвалившегося дома, спрятавшегося в занесенной снегом низине, и увидеть ее здесь Люся никак не ожидала.

— Здравствуйте, Люда, — сказала женщина, и сейчас в ней не было той холодной надменности, которую Люся наблюдала при прежних встречах. — Не так просто оказалось вас разыскать.

— В университете, — подсказала не оправившаяся от растерянности Люся.

— Так ведь каникулы, — напомнила женщина.

— Ах, да, каникулы…

Они разговаривали, а между ними стояла безобразная старуха, ее демонстративно не замечали, но на самом деле она очень и очень мешала, и оттого обе собеседницы испытывали неловкость.

— Я на машине, — сказала женщина. — И если вы накинете пальто, мы может пойти в машину и там поговорить.

— Зачем машина? — вдруг вмешалась старуха. — Дом есть. В доме можно.

— В доме, — эхом отозвалась Люся.

По ней было видно, что с гораздо большим удовольствием она отправилась бы в машину, но не смела перечить старухе.

Старуха попятилась, оттесняя Люсю и открывая проход в дом для гостьи, и женщина осторожно переступила через порог, перемещаясь из наполненного солнечным светом морозного зимнего дня в сумрак старого дома, где не сразу угадывались очертания предметов, но где вошедшего с первых же шагов обволакивал тяжелый кисло-пыльно-смрадный дух жилья, который уже никогда не выветрится, а умрет только вместе с этими стенами.

В комнате, в которую они вошли, было чуть светлее из-за горящих здесь и там свечей, и по тому, как эти свечи были расставлены, и по предметам, присутствующим в комнате, по всем этим травкам-тряпочкам-узелочкам-порошочкам можно было догадаться, что одноглазая старуха либо знахарствует, либо колдует. И это вряд ли могло бы удивить, но зато удивляло присутствие в этом странном доме Люси, которая была человеком совсем другой закваски и вообще — из другого мира.

Люся, кажется, испытывала неловкость. Не знала, куда деть руки, покусывала губы и явно готова была сгореть со стыда — неприглядность ее нынешнего состояния представлялась ей столь позорной, от которой, может быть, уже не отмыться никогда. И даже демонстративное нелюбопытное равнодушие гостьи к обстановке старого дома казалось унизительным.

— Алексей Иванович хотел бы встретиться с вами еще раз, — сказала гостья.

— Кто? — глупо спросила Люся.

— Алексей Иванович, — терпеливо повторила гостья. — Мой шеф. Это тот человек, который с вами разговаривал.

— Зачем?

— Чтобы предложить вам работу.

— Вы не шутите? — не сдержалась Люся.

И снова гостья проявила долготерпение.

— Нет, — сказала она мягко. — Я же специально вас разыскала, чтобы сообщить об этом.

— Простите! — замотала головой Люся. — Все это слишком неожиданно.

— Я понимаю. Но это правда.

Гостья улыбнулась в ответ. Странно было видеть улыбку на лице этой женщины. Как и саму ее — в этом доме.

— Что я должна делать? — спросила Люся, потому что самостоятельно размышлять у нее не получалось, путались мысли.

— Поехать со мной, — подсказала ей гостья.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Людк! А кто это? — вдруг громко спросила старуха.

Она вторглась в разговор с бесцеремонностью, присущей выживающим из ума старикам и невоспитанным детям.

— Я ищу работу, — сообщила Люся кротко. — Мне предлагают работу.

— Кто предлагает? Эта вот? — спросила старуха.

Ни один мускул на лице женщины не дрогнул.

— Нет, — сказала Люся. — Начальник этой женщины предлагает.

— Хорошая работа?

— Да, — ответила Люся.

— Платит?

— Да.

— Согласишься?

— Да.

— Только он не ту тебе работу даст, — вдруг сказала старуха.

— Как это — не ту? — вырвалось у Люси.

— Не ту, что ты думала.

— А что я думала? — еще больше растерялась Люся.

Но старуха, не ответив, ушла в другую комнату, будто вмиг потеряв интерес к происходящему.

— Если надо ехать, я готова, — сказала Люся женщине. — Вы подождете меня?

Через десять минут Люся вышла к гостье и теперь, в своем современном наряде, она еще более странно смотрелась в убогом старухином жилище — на фоне потрескивающих свечей, используемых для заговоров и приворотов трав, и множества старых предметов, о назначении которых невозможно было догадаться, но которые имели мистическое значение для медленно выживавшей из ума одноглазой старухи.

Сама старуха так и не появилась. Люся и ее гостья вышли из дома, направились по тропе к ярко-красной иномарке.

— Люда, я хочу вам в двух словах сказать, что от вас требуется. Во-первых, соглашайтесь на все, что от вас будет требовать Алексей Иванович. Во-вторых, не задавайте ему вопросов. Все, что он посчитает нужным, он скажем вам сам.

— А вам вопросы можно задавать?

— Мне — можно.

— Почему он изменил свое решение?

— Я настояла.

— Вы?! — не смогла удержать изумления Люся.

— Удивлены?

— Да.

— Мне показалось, что вы — самая подходящая кандидатура.

— Почему?

— Просто показалось — все.

Не хотела это обсуждать. Сели в машину.

— Так мы договорились? — спросила женщина.

— Да.

Уже на выезде из деревни, когда дороге оставалось миновать последнюю сотню метров кирпичных заборов, прежде чем вырваться на простор заснеженного поля, справа по ходу вдруг открылись взгляду возвышающиеся над забором черные стены выгоревшего дотла дома. Белый снег, красный кирпич забора, синее небо — и оттого еще более ужасно выглядящее пожарище.

— Надо же, — сказала женщина, скользнув по обгоревшим стенам взглядом. — Как не повезло кому-то.

Дорога выскользнула из деревни и женщина прибавила скорость.

— Это был мой дом, — сказала Люся.

— Что?!

Люся сидела бледная.

— Простите меня, — сказала женщина. — Я не знала.

Удерживая руль левой рукой, правой она осторожно коснулась Люси. Прикосновение оказалось нежным, словно это была мать.

— Бедная девочка! — сказала женщина.

Ничто за эти дни не изменилось в офисе, кроме перемен, случившихся с самим боссом. Те же вычурно-театральные интерьеры и завораживающе-таинственный сумрак всех помещений — и строгий деловой костюм голубоглазого ковбоя. Впрочем, на ковбоя он сейчас не был похож. Скорее, на красавчика из глянцевых журналов: молод, стильно одет, явно успешен и безусловно богат.

Когда Люся, сопровождаемая доставившей ее женщиной, вошла в кабинет, хозяин кабинета стоял у стола. Он обернулся, не поздоровался, как и в прошлый раз, и только окатил Люсю с головы до ног синевой своего взгляда, будто ледяной водой — Люся, по крайней мере, испытала озноб.

Во-первых, на все соглашаться. Во-вторых, вопросов не задавать. На все соглашаться, без вопросов. Соглашаться…

— Вы еще не передумали?

— Что?! — встрепенулась Люся.

— Не передумали у нас работать?

— Нет.

— Садитесь, — предложил хозяин кабинета.

Люся опустилась на стул, а ее собеседник остался стоять, и женщина у двери стояла, они возвышались над Люсей, отчего она почувствовала себя совсем уж маленькой.

— А у нас командировки, — сказал Алексей Иванович, будто давая Люсе возможность еще раз все хорошенько взвесить и обдумать.

— Мне это будет несложно, — сообщила Люся.

— В том числе заграничные.

— Мне подходит.

— У вас есть заграничный паспорт?

— Да.

— Долго он еще будет действителен?

— Точно не помню, но года три.

Три года — это хорошо, подумалось самой Люсе. Можно ездить в командировки — и целых три года не думать о том, что паспорт надо менять.

— А в институте придется взять академический отпуск.

Люся хотела спросить, зачем, но вовремя вспомнила, что спрашивать ни о чем нельзя, и промолчала. Но ее молчание было воспринято как заминка, и Алексей Иванович спросил:

— Что — вам не подходит?

Вопрос прозвучал так, что дальше уже должно было последовать предложение покинуть кабинет. Так показалось Люсе. И она поспешно ответила:

— Я согласна!

— Поездка очень скоро. Поедем, как только нам сделают визы. Нам?! Она едет… И он… За границу… За две тысячи долларов в месяц… «Про работу — это все для отвода глаз»… Это еще в прошлый раз многоопытная Катька сказала.

— И еще вам надо будет посетить врача, — будничным тоном продолжил Алексей Иванович. — Это обязательное условие.

Растерявшаяся Люся повела взглядом, зацепилась за неподвижно стоящую у двери женщину и на ней сфокусировала свой взгляд, будто пыталась таким образом удержать равновесие. Предложение было стыдное, и так нагло с Люсей не обходился еще никто и никогда. Особенно унизительно было то, что все происходило при этой женщине. Люся до сих пор помнила ее по-матерински нежное прикосновение там, в машине, когда женщина сказала ей: «Бедная девочка!», и было между ними уже что-то почти родственное, а некоторые вещи в присутствии близких делать неловко или даже вовсе не возможно.

Люся молчала, и Алексей Иванович спросил, как и пару минут назад:

— Вам не подходит?

Вниз головой. С пятнадцатого этажа. И нельзя зажмуриваться. Пусть думают, что ей совсем не страшно.

— Нет, я ничего против не имею, — сказала Люся.

Но как же страшно падать!

— Отлично, — оценил Алексей Иванович, словно другого ответа попросту быть не могло.

— Но у меня есть пожелание.

Голос у Люси твердый, а взгляд доброжелательный. Босс склонил голову, изготовившись выслушать.

— Я хотела бы получить зарплату за три месяца вперед.

Босс воззрился на Люсю с веселым изумлением, как это было в прошлый раз, когда она в порыве отчаяния наговорила гадостей о Катьке. Но сейчас за его едва угадываемой улыбкой Люсе виделся спокойно и обстоятельно производимый подсчет: босс оценивал, не слишком ли завышенную плату просит девочка за все эти визиты к гинекологам-венерологам, и вообще — правильную ли цену она себе, такой красивой и длинноногой, назначает.

— Хорошо, — сказал босс. — Вы получите эти деньги авансом. Ей хотелось бы его сейчас расцеловать, но не было сил подняться, и Люся просто сказала:

— Спасибо!

— Еще что-нибудь?

— Нет.

— В таком случае Наталья Романовна все вам объяснит.

Женщина у двери кивнула с готовностью. Можно было уходить. Люся поднялась со стула. Ей было неловко.

— До свидания, — пробормотала она.

Босс не ответил. Люся бочком вышла из кабинета, мышкой проскользнула через приемную, но спастись бегством ей не удалось, потому что в коридоре ее нагнала Наталья Романовна. Та делала вид, что ничего особенного не случилось. Распорядилась с начальственной интонацией в голосе:

— Завтра к десяти утра — сюда с загранпаспортом и двумя фотографиями. И завтра же посетим с вами клинику.

— Какие врачи? — спросила Люся невинным голосом.

— Там по списку, — ответила Наталья Романовна неопределенно.

— Гинеколог, наверное, венеролог, — кротко предположила Люся.

Наталья Романовна посмотрела на нее внимательно и поправила с нажимом на первую часть слова:

— Дерматолог-венеролог.

Увидев гостью на пороге, частный детектив Станислав Сергеевич Пахарь заметно приуныл.

— Здравствуйте, — сказала Люся.

— Здравствуйте, девушка, — ответил Пахарь, старательно давя вздох.

Впервые он столкнулся со случаем, когда к нему повторно обращался человек, уже получивший однажды отказ. Пахарь умел говорить «нет» так, что у просителей полностью рассеивались иллюзии. Хватало людям ума понять. А эта красавица оказалась непонятливой.

— Я приходила к вам, — напомнила Люся.

— Да что вы говорите! — игриво ответил на это Пахарь, демонстрируя гостье, что серьезного разговора у них не получится.

— Вы сказали, что без денег разговора не будет.

— Вас в тот раз это сильно удивило, — напомнил Станислав Сергеевич.

— Просто у меня не было денег.

— Да, я помню. Ну и как — появились?

— Да.

Люся достала из сумочки стянутую резинкой пачку стодолларовых банкнот и положила их на стол перед собой как доказательство своей финансовой состоятельности. Пахарь не отказал себе в удовольствии попенять гостье за былую неискренность.

— Вот видите, — сказал он едко. — А вы говорили в прошлый рез, что у вас нет ни копейки и даже дом у вас сгорел.

— У меня действительно не было денег.

— Но ведь появились откуда-то.

— Я их заработала.

Пахарь с сомнением посмотрел на деньги.

— Сколько в этой пачке? — спросил он.

— Шесть тысяч.

— Я тоже хочу там работать, — сказал Пахарь. — Где за месяц зарабатывают шесть тысяч долларов.

— Вас туда не возьмут.

— Почему?

— Давайте говорить о деле, — попросила Люся.

— Давайте, — легко согласился Пахарь.

— С чего начнем?

— В чем суть проблемы, — подсказал Пахарь.

— Пропали мои родители.

— То есть как пропали? Исчезли?

— Да.

— Давно?

— Почти три месяца назад.

— При каких обстоятельствах?

— Я не знаю, — покачала головой Люся. — Просто вышли на пятнадцать минут и не вернулись.

— Вышли — куда? — уточнил Пахарь. — И откуда?

— Мы приехали на базу отдыха. Я и мои родители. Это был первый день. Мы еще только заселились. И у нас не было продуктов. Родители пошли в магазин. Он там же, на территории базы. От нашего коттеджа туда идти минуты три. И они не вернулись.

— Куда же они подевались?

— Уехали.

— Уехали? — приподнял бровь Пахарь.

— Мне потом сказали, что они сели в машину и уехали.

— Кто сказал?

— На въезде на территорию базы шлагбаум. Там милицейская охрана. Милиционер мне и сказал.

— Так. Значит, родители все-таки не исчезли, как вы изволили выразиться, а банально уехали.

— Как же «банально»? — запротестовала Люся, досадуя на собеседника за непонятливость. — Собирались провести неделю на базе, отдохнуть, а вместо этого умчались, меня бросили. И их уже три месяца как нет!

— И не звонят?

— Нет. Вообще никаких известий. Только машина нашлась через несколько дней. На площади трех вокзалов.

— М-да, — сказал Пахарь задумчиво. — Уехали, не предупредив.

— Они не уехали!

И снова Пахарь произнес «М-да?», но теперь уже с вопросительной интонацией.

— С ними что-то случилось! — сказала Люся.

— А в милицию вы обращались?

— Конечно!

— Что вам сказали?

— Сначала сказали, что надо подождать. Что, может быть, они куда-то уехали. А потом и вовсе отказались слушать.

— «Потом» — это когда?

— Когда дом наш сгорел. Они сказали, что с самого начала так и думали… Что у родителей проблемы какие-то возникли, наверное… У них своя танцевальная студия…

— У родителей?

— Да. Папа и мама когда-то танцевали в паре. А теперь набирают в студию детей и учат танцам. В милиции говорят: они от проблем убежали. А когда дом сгорел — говорят: так мы и думали. Побегают и объявятся. Не мешайте нам работать.

— Не может быть, чтобы дело не возбудили, — высказал сомнение Пахарь.

— Возбудили. По факту поджога. Будут искать поджигателей.

— Зато родителей милиция искать не хочет, — уяснил для себя расстановку сил Пахарь.

— Не хочет.

— А что родственники ваши говорят? — спросил Пахарь участливо.

— Какие родственники?

— Дяди да тети ваши. Как им эта история видится?

— А родственников нет. Мои родители воспитывались в детском доме. У них нет никого.

— Понятно, — сказал Пахарь и потер задумчиво подбородок. — Надо обмозговать, как можно вам помочь. Есть тут у меня один вариант. Я позвоню сейчас. Не возражаете?

— Да-да, конечно! — с готовностью отозвалась Люся.

Станислав Сергеевич набрал телефонный номер.

— Слава? — сказал он в трубку. — Это я. У меня тут клиент сидит. Довольно сложный случай. Без тебя мы не разберемся. Ты сможешь подъехать? Я понимаю, что работа, Слава. Ну что мне делать? Человеку отказывать?

Люся приуныла. Станислав Сергеевич, обнаружив это, сделал успокоительный жест рукой: не надо волноваться, мол, попробуем что-либо сделать.

— Слава! Твое последнее слово! — сказал в трубку Пахарь. — Если ты возьмешься помочь — мы тебя ждем. Нет — я клиента отпускаю.

Пауза.

— Хорошо. Ждем! — объявил Пахарь и положил трубку на рычаг.

У Люси отлегло от сердца.

— Не волнуйтесь, — сказал Станислав Сергеевич. — Если он возьмется нам помочь, тогда есть надежда. Вы учитесь? Работаете?

Он ждал Люсиного благодетеля, и в это пропащее время можно было поговорить за жизнь.

— Я беру академический отпуск. Буду работать.

— Нужны деньги, — понимающе сказал Пахарь.

— Деньги будут! — всполошилась Люся. — Можете не волноваться.

— А мне волноваться нечего, — просветил собеседницу частный детектив Пахарь. — Есть у вас деньги — я с вами работаю. Нет — извините.

— Да, я понимаю, — вздохнула Люся.

Минут через тридцать приехал вызванный Пахарем Слава. Открылась дверь, и вошел человек в форме офицера милиции. Увидев его, Люся перевела взгляд на Пахаря, оценивая степень сходства.

— Мой брат, — сообщил Станислав Сергеевич. — Вячеслав Сергеевич Пахарь, майор милиции. Мой неформальный компаньон.

— Здравствуйте, — сказала Люся, робея.

С момента исчезновения своих родителей она уже несколько раз общалась с сотрудниками милиции и как-то не сложились у нее отношения с ними.

Майор сел за стол, по-хозяйски небрежно бросив перед собой форменную фуражку, и Люся внутренне сжалась, что тотчас же обнаружил частный детектив Пахарь.

— Я сейчас вам все очень подробненько растолкую, — сказал он Люсе. — Запомните, пожалуйста: это не милиция будет ваших родителей разыскивать, это я, частный детектив Пахарь, буду на вас пахать, — применил он давно затверженный каламбур. — Потому что от милиции нашей сами знаете сколько толку…

Майор вскинул голову и расправил плечи, но на частного детектива это не произвело ни малейшего впечатления.

— А почему так мало толку? — сам у себя спросил частный детектив Пахарь. — А потому что мотивация слабая. Я пашу за что? Я пашу за деньги. Я носом землю рою и в итоге выдаю результат. Мне милиция может помочь? Нет! Но мне может помочь мой брат. По-родственному. Не за страх, так сказать, а за совесть.

— Короче! — сказал хмурый майор и посмотрел выразительно на часы. — Я к тебе, между прочим, с допроса на полчаса отлучился и у меня там подследственный парится, ждет, когда я снова про него вспомню.

Частный детектив Пахарь кратко обрисовал круг возникших перед его клиенткой проблем. Все это время Люся выжидательно смотрела на майора. В ее душе проснулась надежда, потому что она слышала от кого-то, что милиция, работающая за деньги, это не та милиция, которая работает за зарплату, и та, что за деньги — она порой намного эффективнее, чем та, что за зарплату.

— По милицейским учетам все что надо я пробью, — сказал майор, уяснив для себя суть вопроса. — Тут можешь даже не сомневаться.

— Когда-то, может быть, удостоверением своим милицейским придется посветить, — подсказал частный детектив Пахарь.

— Уж это как водится.

— Значит, беремся девушке помочь?

— Давай попробуем, — сказал майор и снова посмотрел на часы.

— Сейчас мы тебя отпустим, — пообещал догадливый Станислав Сергеевич. — Мне важно было твое «да» услышать.

Он заметно приободрился и для Люси это был добрый знак.

— Значит, так, — сказал Станислав Сергеевич. — Начинаем с вами работать!

Люся с готовностью кивнула и посмотрела на деньги. Пахарь, перехватив ее взгляд, невесело усмехнулся и покачал головой.

— Теперь об оплате. Все будет не так… э-э… безалаберно… извините… как вам представляется: вы принесли пачку денег, отдали нам, и мы все тратим по своему разумению. Нет! Все иначе! Мы составляет смету и говорим вам, что собираемся предпринять — шаг за шагом! — для чего он нужен, и сколько каждый этот шаг будет стоить. И только если вы согласны с каждым пунктом — вы деньги платите. Если нет, этот пункт мы из сметы вычеркиваем. И сейчас нам ваших денег не надо. Забирайте. Оставьте нам триста долларов задатка, как свидетельство того, что мы с вами начали работать. Сейчас я вас провожу, а мы тут с братом посидим, обсудим кое-какие детали предстоящего расследования…

Майор протестующе вскинулся, но Станислав Сергеевич его осадил:

— Ничего! Четверть часа ты еще сможешь у меня побыть!

— У меня подследственный!

— Он же уже закрыт. Не бегает где-то. Что ты сейчас придешь, что через час — вот он перед тобой, родимый.

После чего он снова обратился к Люсе.

— Но прежде я кое-что хотел бы уточнить. Вы говорили, что, по вашему убеждению, с родителями вашими что-то случилось.

— Да.

— Откуда такое убеждение?

— Кривуля говорит.

— Кто, простите, говорит? — приподнял бровь Люсин собеседник.

— Я у бабушки сейчас живу… Она не родня мне, а просто — бабушка… Ее зовут Кривулей, это потому что у нее один глаз. И она предсказательница. Она много чего умеет, к ней люди издалека приезжают. И судьбу предсказывает, и сглаз снимает.

— И про родителей — это она вам сказала.

— Да.

Братья Пахарь переглянулись. Кажется, они были несколько озадачены таким поворотом в разговоре.

— И что же она вам сказала? — осведомился Станислав Сергеевич с той мягкостью в голосе, которая обычно используется при общении с людьми малоразумными: с детьми и душевнобольными.

— Беда! — коротко ответила Люся.

Братья ждали продолжения. Продолжения не было.

— Я не совсем понял, — признался Станислав Сергеевич.

— Она вообще очень мало говорит. Иногда не сразу и поймешь, надо догадываться. Я расспрашивала ее о том, где могут быть мои родители и что с ними. Она молчала-молчала, а после говорит: «Беда!», и больше ничего.

— М-да, — пробормотал частный сыщик Пахарь озадаченно.

— А вам самой как кажется? — спросил у Люси майор. — Действительно — беда?

— Конечно!

— То есть вы старухе этой верите?

— Ну конечно! — ответила Люся так, словно ее безмерно удивляло, что кто-то еще может ставить под сомнение провидческие способности Кривули.

— Вы уже имели возможность убедиться в ее талантах?

— Да.

— Можете привести примеры?

— Да вот хотя бы с той машиной!

— С какой машиной? — спросил частный детектив Пахарь.

— На которой мои родители ездили. Я вам говорила — она нашлась на площади трех вокзалов.

— И что же?

— Это же Кривуля подсказала.

— В смысле?! — спросил ошарашенный Станислав Сергеевич.

— Она сказала, что машину надо там искать. Я поехала и действительно нашла.

Проводив Люсю, Станислав Сергеевич Пахарь вернулся к столу, взял в руки оставленные гостьей триста долларов, потеребил банкноты в руках и весело спросил:

— Ну и как она тебе?

— Хорошая клиентка, — оценил майор. — Сколько у нее там в пачке было денег? Тысяч пять?

— Шесть.

— Как думаешь, за сколько времени мы эти ее деньги оприходуем?

— Приблизительно за месяц.

— Ты с ума сошел? — спросил майор. — Если ты ей смету выставишь из расчета шесть тысяч долларов за месяц…

— Пять тысяч.

— Ты же говоришь — у нее шесть!

— Славик! Сразу всю сумму забирать нельзя! — наставительно сказал частный детектив Пахарь. — Если она нам показала шесть тысяч, и мы ей ровно на эти шесть тысяч счет выставляем — тут даже она поймет, что ее на деньги разводят. Пускай она верит в предсказания и вообще блажит, как хочет, но есть предел человеческой наивности, и тут всегда надо соблюдать осторожность. Эту тысячу мы у нее в следующий месяц заберем. С другими деньгами. Отдаст и не пикнет. И еще будет благодарить.

— А у нее еще есть деньги?

— Проверим. Прощупаем. Я ей смету на этот месяц составлю и сразу набросаю еще одну, как проект на следующий месяц. Для предварительного, так сказать, ознакомления. Если она запаникует, если начнет спрашивать, неужели мы ее предков в первый месяц не найдем — значит, аккуратненько забираем ее шестую тысячу, и до свидания. Если же она вторую смету схавает без писка — будем ее дальше доить. До тех пор доить, пока у нее молоко не закончится. Или предки ее не объявятся.

— Они не объявятся.

— Ты так думаешь? — заинтересовался Станислав Сергеевич.

— Ну конечно, — пожал плечами майор Пахарь и надел фуражку. — Поверь моему опыту: их давно уже порубали на куски и закопали где-нибудь в лесопосадке. А машина у вокзала — это так, для отвода глаз. Да, кстати. Про машину и про бабку эту, про вещунью. Перечень мероприятий будешь составлять — смело бабку пиши первым пунктом. Прокатимся как-нибудь к одноглазой, покалякаем. Ничего она не знает, конечно, но девчонка с ней живет, и будет видеть наша клиентка, что работа ведется, опросы свидетелей проводятся, и деньги свои она тратит не зря. Потом еще поджог отметь. Опрос соседей на месте пожарища. Затем студия эта танцевальная, где ее предки таланты взращивали. Пускай с этих мест ей информация поступает. Пускай видит, что свой хлеб мы отрабатываем.

Богдан сидел на непрочном табурете, который мог развалиться под ним в любой момент. Обстановка Богдана угнетала: в доме было сумрачно, и к тому же гадко пахло. Как-то так он себе обычно и представлял ведьмовское жилище. И еще старуха не обращала на него никакого внимания. Она сидела у стола, сколоченного из потемневших неровных досок, и перебирала крупу, склонясь над столом так низко, что крупинки она едва ли не носом двигала, и это занятие так ее увлекло, что гостя она как будто не замечала. Диковатая старуха. С придурью.

— Я к вам с чем пришел, — сказал Богдан с заискивающей интонацией просителя. — У меня жена с другим мужчиной… нечестно себя повела, в общем. Это не то что там мои подозрения или кто-то из соседей нашептал. Нет! Сведения точные. Но с мужчиной этим непонятно. Есть у меня подозрения, кто бы это мог быть, но я не до конца уверен. Может быть, проверить как-то можно? Ясность внести, и как-то его отвадить. Я слышал, что есть способы.

Он с надеждой воззрился на старуху. А та высушенной ладошкой разгоняла крупу по столу. Налево-направо, налево-направо, очень увлекало ее это занятие, судя по всему. Богдан терпеливо ждал. Время шло. Старуха молчала. Он надеялся, что разберется старуха с крупой, больше ей нечем будет заниматься, и тогда она волей-неволей обратит на него внимание, но получилось иначе. Старуха бросила свое занятие, поднялась, прошаркала мимо Богдана, обдав его дурным запахом давно не стиранных одежд и немытого тела, вышла из комнаты и долго гремела на крыльце какими-то ведрами.

Воспользовавшись ее отсутствием, Богдан повел взглядом по сторонам, изучая старухино жилище. Мерзость старческого маразма без прикрас. Памятник одиночеству и немощи. Напоминание о том, чего не избежать, как ни старайся. Время неумолимо. Мы все когда-нибудь состаримся и умрем, успев перед смертью почудить и побезумствовать.

Мяукнул отчаянно котенок на улице. Этого котенка Богдан видел, когда входил в дом. Попался, бедолага, под ноги полуслепой одноглазой старухе. А та все гремела ведрами и никак не возвращалась. Ее отсутствие становилось демонстративным. Богдан томился, но уходить не спешил.

Старуха вернулась в дом со старым помятым ведром. С прежним отсутствующим видом прошаркала мимо Богдана, ведро водрузила на стол с явным намерением продолжить одной ей понятные хозяйственные хлопоты, и Богдан уже собирался напомнить ей о себе, как вдруг старуха поманила его, и он обмер, обездвижел на мгновение, потому что против своей воли и сам еще того не понимая, уже свыкся с собственной незаметностью в этом доме, с тем, что старуха его в упор не замечает, и потому обозначенное ею внимание заставило его дрогнуть.

Он поднялся и подошел к столу, почему-то стараясь ступать неслышно, а старуха уже на него не смотрела, а смотрела в ведро, подсвечивая огоньком свечи, которую держала корявыми пальцами, и Богдан тоже в ведро заглянул. Там лежал давешний котенок с неестественно вывернутой головкой и с перепачканной кровью мордочкой. Богдан отшатнулся, взглянул ошарашено на старуху и наткнулся на злой взгляд ее единственного глаза. Старуха мстительно засмеялась, открыв черный провал беззубого рта, и прошамкала с леденящей сердце злобой:

— Ты пошто пришел?

А Богдан не мог ответить. Молча пялился на старухино лицо, на которое от пламени свечи легли черные тени глубоких морщин.

— От тебя нехорошо здесь, — сказала старуха. — Без души пришел. Черным от тебя дует.

Богдан нервно дернул кадыком, ощутив наждачную сухость в горле.

— Неправду сказал про жену, — признался он. — Я извиняюсь, если вас обидел. Я просто не думал, что про человека вот так можно узнать. Я из-за другого совсем пришел. Одна женщина к вам приходила год назад. Она родить не может. Так вы сказали ей, что с мужем у нее ничего не получится, а получится с другим. А первый вроде поменяется. Так вы сказали. А женщина обиделась и ушла. Может, вы ее помните?

Старуха смотрела, не мигая, и была похожа на высохшую мумию, мертвую оболочку человека, душа которого уже давно отлетела.

— Он погиб, — зачем-то сказал Богдан. — Его убили недавно. Старуха молчала. Трепетал огонь свечи. Метались по стенам тени, и казалось, что в этой полутемной комнате есть еще кто-то.

— Вы же лечите людей, — шепотом сказал Богдан, — У вас получается то, что врачи не могут сделать. И предсказывать умеете. Я к вам без веры пришел, это вы правильно про меня поняли. Но мне кажется, вы действительно умеете, и если это правда, если в вас есть этот дар… Мне ничего не нужно, честное слово! Я только хочу убедиться, что это есть! Я хочу поверить!

Старуха засмеялась ему в лицо. У Богдана сдали нервы, и он тоже засмеялся неестественным дробным смехом. Он уже не рад был, что сюда пришел.

— Ну хотя бы можете сказать про второго? — произнес он с деланным весельем, признавая тщетность собственных усилий и полагаясь исключительно на великодушие проклятой старухи. — Я ходил к той женщине. И она сказала мне про второго, который у нее будет. Ну, будто вы ей напророчили. Может, вторым у нее буду я?

Он смотрел весело в надежде, что теперь-то старуха поверит в его искренность.

— А второго ты убьешь, — сказала старуха.

Люся не приступала к занятиям после каникул, но в университете появилась, оформляла академический отпуск, и в один из дней у дверей деканата нос к носу столкнулась со Светочкой.

— Ба! — сказала Светлана и чмокнула Люсю в щеку. — Какие люди! Ты где пропадаешь? Приболела?

Люся отмахнулась, не желая говорить ни про академку, ни про то, что Алексей Иванович зачислил ее в штат своей фирмы. Но у Светланы, как оказалось, свое было припасено.

— Люськ! — сказала Светлана с тем веселым безумием в глазах, которое обычно предваряет оглашение самых сногсшибательных новостей. — Я залетела!

— Ой!!!

— Ага! — заскулила восторженно Светка. — Ребеночек будет! Они обнялись.

— Толянчик мой обезумел! — тараторила Светка. — Грозится спровадить меня рожать за границу. Счастлив, как щеночек! Баста, говорит, будешь дома сидеть и ребенком заниматься!

— Ты молодец! А не боишься?

— Не-а. Может, оно и к лучшему. То я дергалась, про работу думала. А теперь хотя бы понятно, что можно успокоиться. И Толик рад. Ой, он же меня тиранит! — вспомнила Светлана. — Помнишь, на собеседование мы ходили?

— Да.

— Толик теперь по мне топчется и всячески гнобит. Я, говорит, предупреждал тебя. Я говорил, что туфта все это и добром не кончится, не зря я против был. Он же справки навел!

— Про что справки? — с мягкой улыбкой спросила Люся, а внутри нее уже рождался холодок — неприятный и пугающий.

— Про эту фирму. Они ведь в здании, ну, этот офисный центр…

— Да-да, я помню.

— Вот! Они, эта фирма, куда мы ходили, в том здании арендуют помещения. А здание охраняет частная фирма. Это называется охранное агентство. И это же агентство охраняет Толиковы склады, где их мебель хранится. И он справки навел про этого голубоглазика, который нас клеил: чем занимается и какая у него репутация. А репутация у него, Люська, сугубо сутенерская.

— Это как? — все еще улыбалась Люся, но улыбка уже была кривой.

— Он якобы искусством занимается. Артистов на работу пристраивает за границу. Только у него все артисты строго женского пола, возраст от восемнадцати до двадцати двух, и параметры должны быть непременно 90–60—90. Ты поняла? Живой товар он за границу гонит. Русских проституток. Вот и нас он на смотрины пригласил. Ноги длинные. Мордашки смазливые. Незамужние… Ой, Люськ! Да ты чего разволновалась так?!

— Я? — вяло спросила Люся. — Разволновалась? Ну что ты! И засмеялась неестественным смехом бесталанной актрисы.

— Представляешь, как бы мы влипли! — нервно засмеялась Светлана. — «Две штуки баксов!» — передразнила она кого-то. — А после пересечения границы забрал бы паспорт и всё, приплыли. Пахали бы ночами напролет где-нибудь в Анталье за горсть маслин и тухлый помидор.

— Тебя Толик специально пугает, — сказала Люся, потому что подобное объяснение было единственным спасением для нее. Хотя она уже знала, что спасения не будет, но любое знание только тогда становится истиной, когда в него начинают верить, а верить она не хотела.

— Зачем ему теперь пугать? У меня ребенок и я уже ни на какую работу не устраиваюсь.

— Ты думаешь, что это правда? — спросила Люся и вид у нее был такой при этом жалкий, что и слепой бы тут прозрел.

— Люська-а-а! — выдохнула потрясенная Светлана. — Ты что?! Ты туда влипла?!

Молчание в ответ, которое красноречивее любого ответа.

— Люська! Не блажи! — все больше пугалась Светлана. — Ты что?! Тебя уже закадрили?! Ой, ну конечно! Толик не соврал! Теперь я вижу! Госсподи-и-и!

Она обхватила голову руками и смотрела на подругу с такой жалостью, что той впору было разрыдаться.

— Как все совпадет! — причитала Светка. — А я, дура, над Толькой потешалась! А ведь совпадает все! Тебя выбрали! Тебе предложили, Люсь! Ты понимаешь? С нами со всеми побеседовали, а выбрали одну только тебя! Ты поняла — почему? Ты им идеально подходишь! Хоть ты даже сгинешь — с них спроса не будет никакого! За тебя ведь заступиться некому!..

Она оборвала в последний миг фразу, потому что хотела сказать «за сироту», но вовремя опомнилась. Но Люся поняла, она услышала несказанное, то, что давно читала в глазах окружающих и что они никак не решались сказать вслух, хотя это и подразумевалось. И Люся высказала Светлане то, что всем им, кто вокруг, давным-давно хотела сказать.

— Мои родители живы! — крикнула она, цепенея. — Живы! В университетском коридоре были люди и все они обернулись на крик, а те, что находились совсем близко, даже дрогнули и отстранились, и им Люся тоже крикнула, поводя окрест безумным взглядом:

— Они живы!!!

— Ваши родители живы! — сказал частный детектив Пахарь. Люся воззрилась на Пахаря со смесью изумления и восторга на лице, словно это был не частный детектив, а медицинское светило, только что объявившее об ошибочности первоначального смертельного диагноза и о том, что на самом деле у пациента — самые радужные перспективы.

— Разумеется, мы их еще не нашли… Но получены совершенно достоверные данные, позволяющие надеяться на то, что с ними все в порядке.

Пахарь знал: для пущей достоверности ложь обязательно нужно разбавлять правдой.

— А какие данные? — спросила Люся, зачарованно глядя на собеседника в ожидании дальнейших счастливых новостей.

— Давайте пока с этим повременим, — мягко предложил Станислав Сергеевич. — Не все я вам могу сказать. У нас свои методы. Моего брата, милиционера, вы, наверное, помните… Он по своим, так сказать, каналам, но это все неофициально, вы понимаете. Частным образом. И если это, не дай бог, где-то когда-то всплывет…

Он так смотрел на Люсю, будто хотел ее попросить: вы уж, мол, не выдавайте нас, голубушка.

— Я понимаю! — с готовностью откликнулась на этот его взгляд Люся.

Ведь она знала! Знала!

Пахарь оценил состояние клиентки и понял, что вступительная часть их сегодняшней беседы своих целей достигла и можно переходить к главному.

— Теперь о смете, — сказал он и деловито распахнул лежащую перед ним папочку. — Вот, ознакомьтесь, пожалуйста.

Объем запланированных частным детективом Пахарем розыскных мероприятий невольно внушал уважение, а еще больше Люся зауважала своего собеседника, когда приступила к ознакомлению с текстом.

1«1. Установочная беседа с источником, известным как Кривуля… Цель мероприятия: сбор информации на предмет возможных источников Кривули… место проведения мероприятия: по месту жительства источника… Сроки…»

1«2. Посещение площади трех вокзалов… Цель мероприятия: реконструкция событий, предшествовавших обнаружению автомобиля гос. номер… определение круга потенциальных свидетелей…»

«11. Комплекс мер по реконструкции хозяйственно-финансовой деятельности танцевальной студии «Паритет»…

«26. Комплекс оперативно-следственных мероприятий на предмет установления структур, осуществляющих прикрытие («крышевание») танцевальной студии «Паритет».

Пунктов было так много, что приблизительно к середине списка Люся испытывала те же ощущения, что и человек, которого без соответствующей подготовки заставили читать объемистый пятитомник какого-нибудь философа. Немало утомленная преодолением объемистого текста, Люся попробовала сконцентрировать внимание только на цифрах на последней странице, где говорилось об оплате, но и в цифрах она тоже запуталась, и потому, когда обнаружила итоговую, самую главную цифру — 5121 доллар 04 цента — и поняла, что имеющихся у нее денег хватит для оплаты, и что-то там еще останется, она испытала самое настоящее облегчение.

— Все это мы планируем осилить за месяц, — сообщил Пахарь со сдержанной гордостью.

— Такой объем работы — за месяц?! — не осмелилась поверить Люся.

— Время не ждет! Тут речь идет о человеческих судьбах! — строго произнес Пахарь.

— Спасибо вам! — сказала Люся, проникаясь доверительным уважением к своему собеседнику.

— Вы деньги принесли?

— Да, конечно.

Люся с готовностью выложила на стол деньги. Пять тысяч сто долларов отсчитались легко, а с мелочью вышла заминка.

— Двадцать один доллар и четыре цента, — сказала Люся. — Мелких долларов у меня нет. Тем более четырех центов.

— Можно рублями, — подсказал Пахарь. — Тоже деньги, в принципе.

Приняв от Люси оплату предстоящих услуг и спрятав деньги в сейф, Пахарь возвратился к столу.

— Да, и еще бы вам надо кое-что посмотреть, — будто только что вспомнил он. — Я и на следующий месяц план набросал…

— На следующий месяц? — переспросила Люся, будучи не в силах так сразу переключиться с темы денег на тему предстоящих мероприятий.

— На текущий месяц мы план сверстали напряженный, это вы правильно заметили. И не все нам удалось в этот месяц втиснуть. Так что пришлось включать в план следующего месяца. Что-то туда еще добавится, конечно. Но основное уже есть. Вот, взгляните.

С этими словами Пахарь передал Люсе стопку бумаг с перечнем предполагаемых мероприятий, и этот перечень оказался не короче предыдущего. Его Люся просмотрела совсем уж невнимательно и самой значимой для нее была одна лишь итоговая цифра. Пять тысяч восемьсот долларов с какими-то копейками. На этой цифре Люся застряла. Внимательно следивший за всем происходящим Пахарь придал лицу деловито-озабоченное выражение и произнес задумчиво:

— На исходе второго месяца поисков мы предполагаем установить точное местонахождение ваших родителей.

Люся посмотрела с надеждой.

— Правда? — спросила она, обмирая.

— Стопроцентной гарантии не дам, — сказал правду многоопытный Пахарь, — но вероятность крайне велика, — солгал он бестрепетно.

— Хорошо бы! — произнесла мечтательно Люся.

— Так как вам план? — вернул ее к действительности Пахарь.

— Мне нравится, — оценила воодушевленная Люся.

— Позвольте считать эти ваши слова руководством к действию.

— Да-да, конечно!

Они расстались, довольные друг другом, и только уже на улице пребывавшая в состоянии эйфории Люся вспомнила о том, что запланированных к выплате в следующем месяце шести тысяч долларов у нее нет. Но даже это не испортило ей настроения, потому что впереди еще был целый месяц, и все это время о деньгах она могла не думать, но главное потому, что родителей ей пообещали найти.

Наталья Романовна приехала ранним морозным утром. Приболевшая Кривуля не вставала уже третий день и поэтому дверь гостье открыла Люся. Увидев Наталью Романовну на пороге, Люся дрогнула и смешалась, как будто ей внезапно напомнили о чем-то неприятно-постыдном, о чем хотелось бы забыть и что почти уже забылось, и вдруг так некстати пришлось вспомнить.

— Здравствуйте, — пробормотала Люда, не делая ни малейшей попытки пригласить гостью в дом.

— Визы готовы. Алексей Иванович поручил мне помочь вам в обновлении вашего гардероба.

— Это зачем?

— Почти все ваши вещи сгорели при пожаре, как я понимаю. Алексей Иванович проявил заботу, он хочет, чтобы вы выглядели достойно.

Упоминание о заботе покоробило Люду. То, что она за последнее время узнала о своем «заботливом» работодателе, вызывало брезгливость и страх.

— Извините меня, — сказала Люся, пряча глаза. — Я даже не знаю, как все это сформулировать… Я не уверена, что смогу… У меня изменились обстоятельства…

— Что случилось, Люда? — спросила Наталья Романовна, нахмурившись.

— Я, видимо, не смогу поехать за границу.

— Да что стряслось?

— Я не знаю, не могу объяснить.

— Люда! — решительно сказала гостья. — Немедленно одеваемся и едем по магазинам. По дороге все обсудим!

— Нет необходимости, — вяло запротестовала Люся. — По магазинам, я имею в виду. Потому что за границу я не поеду.

— Почему?! — потеряла терпение Наталья Романовна.

— Не хочу.

— Ах, «не хочу»! — рассмеялась гостья, словно теперь для нее все прояснилось и она испытала облегчение. — Нет, Люда, так не бывает! Была договоренность. Вы сказали «да», вам авансом выплачены деньги. Все это очень серьезно, тут не детский сад.

Наталья Романовна говорила весело, улыбалась. Но едва Люся перехватила взгляд собеседницы, она сразу отвела глаза — такой холод был в этом взгляде.

— Деньги я верну, — пробормотала Люся. — Со временем.

Теперь уже Наталья Романовна просто расхохоталась.

— Людочка! Не смешите меня! «Со временем»! — она даже покачала головой, повторив Люсины слова, будто поражаясь их нелепости.

И вдруг смех оборвался. На лице — ни тени улыбки.

— Люда! — произнесла тоном, каким обычно разговаривают с дочерьми любящие матери в самые ответственные минуты, когда хотят уберечь, предупредить и спасти. — Давайте я про Алексея Ивановича скажу. Он хороший человек. Он достойный человек. Он хорошо относится к подчиненным. И с ним можно легко и просто сработаться и работать без бед. До тех самых пор, пока он в своем работнике не разочаруется. Его не надо злить, с ним никогда нельзя ссориться, потому что он безжалостен к тем, кого невзлюбил. Вы говорите, что отдадите деньги? Со временем? Нет, он заставит возвратить деньги сразу и с процентами. Сколько он вам заплатил? Шесть тысяч? Вы отдадите двенадцать. В течение трех дней.

— У меня нет, — пробормотала Люся.

— Вы их отдадите, — сказала гостья, с жалостью глядя на Люсю, словно та уже была обречена. — В том-то и дело, что вы их отдадите. Такой это человек.

Она не угрожала. Она хотела предупредить, предостеречь. И снова в ее интонациях появилось что-то материнское. Растерянная Люся молчала.

— Давайте проедем по магазинам, — мягко предложила Наталья Романовна. — Пускай все идет, как идет. А у вас еще будет время подумать. Хорошо?

Люся механически кивнула.

— Я жду вас в машине, Люда, — ободряюще улыбнулась Наталья Романовна.

Развернулась, спустилась осторожно по остаткам ступенек искалеченного крыльца и пошла по тропе к машине. Люся закрыла двери и вернулась в комнату, где Кривуля лежала в постели, разглядывая растрескавшуюся штукатурку потолка своим единственным глазом. Царящий в комнате сумрак не защитил Люсю.

— Чего ревешь? — спросила Кривуля.

Люся плакала беззвучно, старательно отворачиваясь от Кривули, и все равно та распознала.

— Боюсь, — сказала сквозь слезы Люся.

— Кого?

— Того, кто мне работу дал.

— Бояться будешь очень сильно, — ровным голосом поведала Кривуля. — Страх будет.

— Я откажусь! Я не хочу!

— Хуже будет, — сказала Кривуля. — Откажешь — совсем беда!

Люся села в машину, где ее поджидала Наталья Романовна. Женщина посмотрела внимательно, завела двигатель, и только когда машина тронулась с места, спросила у Люси:

— Вы плакали?

— А что? Заметно? — приуныла Люся.

— Да. Это я вас так напугала?

Люся промолчала.

— Напрасно, наверное, я сказала вам все это, — вздохнула женщина.

— Но ведь это правда? То, что вы сказали.

— Я всего лишь хотела предостеречь вас от того, чтобы вы ссорились с Алексеем Ивановичем.

— Он такой страшный человек? — попыталась спрятать свою растерянность за улыбкой Люся.

— Его бояться не надо. Его не надо только злить.

Промелькнули за окном черные обгоревшие стены бывшего Люсиного жилища.

— И не надо вам бояться отсюда уезжать, — сказала Наталья Романовна. — Может быть, и лучше будет, если вы уедете.

Люся посмотрела вопросительно.

— Ваш папа, наверное, бизнесмен? — высказала предположение Наталья Романовна.

— Нет, у него танцевальная студия.

— Но он там хозяин и главное действующее лицо?

— Да.

— И он внезапно исчез?

— Да.

— А вскоре после этого неизвестные сожгли ваш дом?

— Да.

— Неужели вам не приходило в голову, Люда, что следующим объектом посягательства можете стать вы?

— Я не понимаю, — призналась озадаченная Люся.

Наталья Романовна бросила на Люсю полный участливой сострадательности взгляд.

— Вы потому не понимаете, — сказала она, — что просто об этом не задумывались. Вам это еще не приходило в голову. А когда вы об этом задумаетесь, вы ужаснетесь, потому что это действительно ужасно — то, что с вами может произойти.

— А что со мной может произойти?

— Все что угодно.

— А там?

— Где?

— Куда я поеду, за границей, со мной ничего случиться не может?

Наталья Романовна улыбнулась в ответ.

— Ничего там с нами не случится. Нам там будет спокойно.

— «Нам»? — развернулась к собеседнице Люся.

— А что вас удивляет? — не поняла собеседница.

— Вы тоже едете?

— Конечно.

Озадаченная Люся надолго задумалась.

— А давно вы знаете Алексея Ивановича? — спросила она наконец.

— Приблизительно год. А что?

— Чем занимается его фирма?

— Его фирма работает в режиме кадрового агентства. Трудоустройство и все сопутствующие услуги.

— И меня трудоустроят тоже? — с не вызывающей подозрений наивностью осведомилась Люся.

— То есть как? Вы уже работаете.

— Кем?

— Я не знаю, какой круг обязанностей очертит вам Алексей Иванович…

— Неужели? — иронично спросила Люся.

— Да что происходит? — изумилась Наталья Романовна.

— Я знаю, кто он на самом деле, — сказала Люся.

Как в омут с головой бросилась.

— Это вы про Алексея Ивановича? — спросила озадаченная Наталья Романовна.

— Да.

— То есть у него есть какие-то тайны…

— Да.

— Интересно было бы узнать, — сказала заинтересованная Наталья Романовна.

Люсе поведение ее собеседницы показалось неискренним, и она вдруг подумала, что испытает удовольствие, когда огорошит Наталью Романовну и та поневоле сбросит насмешливо-снисходительную маску.

— Он сутенер! — выпалила Люся, во все глаза глядя на собеседницу.

Реакция оказалась совсем не такой, на которую рассчитывала Люся. Наталья Романовна расхохоталась. Но у Люси еще оставался в запасе козырь, который должен был обескуражить собеседницу.

— И мне он работу подобрал соответствующую, — сказала она. — И наверняка мы с вами как раз сейчас и едем подбирать мне для работы спецодежду: кружевное нижнее белье и какие-нибудь хлысты и цепи для садомазохистских игр!

Вот тут Наталью Романовну проняло. Она перестала смеяться, и у нее вытянулось лицо. Дар речи вернулся к ней не скоро.

— Людмила! — сказала она озадаченно. — Какое белье?! Какие цепи?! Мы едем покупать теплую шубу и меховую шапку и самые теплые зимние сапоги, которые только сможем найти. Это распоряжение Алексея Ивановича: покупать только самые теплые вещи!

Для Люси, у которой в голове засела пресловутая Анталья, все это оказалось полной неожиданностью.

— У нас командировка на Северный полюс?

— Почти.

Братья Пахарь приехали к Кривуле на милицейском УАЗе. Снег был глубокий, и лучше бы было оставить машину там, где обычно оставляла свою иномарку Наталья Романовна, но братья продрались все-таки сквозь снежные заносы к самому старухиному дому и машину с мигалкой на крыше и с зарешеченным окном задней двери поставили так, чтобы милицейский воронок был виден обитателям дома. Но никто в доме не всполошился, и частному детективу Пахарю пришлось долго и безрезультатно стучать в дверь, пока его брат не догадался дверь толкнуть, и она распахнулась. Вошли в дом. В одной из комнат на кровати лежала старуха и рассматривала с безучастным видом потолок. Судя по отсутствию у старухи одного глаза, это и была та самая Кривуля, посещение которой частный детектив Пахарь внес в перечень мероприятий под первым номером. Потрескивали, оплывя, свечи.

— Здравствуйте! — сказал частный детектив Пахарь.

Старуха не ответила и вообще никак не отреагировала на появление в ее жилище незнакомых людей. Стало понятно, что общение легким не будет. Майор Пахарь решил взять инициативу в свои руки. Приблизился к кровати и произнес с хмурым выражением лица:

— Бабуля! Подъем! Мы к вам не в гости беляшей поесть. Мы с серьезной к вам проверочкой. Документики у вас есть какие-нибудь для начала, бабушка?

Молчание в ответ.

— Бабуля! — придал свирепости голосу майор и коснулся старухиной руки, чтобы привлечь внимание.

Рука была холодная.

— Да она не живая, что ли? — неприятно поразился майор. Частный детектив Пахарь склонился над старухой, заглянул в ее единственный глаз и отшатнулся.

— Не-е-е, живая, — сказал хриплым голосом. — Но диковатая какая-то бабуля.

Повел взглядом окрест, словно пытаясь избавиться от наваждения, но колышущиеся огоньки свечей заставляли метаться тени по стенам, и Пахарь не испытал облегчения. Чувство было крайне неприятное.

— Бабуля! Мы по поводу жилички вашей имеем несколько вопросов, — сказал майор. — То есть по поводу ее родителей, конечно. Нам она сказала, что вы ей дали информацию по поводу машины. Что как экстрасенс подсказали, так сказать, местонахождение…

Старуха не реагировала и майор, обнаружив это, сказал со вздохом:

— Бабушка! Молчать не надо! Не хотите здесь с нами разговаривать — сейчас проедем туда, где все под протокол и под предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний.

Частному детективу Пахарю показалось, что все эти угрозы для старухи — пустой звук. А может, она и вовсе их не слышит. Он медленно пошел по комнате, с любопытством разглядывая обстановку, которую он сам назвал бы хаосом и беспорядком.

В неверном свете свечей он видел россыпи высушенных до пергаментного состояния цветов и трав, растрескавшуюся посуду с вытертыми и выцветшими узорами, вдруг попалась на глаза очень старая фотография, пожелтевшая и помятая. Пахарь взял ее в руки, чтобы рассмотреть, и тут же швырнул обратно на стол. На фотографии был запечатлен умерший человек — неведомый фотограф снял крупным планом лицо лежащего в гробу старика с роскошной окладистой бородой, каких давно уже не носят. Пахарь попятился и наткнулся на стул. Стул стоял посреди комнаты и на нем возвышался закрытый крышкой чугунный горшок. Пахарь тот горшок едва не опрокинул. Он снова переместился к столу, но горшок не давал ему покоя, ведь зачем-то он стоит на стуле посреди комнаты, не может быть, чтобы просто так. Ведь не пустой он, в самом деле, пустой горшок так плотно не закроют. Пахарь взял свечу со стола, подошел к горшку и снял крышку, которая так плотно на горшке сидела, что ему пришлось приложить усилие, и из горшка тотчас вырвался тошнотворный запах тухлятины. Там были куски мяса, которое уже разложилось и превратилось в слизь, и в этой мерзости копошились черви. И еще там была кошачья голова.

Пахарь содрогнулся от омерзения, капли горячего воска попали ему на руку, он уронил свечу на пол, свеча упала и погасла.

— Пошли отсюда! — в сердцах бросил Станислав Сергеевич. — Ну ее к черту, эту старую ведьму!

— Собирайся, бабуль! Поедешь с нами! — решил майор напоследок припугнуть негостеприимную хозяйку.

Дрогнуло веко старухи, как будто только сейчас к ней стало возвращаться сознание, она повела взглядом и уставилась на майора…

— Давай-давай! — сказал майор весело, решив, что старуху наконец проняло.

Но Кривуля спросила с неприязнью:

— А чего это ты заикаисся?

— Я тебе позаикаюсь! — озлобился майор, обнаружив к своей досаде, что ясности ума у старухи не добавилось.

— Ладно, пошли! — подал голос второй Пахарь, которому уже невмоготу было здесь находиться.

— Проверим бабулю по полной программе! — продолжал накручивать себя майор. — Все ли постройки зарегистрированы, как следует! Платит ли за электричество! И вообще кто ей тут позволил знахарствовать!

Братья вышли на крыльцо. Частный детектив Пахарь нервно хохотнул:

— Да, эти деньги нам не так легко даются!

Посещение старухиного дома произвело на него крайне неприятное впечатление и он жаждал скорейшей смены настроения.

— Как тут еще девчонка эта живет? — пробурчал майор.

— А ей деваться некуда. Дом сгорел. Жить негде. Старуха приютила.

Тут оба вспомнили о том, что деньги, которые Люся отдала им, могли бы быть использованы для оплаты более достойного жилья, и благоразумно эту тему прикрыли. Сели в машину, проехали через деревню, выехали на шоссе.

— Хорошо еще, что девчонки не было, — сказал майор. — Увидела бы нас в деле — все, приплыли.

— Да, тут лажа сплошная была, — самокритично признал частный детектив Пахарь. — Но это потому, что цели четкой нет. Если я знаю, что никогда этих предков ее не найду, что это чистая халтура, и никому все это не нужно…

— Кроме девчонки.

— Да и ей не нужно, Слава. Только она еще этого не понимает. Если разобраться, мы ведь доброе дело делаем, похерив все эти поиски. Предки уже три месяца не появляются и не появятся никогда. Я это понимаю, и ты это понимаешь, и все это понимают. Сам говоришь: их давно порубали на куски. И вот пока мы эти куски не нашли, у девчонки есть вера. А найдем мы два трупа — и эту веру убьем. Ты этого хочешь? Нет. И я не хочу. А деньги, которые она нам платит, — так это мы берем за то, что сохраним ей надежду. Надежда дорого стоит. Согласен?

— Сог-г-г…

Майор не смог ответить и посмотрел на брата с ужасом. Затем попробовал повторить попытку.

— Сог-г-г-гласен.

— Ты чего? — насторожился частный детектив Пахарь.

— Н-н-н-ничего… Ч-ч-ч-ерт!

— Ты это кончай! — сказал Станислав Сергеевич с досадой.

— Я н-н-н-не…

— Слава!!!

— Эт-т-т-то ст-т-таруха!!! — выдавил майор.

— Ну это же чушь! — ласково сказал частный детектив Пахарь в тщетной надежде с помощью увещеваний вернуть брата в нормальное состояние.

— Ст-т-т-таруха! — чуть не плача повторил майорВ-в-ведьма эт-т-т-та!

Он ударил по тормозам, крутанул баранку и развернул машину.

— Я п-п-п-порешу ее! — кричал майор. — Заф-ф-фигачу из п-пистолета!

— Слава! — заорал брат. — Слава, к черту старуху! Не в ней дело! Это у тебя нервный срыв! Сейчас же успокойся и все придет в норму! Это у тебя рецидив! Ты же заикался в детстве! Помнишь? А потом тебя вылечили! И все прошло! Слава! Славочка! Сейчас все будет нормально! Только ты мне поверь! Хорошо? Останови машину! Я прошу! Вот увидишь, сейчас все будет в порядке! Только останови!

Майор подчинился. Он смотрел на брата с надеждой, которую нельзя было обмануть.

— Не говори пока ничего, — произнес Станислав Сергеевич осторожно. — Помолчи. Тебе надо успокоиться. И не думай о том, как ты будешь говорить. Не задумывайся об этом. Знаешь анекдот про сороконожку? Как ее спросили — как это она умудряется сорок ножек переставлять и никогда не сбивается. Сороконожка задумалась и больше не смогла сделать ни шага. Ха-ха-ха! Представляешь? Так что просто не думай!

Майор молча указал пальцем куда-то себе за спину. Станислав Сергеевич проследовал взглядом за движением руки и увидел на заднем сиденье бутылку коньяка.

— Коньячку?

Майор кивнул.

— Сейчас обеспечим, — засуетился Станислав Сергеевич. — Так, а стаканчик у тебя есть? Ага, вот, есть. Давай-ка сразу граммчиков сто. Развяжем тебе язычок, ха-ха-ха. Не обижайся, это у меня нервное. Пей, пей! Ох, как же ты машину потом поведешь. Ну ты как, в порядке?

Майор кивнул. Но и коньяк не растопил льдинки страха в его глазах. Станислав Сергеевич ободряюще улыбнулся брату.

— Успокоился? — спросил он участливо. — Ну давай попробуем. Спокойненько так сейчас скажешь. Вот увидишь, получится легко и просто, как всегда. Готов? Ну давай! Скажи, как тебя зовут. Назови имя.

— С-с-с… С-с-с-с…

Лицо майора скривилось, и он заплакал, как ребенок.

Из Москвы Люся возвращалась домой электричкой. Вышла на своей платформе, миновала деревню, старательно отворачиваясь от вида пожарища, где когда-то были ее дом, ее жизнь и ее семья, и там, где заканчивалась дорога и начиналась тропинка к дому Кривули, она остановилась, увидев, что перед Кривулиным домом стоит милицейский УАЗ. Первой мыслью было: что-то случилось с бабушкой, ведь оставляла ее Люся больной и немощной. Побежала по тропе, взлетела на крыльцо испуганной птицей, вбежала в комнату.

Кривуля так и лежала на постели, какой ее оставила утром Люся: разглядывала потолок и молчала, словно и не было здесь никого, хотя кроме нее в комнате присутствовали еще и братья Пахарь. Частный детектив Станислав Сергеевич стоял у окна, за которым уже сгущались ранние зимние сумерки, а его брат сидел за столом, ссутулив плечи и пребывая в таком удрученном состоянии, будто он потерял табельный пистолет, но пистолет не потерялся, а лежал перед майором на столе, рядом с опорожненной коньячной бутылкой.

— Что случилось? — выдохнула Люся, у которой сбилось дыхание от быстрого бега.

Станислав Сергеевич отлепился от окна и ответил голосом человека, прожившего тяжелый и не самый радостный в своей жизни день:

— Мы тут для беседы приезжали. С целью опроса, в смысле. — Я испугалась, — призналась Люся. — Нормально все, — сказал устало частный детектив Пахарь. — Вас на пару слов можно?

Они с Люсей вышли на крыльцо.

— Беда у нас, — сказал Пахарь, глядя мимо Люси куда-то за горизонт. — Брат мой заболел.

— Что с ним? — спросила Люся, испугавшись, что болезнь майора станет препятствием в деле поисков ее пропавших родителей.

— Заикаться стал. Ни одного слова нормально сказать теперь не может.

— Ой, мамочки! — ужаснулась Люся.

— К бабке этой вашей заики ведь, наверное, ходят?

— Ходят.

— Лечиться идут?

— Да.

— Ну и как? — спросил Пахарь, с надеждой глядя на собеседницу. — Помогает она им? Излечивает?

— Излечивает.

— Вот! — сказал воспрявший духом Пахарь. — Я и говорю — пускай она брату моему поможет!

— Конечно, поможет. Я ее потом попрошу.

— «Потом» не надо! — продолжал ковать горячее железо Пахарь. — Сейчас скажите ей! Пускай прямо сейчас брата моего в порядок приведет!

— Сейчас не получится.

— Почему?

— Болеет.

— Кто?

— Кривуля.

— Ну какого же черта! — воскликнул Пахарь, закипая. — Ведь всего одного человека вылечить!

— Она не сможет, — покачала головой Люся и посмотрела виновато, будто она была причиной всех бед братьев Пахарь. — Ей здоровой надо быть. Ей очень много надо сил, чтобы людей лечить. Нужна энергетика сумасшедшая. А она сейчас больная и без сил. Не получится.

Пахарь повел окрест бешеным взглядом, но он уже остыл, как остывает и успокаивается человек, понявший, что не все в его силах и ничего он сейчас сделать не сможет, не получится, хоть о стену бейся головой.

— А вы в это верите, Люда? — спросил он.

— Во что?

— Ну, в колдовство…

— В колдовство — нет.

— Ну может я неправильно сказал. Вот Кривуля эта — она кто?

— Бабушка, — сказала Люся неуверенно.

— Как ее еще можно назвать? Колдунья? Нет. Знахарка? — Пахарь посмотрел на Люсю выжидательно.

— Я не знаю, — сказала Люся, не понимая, чего от нее хотят.

— Пускай она просто бабушка. Но она может порчу навести, или как там это называется. Может сглаз снять. Да?

— Да.

— Вот я и спрашиваю: вы в это верите?

— Конечно! Как можно не верить в то, что есть, что существует, что видишь своими глазами.

— Но ведь это бред! Средневековье какое-то! Этого просто не может быть!

— Некоторые вещи существуют независимо от того, верит в них человек или не верит. Когда-то людей сжигали на костре за то, что они говорили: Земля круглая. Все думали, что она плоская. Но оттого, что так думали — она ведь плоской так и не стала. Правильно?

— Чушь собачья! — пробормотал раздосадованный Пахарь.

— Какая же чушь? — пожала плечами Люся. — И сны вещие бывают. И предсказания сбываются. И знахари от болезней излечивают часто в тех случаях, когда медицина бессильна.

Пахарь посмотрел на собеседницу задумчиво.

— Я что-то не то сказала? — обеспокоилась Люся.

— Да нет, — со вздохом ответил Пахарь. — Это я про брата вспомнил. Его ведь тоже бабка излечила.

— Болел?

— Заикался.

— Он раньше заикался? — удивилась Люся, вспоминая, что при первой встрече с майором ничего такого не заметила.

— То-то и оно. В детстве испугался сильно. Родители по каким только врачам ни водили. Нулевой был результат. Потом им про бабку одну рассказали. И она его за три сеанса в порядок привела.

— Вот видите, — сказала Люся. — У каждого человека есть какой-то опыт. Если не он сам, то кто-либо из родственников. Или знакомые.

— М-да… У вас какие планы на ближайшие дни, Людмила?

— Я послезавтра за границу уезжаю.

— Надолго? — всполошился Пахарь.

— Я не знаю. Это по работе.

— Тогда завтра в офис к нам прошу! Для обстоятельного разговора.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. У нас ведь до сих пор нет подробной информации о том, как тот ваш злополучный день на базе отдыха складывался, и что ему предшествовало. Мы так дальше двигаться не можем. Нам ваша помощь нужна.

— Хорошо. Я приеду.

Пахарь вернулся в дом и вывел своего брата к машине. Хотел посадить брата на заднее сиденье, но тот заупрямился и сел за руль.

— Слава! — мягко сказал частный детектив Пахарь. — Ты в одиночку пол-литра коньяку употребил. Не ровен час — разобьемся.

— П-п-ред-дставляешь! А я т-трезвый, к-к-как ст-теклыш-ко! — ответил майор, сам будучи сильно удивлен необычностью собственного состояния.

Станислав Сергеевич вздохнул и не стал ни на чем настаивать. Майор завел двигатель, но с места тронуться не успели. На крыльцо выбежала Люся.

— Пистолет! — сказала она. — Вы забыли!

Оружие она держала осторожно, словно пистолет был хрустальный.

— Благодарим, — пробормотал Станислав Сергеевич. — До завтра, девушка.

Поехали.

— И все р-равно я эт-ту б-б-бабку заф-ф-фигачу! — мрачно пообещал майор.

— Ты ничего этим не поправишь. Слава, — сказал частный детектив Пахарь. — Ну орал ты на нее сейчас, ну угрожал своим пистолетиком. А толку?

— А г-где в-в жизни т-толк в-вобще?

Частный детектив Пахарь не был склонен к философской дискуссии.

— Слава, — сказал он. — Я эту девчонку на завтра к нам в офис пригласил. Надо скачать у нее информацию, которая нам в поисках поможет. Ты подъехать сможешь?

— И не п-под-думаю! Я п-п-пас!

Но брат слова майора пропустил мимо ушей.

— Надо ей помочь, — сказал он, мрачно глядя на дорогу перед собой. — Я как-то сначала к делу этому отнесся — чисто денег заработать. А оно так повернулось нехорошо. В заднице мы, Слава. И задний ход давать нельзя.

Что-то в словах брата майор уловил. Повернул голову, посмотрел внимательно, спросил:

— Б-б-боишься?

— Боюсь.

Майор нервно засмеялся.

— Д-д-д… Думаешь, бабка п-порчу н-н-наш-шлет?

— Знаешь, что мне девчонка сказала? Некоторые вещи существуют независимо от того, веришь ты в них или нет.

Наутро в офис к брату приехал мрачный майор Пахарь — чернее тучи.

— Не спал? — участливо спросил у него Станислав Сергеевич, изо всех сил давя рвущуюся наружу жалость к брату.

— Не в-в т-том д-дело! — зло сказал майор Пахарь. — Н-начальство н-неп-п-прият-тно уд-дивилось!

Он поведал грустную историю своего сегодняшнего появления на службе. Все было хорошо, пока Пахарь сидел в своем кабинете и ни с кем не общался, но вот когда он отправился по вызову к начальнику и, войдя в начальственный кабинет, попытался произнести обязательное в таких случаях «Здравия желаю, товарищ полковник!», разразилась катастрофа.

— П-п-предост-тавили от-т-тпуск, — сообщил брату Пахарь. — Н-н-нед-д-дельный. Д-д-для п-поправки зд-д-доровья. Чтоб в п-порядок п-пришел. Я же ни н-начальству д-д-д… д-доложиться, ни д-допрос п-пров-вести. Ком-м-мисуют м-меня н-нахрен.

— Ну и черт с ними, Слава, — сказал частный детектив Пахарь. — Что толку за зарплату милицейскую горбатиться? Придешь ко мне в агентство. Частный детектив Пахарь — это все-таки звучит. И финансово опять же. Хоть ты дачу свою достроишь наконец!

— К-какая д-ача?! — осерчал майор. — Я з-з-заик-кой всю ж-жизнь быть не с-соб-бираюсь!

— Ну это конечно! — поспешно согласился Станислав Сергеевич. — Бабка вот оклемается немножко и скоренько тебя подрихтует.

Вскоре приехала Люся. Майор сел на диванчике в углу — собирался слушать и молчать, потому что своего теперешнего состояния он стеснялся.

— Давайте теперь в подробностях, Люда, — предложил Станислав Сергеевич. — Как там у вас все было. Итак, поехали вы на базу отдыха. Идея, кстати, чья была?

— Папина.

— Предложил всей семьей отдохнуть, так сказать. На природе, подальше от шума городского, — сказал понимающе Пахарь.

— Мы в городе и не жили. У нас дом в деревне.

— Да, я помню, — кивнул Пахарь. — Так что за повод был поехать?

— Без повода. Приехал папа и сказал: «Едем на базу отдыха». И назавтра мы поехали.

— То есть очень быстро собрались?

— И сборов не было. Вечером папа предложил, а наутро выехали.

— Значит, предварительно никаких обсуждений не было?

— Нет.

Озадаченный Станислав Сергеевич посмотрел на брата. Тот молчал и хмурился.

— А куда поехали? — спросил Станислав Сергеевич.

— На базу отдыха на Икшинском водохранилище.

— Почему именно туда?

— Я не знаю.

— Раньше вы там не бывали?

— Нет. Кажется, папе кто-то посоветовал. Из родителей.

— Каких родителей?

— Родителей тех детей, которые в папиной студии занимаются. Кто-то из них там отдыхал и папе потом рассказывал.

— Сколько времени вы намеревались там провести?

— Неделю.

— Это ваш папа так решил?

— Да.

— То есть вы оплатили номера на неделю вперед…

— Там не номера. Мы сняли коттедж.

— Один на всю семью?

— Да.

— Кто оплачивал? Ваш папа?

— Да.

— Вы при этом присутствовали?

— Нет.

— А откуда же вы знаете, что он заплатил за неделю? Он вам сказал?

— Я видела квитанцию об оплате. Там стояло количество оплаченных суток.

— Семь?

— Да.

— После этого ваши родители засобирались в магазин… А что собирались покупать, кстати?

— Все, что может пригодиться. У нас с собой даже хлеба не было. Я говорила — мы специально не готовились. Сели в машину и поехали.

— А вы почему не пошли в магазин с родителями? Вы не хотели? Или хотели, но они предложили вам остаться?

Люся задумалась, вспоминая, как оно там было.

— Нет, я сама осталась, — сказала она после паузы. — Был дождь. Мне не хотелось никуда идти. Я сказала, что буду разбирать вещи.

— Вам не показалось, э-э… у вас не возникло чувства… пускай не в тот момент, а позже, когда вы все происшедшее анализировали, вам не показалось, что они и не собирались возвращаться?

— Простите, я не поняла, — растерялась Люся.

— Может быть, они привезли вас и оставили. Чтобы…

Пахарь замолчал.

— Чтобы — что? — уточнила Люся, не дождавшись продолжения фразы.

— Я пока не знаю, — честно признался Пахарь. — Я только хотел сказать, что, может быть, они не просто так привезли вас туда. Может быть, никакой недельный отдых им не нужен был, а они хотели… ну, не знаю… увезти вас подальше от дома. Который, кстати, очень скоро сгорел. Может быть, ваш отец что-то предчувствовал? Он не делился с вами своими опасениями? Может быть, ему кто-то угрожал?

— Нет, я ничего такого не слышала.

— И не чувствовали? Какие-то изменения в поведении вашего отца… А? Какие-то проблемы, которыми он с вами не делился.

— У него было много работы…

— Та-а-ак, — ободряюще протянул Пахарь.

— А когда у человека много забот, само собой он выглядел озабоченным…

— Ага, озабоченным он все-таки выглядел.

— Да. Но это все из-за работы. Может быть, мы и туда поехали потому, что он хотел отдохнуть? — вопросительно посмотрела на собеседника Люся.

— Вот в этом я очень даже сомневаюсь, — признался Пахарь. — Потому что ваш отец привез вас за город, оплатил недельное проживание в коттедже, а через пятнадцать минут после этого сел в машину и уехал, не сказав вам ни слова. Это — отдых?

— Это б-б-б-бегст-тво! — подал голос из своего угла майор. И Люся обмерла. То ли оттого, что ей сказали то, о чем она прежде даже не задумывалась, то ли оттого, что майор-заика вдруг заговорил.

Дорога, на которой встречные машины попадаются лишь изредка. Лес. Длинный забор тянется справа вдоль дороги. Надпись «Поселок Летчик-Испытатель». Мосток. Слева лес, справа очередной забор. И огромный щит у дороги: «База отдыха». Въезд на территорию базы отдыха преграждал шлагбаум. Из сторожевого домика вышел милиционер. Майор Пахарь молча продемонстрировал ему свое служебное удостоверение, а в следующий момент из-за спины брата выдвинулся частный детектив Пахарь и произнес деловито-озабоченно:

— Мы по службе, коллега. Где тут у вас можно машину поставить?

И сразу было видно, что он тоже из органов, только в штатском, в отличие от майора.

— А вот здесь, — с готовностью поднял шлагбаум милиционер. — Вот площадка для транспорта, а дальше вон там, за сеткой, охраняемая стоянка.

— Кем охраняемая?

— Нами и охраняемая, — сказал милиционер. — Мы на ночь там ворота запираем, и освещение опять же…

— У вас тут в конце октября постояльцы странные были, — произнес Станислав Сергеевич. — Приехали, поселились и уехали.

— Это как? — непонимающе улыбнулся милиционер.

— Планировали неделю пробыть, а сами тут дочку бросили…

— А-а, да, да, да, — расплылся в счастливой улыбке милиционер, обрадовавшийся, что ему удалось, наконец, вспомнить. — Эту историю я помню, да.

— В ваше дежурство было?

— Так точно!

— Эти люди раньше у вас бывали?

— Мне кажется, что нет.

— Почему так кажется?

— Вели себя так, как будто здесь впервые. Расспрашивали, что за база, какие условия и много ли людей.

— Расспрашивали — вас?

— Так точно! Встали вот тут перед шлагбаумом. И пока все не узнали, на территорию не въехали.

— Машину свою они куда поставили?

— На охраняемую! У нас все, кто не на часок заскочил, норовят на охраняемую встать. Там хоть и за деньги, зато за забором и под замком.

— Так что надолго к вам вставали.

— Так точно. Недельку, говорят, тут поживем…

— При вас сказали — про недельку?

— При мне.

— А дальше что было?

— Ничего. Оформились они…

— Где?

— В администрации. Вон дорожка, видите? У нас тут на машинах нельзя. У нас по территории только пешочком. Мужчина в администрацию сходил, все оформил, ключи от коттеджа получил и за женщинами своими вернулся.

— Женщины здесь оставались?

— В машине. Потом они вещи свои взяли и в коттедж ушли.

— Вещей было много?

— Не много и не мало, — сказал милиционер не слишком уверенно. — Не запомнилось мне, если честно.

Раз не запомнилось, значит, ничем семейство Тропаревых не отличалось от большинства отдыхающих. Так подумал Пахарь.

— Не нервничали они?

— А чего им нервничать? На отдых люди приехали, а у нас тут красота.

— Да, — согласился частный детектив Пахарь. — Хорошо тут у вас. Надо бы тоже как-то на недельку к вам закатиться и водочки попить.

Аккуратная расчищенная от снега дорожка убегала куда-то в лес и там терялась. На еловых лапах лежал снег. Тихое и красивое место.

— А потом они уехали, — повернулся к милиционеру частный детектив Пахарь. — С чего бы вдруг?

— Этого я не знаю. Они в магазин пошли…

— Где у вас магазин?

— А вон, слева. Теннисные корты. А чуть правее магазин. Прошли они туда. Какое-то время их не было, потом вдруг возвращаются, садятся в машину…

— А машина на охраняемой площадке стояла?

— На охраняемой.

— Там ворота. Или они открыты были?

— Открыты. Мы их только на ночь запираем.

— Хорошо. Сели они в машину, подъехали к шлагбауму. Что они вам сказали?

— Ничего. Я вижу — люди выехать хотят. Шлагбаум поднял и они мимо меня — фр-р-р! И больше я их не видел. Но вот теперь я думаю: нервничали они.

— Заметно было? — понимающе спросил Пахарь.

— Да. Только я тогда внимания не обратил, а сейчас думаю: психованные ведь они поехали. На нервах. Особенно мужик.

— Может, расстроился он? — невесело улыбнулся Пахарь. — Разонравилось ему у вас?

— Да как же так! — оскорбился за вверенную его попечению базу милиционер. — Пятнадцать минут назад все ему тут нравилось и вдруг ни с того ни с сего разонравилось?

Дорожка огибала огороженную территорию охраняемой стоянки, стоянка оставалась справа по ходу. А слева были огороженные теннисные корты. Далее дорожка выводила на небольшой свободный от какой-либо растительности пятачок. Слева ограда кортов, справа бревенчатое здание магазина. А впереди — деревянный забор, ограждающий территорию базы, и в том заборе проход, за которым виднелась дорога и еще дальше — заснеженное поле.

Майор Пахарь вышел за забор, потоптался, с унынием разглядывая зимний пейзаж, и шумно вздохнул. Станислав Сергеевич взял брата за рукав, притянул к себе, приобнял, сказал с чувством:

— Все нормально у тебя будет, Слава!

Майор нервно двинул кадыком и пошел к магазину.

В магазине не было покупателей. Скучающая продавщица с готовностью поднялась навстречу частному детективу Пахарю, а когда вслед за братом в магазин вошел и майор, продавщица при виде милицейской формы приобрела вид настолько законопослушный, что по прежним социалистическим временам ее непременно следовало бы сфотографировать для Доски почета работников сферы торговли и общественного питания.

— Что это у вас покупателей нет? — осведомился Станислав Сергеевич таким тоном, будто продавщица была лично в этом виновата.

— Зима, — ответила та, заметно робея. — И середина недели. По выходным отдыхающие бывают. Не лето все-таки.

— И поздней осенью у вас тут тоже нет столпотворения?

— Нет. Летом только. И еще в сентябре.

— Значит, этих вот людей вы запросто могли запомнить, — предположил частный детектив Пахарь и выложил перед продавщицей фотографию супругов Тропаревых, которой его снабдила Люся.

Продавщица бросила настороженный взгляд на скучающего у окна милицейского майора и только после этого обратилась к фотографии.

— Они были здесь в последних числах октября, — подсказал частный детектив Пахарь. — Заходили к вам за продуктами.

— Может быть, — заискивающе улыбнулась продавщица. — Но я не помню.

Майор Пахарь, до этих пор с равнодушием изучавший обстановку за окном, вдруг повернул голову и посмотрел на продавщицу так, будто она только что изрекла какую-то несусветную чушь. Под его взглядом продавщица сжалась и уменьшилась в росте.

— Они еще потом внезапно уехали, — подсказал частный детектив Пахарь. — А дочь свою оставили здесь.

— Ах, было, было! — возвратилась к продавщице память. — Вот только вы про дочь сказали, так мне сразу и вспомнилось!

— Что покупали?

— Кто? — глупо улыбалась продавщица.

— Девушка! — поморщился частный детектив Пахарь. — Вы мне ваньку не валяйте. Я ведь с вами и под протокол могу побеседовать, конечно, только я вам с протоколом очень не советую. Себе дороже выйдет.

— Я все поняла! — доложила догадливая продавщица, поежившись под тяжелым взглядом молчаливого майора. — Так, по мелочи они скупились. Хлеб, вода и все такое. И быстро ушли.

Майор у окна кашлянул, привлекая внимание брата. Станислав Сергеевич подошел.

— Т-т-т-темнит! — шепотом сказал брату майор.

— Я и сам чувствую, — так же шепотом ответил частный детектив Пахарь. — Только пока не пойму, в чем дело.

— Д-д-дальше ее к-крути! — посоветовал майор, с сожалением посмотрев на насторожившуюся продавщицу.

Если бы не его заикание, которого он совсем по-детски стеснялся, он бы с этой девицей побеседовал сам и раскрутил бы ее в два счета.

— А кто еще был в тот момент в магазине? — спросил у продавщицы Станислав Сергеевич.

— Никого!

— Вы это точно помните?

— Да!

— То есть они пришли, и здесь никого не было?

— Совершенно верно.

— И пока они покупки совершали, никто здесь не появился?

— Не появился.

— Значит, пришли они. Кто из них решал, что следует купить?

— Покупала женщина! — уверенно сказала продавщица.

— Как вам она?

— Женщина как женщина.

— Нервничала?

— Н-н-нет, — сказала в растяжку продавщица.

— А чего это вы так неуверенно? — уловил частный детектив Пахарь.

— Вспоминала просто, — быстро ответила продавщица и улыбнулась услужливо.

Улыбка была неискренняя.

— Так с чего бы это женщина занервничала? — продолжал нащупывать верную дорожку Пахарь.

— Да вроде она и не нервничала. Точно не нервничала!

— М-м-м… М-мужик ее н-н-нервнич-чал? — вдруг спросил майор Пахарь.

И напуганная продавщица с готовностью кивнула:

— Да!

Словно давно хотела сказать, да никак не решалась.

— Он н-н-нервный уже п-пришел? — спросил майор насколько мог быстро.

— Н-н-нет! — тоже заикаясь, сообщила продавщица.

— Меня п-перед-дразнивать н-не н-надо! — рассвирепел Пахарь.

— Я не специально! — взмолилась продавщица. — Испугалась я!

— Т-так я п-про мужика! К-когда он за-занервничал?

— Я не знаю! Он вошел, вроде нормально все. Прошелся, посмотрел. Жена его покупки делала. Тут он к ней подходит, за руку ее хвать! И вышли из магазина!

— «П-п-подходит»? А б-был он г-где?

— Вот там стоял. У окна. Где вы стояли.

— Ув-в-видел к-кого-то чт-то ли?

— Я не знаю! — в очередной раз взмолилась продавщица. — Ну откуда мне знать, товарищ милиционер? Он там, я здесь, деньги принимаю…

— Женщина уже с в-вами р-расплачивалась в т-тот момент?

— Да, — подтвердила продавщица, почему-то цепенея под майорским взглядом. — Я ей сдачу как раз отсчитывала.

— А п-продукты, з-значит, ты зан-начила, — ласково сказал майор.

Потрясенная такой проницательностью собеседника продавщица нервно заморгала.

— Они ведь б-без п-продуктов ушли, п-правда? — улыбнулся майор улыбкой инквизитора, подкладывающего дровишки в костер, в котором горел еретик.

— Правда, — обречено сказала продавщица. — Но я чек сохранила и как только они тут появятся…

— Чек! — коротко потребовал частный детектив Пахарь.

Бледная продавщица запустила руку в ящик стола и потянула оттуда длинную бумажную ленту, которой, как казалось, не будет конца. Частный детектив Пахарь, не выдержав, присвистнул. Взял чек в руки. Там не были указаны наименования приобретенных товаров, но были зафиксированы цены и был подведен общий итог. Сумма немаленькая.

— Как раз на неделю, — сказал брату частный детектив Пахарь. — Они действительно собирались здесь жить.

— И в-все это они ост-тавили? — спросил у продавщицы хмурый майор.

— Да, — ответила та и заплакала.

— Ч-чего рев-вешь? — удивился майор.

— Я так и знала, что боком мне продукты эти выйдут! — всхлипнула продавщица. — Но я все верну!

— Да, это было бы неплохо, — озаботился восстановлением попранной справедливости частный детектив Пахарь. — Вы нам соберите все по списочку, чтобы у нас согласно чеку весь набор присутствовал. Возьмем как вещдок.

— Ага! — Смахнула слезы с лица продавщица. — Я сейчас! Я за две секунды!

Она заметалась за прилавком, смахивая в пакеты товары и то и дело сверяясь с когда-то выбитым ею для супругов Тропаревых чеком.

Станислав Сергеевич подошел к брату, который стоял у окна, изучая открывающийся из окна вид. Вид был так себе. Ничего интересного. Обнесенный металлической сеткой пустынный теннисный корт. Деревянный забор. И проход в том заборе.

— Он к-кого-то тут увидел! — сказал майор Пахарь. — Исп-пугался и д-драпанул. Даже п-продукты б-бросил.

— И дочь, — подсказал Станислав Сергеевич.

— Или д-дочери это никак н-не угрожало. Или он исп-п-пу-гался т-так, что п-про дочь не всп-помнил д-даже!

Загрузив продукты в багажник машины, братья Пахарь прошлись по территории базы отдыха. Справа от дорожки, по которой они шли, стояли в ряд расположенные аккуратные коттеджи. Слева тянулся неглубокий овраг, за которым среди лесных деревьев виднелись старые обветшавшие домики, где вряд ли кто-то останавливался и где все сгниет и разрушится очень скоро за несколько лет. И снег там, за оврагом, был нетронутый. Без жизни. Без людей.

— Он п-приехал сюда п-прят-таться, — сказал майорК-какой т-тут н-нахрен отдых!

— Ты уверен?

— Ст-т-т-тасик! Он жил за г-городом! Т-там не т-такая г-г-глухомань, к-конечно, к-как зд-десь, но т-тоже, знаешь, не Т-Тверская! Ну ч-чего ему срыват-ться и ехать сюда?

Дорожка вывела их к зданию администрации. А дальше был причал с засыпанными снегом водными велосипедами и замерзшая заводь, через которую к противоположному берегу кто-то уже протоптал тропинку.

Администратор, женщина с настороженным лицом и с повадками всевидящей и всезнающей дежурной по этажу из гостиницы прежних и недавних совсем времен, была уже, похоже, предупреждена, но майор Пахарь на всякий случай продемонстрировал ей свое удостоверение, а возможность общаться с женщиной предоставил брату.

— Вы уже в курсе, с чем мы к вам? — доброжелательно осведомился частный детектив Пахарь.

— Мне позвонили из охраны, — не стала юлить женщина. — Так значит с ними что-то все-таки случилось?

— Вы о ком?

— Я о наших постояльцах.

Она заглянула в лежащую перед ней раскрытую книгу для записей и прочитала:

— Тропаревы. Правильно? Вы по их души приехали?

Она неплохо подготовилась к визиту братьев Пахарей, пока те беседовали с продавщицей в магазине.

— Браво! — оценил частный детектив Пахарь. — Вижу, вам даже объяснять ничего не надо.

— Мы с органами в контакте, — сказала женщина. — Знаем, как положено.

С нею любо-дорого будет общаться. Подумал частный детектив Пахарь. У нее выучка. Все схватывает на лету.

— Хотелось бы взглянуть на копию квитанции, которую вы Тропаревым оформляли, — сказал Пахарь. — Они к вам оформились на сколько дней?

— На семь. Вот здесь написано. Видите? И вот сумма.

Ого. Больше пятисот долларов.

— Кто деньги платил? Мужчина? Женщина?

— Мужчина.

Совпадало.

— Этот вот? — показал фотографию Пахарь.

Женщина всмотрелась.

— Да, — подтвердила она.

— Легко деньги отдал? — спросил Пахарь весело. — Не говорил, что дорого ему?

— Нет, — дисциплинированно ответно улыбнулась женщина. — Да такие денег и не считают. Им все равно, сколько платить.

— Денежный товарищ? — понимающе сказал Пахарь.

— Не бедный, это видно.

— Нервничал? — как бы между прочим осведомился Пахарь.

— Нет, — легко ответила женщина. — А чего ему нервничать?

— Ну мало ли, — продолжал гнуть свое Пахарь. — Может, проблемы какие-то у человека.

— Нас это не касается. Нам главное — клиентов достойно обслужить.

Похоже было, что она говорила искренне. И ничего подозрительного она в тот раз не заметила. Здесь Тропарев еще был спокоен. И все у него было нормально. Потом он вернулся к машине, где его дожидались жена и дочь, взял вещи и отправился обживать коттедж. И там он тоже был спокоен, так Люда говорила. И только потом он кого-то увидел…

— Нам бы списочек, — сказал частный детектив Пахарь. — Всех, кто в тот день здесь у вас жил.

— А никого не было.

— Не может быть! — не поверил Пахарь.

Но женщина придвинула раскрытую на нужной странице книгу и повторила уверенно:

— Никого!

Показала, что в тот день кроме Тропаревых никто больше не записан.

— То есть Тропаревы на всю вашу базу отдыха были единственные постояльцы?

— Да.

— Как же так!

— Обычное дело, — сказала женщина. — Конец октября. Дожди. И середина недели. В такую пору у нас часто коттеджи пустуют.

Молча просидевший все это время в кресле майор Пахарь шумно поднялся.

— Спасибо, — сказал женщине Станислав Сергеевич. — Возможно, мы еще к вам обратимся.

Братья Пахарь вышли на улицу.

— Не мог он никого испугаться, — бормотал обескураженный Станислав Сергеевич. — Единственные постояльцы! Елы-палы! Живи и радуйся! Кто его мог напугать, если тут кроме них никого вообще не было?

— Кто-то значит б-был!

— Охрана милицейская не видела! Продавщица не видела! Администратор, тетка эта, тоже не в курсе! Один только Тропарев увидел! Так бывает?

— П-получается, что б-бывает. Или увид-дел. Или ему п-п-по-мерещилось.

Звонок был длинный и требовательный. Богдан страдальчески вздохнул. Он, совершенно голый, лежал в постели. Рядом с ним была его женщина, и в силу этих причин он не был готов к приему гостей. Звонок у входной двери раздался вновь.

— Кто это? — спросила женщина.

— Я совершенно не в курсе, Наталья Романовна, — ответил Богдан манерно, взял руку женщины и поцеловал, словно извиняясь за настойчивость неизвестного визитера.

— Тебе придется им открыть, — сказала Наталья. — На кухне свет горит. Они наверняка знают, что ты дома.

— Я надеюсь, что это не женщина, — шутливо вздохнул Богдан. — Иначе я буду скомпрометирован.

— Угу. И так все неудачно. Если бы днем позже, когда меня уже здесь не будет…

Звонок. Богдан поднялся, облачился в халат и пошел открывать. За дверью был майор Пахарь.

— Так! Начинается! — закатил глаза Богдан. — Ну чего вам нужно-то?

— П-п-поговорить, — сказал Пахарь мрачно.

Изумленный происшедшей с майором переменой Богдан посторонился, предоставляя майору возможность войти, и спохватился в самый последний момент, когда Пахарь уже готов был войти в комнату.

— Э-э-э! — всполошился Богдан. — На кухню прошу!

Майор прошел на кухню, сел на потрепанный угловой диванчик, бросив шапку на стол.

— К-к-как жизнь? — спросил майор.

— Ничего, — ответил Богдан. — Трахаемся потихоньку.

— М-молодец, — без особого одобрения и даже как-то скучно оценил майор.

Глаза у него были грустные, это Богдан сразу отметил.

— Я на-наводил сп-правки, — сказал майор. — П-п-по п-поводу т-тебя. В га-газете твоей этой с-сраной. Г-говорят, т-ты у них там д-дейст-твительно в б-большом почете.

Богдан молчал, мрачно глядя на майора и все еще не понимая, чего можно от гостя ждать.

— Видишь, к-как-кая ф-фигня с-со мной п-приключилась? Заик-каться стал. П-понимаешь, я в дет-тстве заик-кался, б-б-б-было д-дело. Но ведь вы-вылечили. А т-теперь вот с-снова. Т-ты п-помочь м-можешь?

— Чем? — спросил Богдан.

— З-знахари к-какие-ниб-будь. Меня в-в детстве б-бабка вы-вылечила. Т-только по-померла она уже, я узнавал.

— Нет, это вряд ли, — сказал Богдан. — Это вы не по адресу.

— Т-ты же п-пишешь п-про них!

— Так то другое совсем. Написать можно что угодно. Мне за статью платят тридцать баксов. Чтобы триста баксов получить, надо десять статей. Так что я их рисую чисто на картине маслом. Кушать-то хочется.

— Не-неужели в-все в-в-вранье? — неприятно удивился майор.

— Ну ясное дело! — поведал Богдан с высокомерием фокусника, в подпитии раскрывающего секрет своего фокуса, который доверчивые провинциальные зрители уже были готовы принять за чистую монету. — Двадцать первый век на дворе, товарищ! Люди в космос летают как туристы! И байки все эти, которые я пишу, — они для самых отсталых. Кто в школе на двойки учился и дальше букваря не пошел.

Он смотрел на майора весело, и в его глазах Пахарь видел откровенную издевку.

— Я п-понимаю, т-ты на м-меня сердишься, — сказал майор. — За п-прошлое.

— Да мне по фигу, — пожал плечами Богдан.

Но его равнодушие не могло ввести майора в заблуждение.

— Серди-дишься, — упрямо повторил Пахарь. — Ну я это к-как ни-нибудь п-переживу. Т-только ты п-п-подскажи мне адресок!

— Неужто вы во всю эту ахинею верите? — будто бы удивился Богдан.

— А т-тебе к-какие еще нужны до-доказательства? — спросил майор. — Ты на-на меня п-посмотри. Я ж с-с тобой разг-говари-вал, как т-ты с-со мной сейчас. Д-да? А т-теперь? Приехал к б-ббабке одной… Ну, п-по работе, в-в смысле. А она м-мне г-говорит: че-чего за-заикаешься? А я не за-заикался. А она сг-глазила м-меня! — майор сжал кулаки. — И я с-стал заик-каться!

Богдан смотрел внимательно. В его глазах можно было угадать проснувшийся интерес.

— Но это точно бабка?

— К-конечно! — сказал майор убежденно.

— Где же вы ее нашли на свою голову?

— Не-недалеко т-тут.

— Народная целительница какая-нибудь?

— Ага. К-к-кривулей зовут.

У Богдана вытянулось лицо.

— Одноглазая? — уточнил он.

— А ты ее з-знаешь? — приподнял бровь майор.

— Да уж как не знать! — пробормотал Богдан.

Он безуспешно пытался собрать разбежавшиеся в панике мысли.

— От-ткуда знаешь? — спросил майор.

— Я к вдове приходил… ну, у которой мы с тобой познакомились, — напомнил Богдан легко переходя на «ты». — И мне вдова сказала, что смерть ее мужа напророчила бабка. А бабка — это и есть Кривуля!

— П-правда? — опешил майор.

— Ну с чего бы я тут с тобой шутил, — попенял собеседнику Богдан.

— П-п-прямо т-так и сказала: «Убьют П-Павлика»?

— Сказала, что муж будет другой. Вот у нее и будет теперь другой.

— Ну, эт-то не-не серьезно! — махнул рукой майор. — Т-тоже мне п-предсказание!

— А ты, значит, заикаться стал после того, как сон нехороший увидел, — сказал Богдан с недоброй усмешкой. — Или после того, как на тебя начальство наорало.

Вот тут майора проняло. То ли вспомнил, что его недуг действительно развился после общения с Кривулей, то ли упоминание о начальстве так на него подействовало.

— Ну, т-ты же г-говоришь, что н-не веришь! — напомнил он Богдану с хмурым видом.

— Есть вещи, в которые хоть ты верь, хоть не верь, а они все равно есть, независимо от твоего к ним отношения.

— П-п-прямо как мой б-б-брат! — сказал майор ПахарьТо-тоже так г-говорит!

— Понимаешь, какая получается фигня, — задумчиво произнес Богдан. — Ведь не придумал же ты эту историю про заикание. Ты ко мне примчался в слезах и соплях, и я знаю, что тебе сейчас не до того, чтобы байки про бабок придумывать. И с Катькой этой, вдовой — та же самая история. Она своего мужика потеряла, она в трауре, и когда она мне про предсказание говорит, я понимаю, что в ее башке сейчас мыслей и фантазий — ноль, там сплошной мрак после случившегося. Не может она сейчас придумывать ничего, не способна, и, значит, про предсказание — это все правда, действительно это было: и бабка, и предсказание. И хоть буду я верить, хоть не буду, а мужика ее застрелили, а ты вот заикаешься, и это факт!

— Ф-факт! — горько подтвердил майор Пахарь.

— Посиди-ка здесь, — сказал Богдан. — Я сейчас.

Он ушел в комнату и через минуту вернулся с кипой газет и стопкой тетрадей, очень похожих на ту, которую совсем недавно обнаружил в портфеле Богдана майор Пахарь, когда изучал содержимое портфеля на предмет обнаружения чего-нибудь компрометирующего. Богдан бросил газеты на стол перед майором.

— Я случайно на этот заработок наткнулся, — сказал Богдан. — Когда жрать уже было нечего. Шустрил тогда по-мелкому, на своей машине по палаткам всякую дребедень развозил: сникерсы, шмикерсы… И так было фигово, а тут я еще машину разбил. Все! Приплыли! Сижу дома, денег нет, работы нет, читаю газету, которую где-то на скамейке у подъезда подобрал, а там в газете всякая фигня: про инопланетян, про какие-то заклятия, про порчу, которую кто-то на кого-то наслал. И тут до меня доходит: ведь кто-то этот бред пишет. И деньги за это получает. Я попробовал. Придумал историю про мужика из Тамбовской области. Будто у него семья, жена, две дочки, и все у них нормально круглый год, кроме одного единственного дня, когда у него день рождения. Что ему ни подарят в этот день — к вечеру на подарке обязательно кровавые пятна проступят. Понять ничего не могут. Уже чтобы этот ужас не повторялся, решают вообще ничего не дарить. Тогда к вечеру кровь проступает на его вещах: на рубашке, к примеру, или на носовом платке. А все прояснилось, когда его арестовали. Оказывается, давным-давно у него была другая семья, и он в свой день рождения, напившись до беспамятства, всю семью порубал топором, а потом скрылся и тридцать лет жил под чужой фамилией, пока его не нашли. Ну как вам?

— Чепуха к-какая-то! — поморщился майор.

— Десять баксов! — не согласился с ним Богдан. — Я эту бодягу написал за полчаса! И мне за нее заплатили десять баксов! И предложили еще что-нибудь написать. Я понял: вот оно! Сижу дома, не суечусь, сам себе хозяин, и за полчаса работы — получи свои десять баксов! Я истории эти писал чуть ли не левой ногой. Газет таких, которые эту ахинею печатают, — море. Так что пиши и радуйся.

— А не п-противно? — хмуро спросил майор.

— Слушай, ты, аристократ! — поморщился Богдан. — Когда ты бомжа вонючего в воронок милицейский заталкиваешь, а с него вши на тебя с присвистом перепрыгивают — ты думаешь, у тебя работа лучше-чище-благородней, чем моя?

Майор поиграл желваками, но смолчал.

— То-то же! — удовлетворенно сказал Богдан. — В общем, забавлялся я, как хотел. Не могу сказать, что был счастлив, но в целом мне нравилось. Дальше ведь еще легче все оказалось. Это я сначала что-то там придумывал, а потом нужная информация как-то сама собою поперла. То письма в редакцию идут, где читатели про известные им страсти рассказывают, то кто-нибудь, с кем разговоришься и скажешь, где работаешь, какую-нибудь такую историю преподнесет из своей жизни или жизни своих далеких родственников, что потом остается только все это правильно записать, какие-нибудь там фенечки придумать, чтобы позанятнее было и пострашнее. И историй этих я уже наплодил целый миллион. И тут вдруг началась какая-то фигня. Я даже не могу сказать, когда на это обратил внимание. Понимаешь, читаю я все эти письма, пишу свои истории, у меня этих историй накопилось множество, но когда их не одна, не две, не десять, а именно что миллион, ты вдруг обнаруживаешь, что не все они одинаковые. Открой любую из этих газет для убогих, загляни, где реклама напечатана. Магистр черной магии, профессор Всемирной Академии Парапсихологии, народная целительница белая колдунья баба Глаша. Вранье и вздор, и любого из этих экстрасенсов надо за мошенничество сажать, да у ментов никак руки не доходят, хотя всем понятно, что там к чему, в том числе и мне. И вот я с таким отношением ко всей этой ахинее вдруг обнаруживаю, что некоторые истории не вписываются в эту картину всеобщего вранья, что из тысячи историй про то, как женщине любимого приворожили и ей вышло счастье, или про то, как на сеансе массового гипноза сто пятьдесят слепых разом прозрели, а еще двести калек бросили костыли и пошли — на тысячу этих историй есть одна или две, в которые ты можешь верить, можешь не верить, а все же там что-то было.

Богдан раскрыл одну их своих тетрадей, зашуршал перелистываемыми страницами.

— Я натыкался на истории, которым нет объяснения, но которые действительно происходили. Я стал их записывать. Они все у меня вот здесь, в этих тетрадях. Сложность в чем? — спросил Богдан и посмотрел на майора, но не стал ждать от того ответа, а ответил сам. — Сложность в том, что все слишком зыбко и неконкретно. Много непонятного и много тумана, и в этом тумане слишком много призраков и мало материального, которое можно потрогать руками, оценить и предъявить как доказательство. Вот хоть с Кривулей этой. Приходит к ней женщина и жалуется, что не может забеременеть. А Кривуля ей якобы говорит: ты с этим не забеременеешь, ты с другим забеременеешь, когда первого поменяешь на второго. Женщина думает, что ей напророчили развод и уходит, обиженная. Никто ей ничего другого не напророчил, кроме того, что мужик у нее будет другой. И вот проходит год, ее мужа застрелили. И она говорит: это бабка напророчила, еще год назад она мне это сказала. Да не говорила бабка ей ничего такого! Бабка сказала этой бедолаге какие-то непонятные слова, толкуй их, как понимаешь, а понять там на самом деле ничего невозможно. Но прошел год, она вдова, и вот ей те слова вспомнились, и уже оказывается, что речь шла не про развод, а про смерть. И бабка у нас теперь получается стопроцентно ясновидящая. Со слов вдовы, у которой просто крыша поехала. В общем, история, каких миллион, и каких я сам придумал без счета. И все равно меня в этой истории что-то цепляет, да? Потому что вдове сейчас байки придумывать некогда, вдова у нас в скорби, и как хочешь ты бабкины слова толкуй, но все-таки бабка год назад что-то сказала, верно? Фигня это все? Да? Блажит вдова? Ладно, пускай так. И тут ко мне приходишь ты, и тебя вроде как та же самая бабка сглазила. Так бывает? Нет! Но вот ты сидишь передо мной и ни одного слова не можешь нормально сказать, заикаешься. И что я должен думать?

Богдан приподнял стопку своих тетрадей и потряс ими перед майорским носом.

— С этим вот всем — что делать? С этими историями, которым объяснения нет, но сами эти истории — есть. Я сам был свидетелем, — сказал Богдан, вдруг понизив голос до шепота. — Понимаешь, трахаю я бабу. И ей со мной хорошо. И вот когда ей уже совсем хорошо, она вдруг — брык! Меня долой и пятачком в подушку. Что за фигня? Я тебе больно сделал? Нет! А в чем дело? Ни в чем, мне плохо. Блажит, ясное дело. Но вся штука в том, что после того дня ее братца нигде не могут найти. Никаких следов. И получается, что в тот момент, когда она подо мной завизжала — это не она визжала, а братец ее единокровный, которому в этот момент где-то очень далеко башку открутили. Я в это верю, и ты поверь, а если у тебя сомнения, так вон она, в постели у меня лежит, могу позвать, послушаешь, если есть желание, — кивнул в сторону комнаты Богдан.

— З-з-значит, т-ты д-думаешь, что мо-могут излечить? — спросил Пахарь, только одно это и извлекший из слов Богдана. — Что есть на-надежда?

— Дурак ты, майор! — сказал Богдан разочаровано. — Я тебе теорию на уровне космоса преподношу, а ты ко мне со своим шкурным интересом.

— Мне к-космос по-пофигу. Меня с-с раб-боты по-попрут, если я в по-порядок не п-приду.

Богдан захлопнул свою тетрадочку, вздохнул и сказал:

— Кто тебя заикой сделал, родной? Кривуля. Вот к ней и дуй.

— Не-не хочет, г-гадина! — поморщился майор.

— Отношения не сложились? — сказал понимающе Богдан.

— Типа т-того.

— Тогда ищи подходы, — посоветовал Богдан. — Думай, как подступиться.

— Мо-может, ты по-поможешь?

— Нет, на меня не надейся.

— Ну х-хватит тебе д-дуться!

— Да не в том дело! — отмахнулся Богдан. — У меня у самого с ней отношения не сложились.

— Б-был у нее?

— Был. Сложная старуха. Только зря время потерял. Давай через вдову попробуем, через Катьку, — предложил Богдан. — Бабка ей напророчила, Катька мужа потеряла. Может, Кривуля ее пожалеет по-бабьи, пойдет навстречу, а Катька за тебя замолвит словечко. Другого способа я не вижу.

Ранним утром на площади перед Белорусским вокзалом Люсю ожидали две иномарки. В одной Люся увидела Алексея Ивановича и его охранника, во второй за рулем сидела Наталья Романовна. Люся кивком головы поприветствовала Алексея Ивановича, но в машину села ту, где была Наталья Романовна. Вещи, небольших размеров сумку, положила на заднее виденье.

— И это все? — удивилась Наталья Романовна.

— Да, — ответила Люся.

Не хотела говорить о том, что все ее вещи сгорели при пожаре, но женщина все равно поняла и сказала сочувственно, как когда-то уже говорила:

— Бедная девочка!

Их машина следовала за машиной Алексея Ивановича по Ленинградскому проспекту. Выехали из Москвы. Проскочили поворот на Шереметьево. Значит, не в аэропорт они ехали?

— Куда мы едем? — спросила Люся.

— Это дорога на Санкт-Петербург.

— Я знаю. Мы едем в Санкт-Петербург?

— Да. А что вы так волнуетесь? — спросила Наталья Романовна и посмотрела внимательно.

— Просто странно это все. Мне ничего не говорят. Сказали, что командировка, и даже не удосужились сказать — куда.

— Это обычное дело, Люся. Всей полнотой информации владеет только босс, и он единолично решает, какой частью информации поделиться с подчиненными, а какую часть попридержать. Мне ведь тоже не все известно, но я принимаю это как должное.

— И вы не знаете, куда мы едем? — не поверила Люся.

— Есть еще одна особенность работы на босса. Речь не об Алексее Ивановиче, с подобным можно столкнуться практически в любой фирме. Ты можешь что-то знать твердо, или о чем-то догадываться с более-менее высокой степенью вероятности, но это свое знание всегда носи в себе. А другие сами пусть догадываются.

— Мы едем в Санкт-Петербург, — сказала Люся.

Благожелательное молчание в ответ.

— Но мы едем за границу, — продолжила ободренная этим молчанием Люся.

Молчание.

— А из заграниц там одна только Финляндия, — сказала Люся. — И получается, что мы едем в Финляндию!

— Но я вам этого не говорила! — напомнила Наталья Романовна и засмеялась.

Смех у нее был молодой. И сама она вовсе никакая не сухая мымра. Испытавшая облегчение Люся засмеялась тоже. Она боялась Алексея Ивановича и ничего хорошего о нем не думала… Кроме того, что он голубоглаз… Интересно, а бывают ли у злых и жестоких людей голубые глаза? А может быть, зря она его боится? Но даже если она его боится… В любом случае она боится меньше, если рядом Наталья Романовна. Почему-то верится, что когда она рядом, ничего плохого не должно случиться.

Люся вздохнула, не сдержавшись.

— Не волнуйтесь, все нормально будет, — сказала Наталья Романовна, верно угадав состояние девушки.

— Я не волнуюсь.

Господи! Хоть бы все обошлось!

Вечером, когда уже было темно, подъезжали к Санкт-Петербургу. Люся с молчаливой задумчивостью рассматривала дома городских окраин. Светились окна, за каждым — чья-то жизнь.

— А вы не пытались искать ваших родителей, Люда? — вдруг спросила Наталья Романовна.

Застигнутая врасплох, Люся замешкалась с ответом. Ее молчание Наталья Романовна истолковала по-своему.

— Простите меня за то, что я задала вам этот вопрос, — сказала женщина покаянно. — Наверное, зря я вас об этом спросила.

— Нет, я их не искала, — осторожно ответила Люся. — Потому что не знаю, где искать.

Боялась признаться, потому что в таком случае пришлось бы рассказать и про частного детектива со смешной фамилией Пахарь, и про выплаченный авансом гонорар, и про то, что через месяц предстоит следующий платеж, а денег нет, и где их взять — неизвестно.

— Но они живы, — сказала Люся. — Я это твердо знаю.

— Вам хочется в это верить, — понимающе сказала Наталья Романовна, и ее слова можно было расценить как проявление жалости.

На жалость Люся не рассчитывала. Ей жалость не была нужна.

— Я не то чтобы верю, — сказала Люся. — Ведь верить можно просто наперекор чему-то. Тем же фактам. Или вопреки фактам. А я не верю, я знаю. Это разные вещи.

— Вы хотите сказать, что родители давали вам знать о себе?

— Да.

— Неужели? — заинтересовалась Наталья Романовна.

— Мне мама снилась. Дважды. Второй раз — совсем недавно. Какие-то сумерки… Я часто вижу сны, где все происходит будто в сумерках. Не ночь, но и солнца нет. И в этот раз — тоже. Мы с мамой за столом. Не ужинаем, а просто будто бы сидим. А мне обидно так! Это я на нее во сне обижаюсь. И я ей говорю: что же вы с папой в тот раз меня оставили? А она на меня посмотрела и отвечает: ты не переживай. Скоро мы встретимся, скоро мы к тебе вернемся.

— Вернемся, — эхом повторила Наталья Романовна.

Значит, она поняла, что именно хотела сказать Люся. До нее дошел скрытый смысл услышанной Люсей во сне фразы.

— Понимаете? — сказала Люся. — Она сказала: «Вернемся»! Если бы она сказала: «Скоро ты к нам придешь»… Или даже «Скоро ты нас снова увидишь»… Это было бы страшно! Это означало бы, что их нет, и я к ним умру, я приду, и мы снова встретимся. Если бы она так сказала, то уже никакой надежды. Но я точно помню, что было — «вернемся!» Вы можете смеяться надо мной. Вы, может быть, во все это не верите…

— Я верю.

Люся посмотрела на свою собеседницу, пытаясь понять, насколько искренне это сказано и не из вежливости ли Наталья Романовна произнесла «верю», но женщина продолжила:

— Я верю, что мы способны чувствовать на расстоянии. У меня однажды… чудесный вроде бы день… все очень хорошо… я прекрасно помню, что была в тот день абсолютно счастлива… Такая взвинченность легкая, я просто знала, что все будет хорошо. И вдруг я знаю, что хорошо уже не будет. Ощущение беды. Причем не постепенно тревога накапливалась, а я в одно мгновенье поняла, что случилось несчастье. Вот секунду назад все еще было нормально, а теперь уже все, конец, катастрофа… Это был самый дорогой, единственный близкий мне человек. У меня во всем мире никого, кроме него, не было. И вот его не стало.

Наталья вела машину, но вряд ли видела отчетливо дорогу перед собой. Слезы катились по ее лицу, и Люся тоже заплакала. До сих пор она по отношению к Наталье Романовне балансировала на грани между «верю» и «не верю», но в эти мгновения все изменилось. Беды сближают, и учат состраданию.

— Не надо плакать, Наташа! — всхлипнула Люся. — Разобьемся!

Они промчались через Санкт-Петербург, останавливаясь только на светофорах. Город скрывал свои морщины в сумраке редких фонарей. Он медленно умирал и не хотел, чтобы люди это видели — хотя бы ночью.

Потом загородная дорога, мост и сразу за мостом — Выборг. Люся думала, что и Выборг они проскочат без остановки, но машины попетляли по улицам, миновали старинное здание железнодорожного вокзала и ярко освещенные, совершенно европейского вида автозаправочные станции, и очень скоро остановились. Это была гостиница. Охранник босса вышел из машины и направился в гостиницу.

— Значит, будем ночевать в Выборге, — сказала Наталья.

— А Финляндия далеко?

— Километров пятьдесят.

Мимо их машины прошла шумная компания подвыпивших финнов. И снова тишина. Ночь. Сонный странный город. Архитектура домов, какую не доводилось видеть прежде. Что-то чужое, как декорации в спектакле, где все картинное и намеренно утрированное.

Вернулся охранник, сделал знак рукой: все нормально, проходите в гостиницу.

Мрачноватого вида парень в черном костюме услужливо распахнул дверь гостиницы. В холле неяркое освещение и только над стойкой администратора горят все лампы. Люся кивнула приветственно женщине-администратору. Та улыбнулась в ответ дежурной улыбкой, а взгляд у нее был серьезный и оценивающий — то ли профессиональный взгляд гостиничного работника, то ли она знала о Люсе больше, чем сама Люся могла предположить.

— Сюда, в лифт, — подсказала Наталья.

Люся вошла в кабину лифта, но прежде успела заметить, как Алексей Иванович поздоровался с администратором. Так здороваются люди, давно знакомые друг с другом.

Поднялись на нужный этаж. По номеру заняли босс и его охранник, и еще один аккуратный номер на двоих предназначался Наталье и Люсе. Очень похоже на бывшую интуристовскую гостиницу. Когда-то эти интерьеры, возможно, смотрелись даже помпезно, но теперь уже не то. Гостиница-обманка. Декорация, как и весь этот город за окном. Отсюда, с высоты гостиничного этажа, когда фасады домов удалились и уменьшились в размерах, они еще больше стали похожи на декорации, среди которых бродили неприкаянные люди. Их было слишком мало для того, чтобы населить этот город. Может быть, здесь и жителей-то нет? Только молчаливый охранник на входе и администратор со странным взглядом.

— Наташа! — шепотом произнесла Люся, перейдя со своей спутницей на «ты» — Ты ведь знаешь какое-то время Алексея Ивановича…

— Да.

В темном стекле Люся видела отражение Натальи. Та стояла у нее за спиной и ждала продолжения.

— У него есть какие-нибудь проблемы? То есть я хотела спросить, не болен ли он… Психически…

— Что за чушь? — удивилась Наталья.

— Значит, мне показалось.

— Что показалось?

— Давай не будем об этом, — попросила Люся.

В ресторане гостиницы, куда спустились поужинать Люся и ее спутники, было немноголюдно. Сели вчетвером за стол в углу зала, и Люся обнаружила, что оказалась лицом к лицу с Алексеем Ивановичем. Официант зажег стоящие на столе свечи, и их огонь отразился в глазах Люсиного визави, придав его взгляду новую окраску. Там было тайное озорство и веселье, как показалось Люсе, будто босс уже сбросил напряженную усталость дальней дороги и готов был куролесить, а когда к столу подали шампанское, Люся еще больше укрепилась в своих подозрениях. Все выглядело так, будто позади осталась тяжелая работа, и впереди — беззаботное отпускное время, где нет проблем, где можно раскрепоститься, и для начала все это надо бы отметить шампанским.

Люся запротестовала было («Я пить не буду, спасибо!»), но Наталья спокойно сказала ей:

— После дороги. Немного. Увидишь, как тебе станет хорошо.

Люся действительно была напряжена и, поразмыслив недолго, шампанское все-таки пригубила, тем более что никто не провозглашал тостов и не отмерял, сколько надо выпить. Переключились на еду, и Люся поняла, что никто тут ее спаивать не собирается.

Наталья была права, она действительно немного успокоилась, и обстановка вокруг уже не казалась ей пугающей, несмотря на царящий в ресторане полумрак. Играла негромкая музыка, стоял легкий шум, какой обычно бывает в залах, где собрались равновеликие компании, и в каждой есть что обсудить. За их столом никто не разговаривал, и когда Люся подняла глаза, то обнаружила, что Алексей Иванович на нее смотрит, и это ее смутило, зато он не смутился и взгляд не отвел. И почти сразу она смутилась еще сильнее. Охранник и Наталья поднялись из-за стола и ушли танцевать, и Люся осталась наедине с боссом. Она подумала, что он сейчас пригласит ее танцевать, поспешно взяла в руки фужер с шампанским, будто это могло отменить танец, подняла настороженный взгляд и обнаружила, что веселья в глазах босса прибавилось.

— Мы не пойдем танцевать, — сказал он.

Люся закашлялась — то ли от шампанского, то ли от растерянности перед лицом необыкновенной проницательности шефа. Улыбнулась жалко в ответ, поймала себя на мысли, что выглядит она, пожалуй, глупо, отвела глаза, чтобы не видеть насмешливого взгляда Алексея Ивановича, а недалеко от них, через столик, сидел иностранец. Скорее всего финн, и рядом с ним — эффектная девушка, которую Люся приняла за его спутницу, но только в первый миг, потому что в следующий момент она поняла, что это проститутка клеит иностранца. Люся на них и внимания бы не обратила, а если бы и обратила, то забыла бы спустя секунду, но она заметила, что проследивший за ее взглядом Алексей Иванович тоже увидел парочку и тоже все правильно понял и теперь смотрел на Люсю насмешливым взглядом. Именно его взгляд выводил Люсю из равновесия. Она ощущала себя ребенком, который в силу малости собственных лет не может общаться со взрослым человеком на равных. Взрослым человеком был босс.

— Можно задать вам вопрос? — произнес Алексей Иванович, и от звука его голоса Люся внутренне сжалась.

Кивнула.

— Почему вы одна? Почему у вас нет молодого человека?

— Почему же нет? — нервно спросила Люся и изобразила, как могла, улыбку.

— Потому что нет, — сказал Алексей Иванович.

Люся снова обратилась к спасительному фужеру, выигрывая время. И это помогло, как ей показалось.

— Вы ничего не знаете о моей жизни, — сказала она без кокетства, а с мягким, не способным обидеть, укором.

Но провести босса ей не удалось, Алексей Иванович приподнял над столом ладонь, будто хотел махнуть рукой — не надо, мол, мне сказки рассказывать, мы все здесь люди взрослые! — но не махнул, и произнес с укоризной:

— Вы забыли, что мне в людях симпатична искренность. Вот вас сейчас что волнует, к примеру?

Метнулся Люсин взгляд.

— Хотите что-то сказать, — предположил босс. — Или спросить…

— И вы все воспримете правильно? И тоже будете искренни? — вдруг спросила Люся, решившись.

— Ну конечно! — ответил Алексей Иванович весело.

— Это правда, что вы — сутенер?

— Простите?! — изумился босс.

Но выпитое шампанское придавало Люсе твердости.

— Это правда, что вы вывозите девушек за рубеж?

— И — что? — спросил босс насмешливо. — Если я вам скажу, что это правда, — вы не поедете в Финляндию?

Люся уже поняла, что насмешливая интонация и сам этот вопрос — то же самое, что для нее — фужер с шампанским. Всего лишь способ оттянуть время и справиться с растерянностью. Поэтому она не ответила и смотрела на босса в мрачном ожидании.

— Да, — сказал Алексей Иванович. — Я вывожу девушек за границу. Но ваша история — это совсем другое, и я на вашем месте не испугался бы и поехал. Вы мне верите?

— Не верю. Но поеду.

На огромном щите на стене клуба сиротливо белела афиша. Чтобы ознакомиться с ее содержанием, братьям Пахарь пришлось приблизиться вплотную — в тусклом свете единственного на всю округу фонаря иначе ничего не прочитаешь.

«Танцор диско». Художественный фильм. Индия. Начало сеанса в восемнадцать ноль-ноль. Судя по дате, фильм показали еще неделю назад. Других значимых событий в течение всей недели, похоже, не случилось.

— В этом очаге культуры жизнь едва тлеет, — признал очевидное Станислав Сергеевич.

— Она п-погасла с-совсем, к-кажется, — хмуро поправил брат.

Старый вахтер, дежуривший на входе, обрадовался появлению людей и тому, что он может быть хоть чем-то полезен, и проводил братьев до самого директорского кабинета, по дороге то и дело с уважительным интересом поглядывая на майорские звездочки Вячеслава Сергеевича и одновременно докладывая:

— У нас тут спокойно все, товарищи офицеры! У нас, слава богу, Дом культуры, а не рынок какой-нибудь. Шпаны тут у нас отродясь не было.

— А мы не по шпане работаем, — веско сказал частный детектив Пахарь. — Наше дело — борьба с бандитизмом!

Вахтер посмотрел со страхом и умолк.

В директорском кабинете присутствовали двое: сам директор, сидевший в кресле под портретом президента, и мужичок совершенно язвенной наружности — худой и изможденный.

Увидев милицейскую форму, директор попытался встать из-за стола, но почему-то замер на полпути, да так и остался стоять в полуприседе. Ему майор Пахарь и продемонстрировал свое удостоверение, напрочь проигнорировав «язвенника». Директор опустился в кресло, указал молча гостям на стулья, предлагая присаживаться, и смотрел с настороженностью, выдающей хозяйственного работника невысокого полета, которого в любой момент можно прищучить и раскрутить годика на три отсидки, было бы желание — такая уж у человека незавидная работа.

Станислав Сергеевич придвинул стул и сел напротив директора так, что их разделял только стол. Навалился на стол грудью, цепко взглянул в настороженное директорское лицо и сказал с нажимом:

— Мы по поводу Тропарева Александра Борисовича.

Мол, мы про Тропарева уже все знаем, и осталось только по мелочам кое-каким проконсультироваться.

— А что — Тропарев? — осторожно осведомился директор.

— Вы не знаете Тропарева? — усомнился в искренности собеседника частный детектив Пахарь.

— Знаю, конечно. Но в чем суть вопроса, так сказать?

— Он тут у вас танцевальную студию организовал…

— Он в нашем Доме культуры арендовал помещение! — быстро сказал директор. — Согласно договору аренды!

— Да. И вот я хотел бы расспросить по поводу его студии…

— Я же говорю: арендовал помещение! Есть договор. Показать? Арендные платежи вносились исправно. Согласно установленным вышестоящими инстанциями нормам. Можем сравнить, если пожелаете. У нас все прозрачно. А про студию его — это меня мало касается, и я вряд ли вам смогу чем-то помочь.

Э-э, да его голыми руками не возьмешь. Он бумагами загородился и не так легко его прищучить, как казалось поначалу.

— Меня ставки аренды не интересуют, — доброжелательно сообщил частный детектив Пахарь. — Я хотел с вами о Тропареве поговорить, как о человеке…

— Я его мало знаю! — успел вставить директор.

— И о его студии в целом, — закончил свою мысль Пахарь.

— Ничем не могу помочь! — развел руками директор и виновато улыбнулся, давая понять, что ссориться он не собирается, а просто действительно не в курсе. — Я к ним отношения не имел.

— Тогда организуйте нам встречу, — предложил Пахарь. — С родителями детей, которые у Тропарева занимались. С ними и побеседуем. Где искать?

И посмотрел на директора вопросительно. И майор Пахарь на директора смотрел. Под этими перекрестными взглядами директор почувствовал себя неуютно и пробормотал, указывая на до сих пор не проронившего ни слова «язвенника»:

— А зачем искать? Вот вам Бавыкин Сан Саныч, его дочурка у Тропарева занимается.

Станислав Сергеевич уже хотел было высказать радость по поводу присутствия здесь Бавыкина, но не успел, потому что Сан Саныч вдруг сузил глаза, отчего они превратились в щелочки, и просипел с ненавистью, которую братья Пахарь ощутили почти физически:

— Александром Борисычем интересуетесь? Насчет Тропарева любопытствуете? Во!

И продемонстрировал гостям два костлявых кукиша.

— К-куражишься, г-гад?! — возмутился майор Пахарь.

— А-а, заикаться стал! — торжествующе воскликнул Сан Саныч, не ожидавший такого эффекта.

— Я т-тебя з-з-зак-крою! — побледнел майор Пахарь.

— Инвалида второй группы решил в каталажке сгноить? Давай, фашист! — крикнул Сан Саныч с отчаянностью человека, которому все равно уже нечего терять.

— Сан Саныч! — пробормотал директор, испугавшийся последствий.

Вот так присоветовал он информатора товарищам из милиции! Вот так ему скажут «спасибочки»! Ему такие «спасибочки» скажут, что костей потом не соберешь.

— Из милиции пришли? — в ярости щурил глаза Бавыкин. — В задницу!

Станислав Сергеевич встал между ним и братом, чтобы воспрепятствовать физическому контакту, и сказал Бавыкину примирительно:

— Чем вам милиция не угодила?

— А вам Тропарев поперек горла, да? — вопросом на вопрос ответил Бавыкин. — Какого черта лезете к уважаемому человеку, к талантливому педагогу, к новатору танца? А? Он вам мешает? Он трогает вас? Чего приперлись? Человек свое искусство детям передал, на него все родители молятся, он же всех пристроил. Всем надежду дал, а вам не нравится? Вам взятку подавай или вовсе посадить хотите?

— Да никого мы сажать не хотим! — рявкнул Станислав Сергеевич.

Бавыкин, видимо, не поверил, потому что снова повторил, но на этот раз уже не так уверенно:

— В задницу!

Видно было, что запал иссяк. Станислав Сергеевич осторожно пододвинул брату стул, жестами давая понять, что вмешиваться не надо, что он сам сейчас все решит. Обернулся к Сан Санычу и сказал понимающе:

— Вы милицию, значит, не любите.

Директор судорожно вздохнул, но на него никто не обратил внимания.

— А ведь мы не из милиции, — доверительно сообщил частный детектив Пахарь. — Мы по совсем другому ведомству.

И в подтверждение своих слов продемонстрировал Сан Санычу свои документы. Тот долго вчитывался, шевеля губами, но по нему было видно, что он слабо понимает, о чем речь.

— Я частный детектив, — просветил собеседника Пахарь. — Это совсем не то, что милиция. Нам самим от милиции порой достается.

— Ага! Щас я вам поверю! — хмурился Сан Саныч и косил взглядом на майора.

— А это брат мой, — сказал понятливый частный детектив Пахарь. — Он действительно в милиции служит, но сейчас он не от милиции, а как бы частным образом мне помогает. Я разыскиваю Александра Борисовича Тропарева, который бесследно исчез. Вы ведь в курсе, наверное?

Конечно, они были в курсе.

— Ко мне обратилась дочь Тропарева, Людмила. Попросила разыскать ее отца. Это ее просьба. Понимаете?

— Вы, значит, ищете, — сказал Бавыкин.

— Ищем.

— И вы из милиции.

— Да не из милиции! — сказал Станислав Сергеевич.

— А причем тогда тут вы? Милиция должна искать.

— Она не ищет!

— Почему?

— Не хочет, — сказал Станислав Сергеевич. — Говорят девочке: ваш отец сам найдется. Поэтому она обратилась ко мне.

— А вам-то что за интерес? — подозрительно осведомился Бавыкин. — Милиция не ищет, а вам-то с какой радости искать?

— А я за деньги, — ответил Пахарь. — Мне Людмила Тропарева платит деньги. Я на этом заработаю, девушка получит своего отца — и всем будет хорошо. Кому от этого хуже?

Бавыкин не нашелся, что на это ответить, и возникшей паузой воспользовался директор, который до сих пор испытывал неловкость перед гостями за глупую выходку Бавыкина и хотел загладить вину.

— Это меняет дело, — сказал директор внушительно, глядя на частного детектива Пахаря, а на самом деле обращаясь к Бавыкину. — Хорошо, что кто-то занялся поиском нашего уважаемого Александра Борисовича, что дочку его не оставили в беде. Тут мы со всей душой! Помогать будем и вообще. Правильно я говорю, Сан Саныч? — и только теперь перевел на Бавыкина взгляд.

Сан Саныч, обнаружив, что директор принял сторону гостей, растерял весь свой кураж и впал в состояние задумчивости.

— Надо помочь! — уверенно сказал директор, дожимая Бавыкина. — Это в наших же интересах! Тропарева нет. Студия бездействует. Дети болтаются без дела. И надо как-то проблему решать.

Бавыкин задумчиво посмотрел на частного детектива Пахаря.

— Ну если вы действительно не из милиции, — произнес он.

— Мы никому не хотим зла, — сообщил частный детектив Пахарь. — Особенно Тропареву. Нам его дочь деньги платит. И неужели же мы сами себе враги?

— Вы извините, если я что-то не так сказал, — попросил Сан Саныч. — Тропарев для нас, родителей — надежда, а детям нашим — радость. Он же с дитями этими возится так, как не каждый родитель способен. Он же самых простых детишек берет, не каких-нибудь там сынков миллионеров, и забесплатно совсем их всему обучает. Вот я разве на миллионера похож?

— Нисколечко! — совершенно искренне оценил Станислав Сергеевич.

— То-то и оно! А Тропарев — спасибо ему огромное! — мою дочь в свою студию взял и с ней занимается. За смешные деньги!

— А какова оплата, если не секрет? — воспользовался подвернувшейся возможностью частный детектив Пахарь.

— Сто рублей.

— За одно занятие?

— За месяц! — будто бы даже оскорбился Бавыкин.

— Не может быть! — не сдержался Пахарь.

— Именно! — подтвердил директор со скрытой гордостью.

Вот, мол, каких бессребреников мы тут приютили. Не все еще деньгами в нашей жизни измеряется. Остались еще на земле подвижники.

— А детей у него в студии сколько? — спросил Пахарь.

— От двадцати пяти до тридцати человек, — сказал Бавыкин. — По-разному бывает. Кто-то уходит, кто-то приходит.

— И с каждого — по сто рублей?

— Ага, — подтвердил Сан Саныч. — По ведомости. Под роспись.

— Три тысячи рублей в месяц, — оценил масштабы тропаревских доходов Пахарь. — Не маловато ли?

— Вот я и говорю: святой, можно сказать, человек! — внушительно произнес Бавыкин. — Вот, думаю, милиция заинтересовалась, и Александру Борисовичу будут неприятности, а нашим детям — полная отставка. У нас ведь как? Если что хорошее появляется — это дело сразу надо испоганить и прикрыть…

Его треп никто не слушал. Станислав Сергеевич, что-то прикинув в уме, обратился к директору:

— И с этих денег Тропарев еще аренду платит?

— Аренда мизерная, — с готовностью откликнулся директор, — Две тысячи. Согласно договору.

— А ч-ч-черным н-налом ск-к-колько д-добавляет? — осведомился многоопытный майор.

— Ни копеечки! — твердо сказал директор.

Вот хоть на куски его режь — не признается.

— Я п-про т-такие аренд-дные ставки не сл-л-лышал ник-когда! — сказал майор. — Если т-только не в-в к-карман д-деньги! Мимо к-кассы!

— Ни копейки! — повторил директор. — А за что там больше брать? Помещение маленькое, условий никаких. Да и ставка льготная, потому как заведение культуры, да и дети опять же.

— А вы нас что ли подозреваете? — поджал губы Бавыкин, до которого наконец дошел смысл происходящего. — Вы думаете, что тут Тропарев миллионы зарабатывает? На ком? На мне?

Он разве что рубаху на груди не рванул. Частный детектив Пахарь хотел бы пресечь нарождающийся конфликт в зародыше.

— Тут вот какое дело, — сказал он примирительным тоном. — Александр Борисович получает от родителей три тысячи рублей в месяц. Из них две тысячи отдает за аренду. И у него остается тысяча рублей. Вам не кажется, что это мало?

— Еще как кажется. У моей матери пенсия такая. Так разве на такую пенсию проживешь? Нет, конечно. Я ей помогаю.

— А Тропареву кто помогает? — ласково спросил Пахарь, глядя на собеседника влюбленными глазами.

— В смысле? — растерялся Бавыкин.

— Ну вот вы сказали, что тысяча рублей — это очень мало, — терпеливо объяснил ситуацию Станислав Сергеевич. — Что на тысячу не проживешь. Ваша мама на тысячу прожить не может, и вы ей помогаете. А как же может прожить на тысячу рублей Александр Борисович Тропарев?

Бавыкин хлопал глазами и молчал. Проделанный в его присутствии математический фокус произвел на него сильное впечатление. Сам он ни о чем таком, похоже, никогда прежде не задумывался, и теперь пытался осмыслить новоприобретенное знание. Директор, заподозривший, что запахло жареным, поспешил застраховаться от возможных последствий и твердо сказал:

— Не знаю, как там что у Тропарева, но арендной платы я от него получаю две тысячи рублей в месяц и ни копейки больше! Может, желаете на помещение взглянуть?

— Отчего же не взглянуть? — весело согласился частный детектив Пахарь. — Давайте посмотрим, действительно.

Они по пустынным и темным коридорам безжизненного дома культуры направились туда, где обучал искусству танца педагог бессребреник Александр Борисович Тропарев. Замыкал шествие пребывающий в задумчивом состоянии Бавыкин. Директор открыл одну из дверей, щелкнул выключателем. Три тусклые лампочки осветили помещение без окон. В углах был свален хлам: старые транспаранты, метлы и прочая дребедень, которой уже не найти применения в бездействующем доме культуры, но и выбросить которую невозможно, потому как не списано по акту.

— Видите? — сказал директор. — Ничего особенного. За что же тут деньги брать? И за то спасибо Тропареву, что платил.

— Скажите, а может он не со всех по сто рублей собирал? — предположил Станислав Сергеевич. — Может, и денежные какие-то клиенты у него были? Кто не по сто рублей, а по сто долларов, или даже больше.

— Нет. Таких не было, — сказал Бавыкин. — Я бы знал. А так у нас одна голытьба. К нему детей везут со всей страны, из Иванова есть, из Сыктывкара, из Воронежа…

— Из Читы даже попросились, — вспомнил директор. — И Тропарев не отказал, принял.

— Ну это он для души, допустим, — сказал частный детектив Пахарь. — Таланты в глубинке отыскивать, натаскивать ребятню, возиться с детишками. А может, у него где-то студия и для богатых была, где он как раз и зарабатывал настоящие деньги?

— Да как же еще одна студия! — не согласился Бавыкин. — Когда? В какое время? Он же здесь дневал и ночевал! Он же с нашими детишками двадцать пять часов в сутки проводил!

Станислав Сергеевич вопросительно посмотрел на директора.

— Да, — подтвердил тот. — Трудяга наш Тропарев. Без перерывов и выходных.

— И жена ведь его здесь, — вдруг вспомнилось Пахарю. — Они, кажется, вместе студию вели?

— Вместе! — кивнул директор. Братья Пахарь переглянулись.

— За тысячу рублей, — сказал Станислав Сергеевич. — По пятьсот рублей на человека в месяц.

— Да, странные получаются цифры, — пробормотал директор, вынужденно признавая очевидное.

— Объяснение у вас какое-нибудь имеется? — спросил частный детектив Пахарь.

— Нет!

— А объяснение одно, — наставительно сказал Пахарь. — Сложный человек ваш Тропарев. Не все так просто у него, как вы мне тут рассказываете. Сначала сам он исчез, а потом у него дом спалили. У людей, которые на тысячу в месяц живут, такие несчастья одно за другим, без перерыва, можно сказать, не случаются.

— У меня все чисто! — зачем-то доложил директор. — Я только по аренде с Тропаревым! А больше никаких дел с ним не имел!

— Верю! — прочувствованно сказал Пахарь, только чтобы не ссориться с директором. Братья попрощались и вышли на улицу.

— П-помнишь п-пожарище это? — спросил майор. — Ну, д-дом т-тропаревский сгоревший.

— Помню, — кивнул частный детектив Пахарь.

— Т-тысяч сто пятьдесят. Д-д-долларов, раз-зумеется, — оценил майор. — И эт-то б-б-без м-ммебели и п-прочей обст-тановки. Еще м-машина у него сг-горела…

— «Мерседес» новый совсем был.

— М-минимум, т-тридцатка. С с-сараем и б-б-банькой т-тыщ т-триста на круг вы-выходит. Ф-фигня это все — ст-ту-дия т-т-танцевальная. М-мужик г-где-то д-д-деньги молотил вп-полне к-конкретные.

Наталья танцевала, прикрыв глаза и положив голову на плечо охранника. Они не пропустили ни одного танца, из-за чего Люся весь вечер оставалась один на один с Александром Ивановичем. Первое время она чувствовала себя неловко, а потом успокоилась, потому что он не приглашал ее танцевать и, похоже, даже не собирался этого делать, и еще шампанского Люся выпила неожиданно много, а в шампанском обычно растворяются все страхи.

Незадолго до полуночи проститутка увела, наконец, пьяного финна в номер. Люся бросила им вслед осторожный взгляд, а Алексей Иванович будто бы не обратил внимания и даже сохранял задумчивое выражение лица, но Люсе показалось, что он все равно все видел: и то, что проститутка финна увела, и то, что Люся посмотрела им вслед, и от этого лукавства босса ей вдруг стало весело. Шампанское делало ее мысли свободными, а ее саму прозорливой, и она подумала, что не просто так Наталья и охранник вдруг полюбили танцы, и что они сейчас не на отдыхе, а на работе, их хозяин — Александр Иванович, и они делают то, что нужно Алексею Ивановичу, а не то, что им самим нравится, и это было так задумано, следовательно, чтобы она осталась за столиком с боссом наедине. А шампанское все кружило и кружило ей голову и ей захотелось быть дерзкой и все их планы поломать.

— Я хочу спать, — сказала Люся с видом виноватым и кротким, что должно было обмануть их всех.

Алексей Иванович сделал легкое, едва уловимое движение рукой, подзывая официанта, и когда тот подошел, попросил выписать счет. Люся вежливо ждала, пока Алексей Иванович расплатится, потом позволила боссу сопровождать себя до лифта. В лифте они были одни. Люся стояла ровненько, как солдатик, смотрела рассеянным взором в пространство перед собой. И слышала дыхание босса, который стоял рядом и сохранял полное спокойствие, никак не торопя события и явно пребывая в уверенности, как показалось Люсе, что все будет так, как он захочет, и незачем спешить. Алексей Иванович проводил Люсю до двери ее номера. Она открыла дверь, сказала боссу с мягкой улыбкой «Спасибо и спокойной ночи» и шаловливой мышкой проскользнула в номер. Босс остался за порогом и даже не сделал попытки войти за ней следом. Люся, которая уже изготовилась к отпору, испытала чувство, очень похожее на растерянность. Заперев дверь, она не стала зажигать свет, а села у окна, за которым засыпал странный город, состоящий из одних декораций, освещенных неправдоподобно огромной луной.

Через четверть часа пришла Наталья. Люся открыла ей дверь, Наталья вошла, задумчивая, щелкнула выключателем, прошлась по комнате.

— Люсь! — сказала неожиданно просительным тоном. — Может, ты поспишь эту ночь в другом номере?

— У тебя гость? — спросила Люся.

— Да. Он — сюда, а ты в его номер. Ладно?

— Хорошо, — сказала Люся.

Она подумала о том, что совершенно не знает эту женщину. Еще совсем недавно Наталья представлялась ей высушенной мымрой, похожей на прилизанную лакированную куклу, а потом обнаружилось, что у этой мымры неожиданно проявляются материнские повадки, еще позже Наталья дала понять, что запросто может стать для Люси другом. А вот теперь и вовсе баба бабой: выпила шампанского, потанцевала, размякла и через полчаса уже будет поскуливать счастливо в объятиях мускулистого охранника Миши.

— Так я его веду? — произнесла Наталья вопросительно.

— Конечно, — кивнула Люся, понимая, что ей предлагают как можно скорее переместиться в другой номер.

Наталья ушла. Люся побросала в сумку свои вещи, чтобы уйти сразу, как только Наталья и охранник придут. Тут вдруг она подумала, что, может быть, что-то она не поняла до конца. Может быть, ей надо быть поосторожнее, и что ее перемещение в другой номер — лишь продолжение не до конца понятного ей плана, который начался с безостановочных танцев Натальи и охранника в ресторане, из-за чего Люся осталась с боссом наедине, и теперь Наталья снова ее оставляет, выпроваживает в другой номер, чтобы дать возможность… Кому возможность? Боссу? Какую возможность?

Она не успела додумать эту мысль до конца, потому что услышала шаги, едва успела придать лицу приветливо-беззаботное выражение, дверь открылась и Люся увидела Наталью и Алексея Ивановича. Босс сунул в руку растерявшейся Люси ключ от своего номера, произнес нейтрально-необязательное:

— Спокойной ночи!

И она вдруг почувствовала себя никчемной, неумной, никому не нужной и вообще ничего в этой жизни не понимающей. Прошептала, потупившись:

— Спокойной ночи!

Вышла из номера. Безлюдно. Тихо. И очень одиноко.

А в оставленном ею номере Алексей Иванович прошел от двери к окну, долго смотрел на спящий город, потом спросил не оборачиваясь:

— Зачем ты танцульки эти сегодня устроила?

Наталья приблизилась. Уткнулась в его спину лицом, предложила:

— А ты попробуй угадать.

— Меня позлить решила?

— Да.

— Дрянь! — оценил Алексей Иванович.

— Конечно.

— Шлюшка безмозглая!

— Уж это точно.

— Сучка подзаборная!

— Не в бровь, а в глаз, — прошептала Наталья, прижимаясь крепче.

Алексей Иванович развернулся и сгреб ее в охапку.

— Сейчас я тебе покажу! — посулил он.

— Очень хочется увидеть, — засмеялась Наталья.

Алексей Иванович теснил ее, почти нес на руках к кровати, и оставалось преодолеть последние пару метров, но под ноги попалось что-то, и они, не ожидая наткнуться на препятствие, оба упали.

Это была Люсина сумка.

— Надо ей отнести, это ее сумка, — сказала Наталья.

— Завтра.

— Она ее просто забыла. Ты одним своим видом девочку гипнотизируешь.

Алексей Иванович потянулся, попытался привлечь к себе Наталью, снова повторил:

— Завтра.

Но она вывернулась из его объятий и поднялась с пола.

— Зачем же завтра? — сказала Наталья. — Она через час про сумку вспомнит и придет. Ты этого очень сильно хочешь?

Взяла сумку и вышла из комнаты. Постучала в дверь номера, где должна была находится Люся, но ей никто не ответил. Еще раз постучала и снова тишина. Толкнула дверь, та неожиданно легко распахнулась.

— Люся! — позвала Наталья, входя в темный номер, освещенный только светом огромной луны, висящей за окном.

Щелкнула выключателем. Никого. В туалетной комнате был слышен шум воды. Наталья поставила сумку на пол. Звякнуло стекло. Под сумкой обнаружилась не увиденная поначалу Натальей рамка с картиной: парусник плыл по бирюзовой воде. Прикрывающее картинку стекло было разбито, и один из самых крупных сегментов расколовшегося стекла отсутствовал.

— Люда!!! — закричала Наталья и бросилась к двери туалетной комнаты.

Люда, как была, в одежде, сидела в ванне, которая наполнялась водой. Глаза закрыты, голова безвольно запрокинута, в воде бесформенной медузой расплывалась алая кровь.

Следом за Натальей в туалетную комнату ворвался привлеченный криком Алексей Иванович.

— Она вскрыла себе вены! — в ужасе бормотала Наталья. — Она стеклом себя порезала!

Маленький городок, где почти сплошь частный сектор, где высотные дома — это бараки максимум в два этажа, а самое высокое сооружение в городе — водонапорная башня, едва ли не единственное, что здесь построено из кирпича. Мелькнула в переулке женщина, воду несла в ведрах на коромысле, и если не знать, в каком времени находишься, можно было бы предположить — позапрошлый век.

— Бедненько, но чистенько, — оценил увиденное частный детектив Пахарь.

— Хоть с-снег у них не т-такой г-грязный, как в Москве, — нашел что-то привлекательное в жизни аборигенов майор.

Они приехали машиной в этот городок, чтобы встретиться с людьми, знавшими пропавших Тропаревых. Всего три часа от Москвы. До всех других тропаревских подопечных добираться было неизмеримо дальше.

Табличек с указанием названий улиц здесь почти не было и им пришлось попетлять, время от времени останавливаясь и расспрашивая местных жителей, прежде чем они нашли нужный им дом. Маленький, с низко посаженными окнами, с крышей железной, но уже основательно проржавевшей — символ безденежья. Памятник бедности.

Дверь им открыла полная женщина в грязном халате.

— Здравствуйте, — сказал вежливо частный детектив Пахарь. — Вы — Анна Семеновна Бобровкина?

— Да, — ответила женщина, глядя настороженным взглядом мимо частного детектива Пахаря на второго гостя, потому что тот был в милицейской форме.

— Мы из милиции, — сказал частный детектив Пахарь. — Приехали к вам из Москвы. Вы нас впустите в дом?

— Это из-за Зинки, — определилась женщина. — Ведь правда?

— В общем, да, — не стал разубеждать ее Пахарь. — Так вы нас впустите?

Внутреннее убранство дома являло столь же печальную картину, как и его вид снаружи. Старая, растрескавшаяся мебель, полувековой давности телевизор «Рекорд» и настенные ходики, время по которым можно было узнавать лишь приблизительно, потому что часовая стрелка была, а минутная отсутствовала.

— А дочка ваша где? — спросил Пахарь.

— За ней приехали, — окончательно определилась в подозрениях женщина и тяжело опустилась на скрипучий стул, сцепив в замок натруженные руки.

— В смысле? — не понял Пахарь.

— Забирать будете? Набедокурила? А я честно скажу: сразу почувствовала! Когда она из Москвы припилила. Я ей сказала тогда: драпанула — почему? А правды, дрянь, не говорит. Врет напропалую. Про то, что закрылись ихние танцы. Получилось — правильно я чувствовала!

— У нас к ней претензий нет, — сказал частный детектив Пахарь.

— Неужто? — не поверила в милицейскую искренность женщина.

— Перекреститься? — предложил Пахарь.

— У нас милиция и мамой может поклясться, — сказала женщина. — Бог милицию не трогает, бояться некого.

— Мы действительно не за вашей Зиной, — клятвенно произнес Пахарь. — И совершенно точно могу сказать: закрылись танцы, это правда. Исчез их педагог.

— Во! — сказала женщина, заметно изумившись. — И Зинка говорила: пропал!

Получалось, что дочка не врала, и с этой мыслью еще надо было свыкнуться.

— А вы Тропарева знали? — спросил Пахарь.

— Это кто такой? — снова заподозрила подвох женщина.

— А это педагог и есть. Который вашу дочь учил.

— Александр Борисович?

— Да, его Александр Борисович зовут. Так вы его знали?

— Видела, — сказала женщина. — Один раз. Хороший дядечка. Строгий, но добрый.

— Это вы его увидели, когда Зину в Москву отвозили?

— Да.

— А откуда о нем узнали?

— От Даши.

— Даша у нас кто? — доброжелательно уточнил частный детектив Пахарь.

— Зинкина подруга. Она у Александра Борисыча была на учебе и Зинке рассказала.

— И вы решили дочь повезти в Москву…

— А что? — пожала женщина плечами. — Подумаешь — Москва!

— Так ведь дорого, — подсказал Пахарь.

— Дорого! — вздохнула женщина.

— То-то и оно, — сказал сочувственно Пахарь. — Москва деньги любит. Там только плати. Семь шкур сдерут, в восьмую завернут.

— Вот-вот.

— А сколько ж взяли с вас? — спросил Пахарь с интонацией человека, которому одному только и можно доверять.

— Шестьсот рублей.

— Это за сколько? За неделю занятий? За месяц?

— За полгода.

— Да не может быть! — разочаровался в искренности собеседницы Пахарь.

Он к ней, мол, со всей душой, а она ему лапшу на уши вешает. Даже неприятно как-то.

— А что не так? — озаботилась женщина.

— Шестьсот рублей? За полгода? По сто рублей за месяц? — насмешливо спрашивал Пахарь.

— Истинная правда! — подтвердила женщина.

— Ну хорошо, сто рублей в месяц, — сделал Пахарь вид, что поверил. — Это вам кто велел так говорить? Александр Борисович?

— Зачем же велел? — продолжала упорствовать женщина.

— А я не знаю, зачем он велел, — посуровел вдруг Пахарь. — Я не знаю, зачем вы нам врете. А милиция ведь может не только по-хорошему, дорогая Анна Степановна…

— Семеновна я, — поправила женщина и заплакала.

Не ожидавший подобной реакции частный детектив Пахарь вздохнул и повернулся к брату. Майор все это время неспешно изучал обстановку комнаты, в которой происходил разговор, и как раз переместился к тусклому зеркалу в раме, по периметру которой пестрели лепестки фотографий.

— Анна Семеновна! А плакать не надо! — сказал частный детектив Пахарь. — Надо просто все честно говорить, как было.

— А так и было! — сердито сказала женщина.

— Сто рублей в месяц?

— А вам мало? Для меня — много!

— Просто в Москве сто рублей — не деньги, — просветил собеседницу Пахарь.

— А у нас зато — очень даже деньги! И шестьсот рублей отдать сразу — это очень даже мне накладно! Да если бы было больше — сидела бы Зинка здесь и ни в какую Москву не поехала.

— Вы говорите — шестьсот рублей для вас дорого…

— Дорого! — подтвердила Бобровкина.

— А зачем же вы на ветер такие деньжищи выбросили? — спросил Пахарь и посмотрел внимательно.

— Разве я выбросила? Это за учебу!

— А толку от той учебы? — продолжал гнуть свою линию Пахарь.

— Так ведь будет танцевать!

— А вам-то что за радость?

— Ну как же! — сказала женщина. — Ведь человеком станет. Вы город наш видели? Тут сдохнешь и в навоз превратишься, а жизни настоящей не попробуешь. Тут разве жизнь? Тут каторга! А так — Москва, деньги и сапоги австрийские хоть каждый день!

— Почему австрийские? — не понял чужого счастья Пахарь.

— У жены нашего мэра сапоги австрийские.

— Ах, вот оно что, — пробормотал Пахарь. — Значит, в танцах этих был какой-то смысл?

— Смысл один: работать и деньги зарабатывать! — убежденно сказала Бобровкина.

Майор Пахарь резко обернулся, словно только что услышал что-то очень важное. Реакция брата помогла и Станиславу Сергеевичу не пропустить главного.

— «Работать»? — зацепился он за слово-ключ, слово-отгадку. — Тропарев обещал дать работу?

— Ну конечно!

— Танцевать? Да? И обещал за это большие заработки?

— Да.

— Сколько? Какие деньги посулил?

— Ну, не так уж чтобы прямо, — сказала женщина. — Сколько — кто же скажет.

— Но вы же говорите — обещал.

— Говорил, что будет Зинка зарабатывать, если выучится. А сколько — тут как получится.

— А если получится мало?

— Мало не будет! — уверенно сказала женщина. — Дашка вон живет и в ус не дует! И квартира у нее, и машина, и ухажеры!

— Работает? — понимающе сказал Пахарь. — Танцует?

— Танцует.

— А где?

— В Москве вашей, ясное дело. Письмо прислала. С фотографией.

Поднялась со скрипучего стула. Подошла к зеркалу, сорвала одну из фотографий-лепестков.

— Вот Дашка. Чума была чумазая, а теперь как живет?

Частный детектив Пахарь взял фотографию в руки. Девушка в яркой одежде и солнцезащитных очках стоит, улыбаясь, на фоне дорогой иномарки. Шаловливо изогнулась, как колышимая ветром трава, демонстрирует гибкость молодого тела. Видно, что все у нее хорошо.

— Здесь бы пропала, — сказала Бобровкина. — А теперь австрийские сапоги — хоть каждый день.

Не давали ей покоя эти сапоги. Засели крепко.

А девица на фотографии выглядела очень даже ничего. И не поверишь, что из такой тьмутаракани вырвалась, как этот городишко. Теперь Станиславу Сергеевичу Пахарю стало понятнее, почему родители со всей страны везли своих детей к Тропареву. Единственная и последняя надежда. Луч света в темном царстве.

Майор Пахарь забрал фотографию из рук брата, долго всматривался в изображение на снимке, потом поднял глаза на Анну Семеновну и коротко произнес:

— Адрес!

Станислав Сергеевич понял, что его брат совершил маленький подвиг, произнеся это слово не заикаясь, но на большее рассчитывать было нельзя, и он пришел майору на помощь.

— Дайте нам адрес этой девушки, — попросил он женщину.

— Может, на конверте? — неуверенно сказала та.

— Конечно, на конверте, — подтвердил частный детектив Пахарь и улыбнулся ободряюще.

Женщина вышла из комнаты.

— Ты понял? — сказал частный детектив Пахарь. — Вот это и есть тропаревский бизнес. Вот на чем он деньги зарабатывал.

Но тут вернулась Анна Семеновна.

— Вот он, конверт.

Приблизилась к свету, прищурилась, вчиталась:

— Улица Родниковая… А, это наш адрес… Вот, здесь… Улица Тепловозная, дом семь, квартира десять.

Майор молча взял конверт из ее рук, внимательно его осмотрел со всех сторон, после чего сложил вдвое и спрятал в нагрудный карман.

— Мы конвертик у вас заберем, — озвучил смысл происходящего Станислав Сергеевич.

— Да это уж пожалуйста, — не осмелилась перечить женщина.

— И еще бы дочку вашу все-таки увидеть, — сказал доброжелательно Пахарь.

— На работе она.

— Придет скоро?

— К утру.

— В ночную смену? — весело удивился Пахарь. — Что за работа такая?

— Танцует, ясное дело.

— По профессии, в общем, — понимающе кивнул Станислав Сергеевич.

— Согласно образования, — подтвердила женщина, не угадав насмешки в словах собеседника.

— Где танцует?

— В баре. Одно только место у нас, где танцы. Клуб давно закрыли. А бар работает. «Париж» называется.

— Так мы туда прокатимся, — сказал частный детектив Пахарь. — Спасибо вам. До свидания.

— А вы точно не за Зинкой? — вздохнула женщина.

— Нет. Нам поговорить только. И сразу же уедем.

Братья Пахарь вышли из дома, сели в машину. Бобровкина настороженно следила за ними, прильнув к давно не мытому оконному стеклу.

— Т-ты в Москве улицу Т-т-тепловозную з-знаешь? — спросил майор, извлекая из кармана конверт, которым их одарила Анна Семеновна Бобровкина.

— По справочнику можно посмотреть, — пожал плечами частный детектив Пахарь.

— Г-г-г-голову д-даю на отсечение — н-н-нет т-такой улицы!

В названии бара «Париж» последняя из светящихся букв погасла, а предпоследняя предательски помаргивала. Перед входом были припаркованы несколько машин — стареньких, но в наклейках и с прибамбасами, которые в целом попадали под общее определение ЧПТ — «чисто пацанский тюнинг». Неподалеку молодой абориген, пьяный до беспамятства, упрямо рвался из рук удерживающих его товарищей, которые были лишь ненамного трезвее, чем он сам, и нелицеприятно отзывался о каком-то неведомом Петрухе, с которым он, по-видимому, и собирался поквитаться, да товарищи не давали. Оно и к лучшему, наверное, было, потому что Петрухин враг на ногах почти не держался, и еще не известно, чем могла бы для него закончиться личная встреча.

— Ты останься, наверное, в машине, — предложил брату частный детектив Пахарь. — А я сам туда зайду. Бог знает, как в этом очаге культуры воспримут твою форму.

— Т-ты т-т-только сам т-там не за-зарывайся.

— Будь спок.

Частный детектив Пахарь зашел в бар. Было сильно накурено, шумно, как-то пьяно и довольно темно, лишь над стойкой бара горела одинокая лампочка и в дальнем углу перемигивались разноцветные огоньки гирлянды, освещавшей танцующую под музыку девушку, которую невозможно было рассмотреть в подробностях, а можно было видеть лишь силуэт. Пахарь прошел к стойке бара, попутно ловя недружелюбные взгляды, ревниво недобро ощупывавшие чужака. И даже бармен встретил Пахаря непрофессионально настороженным взглядом.

— Добрый вечер, — сказал ему Пахарь. — Что сегодня наливаете?

— У нас прейскурант, — ответил бармен осторожно. — Можете взглянуть.

Прейскурант в виде двух распечатанных на принтере табличек покоился на барной стойке.

— Мне коньяку пятьдесят для начала, — сказал Пахарь, проигнорировав прейскурант. — Какой у вас самый хороший?

— Молдавский. На французском оборудовании производится. Свежие поставки, — деревянным голосом сказал бармен.

Пахарь благосклонно кивнул и, ожидая выполнения заказа, повернулся к залу, желая понаблюдать за танцующей девушкой, но неожиданно обнаружил прямо перед собой небритого мужичка довольно бомжеватого вида.

— Слышь! — пьяно-счастливо выдохнул мужичок, демонстрируя черные прорехи на месте выбитых передних зубов. — Я сегодня пустой. А ты как? Угостишь?

Пахарь не успел ответить, потому что бармен очень вовремя его отвлек, сказав:

— Ваш коньяк!

И сразу же, без перехода, бармен бросил с хмурым видом попрошайке:

— Пшел вон!

Так что когда Пахарь снова обернулся к залу, пьянчужки рядом с ним уже не было, и он имел возможность спокойно наблюдать за танцем. Девушка старалась и, надо сказать, получалось у нее неплохо. Зрителям явно нравилось и они выражали свое одобрение возгласами «Давай-давай!», «Ух ты!» и «Зинуля, и к нам повернись!», из чего Пахарь заключил, что это и есть та самая Зина Бобровкина, из-за которой они с братом сюда завернули.

— Хорошо танцует, — оценил Пахарь и посмотрел на бармена.

— Да, — односложно ответил тот.

— Прямо как в кино, — пытался разговорить своего собеседника Пахарь.

— В Москве училась.

— Да ну! — произнес Пахарь уважительно.

— Умеет, — выказал свою оценку бармен.

Он отвлекся, наливая кому-то заказанный стопарик водки. Воспользовавшись паузой, Пахарь отхлебнул коньяк. Премерз-кое пойло. Наверное, его готовят из подручных материалов где-нибудь в подсобке этого почтенного заведения.

— А когда у девушки будет перерыв? — спросил Пахарь. — Я насчет пообщаться, в смысле.

— Еще потанцует, — ответил бармен неопределенно. — Но если персональный танец для посетителя — это у нас за отдельную плату.

— Я не понял, — признался Пахарь.

— Что тут непонятного? Отдельный кабинет у нас в наличии, можно арендовать хоть на час, хоть на всю ночь, у нас недорого…

— Нет, я не по этой части, — сказал Пахарь. — Я без интима.

— А какой интим? — вроде бы даже оскорбился бармен. — У нас ни в коем случае. Никакого секса. С этим строго. Просто приходят компании, и семьями бывает, и они хотят в отдельном кабинете, чтобы сами. Отдельно, в смысле, от всех. Зина танцует. Культурный отдых.

— Понятно. А денег много? Если на часок.

— Двести рублей, — сказал бармен и добавил извиняющимся тоном:

— Все-таки отдельный кабинет, вы понимаете.

Словно он сумму назвал совсем уж несусветную.

Пахарь с готовностью отсчитал из бумажника деньги. Бармен запустил руку под стойку, щелкнул выключателем, и гирлянда за спиной танцующей девушки погасла. Пьяно загудели отлученные от встречи с прекрасным зрители. Бармен, не обращая внимания на ропот недовольных, крикнул:

— Зин! На час работы!

Теперь все смотрели на Пахаря. Под этими взглядами было очень неуютно. В дальнем темном углу кто-то грязно выругался в адрес Пахаря. Кажется, было выражено общее мнение присутствующих. Пришла Зина и теперь Пахарь наконец мог ее рассмотреть. Не красавица, конечно, но фигурка у нее вполне приличная и ноги длинные. И еще обаяние молодости, которое всех девушек в восемнадцать лет спасает.

— Привет! — сказал ей Пахарь, обозначая свой интерес.

— Здрасьте!

У нее оказался неожиданно низкий голос.

Бармен зазвенел ключами. Но тут подошел расхристанный малый с испитым красным лицом, бросил на Пахаря липкий изучающий взгляд, усмехнулся презрительно и сказал, обращаясь к бармену:

— Я Зинку забираю.

— Она уже танцует, — сказал бармен.

— Я же тебе раньше еще сказал, что ее беру, — напомнил краснолицый и едва ли не подмигнул бармену.

Тот и ответить ничего не успел, а краснолицый уже достал деньги, двести рублей.

— После меня, уважаемый, — сказал Пахарь.

Бармен молчал, не зная, как разрулить эту ситуацию. Краснолицый добавил к двумстам рублям еще сотню.

— Можно и так, — сказал он.

Посетители бара наблюдали за происходящим в кровожадном ожидании. Кажется, никто из них не болел за Пахаря. Или не ставил на него, по крайней мере. Бармен сказал Пахарю, пряча глаза:

— Такое бывает, что на кабинет разные с претензиями. Конкуренция, в общем. Тогда — кто больше заплатит.

Понятливый Пахарь выложил еще двести рублей. Краснолицый зло прищурился, но позориться не стал и тоже добавил двести. Его подбадривали криками, но Пахарь чутьем уловил, что с деньгами у его визави не слишком вольготно, и сразу выложил пятьсот. Краснолицый провел языком по пересохшим губам, сгреб со стойки свои деньги и посулил, не глядя на Пахаря:

— Ну ладно, сука, я с тобой еще поквитаюсь.

Развернулся и ушел в темноту зала.

— Пойдемте, — предложил Пахарю бармен. — Я вам кабинет открою.

«Кабинетом» оказалась небольшая выгородка за барной стойкой: два стола, десяток стульев и раздолбанная магнитола в углу.

— Что будете заказывать? — спросил бармен.

— Шампанское и бутерброды, — сказал Пахарь.

Бармен с готовностью кивнул, но не ушел, а остался стоять у двери, выразительно глядя на Пахаря.

— Тебе еще денег? — неприятно удивился догадливый Пахарь. — Я твоему заведению недельную выручку сделал, по-моему.

Бармен устыдился собственной жадности и безропотно удалился, прикрыв за собой дверь. Зина стояла на крохотном пятачке, единственном месте, где можно было танцевать, и молчала.

— Ты садись, — предложил ей Пахарь.

— Может, музыку поставить? — сказала Зина, оставаясь неподвижной.

— Не надо, — махнул рукой Пахарь. — Я тебя не для танцев ангажировал. Садись!

Зина опустилась на стул. Бармен принес шампанское и бутерброды. Хотел открыть бутылку, но Пахарь остановил его жестом.

— Мое время пошло, уважаемый, — напомнил он. — Не надо нас отвлекать.

— Приятного вечера! — пожелал бармен.

— Твоя фамилия Бобровкина? — спросил у Зины Пахарь, едва только за барменом закрылась дверь.

— Да-а-а, — протянула она, явно озадаченная.

— Как, Зина, жизнь?

— Нормально, — ответила девушка и улыбнулась растерянно.

— Ты Тропарева знаешь?

— А вы от него?! — взмахнула девушка ресницами.

Пахарю показалось, что скажи он ей сейчас «да» — и она будет самым счастливым человеком.

— А чего же это ты, Зина, из Москвы свалила? — не ответив, спросил Пахарь.

— А чего мне там делать?

— Учиться. Талант у тебя, Зинуль. Тебе Александр Борисович разве этого не говорил, что у тебя талант?

— Говорил.

— Говорил, что ты большие деньги сможешь зарабатывать? — дружелюбно улыбался Пахарь.

— Говорил, — ответила с улыбкой Зина.

— А где — зарабатывать? — спросил Пахарь, все так же улыбаясь.

Только вот Зина вдруг перестала улыбаться, что-то разглядев в глазах собеседника.

— Вы — от Александра Борисовича? — спросила она с нарождающейся тревогой.

— Ну какой же Александр Борисович — если он пропал? — сказал Пахарь.

— А от кого вы?

— Я сам от себя, Зина. Из Москвы приехал, чтобы с тобой поговорить.

— А я не хочу, — нахмурилась девушка.

— Чего не хочешь?

— Разговаривать с вами.

— Почему?

— Не хочу! — сказала она, будто запирая массивную дверь перед непрошеным гостем.

— Мне Даша подсказала, где тебя искать, — соврал Пахарь и обнаружил, что не прогадал.

— Даша? — переспросила девушка, и выражение лица у нее было уже не такое неприветливое.

— Ага, — снова улыбался Пахарь.

— А где вы ее видели? В Москве?

— Естественно! — с готовностью подтвердил Пахарь.

— Ну и как там она?

— Процветает.

— Да, ей повезло. Устроилась, — сказала Зина, и было заметно — завидует.

— А у тебя не получилось, — понимающе кивнул Пахарь.

— Не успела.

— Из-за того, что Тропарев исчез?

— Да.

— А если самой попытаться найти работу? — подсказал Пахарь. — Ты же уже много чего умеешь, танцуешь хорошо, я сегодня видел.

— Где же я найду работу?

— В Москве.

— Ха! — сказала Зина с горькой миной. — Я там никого не знаю.

— А знать никого не надо. Тебе Тропарев наверняка говорил, куда он тебя собирается пристроить. Пошла бы сама туда…

— Куда? Он же вообще говорил: работа! А где работать — про это ни слова.

Никак не получалось вытянуть из нее нужную информацию. Причем было видно, что она действительно не в курсе. Знала бы хоть что-то — давно уже сказала бы.

— А почему ты к Даше не обратилась? — спросил Пахарь. — Ведь подруга!

— Она подруга, когда похвастаться надо. А когда помочь — ее не доищешься.

— У тебя адрес есть. Московский.

— Какой?

— Улица Тепловозная, — подсказал Пахарь.

— А вы на этой улице были? — спросила насмешливо Зина.

— Ну-у-у, — протянул неопределенно Пахарь.

Зина желчно засмеялась.

— Нет такой улицы! — сказала она.

— Чего же Дашка от тебя прячется? — спросил Пахарь, будто размышляя.

— Я не знаю.

— А когда ты ее в последний раз видела?

— Еще когда она училась.

— У Тропарева?

— Да.

— Даша сюда приезжала?

— Да.

— И что рассказывала?

— Что классно там. Что танцевать учат. Что потом работу дадут.

— Какую работу? — предпринял еще одну безуспешную попытку Пахарь.

— Я не знаю.

— И больше ты с того раза Дашу не видела?

— Нет. Прячется. Прислала письмо с улицы Тепловозной, — усмехнулась Зина. — Чисто приколоться чтобы. Похвастаться. Там она на фотке такая крутая. Стоит перед «мерседесом». Чужой, небось, «мерседес», — скривила губы.

Говорить больше было не о чем.

— Ты хоть шампанского выпей, — сказал Пахарь, обнаружив, что они не притронулись ни к еде, ни к спиртному. — И вот еще бутерброды.

— Мне нельзя, я на работе.

— Мы здесь вдвоем, никто не увидит.

— Никто не запрещает, — засмеялась Зина. — Это я сама.

Я тут сейчас нажрусь, а мне потом танцевать.

— Ну, как знаешь, — сказал Пахарь и поднялся из-за стола. — А вы ведь не от Даши, — вдруг сказала Зина.

— А откуда же я? — весело осведомился Пахарь.

— Вы из милиции. Угадала?

— Угадала! — еще больше развеселился Пахарь. — Как поняла?

— Чего же тут непонятного. Вы Тропарева, наверное, ищите. — Ищем.

— Он хороший. Жалко, что так получилось.

— Как получилось? — насторожился Пахарь, никак эту свою настороженность внешне не проявляя.

— Убили его, наверное.

— Кто?

— Значит, было кому.

— Ты что-то знаешь?

— Нет, конечно.

— Но уверенно говоришь, что Тропарева могли убить. У него были враги?

— Наверное, были. За ним следили, кажется.

— Кто?! — вскинулся Пахарь.

— Я не знаю. У нас занятия были. По танцам. Мы в Доме культуры занимались.

— Да, я знаю, — нетерпеливо сказал Пахарь. — Дальше!

— А дальше мы вышли на улицу. Когда занятия закончились.

— Мы — это кто? Ты и Тропарев?

— Да. И еще его жена, Ольга Евгеньевна. И там машина стояла.

— Чья?

— Не знаю. Александр Борисович говорит «опять!» Тогда я ее тоже увидела, а так бы и внимания не обратила.

— Он тебе сказал — «опять»?

— Нет. Жене своей.

— Ага, понятно. Значит, эта машина была им знакома.

— Получается, что так.

— И что дальше?

— Они сели в машину и уехали.

— В ту машину?

— Нет. В свою. В «мерседес».

— А та машина — какая?

— Серебристые «жигули». Как у нашего мэра.

— Кто в той машине был?

— Я не видела.

— Машина стояла далеко, — сказал понимающе Пахарь.

— Да.

— И эти серебристые «жигули» поехали за Тропаревым?

— Да.

— Номер запомнила?

— Нет.

— А позже потом ты эту машину еще видела.

— Нет. Я уехала из Москвы.

— Стоп! — сказал Пахарь и медленно опустился на стул. — Ты эту машину увидела незадолго до того, как исчез Тропарев?

— Прямо перед тем, — сказала Зина. — Вечером это было, а на следующий день Александр Борисович уже не вышел на работу.

Пахарь вышел к барной стойке, за которой скучал бармен.

— Какая машина у вашего мэра? — спросил Пахарь.

— Двенадцатая «лада».

— Это с кузовом хэтчбек?

— Ага. Серебристый «металлик».

— Ты бы меня проводил, — предложил Станислав Сергеевич. — У тебя тут черный ход есть?

— Есть. А что случилось?

— Только не делай круглые глаза, — поморщился Пахарь. — Я эту пьяную шелупонь знаю, меня грузить не надо.

Пахарь стоял у барной стойки вполоборота к залу и боковым зрением фиксировал все происходящее. Недоброжелательность он чувствовал, но прямой угрозы не ощущал.

Вдвоем с барменом они вышли через черный ход. Но и здесь была засада. Двое сильно нетрезвых парней встрепенулись, завидев Пахаря, один из них крикнул призывно-радостно: «Петруха!», и из-за угла тотчас выскочили еще трое, и среди них — тот краснолицый, у которого не хватило денег на то, чтобы умыть прилюдно Пахаря. Теперь краснолицый жаждал крови, которой можно было бы смыть позор.

— Ну вот! — произнес краснолицый удовлетворенно. — Я ж так и знал, что еще повстречаемся.

Тут и осмелевший вдруг бармен решился предъявить претензии, пока еще Пахаря не избили в кровь и не обобрали до нитки.

— И надо бы за шампанское все-таки заплатить, — сказал он Станиславу Сергеевичу. — Нехорошо ведь получается.

Пахарь сделал шаг назад, прижался спиной к спасительной стене, и теперь все враги были перед ним, как на ладони. Он запустил правую руку в карман. Краснолицый засмеялся:

— Давай! Тащи волыну!

Пахарь выдернул руку из кармана и в руке у него неожиданно для всех действительно оказался пистолет. Красное лицо парня вытянулось и превратилось в овал. Пахарь прицелился сантиметров на тридцать ниже овала и выстрелил. Газовый заряд ударил краснолицего в грудь, рассыпался облаком, и краснолицый, захлебнувшись этой слезоточиво-перечной дрянью, рухнул на землю. Его корчило, он рычал и плакал. Остальные бросились врассыпную подальше от страшного места. Но Пахарь был начеку и успел ухватить бармена, свалил его в снег, ткнул пистолетом в лицо.

— Не надо! — попросил бармен.

— Гони деньги! — приказал Пахарь. — Которые я тебе за Зинку отдал.

Бармен с готовностью вытянул из кармана ворох купюр. Из-за угла выбежал привлеченный звуком выстрела майор Пахарь. В руке он сжимал свой пистолет.

— Все нормально, Слава, — сказал частный детектив Пахарь. — Это мне молодой человек сдачу забыл отдать.

Он взял все деньги, которые держал в дрожащей руке бармен. Денег было больше, чем Пахарь заплатил за аренду кабинета, но он не стал мелочиться.

— Поехали, — сказал частный детектив Пахарь брату. — Сейчас аборигены очухаются и прибегут с кольями.

Сели в машину.

— Ты был прав, — сказал Станислав Сергеевич, — когда говорил, что Тропаревых давным-давно где-то закопали. Зина видела серебристый «жигуль», хэтчбек, который вечером пас Тропаревых. А на следующий день, как она говорит, Тропарев пропал. Только он не пропал еще. Это он для нее пропал, но с ним пока было все нормально, то есть он еще был жив. Он примчался домой и сказал дочери, что завтра они едут в Солон-цово. Помнишь, Люда рассказывала, что он внезапно это предложил?

— Помню.

— А это он «жигуля» этого испугался. Что-то у него с машиной этой было связано. Он даже в присутствии Зины жене своей сказал про тот «жигуль»: «Опять!» То есть она ему знакома была, та машина. И он решил драпануть в Солонцово. Рано утром они туда уехали.

— Я т-т-тебе г-говорил т-тогда в-в-в Солонцово, что Т-Тропарев увид-дел т-там к-кого-то. М-машину он сереб-брис-тую увидел, в-в-от что! Д-думал, что сп-п-прятался, а его в-вычислили! Те-теперь хоть п-понятно, в ка-каком нап-прав-лении д-двигаться. М-машина — это уже факт, это м-материальное что-то, а не п-п-призрак, к-которого Т-Т-Тропарев исп-пу-гался.

— И у него действительно свой бизнес был, — сказал частный детектив Пахарь. — Я даже могу уверенно сказать, чем он занимался. Он по российской глубинке собирал девчонок молодых, длинноногих и чтоб метр восемьдесят роста, обкатывал немножко, каким-то танцевальным па обучал, чтоб более-менее двигаться умели, а потом их продавал. Либо стриптиз-клубы, либо бордели — где-то там его ученицы работают. Зина сказала, что подружка от нее прячется. Письмо прислала с фотографией на фоне «мерседеса», чтоб похвастаться, а вот адрес обратный указала неверный. А почему?

— Ст-тесняется.

— Правильно, — подтвердил Станислав Сергеевич. — Не хочет с Зиной встречаться. Потому что Зина потом в родной город вернется и расскажет, где подруга работает.

Зимняя дорога: снег вокруг, сосны, растущие прямо на гранитных скалах, огромные фуры, идущие навстречу, поднимают за собой снежную метель, сквозь которую прорываешься, как сквозь молоко тумана и в этом молоке вдруг — размытые пятна света, фары встречных машин.

— Почему у них у всех включены фары? — спросила Люся. — Ведь сейчас светло.

— Так в Финляндии положено, — ответила Наталья. — Зимой и летом, днем и ночью.

Люся с видимым интересом смотрела из окна машины на сменяющие друг друга пейзажи. Почти все время мелькал лес, он то приближался к дороге, то отдалялся от нее, потом в сплошной стене деревьев возникал провал, обширное заснеженное поле, на котором стояли несколько домов непривычной Люсиному глазу раскраски — ярко-белые оконные рамы на фоне покрытых красно-коричневой краской стен, — но мимо поля машина проскакивала за несколько секунд, и снова лес, лес, лес.

— Красиво, — сказала Люся. — Настоящая зима. Представляешь, как здорово: много снега, лес и ты живешь в этом лесу.

— Тебе такое может понравиться?

— Да.

— И не заскучаешь?

— Мне не бывает скучно, — ответила Люся с легкостью ребенка, мироощущение которого еще не отягощено грузом негативного опыта прожитых лет.

Она не выглядела ни удрученной, ни подавленной, и если бы не ее забинтованное запястье, можно было усомниться в том, что это именно она лежала в ванне, вода в которой смешивалась с ее кровью. Наталья скользнула взглядом по бинтам. Люся это заметила и сказала так, словно и сама удивлялась собственному поступку:

— Я не знаю, что такое со мной приключилось. Зачем я это сделала.

Впервые после случившегося они коснулись этой темы. И инициатором была Люся. Наталья не решилась бы начать разговор. Даже сейчас она проявила осторожность. Только и сказала:

— Напугала ты нас в тот раз, конечно.

Стемнело рано. Темнота накрыла все вокруг, вдобавок пошел снег, отрезав машину от окружающего мира. Белая пелена вокруг, освещенный фарами машины клочок дороги перед капотом, и где-то впереди, в темноте — красные габаритные огни впереди идущего автомобиля. Они уже давным-давно миновали Хельсинки и свернули с широкой магистрали, где встречались машины, где были тянущиеся целыми километрами ярко освещенные участки, светились вывески заправочных станций с их кафе и магазинами, где были люди, а здесь — узкая лента дороги в две полосы, никаких машин и ощущение полной оторванности от мира. Наталья включила радио, нашла станцию, которая крутила веселую музыку, но в машине веселее от этого не стало, потому что музыка была посланием из другого мира, а здесь не было никого и ничего, кроме ощущения, что ты заплутал и пропал, и утро уже никогда не наступит.

Разбуженная музыкой, Люся встрепенулась. Протерла глаза.

— О! — сказала удивленно. — Уже ночь?

— А ты спала? — неискренне удивилась Наталья. — Прости! На самом деле она включила радио, чтобы не было так одиноко.

Люся всматривалась в метель за окном.

— Мы где? — спросила она.

— Едем на север от Хельсинки.

— Куда? Как этот город называется, куда мы едем?

— Никак. Там нет города.

— Никак! — заворожено произнесла Люся. — Ты представляешь город, название которого — Никак?

— Это еще что! — усмехнулась Наталья. — Я была в Турции, так там есть город, который называется Нигде.

— Правда? — изумилась Люся.

— Правда.

— Ты где живешь? Нигде! — сама у себя спросила Люся и сама на вопрос ответила.

На нее это явно произвело впечатление, и она надолго задумалась.

Тем временем они, следуя за впереди идущей машиной, свернули с дороги на накатанный в лесу зимник, где уже даже не угадывалось асфальта, где деревья подступали вплотную, и было понятно, что эта дорога уж точно ни в какой город привести не может.

— Мы где? — шепотом спрашивала сама себя Люся. — Нигде, — шептала ответ.

От этого бессмысленного шепота Наталье становилось беспокойно, и она уговаривала себя, что это не голос человека, а всего лишь шелест шин, но потом бросала взгляд на Люсю, видела движение ее губ, отрешенный взгляд, и снова поспешно переводила взгляд на дорогу.

Один раз они увидели дом. Он стоял недалеко от дороги, которая в этом месте делала поворот, и когда свет фар отразился в оконных стеклах, можно было подумать, что виден свет в окне и в доме кто-то есть, но машина нырнула со взгорка вниз и стало понятно, что в доме света нет. Безжизненный и темный, он промелькнул за окном. Люся обернулась и долго смотрела в темноту, проводя взглядом дом, которого она не видела.

Нарастающее беспокойство, ничем не объяснимое, но явственно ею ощущаемое, не успело превратиться в страх, потому что Люся отвлеклась. Ярко вспыхнули стоп-сигналы идущей впереди машины, она замедлила ход и свернула на просеку, под деревья. Один поворот, другой, — и Люся ахнула.

Впереди, на взгорке, внезапно открывшийся взорам, стоял чудо-дом. Люся видела подобное на рождественских открытках и всегда считала, что это плод фантазии художника: заснеженные ели, среди которых стоит дом с ярко освещенными окнами и с дымком, который струится из печной трубы — там тепло, светло, уютно и непременно празднично.

— Нравится? — засмеялась Наталья, в одно мгновение избавляясь от напряжения дальней дороги, усталости и скверного настроения.

— Сказка! — восхищенно произнесла Люся. — Я никогда не думала, что так бывает в жизни!

У нее горели глаза. Или это просто в глазах отражался свет фонарей?

В доме, где уже обнаружили прибытие гостей, заметались тени, появился чей-то силуэт в окне, пропал, а через несколько мгновений из дверей выскочил маленький человечек и помчался к вышедшему из машины Алексею Ивановичу. Он бежал, путаясь в длинной для него и явно с чужого плеча куртке, падал, снова вскакивал, и добежал, наконец, до Алексея Ивановича, который схватил коротышку в охапку, крепко прижал, потом подбросил вверх, поймал на лету, и только тогда Люся поняла, что это ребенок.

Она вышла из машины, и сильный мороз тут же взял ее в свои крепкие объятия.

— Ох-х-х! — выдохнула потрясенная Люся, успевшая разомлеть в убаюкивающе теплом нутре автомобиля.

— Градусов тридцать! — сказала Наталья.

Было слышно, как малыш лепечет что-то, но слов не разобрать.

— Можешь знакомиться, — сказала Наталья Люсе. — Это твой подопечный.

— Что? — растерянно спросила Люся.

— Его зовут Дыр-Быр-Тыр.

— Как?!

Наталья засмеялась. Мальчишка отлип от Алексея Ивановича и посмотрел в их сторону. Алексей Иванович что-то ему сказал. Мальчишка приблизился к ним, путаясь в своих безразмерных одеждах, встал перед Люсей, глядя на нее снизу вверх без улыбки, и протянул крохотную голую ладошку, которую Люся поспешно взяла в свою, чтобы защитить детскую ручонку от мороза.

— Как тебя зовут? — спросила у него Наталья.

— Дыр-Быр-Тыр, — серьезно ответил мальчуган.

И странное имя, и серьезность, с которой мальчишка себя назвал, рассмешили Люсю. Она засмеялась, и тогда он засмеялся тоже — громко и заливисто, тем неестественным смехом, который присущ детям, желающим привлечь внимание взрослых. Но внимание всех уже переключилось на вышедшую из дома женщину. Она улыбалась и молча кивала головой, обозначая приветствие гостям и радость по поводу их прибытия, и можно был подумать, что она немая, но когда босс что-то ей сказал, она ответила по-фински.

Охранник выгружал из машины вещи, Люся хотела было взять сумку, но Наталья махнула рукой беспечно:

— Принесут! Пошли!

И увлекла Люсю в дом. Здесь было тепло. Пахло деревом стен и едой, чем-то вкусным, и Люся испытала восторг, который знаком только путникам, после долгой дороги нашедших кров и стол. В углу комнаты горели в камине дрова. Возбужденная Люся сбросила верхнюю одежду и опустилась перед камином на колени, как язычница перед алтарем. Она смотрела на сполохи огня, ее обдавал жар, лицо порозовело, и она могла бы так просидеть долго, если бы не мальчишка. Он опустился с нею рядом, посмотрел на Люсю и снова засмеялся так, как совсем недавно смеялся на улице — будто хотел привлечь к себе внимание. Люся дрогнула, очнулась, посмотрела на мальчишку так, будто только теперь она его рассмотрела хорошенько, и с беспокойством обернулась к Наталье. Наталья все поняла, подошла. Подняла мальчишку с пола и сказала ему:

— Дыр-Быр-Тыр! Иди наверх, мы сейчас придем.

Он смеялся и не двигался с места. Наталья подтолкнула его в направлении ведущей наверх лестницы, и только тогда он ушел.

— Он болен? — спросила Люся, напряженно вглядываясь в лицо Натальи.

— У него маленькие проблемы, — ответила та, хмурясь. — Тебе придется это учитывать. Мы поговорим об этом завтра.

Но вернуть былое ощущение восторженности уже не удалось: что-то ушло, сломалось, растревожило.

Наталья повела Люсю наверх.

— Я тебе все потом покажу, — говорила она. — Здесь хорошо, тебе наверняка понравится. Даже сауна есть. Ты сауну любишь?

— Я жару не люблю.

— Полюбишь! — засмеялась Наталья. — Когда с мороза зайдешь в дом, очень даже жары захочется.

На втором этаже, куда они поднялись, был накрыт стол. Деревянный стол. Деревянные стулья. Абажур висящей над столом лампы. Телевизор в углу гостиной. И здесь тоже горел камин. И все так пугающе…

— Люда! — обеспокоенно сказала Наталья.

Люся обернула к ней свое бледное до белизны лицо.

— Люда!!!

— Я здесь уже была, — произнесла Люся непослушными губами.

— Когда? — изумилась Наталья, больше пугаясь выражения Люсиного лица, чем ее слов.

— Во сне! Ты помнишь, я тебе рассказывала? Я и мама сидим за столом… За этим вот столом…

— Но это чушь! — возразила Наталья.

— Нет-нет! — пробормотала Люся. — Мы сидели с ней и разговаривали! Она сказала, что скоро ко мне вернется!

У нее горели глаза, потому что теперь она знала, что все это сбудется и встреча уже близко.

— Вот здесь она сидела! — рассказывала Люся, торопясь. — А я тут! Напротив нее! И я вот этот камин как раз видела!

— Чушь! — сказала Наталья, уже сердясь.

— Нет, не чушь! — хлестнула ее взором Люся. — Я вот тут сидела. Да, мама передо мной. Вот этот камин…

Она хмурилась, вспоминая, как же там все было на самом деле.

— И вот там, — вдруг вспомнилось ей, и она показала рукой, — за камином еще должна быть дверь такая… не знаю, куда она ведет… Дверь деревянная…

Она медленно пошла мимо камина, огибая его и огибая угол, который закрывал ей обзор, шла медленно и нерешительно, но расстояние было совсем небольшое, и она увидела, что там, за углом, обернулась к Наталье, растерянная, и пролепетала беспомощно, испугавшись сделанному ею открытию:

— Дверь!!!

Открылась дверь, вдова увидела майора Пахаря, сделала стремительный шаг через порог и прижалась к милицейской шинели, словно Пахарь был ее мужем, она его очень долго ждала, и вот он вернулся со службы. Богдана вдова в первое мгновение, кажется, не заметила вовсе, и он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя бесплатным и совсем не обязательным приложением к майору.

— Вячеслав Сергеевич! — бормотала обессиленно вдова.

За то время, пока Богдан ее не видел, она иссохла, как сохнет растение, которое перестали поливать. Плакать она не могла. Слез не было.

— Ну чт-то ты, К-катя! — шептал ей майор и стыдливо отворачивал свое лицо от Богдана. — Надо к-крепиться, хо-хорошая м-моя!

Точно, он с ней спит. Шустрый заика. Сволочь.

— Может, пройдем в номера? — насмешливо предложил Богдан.

— Да, чт-т-то мы т-тут на лест-т-тнице…

Богдан вошел в квартиру последним, зажег в полутемной прихожей свет, неспешно снял куртку, примерился, куда бы повесить, но вешалки не нашел, открыл дверцу шкафа, увидел милицейскую форму и не решился оставить куртку рядом с вещами покойника. Ни примет он никаких на этот случай не знал, ни вообще каких-либо мыслей у него по этому поводу не было, а просто неприятно — и все. Так он с курткой в руках и прошел в комнату, где уже находились майор и вдова, и опять Богдану показалось, что он здесь — третий лишний.

— М-мой т-т-товарищ, — сказал майор, потому что не знал, что говорить.

Богдан уловил его неуверенность и напомнил насмешливо-мстительно:

— Мы уже знакомы. Я ведь здесь бывал.

— Д-да, — нахмурился майор. — Дейст-твительно.

А вдова только повернула голову и посмотрела на Богдана, и было непонятно, узнала ли она его и заметила ли вообще.

— Ч-ч-чаю, К-катя! — попросил майор.

Вдова вышла из комнаты. Майор нервно потер руки, будто мыл их под невидимой струей воды.

— Не психуй! — сказал ему Богдан. — Чего ты нервный такой? Все сделаем! Пойдет она и словечко за тебя замолвит. Никуда не денется.

— К-Катя п-поможет! — с мрачной уверенностью подтвердил майор и снова непроизвольно потер руки. — Только б-бабка м-м-может от-отказать. П-противная ст-таруха!

— Не боись, я для того с тобой и пришел. Объясню вдове, как бабку уговаривать.

— С-с-слушай, ты п-правда в б-бабку эту в-веришь? Мне с-с-смешно б-бывает, ч-честное слово?

— Это по какому же поводу ты веселишься?

— Че-чепуха это в-все! Б-бабки эти. Д-дурилово сп-плошное и вык-колачивание д-денег.

— А чего же ты тогда к бабуле намылился? — насмешливо осведомился Богдан.

— Мне п-просто деваться н-некуда!

— Вот! — внушительно сказал Богдан. — То-то и оно! Ничего этого нет — ни бабки, ни сглаза, ни белой магии… До тех пор нет, пока не припрет! И тогда вдруг человек задумывается: а может быть, оно и есть, чем черт не шутит. Я недавно по телевизору смотрел передачу. Про людей, больных раком. И там женщина лежит в больничной палате — измученная, жалкая — и плачет прямо в камеру. Я же ничего этого не знала, говорит, пока сюда не попала. Я жила в свое удовольствие и даже не представляла, сколько горя где-то совсем рядом. Я там ходила по улицам, я работала, я передачи смешные по телевизору смотрела, я просто жила, и мне даже в голову не приходило задуматься, что здесь кто-то так страшно болеет и умирает. Ведь все, кто здесь, они мучались и страдали в то самое время, когда я про них знать не знала, когда я жила вполне счастливо, а теперь я здесь и тоже умираю. А там, за стенами больницы так же, как и раньше, ходят люди, и не знают, что тут с нами творится, и знать не хотят, пока с ними то же самое не случится, пока жизнь их не ткнет носом в это дерьмо. И я подумал, что это очень похоже, что это можно и к нашей ситуации применить. Есть вещи, которые хранятся где-то на периферии сознания. Что-то мы об этом слышали, но вообще-то в голову не берем. Рак? Да, но это с кем-то другим, это, слава богу, не с нами. Бабки и народные целители? Как же, слышали, все там фуфло и небылицы, это для малообразованной части населения. Но я тебе говорю: там не все — вранье! Поверь! Потому что я пытаюсь в этом разобраться и что-то уже накопал. А людям почему-то удобно об этом не знать. Как о раке. Они не хотят знать. Им удобнее называть все это ахинеей. Почему? Я не знаю! Для меня — загадка!

Он хотел еще что-то сказать, но тут вошла вдова, и он замолчал. Майор посмотрел на Богдана.

— Мы чай потом попьем, — отозвался на этот взгляд Богдан. — Мы к вам, Катерина, пришли вот по какому делу. Со Славиком нашим беда…

Майор заиграл желваками.

— С товарищем майором, в смысле, — ровным голосом продолжал Богдан. — Надо что-то делать.

Вдова смотрела на майора, но и его, как и Богдана, вряд ли видела. Сонное бесчувственное существо. У нее в мозгах сейчас сумерки. Да, заика этот уже потоптал ее, конечно. Грех было не воспользоваться. Она вряд ли отдает себе отчет в том, что происходит. Это как взять пьяную вдребадан женщину. Ни сопротивления, ни даже робкой попытки протеста, а мужчине — все положенные удовольствия и совершенно никаких последствий, потому что женщина потом ничего не вспомнит.

— Надо Славика к знающим людям доставить, — сказал Богдан, — которые могут помочь. Надо, чтобы им занялись. Дело-то пустяковое, надо только знать — как. Это мы не знаем, а тем людям это — раз плюнуть.

Майор гипнотизировал взглядом вдову. — На вас вся надежда, — сказал Богдан.

Тут вдова очнулась. Взгляд не стал более осмысленным, но ресницы дрогнули.

— На меня? — переспросила она, будто не веря. — Надежда? И подняла глаза на Богдана.

— Конечно, — доброжелательно подтвердил Богдан и улыбнулся ласково. — Надо Славика к той бабушке отвезти, к которой вы когда-то по своим личным делам ходили. Помните?

Взгляд вдовы потускнел.

— Бабушка вас наверняка вспомнит, — продолжал Богдан. — И от вас тогда потребуется только одно: за Славика замолвить словечко. Чтобы бабушка Славика согласилась отремонтировать.

Вдова замотала головой.

— Нет-нет-нет! — сказала она.

Лицо майора пошло пятнами.

— Это совсем не сложно, — увещевал Богдан.

Но вдова повторила:

— Нет!

— К-к-к-катя! — умоляюще произнес майор.

— Нет! Я не хочу! — сказала вдова, и ее лицо исказилось. — Я не могу туда идти, мне тяжело, вы понимаете? Я не могу придти туда опять, это невозможно, я же с ума сойду, я уже сейчас схожу с ума, это невозможно ни в коем случае! Не просите меня, пожалуйста!

Заклинание. Мольба. Вопль о помощи или о пощаде. Она заплакала без слез, опустилась в кресло, страдая так, что смотреть на нее было страшно, и Богдан отвел взгляд, а майор подошел к несчастной женщине и стал утешать — слишком ласково, неприлично ласково — и Богдан вышел на кухню, чтобы ничего этого не видеть.

Стыл в чашках невыпитый чай. Печенье в вазочке. На скатерти — крошки от печенья, что сразу бросалось в глаза из-за медицинской стерильности скатерти и кухонной обстановки. Богдан взял одну из чашек, отхлебнул остывающий чай, потом разломил пополам печенье, крошек на столе добавилось, он смотрел на них с задумчивым видом и медленно дозревал. Он уже придумал, как ему надлежит действовать, план представлялся легко осуществимым и совсем необременительным, и когда появился растерянный и смущенный майор, Богдан спросил у него участливо:

— Не соглашается?

Майор с обреченным видом замотал головой. Не соглашается. Кто бы сомневался.

— Тут подход нужен, — сказал Богдан. — Дело-то плевое. Только мы некоторые моменты не учитываем. Ей тяжело, она еще вся на нервах, а тут ты так неосторожно заявляешься в своей ментовской форме, и ей вместо тебя видится муж-милиционер и снова она в истерике…

При упоминании о муже майор занервничал, а Богдан демонстративно такой его реакции не заметил.

— А мы еще ее к бабке той сватаем идти, — продолжал Богдан спокойно. — И опять она в истерике.

— Так чт-то делать? — нервно спросил майор.

— Осторожно добиваться своего. Она согласится, только нужно время. И еще — чтобы ты не мешал.

— Ну д-давай т-тогда ты т-туда, — дозрел майор. — А я тут п-посижу, чтобы н-не мешать.

— Нет, так не пойдет! — заупрямился Богдан. — Она будет знать, что ты здесь, рядом. Ты для нее источник раздражения. Она все время будет в напряжении, пойми.

— Что же м-мне — уйти, что ли? — нахмурился майор.

— Конечно! — с готовностью подтвердил Богдан, за участливостью скрывая разгорающийся азарт.

Пахарь посмотрел недоверчиво. Похоже было, что предложение оказалось для него полной неожиданностью.

— Н-ну, нет, — пробормотал он неуверенно.

— Слава! Что за капризы!

— Нет! — замотал головой Пахарь, что-то уловив в поведении собеседника.

— Ну, хорошо! — неожиданно легко согласился Богдан и широко улыбнулся. — Тогда ты сам. Как умеешь. У тебя получится, вот увидишь.

Он поднялся из-за стола, бросил в рот кусочек печенья и дружески похлопал майора по плечу.

— Н-ну, ч-чего ты! — всполошился майор, обнаружив, что его оставляют с его бедами один на один.

— Удачи! — продолжал улыбаться Богдан.

— Б-Богдан! — произнес майор умоляюще.

— Ты же знаешь, как надо! — сказал Богдан.

Его улыбка вдруг стала злой, и теперь было понятно, что и прежде она доброй не была.

— А раз знаешь, — давай, шуруй, пока трамваи ходят! Только сам! Ладно? Без меня! И если у тебя с этой бабкой не получится, ты и по поводу всех других тоже ко мне не приходи. Я не люблю, когда меня используют по мере надобности…

— Я не использую! — хмурился майор.

— Все! До свидания!

— Б-Богдан! — вскинулся Пахарь.

Дожал Богдан майора. Дрогнул чертов заика! Только бы теперь не выдать своего торжества, пока этот козел за дверь не выйдет.

— Я все сделаю, только ты мне не мешай, — почти пропел Богдан, глядя на майора с отеческой заботой.

Пахарь кивнул — не без внутренней борьбы с самим собой, это было видно.

— Я по-подожду внизу, в-в машине, — сказал Пахарь. — Лад-дно?

— А чего тебе здесь скучать? Катерину ведь еще убедить надо. Сколько времени пройдет — я, например, не знаю.

Что-то уловил Пахарь за словами Богдана, посмотрел подозрительно, лицо Богдана было непроницаемо, и все же подозрения не оставили Пахаря и он сказал:

— Ты с К-Катериной п-полегче!

— В смысле? — спросил Богдан беззаботно.

— П-полегче! — повторил майор, набычившись.

— Ты опять меня напрягать будешь?

Вопрос прозвучал как угроза. Еще чуть-чуть — и Богдана уже не уговоришь ни за какие коврижки. Майор поиграл желваками, смолчал, только вздохнул тяжело.

Богдан проводил его до двери. В комнату Пахарь даже не заглянул, чтобы не расстраиваться, наверное.

— Ну, до встречи! — сказал Богдан.

Закрыл за майором дверь и мгновение стоял неподвижно, переживая миг неподдельного восторга. Он остался с ней наедине! Она там, в комнате, и сейчас он ей все объяснит.

Богдан вошел в комнату. Сидящая на стуле Катерина повернула голову.

— Он ушел. Ему срочно нужно, — сказал Богдан.

Не удивилась. Не спросила — почему ушел майор, не спросила — почему Богдан остался. С нею будет легко. Богдан приблизился, присел перед вдовой, стараясь, чтобы все его движения были непугающе плавными, и, глядя снизу вверх, произнес бархатным обволакивающим голосом:

— Как вы изменились, Катенька. Но в вас есть какое-то тепло, что-то такое завораживающее, что привлекает и манит…

Он уже взял кисть ее руки в свои ладони и держал ее с превеликой осторожностью, давая вдове возможность привыкнуть к этому ощущению. Продолжал говорить:

— Это хорошо, что мы с вами встретились, потому что я дам вам спокойствие. Вы ощутите тепло, вам будет хорошо и уютно…

Он нес какую-то околесицу, потому что слова не имели значения, вдова не слышала отдельных слов, она слышала музыку этих слов, ей важны были ритм и громкость, важно было только то, что способно ее убаюкать, загипнотизировать. Она должна была ощущать одно только спокойствие, которое ей дарил Богдан, и больше ничего. Он будто невзначай коснулся колена — она никак не отреагировала. Тогда он опустил руку, в которой держал ее ладонь, ей на колени и продолжал говорить. Его слова слились в шепот, потому что он волновался, в нем вскипала кровь, и он бы уже был решительнее, если бы не боялся все испортить. Руки уже касались ее бедер, он тянулся к ней, уже ощущая запах ее тела, продолжал что-то лихорадочно шептать, рука скользнула по женской груди, тут вдова встрепенулась, но он обнял ее крепко, взял в захват, не давая возможности сопротивляться, и зашептал прямо в ее растерянные глаза повелительно:

— Тише! Тише! Тише! Все хорошо! Милая моя!

— Не надо! — простонала она умоляюще и слабо трепыхнулась в его объятиях.

Но он уже нес ее к дивану и все шептал свое заклинание: «тиш-тиш-тиш-тиш».

— Не надо! — заплакала она без слез.

А Богдан уже положил ее на диван, навалился сверху, придавил, правой рукой тянул подол платья. Вдова скулила, он ее не слышал, он уже ощущал под ладонью тепло ее нагого тела — и тут у входной двери настойчиво заверещал звонок.

— Сука! — сказал Богдан и обмяк.

Звонок бесновался. Еще десять секунд промедления — и дверь будет выбита.

Богдан поднялся. Вдова свернулась калачиком, плечи ее сотрясались. Богдан взял куртку и пошел к двери. Щелкнул замком. За порогом стоял майор Пахарь.

— Ух-ходи! — сказал Пахарь, глядя в пол. — Н-не надо н-н-ничего!

В комнате полумрак. Только на прикроватной тумбочке светится неярко лампа. За окном непроглядная темень. Слышно, как шумит, пробегая по верхушкам деревьев, ветер. Из других звуков — приглушенные голоса в гостиной и звон посуды.

Люся в полузабытьи лежала в кровати. Открылась дверь, вошла Наталья.

— Как дела? — спросила Наталья, присаживаясь в ногах у Люси и внимательно всматриваясь в ее лицо.

— Нормально.

— Может быть, все-таки поужинаешь со всеми? Дорога была такая длинная.

— Да, длинная. Я устала. И ничего не хочу.

Наталья потянулась и коснулась рукой Люсиного лба. Легкое и очень нежное прикосновение. Температуры не было.

— Не убирай руку, — попросила Люся. — Так мне хорошо.

Наталья склонилась и поцеловала Люсю.

— Милая моя девочка, — прошептала она.

Потерлась ласково щекой о щеку и вдруг почувствовала мокрое. По Люсиным щекам катились слезы.

— Ну что ты, — мягко сказала Наталья. — Ты просто устала. И снова повторила:

— Дорога была длинная.

Но дело было не в этом.

— Я маму вспомнила, — сказала Люся. — Я устала быть одна. Я хочу, чтобы она была рядом.

Наталья взяла Люсину руку в свою.

— Тебе одиноко, я знаю, — сказала ласково. — Все подруги остались в Москве. Ты кому-нибудь хоть сказала, куда едешь?

— Я и сама этого не знала, — напомнила Люся.

— Ах, да! Но это не годится. Уехала и пропала, кошмар какой-то. У тебя есть мобильник?

— Нет.

— Здесь, в доме, нет стационарного телефона. В Финляндии вообще в основном мобильники, такая страна. Позвонишь с моего мобильника.

— Кому?

— Не знаю, — пожала плечами Наталья. — Кому захочешь. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

— Спасибо.

Наталья вздохнула.

— И еще тебе надо взять себя в руки, — сказала она. — Ты совсем что-то расклеилась, а ведь ты на работе. У тебя сейчас начинаются все эти заботы-хлопоты.

— Какие заботы?

— С Дыр-Быр-Тыром.

— Что за имя такое?

— На самом деле его зовут Глеб. Но ему нравится, чтобы его называли Дыр-Быр-Тыр. В книжке какой-то прочитали, ему понравилось. Это игра такая — делать то, что ему нравится. Теперь ты будешь с ним заниматься.

— Чем?

— Всем! Ты для него теперь и учитель, и няня, и мама родная.

— А настоящая мама где?

— О, это очень грустная история, — сказала Наталья и этим ограничилась.

Не хотела ничего объяснять.

— А Алексей Иванович — его отец, — сказала Люся.

— Да. Он Глеба сюда вывез, потому что так удобнее. Иногда ведь возникают проблемы… В бизнесе… Которые кое-кто хочет разрешить с использованием близких людей… Ну, знаешь, когда звонят и говорят: «Ты подумай над своим поведением, у тебя ведь маленький сын».

— Это Алексею Ивановичу такое говорили?

— Всякое бывало, — сказала Наталья. — В общем, он увез ребенка подальше от всего этого. И еще у него одна проблема… У Глеба… Он в развитии отстает, в обычную школу ходить не может и ему лучше подойдут индивидуальные занятия. В общем, я думаю, это и будет твоя работа. Шеф с тобой наверняка поговорит перед отъездом…

— Перед чьим отъездом?

— Перед своим, разумеется. Он завтра уезжает.

— Завтра? — удивилась Люся.

— Да. Тебя это удивляет?

— Я думала, что он проведет здесь отпуск.

— Какой отпуск! — засмеялась Наталья. — Он и на эти-то дни едва вырвался. Чтобы нас сюда привезти, с Глебом повидаться, тебя представить Глебу — и обратно в Москву.

Все это был полной неожиданностью для Люси.

— А я бог знает, что про него думала, — призналась она. — Помните?

— Про босса?

— Да. А потом я его сама спросила.

— Про сутенерство? — изумилась Наталья.

— Да. И он мне сказал, что это правда.

— Да ну?! — еще больше изумилась Наталья.

— Он сказал, что действительно вывозит девушек за границу…

Тут Наталью прорвало. Она расхохоталась и повалилась на постель.

— А что мне было делать? — оправдывающимся тоном произнесла Люся. — Врачи эти, дерматологи всякие…

— Да ведь это из-за Глеба! Он над ним трясется и хочет со всех сторон обезопасить!

— Откуда я могла знать! — сказала Люся и тоже засмеялась. Она возвращалась к жизни и страхи ее оставляли. Нехорошее отодвигалось, все вокруг становилось объяснимым и понятным.

Наталья уловила происшедшую в Люсе перемену, перестала смеяться и сказала серьезно:

— Люди здорово научились себя пугать. И со страху даже не пытаются разобраться, действительно ли это так страшно и правильно ли они поняли происходящее вообще. Это как с дверью сегодня…

Она выразительно посмотрела на Люсю.

— Будешь меня успокаивать? — спросила Люся.

— Ты же знаешь, что такое дежавю. Когда в какой-то ситуации тебе кажется, что это ты уже видел раньше, что с тобой такое было.

— Это не то, — качнула головой Люся.

— Именно то! — убежденно произнесла Наталья.

— Ты ничего не знаешь.

— А что я должна знать?

— Я не хочу об этом говорить. Я устала.

Утро встретило Люсю ярким светом, льющимся из окон. Она повернула голову и увидела в окне синее небо и ослепительно белые снежные шапки на верхушках деревьев. Люся потянулась за часиками, лежащими на прикроватной тумбочке, но выпустила их из рук и часы упали на пол. Это был первый громкий звук, услышанный Люсей в это утро. Тихо в доме. Ни звука.

В гостиной, когда Люся туда вышла, никого не было. Стол пуст и никаких следов вчерашнего застолья. Люся прошла мимо и заглянула за угол. Здесь была кухня, слева и справа выстроились столы-шкафы-холодильники-плиты, а в конце помещения находилась знакомая Люсе дверь. Люся щелкнула замком, толкнула дверь, и с трудом ее открыла. Девушку окатил морозный воздух. Перед Люсей был недлинный, в несколько метров, мосток, переброшенный от кухни к вершине невысокого холма, у подножия которого и стоял двухэтажный дом. Сказочно красивый заснеженный лес и ровный ковер свежевыпавшего снега, на котором неведомый мелкий зверек уже успел оставить цепочку следов. Тишина и покой.

Люся закрыла дверь, прошла через кухню и гостиную и остановилась у окна. Сразу за окном был балкон, а дальше она видела ровную заснеженную площадку, со всех сторон окруженную лесом. На площадке кувыркались в снегу два человека — большой и маленький. Алексей Иванович и его сын.

Хлопнула внизу дверь. Голоса. Кто-то стал подниматься по лестнице. Безжизненный до сей поры дом наполнялся звуками.

Это были Наталья и финка, которую Люся мельком видела накануне.

— Хювяя хоумента! — сказала финка и улыбнулась так стеснительно, будто только что произнесла какую-то непристойность.

— Это она тебе «доброе утро!» говорит, — перевела Наталья. — Как спалось?

— Спасибо, нормально. Доброе утро! — ответно улыбнулась Люся, демонстрируя доброе расположение духа, вернувшееся к ней, — будто и не было неприятностей и страхов последних дней.

— Мы здесь накроем стол по-быстрому, — сказала Наталья. — Сразу после завтрака Алексей Иванович уезжает. Он хотел с тобой поговорить. Ждал, пока ты проснешься. Оденься, спустись к нему. Он на озере с Дыр-Быр-Тыром.

Так вот что за ровная поляна перед домом. Замерзшее озеро.

— Хорошо, — сказала Люся.

Ей было легко, светло и радостно.

— Только теплее одевайся, — сказала Наталья. — Там минус двадцать девять.

— Ох! — оценила Люся и рассмеялась. Минус двадцать девять — даже это ей сегодня нравилось.

Она вышла из дома, и мороз сразу же цепко схватил ее за нос и щеки. Вытоптанная в снегу тропинка вела от дома к озеру. Алексей Иванович приветственно помахал Люсе рукой, а Дыр-Быр-Тыр помчался навстречу, не добежал до нее нескольких метров, сел в снег и рассмеялся своим странным смехом. Люся подошла, села в снег перед ним и теперь с близкого расстояния видела, что глаза его не смеются.

— Как дела, Дыр-Быр-Тыр? — спросила Люся.

Он перестал смеяться и смотрел куда-то мимо Люси.

— Как ты спал? Хорошо?

Он перевел свой взгляд на Люсю, будто только сейчас ее в первый раз увидел и пытался понять, кто это перед ним.

— Я твой друг. А ты мой друг. Да? — сказала Люся.

— Микси друг, — произнес неожиданно мальчишка.

— Что? — непонимающе посмотрела Люся.

— У него есть друг, — сказал подошедший Алексей Иванович. — Все называют его Микси. В переводе с финского это означает «почему?»

— Почему его так называют?

Алексей Иванович улыбнулся.

— Если вы будете задавать этот вопрос слишком часто, вас тоже можно будет называть, как Микси, — «Почему». Просто он часто произносит это слово. Оно к нему прилипло.

Цвет сегодняшнего неба добавлял синевы его глазам. Люся отвела взгляд, поднялась из сугроба.

— Отдохнули? — спросил Алексей Иванович.

— Да.

— Как вам здесь?

— Красиво.

— Вы поживете здесь какое-то время.

Алексей Иванович поднял со снега сына, отряхнул его одежду, легонько подтолкнул по направлению к дому, шепнул при этом что-то доброе, и мальчишка пошел к жилью, оставляя взрослых наедине.

— Он живет здесь постоянно, — сказал Алексей Иванович. — Меня это устраивает. Но ему нужно нормальное общение, чтобы он с кем-то проводил время и мог разговаривать. Тут есть финка, вы ее видели, она кормит его, нянчит, но я вижу, что он дичает в этом лесу. Нужен педагог, который бы с ним занимался… С учетом его способностей, разумеется… Он не совсем здоров… Вам придется это учитывать.

— Да, — сказала Люся. — Я понимаю. Но хорошо бы было мне это знать заранее. Я бы взяла с собой учебники, какие-то методические пособия.

— Спешить не надо. Для начала присмотритесь к нему. Просто все время будьте рядом и наблюдайте. Когда поймете, на что он способен и что ему нужно, составите список, подробный перечень всего, что вам требуется, и я немедленно это вам перешлю.

— Хорошо.

— С вами какое-то время будет Наталья, пока вы пообвык-нетесь. И еще Михаил.

Про Михаила он сказал как бы между прочим, но Люся уловила, что он очень старался, чтобы последняя фраза прозвучала как можно нейтральнее.

— Он ведь охранник? — вопросительно посмотрела на босса Люся.

— Кто? — демонстративно не понял тот.

— Михаил.

— Ах, Михаил. Да, он охранник, — с неискренней безмятежностью подтвердил босс. — Но это ровным счетом ничего не значит.

А сам ребенка увез далеко от Москвы. Спрятал в глухом финском лесу. И теперь оставляет здесь охранника…

— Вас что-то тревожит? — спросил Алексей Иванович.

— Нет, — мягко улыбнулась Люся.

Босс уехал в полдень. Люся увидела за приоткрытой дверью одной из комнат, как он, прощаясь с Натальей, прижимал ее к себе и нежно целовал. Тут неизвестно откуда появился охранник и застал Люсю врасплох. Она смутилась, покраснела, постаралась представить все так, будто просто проходила мимо, но охранник тоже увидел сцену прощания и все про Люсю понял.

Зато при отъезде Алексей Иванович был деловит, со всеми держался настоящим боссом, Наталью называл не иначе как Наталья Романовна, а вольности позволил себе только при общении с сыном, взяв его в охапку и чмокнув напоследок.

Когда он уехал, Дыр-Быр-Тыра уложили спать, финка занялась наведением порядка в гостиной, охранник ушел к себе, а Люся и Наталья расположились у камина, на первом этаже, потому что заниматься было решительно нечем, и тут пришел гость. Верхняя половина входной двери была стеклянной, и сквозь нее Люся увидела сумрачного молодого парня. Незнакомец прилип к стеклу, разглядывая ее. Наталья, увидев выражение лица растревоженной Люси, обернулась и сказала:

— Это Микси! Микси, заходи!

Парень вошел, впустив морозный воздух, и Люся почувствовала озноб — то ли от холода, проникшего в дом, то ли от взгляда этого парня. Взгляд не был недружелюбным, он казался необычным. Возможно, из-за того что глубоко посаженные глаза были расположены близко к переносице, и вместе с густыми бровями это придавало лицу мрачно-пугающее выражение, какое, наверное, присуще лешим, живущим в лесу.

— Терве! — сказала Наталья парню.

Он молчал, оставаясь неподвижным. Наталья засмеялась и повернулась к Люсе:

— Скажи ему «терве», Люда!

— Терве!

Парень склонил голову набок и вслед за Люсей повторил:

— Терве.

— Это значит «привет!», — перевела Наталья. — Митен менее? — спросила она у парня. — Я спрашиваю, как дела.

Микси не ответил, пошел по лестнице наверх, тяжело ступая огромными ботинками.

— Настоящий финн! — шепнула Люся. — Огромный нелюдимый молчун!

— Ты ему понравилась, — засмеялась Наталья.

Через пару минут Микси вернулся, держа в руках картонную папку и горсть карандашей.

— О! — оценила Наталья. — Я не ошиблась, ты ему действительно понравилась. Сейчас он будет тебя рисовать.

— Зачем же меня рисовать?

— Он так хочет.

Микси молча разделся, сел в сторонке на ящик с дровами для камина, достал из папки чистый лист бумаги и, используя папку вместо жесткой поверхности стола, действительно принялся рисовать.

— Может, не надо? — шепотом сказала Люся.

— Ему этого не объяснить.

— Мне неудобно. Честное слово.

— Ничего, улыбнешься ему потом — и он будет просто счастлив. А портрет повесишь в своей комнате.

— Боюсь, что будет не портрет, а дружеский шарж, — прошептала Люся и хихикнула, не удержавшись. — Он на меня даже не смотрит, когда рисует. Он вообще кто?

— Сын Хелены.

— А Хелена у нас кто?

— Эта женщина, которая сейчас в гостиной. Они живут в трех километрах отсюда, на хуторе. Ну, такой же дом в лесу, как у нас, только есть еще хозяйственные постройки. Сарай какой-то, коптильня у них своя.

Люся посмотрела за окно.

— Микси! — вдруг сказал парень и вскинул голову.

— Ты не отворачивайся от него, — сказала Наталья. — Он же все-таки тебя рисует.

— Он не смотрит на меня.

— Это тебе кажется, что не смотрит.

— Я просто подумала… Когда посмотрела в окно… Как они тут все живут? Ведь лес!

— И — что?

— На окнах нет решеток.

— Так ведь нет никого.

— А если кто-то придет? Вот у нас был дом. Вроде бы в деревне, среди людей, а решетки на первом этаже папа поставил.

— Помогли решетки-то?

— Нет, — ответила Люся и посмотрела печально.

— Прости, — сказала Наталья. — Я просто хотела сказать, что решетки не спасут, если что. А здесь они и вовсе не нужны. Финляндия — спокойная страна, здесь никогда ничего не происходит.

Микси рисовал, по-прежнему не удостаивая взглядом Люсю, но едва она поворачивала голову, он отвлекался от своего занятия и требовательно произносил:

— Микси!

К счастью, это не затянулось надолго. Микси пошуршал карандашиком по листу, нанося последние штрихи, бросил наконец-то взгляд на Люсю, потом сравнил оригинал со своим рисунком и с прежним невозмутимым видом протянул рисунок Люсе. Наталья следила за Люсиной реакцией.

— Вот это да! — только и смогла произнести потрясенная Люся.

На листе, который она держала в руках, был ее портрет, воспроизведенный с фотографической точностью. Ничего такого, что можно было охарактеризовать как признаки творческой манеры мастера, как черты, присущие его и только его произведениям, никакой индивидуальности, если таковой не признавать стерильную строгость фотографического снимка. Но зато — точный, вплоть до мельчайших подробностей, портрет.

— Улыбнись ему, — напомнила Наталья.

Люся растерянно улыбнулась. Микси молча встал, оделся и вышел из дома.

Директор Дома культуры, в котором Тропарев арендовал помещение, при виде частного детектива Пахаря изобразил улыбку и проговорил-пропел: «Здравствуйте!», но если бы он в эту минуту видел свое лицо в зеркале, он что-то в своей мимике наверняка подкорректировал бы. Потому что его радость от встречи с Пахарем совсем не казалась искренней.

— Вы сегодня один? — спросил директор.

— Да, — ответил Пахарь. — Я думаю, что мы и так с вами плодотворно пообщаемся. Без привлечения дополнительных сил.

Последняя фраза прозвучала как угроза.

— Я не очень вас понял, — улыбался директор.

— Искренности жажду! — объявил Пахарь. — Только ее одной!

— Я всегда «за»! — продолжал улыбаться директор.

— Вертеп тут организовали? Публичный дом в очаге культуры?

— В смысле?! — изумился директор, и улыбка на его лице стала похожа на судорогу.

— Я приехал для продолжения разговора, — объявил Пахарь. — По поводу Тропарева Александра Борисовича и его несчастных подопечных. Вам вот эта девушка знакома? — спросил Пахарь и выложил на стол перед директором фотографию девушки Даши на фоне красивой машины «мерседес».

Эту фотографию частный детектив Пахарь бессовестно умыкнул из-под носа Анны Семеновны Бобрыкиной.

Директор нервно погладил ладонями поверхность стола, посуровел лицом и сказал голосом неприветливым и неприятным:

— Я вижу, что вы ведете себя очень даже не вежливо. По этой причине я отказываюсь с вами разговаривать. Покиньте, пожалуйста, мой кабинет.

Но эта тирада нисколько не напугала Пахаря, он не вскочил со стула, не раскланялся и не покинул кабинет, а, напротив, уселся поудобнее, насмешливо посмотрел на собеседника и сказал:

— Вы не потому тут выпендриваетесь, уважаемый, что я что-то не то вам сказал, а потому, что ошибочно решили, что меня, частного детектива, вы можете проигнорировать, и вам за это ничего не будет.

Пахарь смотрел весело.

— И правильно решили! — неожиданно признал он. — Частный детектив — он и есть частный! И я сейчас могу уйти. Но! — резко вскинул руку Пахарь, и директор вздрогнул от неожиданности. — Очень не советую! Потому что мы ведь это все можем и на официальные, так сказать, рельсы перевести, — сказал Пахарь и даже несколько пригорюнился, обнаружив, какой неприметный у него статус. — Я ни карать, ни миловать не могу, но я могу, собрав какую-то информацию — хоть и частным, но совершенно законным способом! — передать ее в правоохранительные органы…

— Брату своему! — с тихой ненавистью в голосе подсказал директор.

— В правоохранительные органы! — с нажимом поправил собеседника Пахарь. — Официально! Но по сути вы думаете в правильном направлении, — вдруг перешел он на доверительный тон и по-свойски подмигнул собеседнику.

— Произвол! — сказал директор.

— Ну, не то чтобы очень, — победно улыбнулся Пахарь.

— Даже, я бы сказал, шантаж!

— Фу, какие слова! — поморщился Пахарь.

— Я напишу на вас заявление!

— Интересно было бы почитать, что вы там наформулиру-ете. По поводу чего, так сказать, жалоба будет.

Директор задвигал губами, будто проговаривая текст не написанного пока заявления, но что-то у него не заладилось, потому что взгляд потускнел и стал рассеянным.

— Ая-яй! — с издевкой сказал Пахарь. — Писать вам, как вижу, нечего. Зато мне есть что.

С этими словами он движением руки смахнул со стола в свою папочку фотографию длинноногой девочки Даши и вознамерился было встать со стула, но задержался на одно-единственное мгновение, даря последнюю возможность своему собеседнику. Директор, будучи человеком неглупым, немедленно предоставленной возможностью воспользовался.

— Так в чем суть вопроса? — спросил он как ни в чем не бывало.

Уловивший смену настроения директора Пахарь благоразумно не стал добивать поверженного соперника.

— Мы много чего накопали за эти дни, — сообщил Пахарь демонстративно будничным тоном. — В общих чертах нам картина ясна, но кое-что хотелось бы уточнить с вашей помощью. Тропарев этот оказался не педагогом-бессребреником. Да и какой бессребреник на «мерседесе»? — доверительным тоном осведомился Пахарь.

— Я в его дела не лез! Мое дело — аренда! — немедленно проявил осторожность директор.

— Да ладно вам! — махнул рукой Пахарь. — Не у следователя на допросе все-таки. Вы мне скажите: вот он девчонок этих молодых танцам-шманцам всяким обучал, а в чьи руки они потом попадали?

— Я не в курсе, — сказал директор таким тоном, будто умолял не втягивать его в нехорошие дела.

— А я подскажу, — с готовностью отозвался Пахарь. — Он их по кабакам да по борделям рассовывал.

Лицо директора пошло пятнами.

— Да-да! — продолжал Пахарь безжалостно. — А начинали эти девочки свой, с позволения сказать, трудовой путь из этих вот стен, — Пахарь повел руками вокруг, демонстрируя, где именно, по его мнению, могли случаться всяческие непотребства. — Но мне плевать! — вдруг сказал он, явно предлагая директору не войну, а дружбу. — Потому что девочки сами за себя пусть отвечают, а моя забота — это интересы моего клиента. Я Тропаревым занимаюсь, лично им, и меня даже его деятельность в принципе не волнует, меня волнует только он сам и…

Пахарь посмотрел выразительно. Директор был неподвижен, как статуя.

— И его враги, — сказал Пахарь. — Тут кто-нибудь появлялся?

— Кто?

— Кто-нибудь к Тропареву приходил?

— К нему много кто приходил.

— Я не про его подопечных и не про их родителей. Кто-нибудь из серьезных людей к нему заявлялся?

— Я не видел.

— Или к вам кто-нибудь приходил, — подсказал Пахарь, — наводил о Тропареве справки.

— Нет, не было.

— Или следили, может быть, за Тропаревым…

Дрогнул директор. Вроде бы и не изменилось ничего ни в выражении его лица, ни в позе, но Пахарь явственно уловил — дрогнул!

— Следили?! — вскинулся Пахарь.

Директор мялся.

— Давай-давай! — приободрил его Пахарь. — Кого ты видел?

— Да не я это видел, — сказал директор неуверенно, будто еще не решив для себя окончательно, надо ли говорить или лучше промолчать. — Это наш вахтер, тот, что внизу сидит.

— Так! И что же вахтер?

— Приходит и говорит: машина какая-то уже второй день стоит…

— У входа? — быстро уточнил Пахарь.

— Нет, вроде как в стороне. Через дорогу. Вроде как не к нам. А все равно подозрительно.

— Что же было подозрительного?

— Ну как на работу приезжает — и день, и второй, и третий!

— Вы сказали: на второй день. А третий тут при чем?

— Это вахтер на второй день машину заприметил. А назавтра она снова стояла. Я подумал — к нам претензии какие-то.

— Рэкет? — понимающе сказал Пахарь.

— А хотя бы и рэкет, я не знаю. Когда боишься, всякие плохие мысли в голову лезут. Вот стоит машина уже целых три дня, а чего тут делает — непонятно. Кто хочешь испугается.

— Серебристый «жигуль», — подсказал Пахарь.

— Так вы в курсе! — вскинулся директор.

— Я же говорил: мы большую работу провели, — с тихой гордостью сообщил Пахарь. — И много чего узнали.

Директор смотрел с уважением.

— Мы даже знаем, — доверительно произнес Пахарь, — что вы, как человек предусмотрительный и осторожный, записали номер этой машины.

В шулерской игре что самое эффектное? Тот момент, когда шулер бросает на стол карту, которой от него никто не ждал. Все в ступоре, а шулер срывает банк.

— Да! — пробормотал потрясенный директор. — Было дело! А как же!

Достал из ящика стола и выложил перед Пахарем листок с номером таинственного автомобиля.

Богдан приехал к Кривуле уже в сумерках и когда, пройдя через деревню, увидел ее дом, стоящий на отшибе, — покосившийся, неприглядный, темный — сердце екнуло. Так бывает, когда человек не уверен до конца, надо ли делать то, что задумал, или отступиться. Богдан дошел до дома, всматриваясь в окна и пытаясь уловить хоть проблеск света, но там было темно, и поэтому он поднимался по ступеням крыльца шумно — и себя подбадривая, и давая знать о своем приходе. Громко стучал в дверь, хотя и видел, что она не заперта. Никто к нему не вышел. Он зашел в дом и остановился в нерешительности, потому что было темно. Простоял так довольно долго, пока глаза привыкли к темноте. На всякий случай позвал:

— Эй! Есть кто-нибудь?

Тишина.

Он прошел в комнату, споткнулся о порог и остановился. Сквозь маленькие оконца пробивался призрачный сумеречный свет, который не позволял ничего видеть, а позволял только лишь угадывать очертания предметов, и когда Богдан немного освоился, он действительно не увидел, а угадал силуэт человека на кровати. Человек не лежал, а сидел, и это почему-то смотрелось пугающе.

— Здравствуйте! — заискивающе пробормотал Богдан. — Вы не спите?

Он медленно пошел к кровати, ступая по полу непослушными ногами. Неподвижный силуэт казался ему мумией, и ему стало страшно.

— У вас тут темно, — бормотал Богдан, только чтобы не слышать этой жуткой тишины. — Вы не зажигаете света. Как бы не упасть.

Он все ждал ответной реакции, а ее не было. Полная неподвижность. Было видно, что старуха сидит, ссутулив плечи и уронив голову на грудь. То ли спит, то ли она в полузабытьи, то ли и вовсе умерла. Испугавшись мысли о смерти, Богдан остановился. Он понял, что не сделает больше ни шага, если не увидит, что здесь происходит. Поспешно вытащил из кармана зажигалку. Щелк! Щелк! Вспыхнуло пламя. Старуха сидела перед ним, и он видел грязный платок на ее голове, но не видел лица. С замиранием сердца наклонился, дрожащей рукой поднося огонь, склонялся все ниже, ниже… И отшатнулся, наткнувшись на осмысленный взгляд, пронзивший его насквозь.

— Здрасссте! — выдохнул испуганно Богдан. — А я к вам…

Попятился и сел на табурет, на который наткнулся.

— Вы наверняка меня помните, — сказал он. — У нас как-то в прошлый раз не сложилось. Вы простите меня, если что не так. Я в тот раз был не то, что сейчас, я совсем по другому вопросу. Как говорит мой знакомый: когда прижмет, тогда совсем иначе ко всему относишься. Я к вам за помощью. Я вас прошу, просто умоляю мне помочь. Тут никакого вранья, понимаете? Я без всякой задней мысли, только чтобы помощь получить. Я вот тут деньги принес. Вы сколько берете?

Богдан подождал ответа, не дождался, и без малейших колебаний выложил на стол несколько крупных купюр, прекрасно отдавая себе отчет в том, что мало кто единовременно платит Кривуле такие деньжищи, но стараясь задобрить старуху, от которой он ждал материализации собственных ожиданий.

— Я вам про женщину рассказывал в прошлый раз, — сказал Богдан. — Ну, мужа у нее убили, вы, наверное, помните. И я сначала не всерьез… Можно сказать, случайно возле нее оказался. А сейчас чувствую, что меня зацепило. Ну, то есть у меня к ней интерес. Красивая. И видно, что хорошая. И жалко еще ее, это да. Понимаете, она так убивается по своему мужу, что еще немного — и сойдет с ума. Или вовсе помрет. И я вас прошу… Я действительно прошу, это все без лукавства, без вранья… Я хочу, чтобы она очнулась как бы… И на меня обратила внимание… Я не знаю, как это называется, приворотное зелье там какое-то, или еще каким образом. Понимаете, я ведь не женат, и она вдова. Все по-честному, это же не то, что из семьи увести, тут никакой несправедливости. Там, правда, есть у нее ухажер, — сказал Богдан и вздохнул, поскольку заговорил о совсем уж неприятном. — Бывший начальник ее мужа. И у него на нее виды. Пользуется тем, что он для нее авторитет, форма милицейская, как у мужа, и все такое. И он к ней с таким подходом, значит, осторожным. А я не хочу, чтобы он… Я хочу, чтобы она выбирала и выбрала меня. Чтобы вы его отвадили, а она бы со мной осталась. Если это возможно, конечно.

Старуха повернула голову, и у Богдана сердце ухнуло в пятки, он испугался так, как будто перед ним действительно была статуя, и вдруг эта статуя ожила.

— А ко мне зачем пришел? — спросила старуха.

— Я насчет помощи, — сказал Богдан дрогнувшим голосом. — Чтобы вы сказали — как.

— Зачем пришел? — повторила старуха. — Ты сам все знаешь. Ты сам в разумении полном.

— Светланка! Привет! Как слышно хорошо! Почему я этому удивляюсь? Да потому что я звоню тебе из леса! Представляешь, какая-то глухомань. Вокруг ни жилья, ни дорог нормальных… Нет, это не Подмосковье! — Люся засмеялась, и сидящая напротив Наталья улыбнулась ей ободряюще.

Здесь же был Микси. Отгородившись своей папочкой от присутствующих, он черкал карандашиком по бумажному листу, по обыкновению не обращая ни на кого внимания, но Наталья уже успела предположить, что на портрете снова будет Люся, и даже предложила Люсе пари, и обе они теперь ожидали результата.

— Я в Финляндии, Свет! — говорила Люся в трубку мобильного телефона. — Это у меня работа такая, — она снова засмеялась. — Практически по специальности. Востребован мой пока не раскрывшийся талант педагога. Будут занятия, самые настоящие — с домашними заданиями, с оценками, все как положено. А пока просто присматриваемся друг к другу. Сегодня ходили на лыжах. Свет! Какая тут красота! Сказка! Елочки пушистые под снегом — как на открытках! А тишина какая! Это знаешь где? Сейчас, подожди…

Люся отвела в сторону руку с мобильником и спросила у Натальи:

— А где мы вообще находимся? Какой тут город есть поблизости?

— Город Лахти к югу от нас, — сказала Наталья. — А на север — Ювяскюля.

— Ой, я не выговорю! — прыснула Люся и сказала в трубку:

— Это к северу от Лахти, Свет. То есть Хельсинки, потом еще севернее Лахти. И уже потом мы.

Она посмотрела на Наталью, ожидая подтверждения правильности сказанных ею слов. Наталья одобрительно кивнула.

— Ну какая школа, Свет? У меня один-единственный ученик. Наш, русский. Это сын того человека, у которого мы были на собеседовании. Да, в этом и заключалась работа, — усмехнулась Люся, — Ну, пробуду здесь какое-то время. Я даже не знаю, сколько.

Люся вопросительно посмотрела на Наталью. Та неопределенно пожала плечами, давая понять, что и она не в курсе планов босса.

— Все нормально, Свет. У тебя номер мобильника, с которого я звоню, высветился? Очень хорошо. Позванивай иногда. Ладно? А то я заскучаю. Нет, не волнуйся, здесь действительно классно. Просто иногда хочется слышать чей-нибудь знакомый голос. Договорились? Ладно, давай заканчивать. Я как-нибудь еще тебе позвоню. Катьке привет, Инге привет, Толику твоему привет… Ой, какая же я свинья бесчувственная! Как твой ребя-теночек? А ты сама как? Ой, молодец! Ты держись! Да? Пусть Катька тебе подсказывает, она человек многоопытный. Все! Целую! Пока!

Люся отключила мобильник.

— Это ничего, что я ей разрешила звонить? — спросила она.

— Нет. Все нормально.

Микси смотрел выжидательно.

— Кажется, готово, — предположила Наталья и протянула требовательно руку. — Няюттээ!

Микси послушно протянул ей рисунок.

— Что я говорила! — сказала Наталья. — Полюбуйся!

Увидев свой портрет, Люся развела руками. В этом жесте были и разочарование, и изумление одновременно. Потому что портрет едва ли не с фотографической точностью воспроизводил предыдущий вариант. Тот самый, который висел в Люсиной комнате. Микси, кажется, понял, что его труд не оценили по достоинству.

— Микси? — коротко осведомился он.

— Вот объясни ему — почему, — предложила Наталья.

Люся взяла финна за руку, провела в свою комнату, встала перед висящим на стене портретом и рядом с этим портретом подняла второй, только что нарисованный. Демонстрировала Микси, что он повторяется и ей вполне достаточно одного экземпляра. А портреты действительно были очень похожи.

— Ты скажи ему, что хватит меня рисовать, — попросила Люся подошедшую Наталью. — А то я все стены здесь заклею своими портретами, как обоями. Лестно, но нескромно. Пускай он еще кого-то нарисует, тебя или Дыр-Быр-Тыра. Сможешь ему перевести?

Наталья с мягкой интонацией заговорила с Микси по-фински. Он слушал молча и с присущей ему невозмутимостью. Люся даже подумала, достаточно ли понятно для него излагает свои мысли Наталья, как вдруг Микси взял из ее рук нарисованный им портрет, развернулся и вышел из комнаты.

— Обиделся! — всполошилась Люся.

Наталья только пожала плечами. Я, мол, всего лишь переводила сказанное тобой, так что какой же с меня спрос?

— Он такой трогательно спокойный, сдержанный… — сказала Люся покаянным голосом. — А мы с ним обошлись, как с маленьким. Для него это оскорбительно.

— Не думай об этом.

— Мы поступили бестактно.

— Не убивайся ты так. Он вряд ли понял, что произошло.

Люся посмотрела непонимающе.

— А я тебе не говорила разве? — спросила Наталья. — Дело в том, что… ты не задумывалась, почему они с Дыр-Быр-Тыром такие друзья?

Люся не посмела поверить собственной догадке.

— Неужели? — произнесла она растерянно.

— Ему двадцать лет, — сказала Наталья. — Но по умственному развитию он — десятилетний мальчик.

Ты сам знаешь. Ты сам в разумении полном. Богдан повторял эти фразы про себя, пытаясь постичь их смысл. Старуха хитрая. Старуха знает, как сказать. В ее устах даже нелепица обретает мистический смысл. Скажи такое кто-то из родных — прозвучит как банальность или просто попытка отмахнуться от чужих проблем. В лучшем случае — как совет разбираться во всем самому, самостоятельно искать выход. А старуха преподносит банальность как мудрость. Она не говорит, а изрекает. Не отмахивается, а пророчит. Ты сам все знаешь. Ты сам в разумении полном. Действуй, как знаешь. В принципе, он знает, конечно. Только путь этот сложный и нет стопроцентной гарантии достижения нужного результата. А ему хотелось, чтоб наверняка. Чтобы Кривуля проявила свои таланты, и все само собой как-нибудь получилось.

У Дыр-Быр-Тыра были лыжи, но он не мог экипироваться самостоятельно, потому что даже завязывание шнурков представляло для него неразрешимую проблему, и Люся долго с ним возилась, готовя к лыжной прогулке.

Потом они шли по лесу на лыжах. Дыр-Быр-Тыр впереди, Люся за ним следом. В лесу стояла звенящая тишина, и любой звук казался неожиданным и слишком громким, будь это звук треснувшего на морозе дерева или чих Дыр-Быр-Тыра. Под тяжестью снега лапы елей обвисли, так что стали похожи на людей, опустивших руки по швам. Никаких следов присутствия человека, если не считать присыпанную недавним снегом лыжню, по которой шли Люся и ее маленький спутник. Зато попадались следы птиц и мелких животных. Люся склонилась над цепочкой птичьих следов, позвала мальчишку.

— Дыр-Быр-Тыр! Посмотри! Это птичка пробегала.

Мальчишка посмотрел на следы, потом поднял глаза на Люсю. Взгляд у него был озадаченный.

— Птичка! — сказала Люся.

Она показала руками, как летает птица.

— Ты знаешь птичку? Она летает вон там, в небе.

Люся показала на небо. Дыр-Быр-Тыр и туда посмотрел, но осмысленности в его взгляде не прибавилось.

— Пти-чка! — произнесла Люся раздельно. — Повтори! Ну, давай! Пти-чка!

— Микси! — вдруг сказал мальчишка.

— Не Микси, — поправила Люся. — Птичка!

— Микси! — повторил требовательно Дыр-Быр-Тыр.

Неприязненный взгляд.

— Здесь нет Микси, — сказала Люся доброжелательно.

Дыр-Быр-Тыр развернулся и пошел по лыжне к дому.

— Дыр-Быр-Тыр!

Никакой реакции. И Люсе тоже пришлось возвращаться. За эти дни у нее с мальчишкой не установился контакт. Она оставалась для него чужой. Наверное, он еще не привык к тому, что она появилась в доме.

Они вышли из леса, и Люся остановилась. Перед ними раскинулась заснеженная гладь замерзшего озера, а на противоположном берегу стоял их дом. Светились окна.

— Дом! — сказала Люся Дыр-Быр-Тыру и показала рукой. — Это дом!

Никакой реакции. Скатился по лыжне к озеру и пошел к дому.

Там Дыр-Быр-Тыр позволил Люсе снять с него лыжные ботинки и комбинезон и умчался наверх, едва не сбив с ног спускавшуюся по лестнице Наталью.

Люся вздохнула и посмотрела виновато.

— Я не знаю, как себя с ним вести, — сказала она. — Он неконтактен.

— Чего ты хочешь от ребенка, у которого такие проблемы?

— Но мне хочется до него достучаться. Чтобы он мне ответил хотя бы взглядом…

Смех наверху. Это смеялся Дыр-Быр-Тыр.

— Видишь, с ним все в порядке, — сказала Наталья. — Тебе надо только подождать, пока он привыкнет. С Микси ведь у него полное взаимопонимание.

— Там Микси? — показала наверх Люся.

— Да. Пришел минут тридцать назад и уже пару раз спрашивал, микси это тебя нет, — улыбнулась Наталья. — Мне кажется, он будет снова рисовать твой портрет.

Они поднялись наверх. Микси сидел в гостиной за столом. Увидев Люсю, он не изменил выражение лица, не сказал слов приветствия и даже не кивнул. Только посмотрел на Люсю, раскрыл лежащую перед ним папку и вытянул оттуда бумажный лист. Снова будет рисовать.

Люся еще думала, что сказать этому парню и как его отвлечь от бессмысленного тиражирования ее портретов, а Микси протянул ей бумажный лист. Люся машинально взяла его в руки, взглянула, дрогнула, уронила лист и закрыла лицо руками.

— Что такое? — спросила обеспокоенно Наталья, склонилась, подняла упавший на пол лист. — Кто это? Ты знаешь?

— Это моя мама!!!

Майор Пахарь приехал в офис к брату поздним вечером. Вошел, швырнул на стол шапку, рухнул на стул и вытянул ноги.

— Интересно, — протянул частный детектив Пахарь, сдвигая в сторону лежащие перед ним на столе бумаги. — Что же это ты такого накопал? Нашел владельца серебристого «жигуля»?

— Не н-нашел, а уст-т-тановил, — отмахнулся майорМ-Можаев его фамилия. Эт-то все че-чепуха, С-Стасик! Тут д-другое инт-терестно. Я в Г-ГАИ когда сп-правки нав-водил, они м-мне неожид-д-данную инф-формацию п-подбросили. М-машина г-господина М-Можаева об-бнаружена сго-горев-шей в лесу с-седьмого числа. Что т-такое у нас с-седьмое? П-помнишь?

— В этот день родители Люды Тропаревой драпанули с базы отдыха.

— П-правильно. А г-где ма-машину сго-горевшую нашли? — спросил майор Пахарь и посмотрел на брата скучающим взором человека, проделывающего слишком уж простой и потому легко разгадываемый фокус.

— Не может быть! — пробормотал догадливый Станислав Сергеевич. — Где-то там недалеко?

— К-километрах в п-пяти от базы отд-дыха. Т-Тропарев по-потому с ба-базы драп-панул, что увидел эту ма-машину. Я д-думаю, так д-дело было. А с-самое инт-т-тересное, Ст-та-сик, что м-местные м-менты обн-н-наружили в сг-горевшей машине п-пулевое отверст-тие. А М-Можаев этот ис-счез. Н-нет его н-нигде. Я так д-думаю, Ст-тасик, что очень д-даже может б-быть, что Т-Тропаревы ж-живы.

— Как же так?! — растерялся частный детектив Пахарь, у которого до этого момента было совершенно противоположное представление о судьбе несчастных супругов Тропаревых.

— Я м-могу ошиб-баться, — самокритично признал Майор. — Но я п-повторяю: т-теперь ра-разумнее искать ж-живых Т-Тропаревых, а не м-мертвых.

— А Можаев? — все еще ничего не понимал Станислав Сергеевич.

— Зам-мочили они его, — ответил на это майор и в его взгляде прибавилось грусти. — П-помяни м-мое с-слово. П-перехитрили суп-пруги б-бедного М-Можаева. Зам-манили в-в-в лес и заф-фигачили из п-пистолета. Т-Тропарев — это н-не б-балерун б-безобидный, а ст-трашный ч-человек.

— Может быть, уже пора милицию подключать? — растерянно спросил частный детектив Пахарь.

— С-с ума с-сошел? — покрутил пальцем у виска майорТ-тебя от-тод-двинут в ст-торону, и б-больше ты ни к-копейки от б-барышни на-нашей не п-получишь за с-свои т-труды.

Из-за спустившихся за окном сумерек в гостиной было темно, но свет не зажигали. Только пылали дрова в камине, отбрасывая на стены пляшущие тени. Люся сидела в кресле, подтянув колени к подбородку, и смотрела на огонь. Казалось, что она сжалась в комок, только чтобы унять дрожь.

— Это нервы, Люда, — мягко сказала Наталья, — тебе просто кажется. На самом деле это ты. Это тебя Микси нарисовал, но только взрослой. Это ты через двадцать лет.

Люся повернула голову и посмотрела на Наталью так, будто та несла несусветную чушь.

— Это портрет моей мамы, — шепотом сказала Люся, и Наталья почувствовала, как побежали по телу мурашки. — Она возвращается!

— Чушь! — крикнула Наталья, у которой сдали нервы. — Чушь! Чушь! Чушь!

Люся вдруг кошкой соскользнула с кресла, скрылась в своей комнате и почти сразу вернулась, держа в руках портмоне. Достала из портмоне маленькую фотографию, протянула Наталье.

— Смотри! — сказала она. — Это я и моя мама!

Теперь и Наталья обнаружила фантастическое сходство двух лиц — на нарисованном Микси портрете и на фотографии, которую принесла Люся. Один и тот же человек. Никаких сомнений. Наталья засмеялась, обнаружив спасительную отгадку, которая одна только могла и объяснить все происходящее, и помочь не сойти с ума.

— Он рылся в твоих вещах! — сказала Наталья. — Он уже видел эту фотографию!

Люся замотала головой, показывая, что не верит такому объяснению, но Наталья сказала, все больше убеждаясь в своей правоте:

— Конечно, он видел эту фотографию! Ведь он не мог видеть твою маму!

— Он не мог видеть, — пробормотала Люся, словно только что ей открылось недоступное прежде знание. — Он не видел, но он нарисовал. Мама через него дает мне о себе знать.

— Это его п-п-портрет, — сказал майор Пахарь.

Он вел машину, но изловчился, достал из бардачка сложенный вдвое листок и протянул его брату. Станислав Сергеевич развернул листок. Это была типичная милицейская листовка с крупной надписью поверху: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Здесь же фотография сравнительно молодого мужчины и скудная информация о разыскиваемом: Можаев Сергей Романович… год рождения… место рождения… проживал по адресу… пропал седьмого декабря… предположительно был одет…

— Я эту лист-т-товку с-снял со-со стенда в райот-тделе, — сказал майор. — Их разыск-кивает м-милиция. Мест-тные м-менты г-говорят, что ф-фигушки бы р-розыскное д-дело за-завели, если б-бы не п-пулевое это от-тверствие в его м-машине сг-горевшей, но особенно если б-бы не его с-с-сестра. М-машину на-нашли. Д-давай искать х-х-хозяина. Н-нету ниг-где. Т-тогда за род-д-дственников в-взялись. А с-сестра его, ок-к-казывается, уже иск-кала. И к-когда ей п-про машину эту ск-казали, она т-там всех на уши п-поставила. С-сразу т-телегу н-накат-тала п-прокурору. Адв-вокатов д-дорогих наняла. З-заставила шев-велится, в общем.

— А что по этому Можаеву есть?

— Б-ывший сп-портсмен. В п-последнее время был охранником в к-клубе н-ночном. В-вышибала, в общем.

— В ночном клубе? — насторожился частный детектив Пахарь.

— Улов-вил? — хищно улыбнулся майор.

— Еще бы! — подтвердил Станислав Сергеевич. — Тропарев готовил девочек для увеселительных заведений. А Можаев в одном из таких заведений работал охранником. Связь прослеживается.

— П-прослеживается.

Они подъехали к базе отдыха, но не остановились перед шлагбаумом, а проехали дальше. Там дорога убегала в поля, направо ответвлялась другая — узкая и плохо расчищенная. Здесь был угол огороженной забором территории базы. Майор Пахарь свернул на боковую дорогу и очень скоро остановил машину у проделанного в заборе прохода.

— П-пошли, — предложил майор брату.

Оставили машину на дороге. Прошли на территорию базы. Знакомое место. Справа огороженные теннисные корты. Слева бревенчатое здание магазина.

Вошли в магазин. Продавщица, та самая, отпускала товар какой-то женщине, повернула голову на звук открываемой двери, увидела старых знакомых и улыбнулась им испуганно-заискивающе. Пахари дождались, пока покупательница уйдет, и только после этого приблизились к прилавку.

— Здравствуйте! — с лицемерным выражением счастья на лице поприветствовала продавщица непрошеных гостей.

Частный детектив Пахарь подмигнул ей по-свойски, выложил на прилавок листовку с фотографией Можаева и спросил, гипнотизируя продавщицу взглядом:

— Вы ведь видели этого человека, правда?

Хотя сам он не очень-то верил, что так было. Но у него в запасе еще оставался милиционер. Тот, который дежурил на шлагбауме. Мог ведь обратить внимание на серебристый «жигуль», чем черт не шутит.

Но продавщица, всмотревшись в фотографию, вдруг сказала:

— Видела!

У нее был настолько по-пионерски честный взгляд, что нелегко было ей поверить с первого раза.

— Неужели? — изобразил сомнение частный детектив Пахарь. — Когда и где?

— Здесь! — ответила продавщица и к честности в ее взгляде добавилась готовность помочь, чем только можно. — В тот самый день!

— В какой день? — продолжал сомневаться Пахарь.

— Ну, про который вы в прошлый раз спрашивали. Когда эти отдыхающие… Помните?.. Когда они ушли и все продукты тут оставили.

— А парень этот когда заходил? — быстро спросил Пахарь и ткнул пальцем в листовку.

— Перед ними! — сказала продавщица твердо. — Минут за пятнадцать. А потом уже эта парочка пришла, о которой вы спрашивали.

Братья Пахарь переглянулись.

— И ты его за-зап-помнила? — недоверчиво спросил майор.

— У нас пустая база была, — сказала продавщица. — Никого отдыхающих. И вдруг заходит человек. У нас тут чужие не ходят. Он повертелся и ушел, ничего не купил.

— С-следила? — с усмешкой осведомился догадливый майор Пахарь.

— Посмотрела, — зарделась продавщица. — Подошла к окну…

— К этому вот? — уточнил частный детектив Пахарь и потянул за собой майора. А следом за ними к окну и продавщица подошла.

— Да, — сказала она. — И я вижу — он не на базу пошел, а сюда вот, через забор. Там машина стояла, как эта вот сейчас стоит, — она кивнула на видимый в проеме автомобиль, на котором приехали братья Пахарь.

— Что за машина? — быстро спросил Станислав Сергеевич.

— Я не разбираюсь…

— Цвет! — потребовал Пахарь.

— Серебристая такая, красивая.

— И Т-Тропарев тут ст-тоял, — сказал задумчиво майор. — Ты п-понял, Ст-тасик, ч-чего т-такого Троп-парев ув-в-видел, что у него ж-желание отд-дыхать сразу п-пропало?

Поднялся ветер. Он завывал за окном, и казалось, что это кто-то огромный безумствует в ночи, раскачивая деревья. Люся сидела перед камином. Подкладывала дрова, поддерживая огонь, который один только и был ей другом. Погаснет — и в гостиной станет так же неуютно, как в Люсиной комнате, куда Люся никак не хотела идти, хотя время уже было позднее. Порой наступал момент — стихал шум за окном, а разгоревшиеся в камине дрова весело потрескивали, заглушая все прочие звуки, но тот, неведомый и злой, кто прятался в ночи, снова сердился и безумствовал, выл и стонал в лесу печально, от чего сжималось сердце.

Люся вздрогнула от неожиданности, услышав шаги на лестнице. Свет был погашен во всем доме, только горящие дрова освещали пятачок перед камином, где сидела Люся, и она почувствовала себя уязвимой, потому что она была видима, а все, кто в ночи, — те прятались по углам. И кто-то еще поднимался по лестнице. Она уже успела испугаться. Но тут в гостиную с лестницы выскользнул, как привидение, Дыр-Быр-Тыр в белой ночной рубашке. Молча пробежал по гостиной и упал рядом с Люсей, прижался. Он был напуган.

— Что случилось? — спросила тихим шепотом Люся, которой передалась тревога мальчишки.

Он смотрел испуганными глазами и молчал.

— Приснилось что-то? — мягко спросила Люся.

Мальчишка прижался крепче. Потом медленно повернул голову и с опаской посмотрел на лестницу, по которой он только что поднимался. И тут на лестнице послышались шаги. Мальчишку затрясло. Это была почти истерика. Люся сгребла его в охапку, прижала к себе, пытаясь его так успокоить и одновременно выдавая собственный испуг, и тут на лестнице обнаружилась Наталья.

— Привет, полуночники! — сказала она беззаботно. — Пора бы спать. Время позднее.

Люся нервно засмеялась.

— Мы боимся, — сказала она. — Сначала я боялась здесь одна, потом ко мне пришел Дыр-Быр-Тыр, и мы стали бояться вместе.

— Мне самой тревожно как-то, — сообщила Наталья, хотя по ней нельзя было сказать, что ее могло напугать хоть что-либо. — Не люблю такие сильные ветры, особенно по ночам. Лес гудит, в трубе завывает, и мысли всякие жуткие в голову лезут, — засмеялась она.

Нет, ничего она не боялась. И у Люси испуг стал проходить.

— Видишь, мы все вместе, — сказала она Дыр-Быр-Тыру. — И еще у нас дядя Миша есть. Вот нас сколько много.

Одной рукой прижимая к себе льнущего к ней мальчишку, другой Люся бросила в огонь пару поленьев. Полетели искры.

— Красиво! — сказала Люся специально для Дыр-Быр-Ты-ра. — Видишь?

Подошла Наталья, склонилась над мальчишкой.

— Пора спать! — сказала она. — Пойдем, я тебя провожу.

Дыр-Быр-Тыр глянул на нее испуганно и вцепился в Люсю. — Ему пора спать, — повторила Наталья.

Взяла мальчишку за руку. Он взвизгнул и забился.

— Там темно и страшно, — сказала Люся. — Надо вместе идти.

Склонилась к мальчишке и зашептала ему что-то ласковое. Она долго его уговаривала, и он наконец сдался, позволил отвести себя в комнату, где была его кровать. Люся и Наталья его сопровождали, включая свет на всем пути своего следования: в гостиной, на лестнице, в холле первого этажа, в комнате Дыр-Быр-Тыра. В свою комнату мальчишка вошел с опаской, но Наталья его отвлекла, заговорив с преувеличенной бодростью в голосе:

— Как хорошо тут у тебя! Тепло! Светло! Совсем не страшно! Постельку твою сейчас поправим!

Она поправила постель, но мальчишка не торопился лечь.

— Я побуду с ним, — сказал Люся, — пока он не уснет.

Села в кресло и на стене напротив увидела портрет Дыр-Быр-Тыра. Очень похоже художник мальчишку изобразил. Наталья перехватила Люсин взгляд, коротко сказала:

— Микси.

Люся и не сомневалась. Конечно, это Микси рисовал.

— Я все время думаю об этом, — сказала Люся. — Откуда он может знать мою маму? Он когда-нибудь был в России?

— Люся! — посмотрела Наталья с укоризной. — Ну какая Россия? Что делать в России финну, который отстает в умственном развитии? Тоже мне нашла туриста! Он сидит здесь безвылазно, в этом своем лесу, и его мать, кажется, счастлива, что это не город и никто его не видит, никому до него дела нет. Он в Хельсинки, по-моему, ни разу в жизни не был! А ты говоришь — Россия!

— И я вот так думаю — что он не мог видеть маму. И получается, что это мама мне знак дает через него.

— Тьфу ты! — рассердилась Наталья. — Ну что за бред ты несешь! Ты хотя бы задумываешься?

Любая из иномарок, припаркованных перед входом в ночной клуб, стоила не меньше тридцати тысяч долларов. И среди них попадались экземпляры стоимостью тысяч в сто. Частный детектив Пахарь заглушил двигатель свой машины и посмотрел на сидящего рядом брата.

— Ты знаешь, что такое фейс-контроль, Слава? — спросил он. — Это когда на входе в заведение стоит амбал, смотрит на твою рожу и на твои штиблеты и решает, можно тебя в заведение пускать или ты недостоин.

— С рожами у нас все в порядке, — оскорбился майор. — И одеты мы вполне прилично.

— Только вот на машине мы подъехали совсем не пафосной, — вздохнул Станислав Сергеевич. — Надо было взять такси, а так — мы чужие на этом празднике жизни.

Он как в воду смотрел. На входе в клуб их остановил охранник, загородивший всем корпусом вход, как вратарь загораживает хоккейные ворота.

— Извините, — сказал он. — Но свободных мест у нас сегодня нет.

— Очень хочется приятно провести вечер, — обезоруживающе улыбнулся частный детектив Пахарь. — Может быть, вы все-таки позволите нам войти?

Охранник высокомерно вздернул подбородок и устремил взгляд в безбрежную даль, пытаясь что-то одному ему ведомое рассмотреть над головами братьев Пахарь.

Майор Пахарь достал свое удостоверение, хотя предварительно была договоренность с самого начала не светиться, посидеть в клубе, осмотреться, а потом уже действовать по обстановке, но тут сразу все пошло наперекосяк, и к чему таиться, если в клуб даже не пускают, и весь разработанный загодя план действий летит в тартарары.

На охранника милицейское удостоверение практически не произвело впечатления. Он не посторонился, пропуская гостей в заветные двери, а всего лишь вызвал по рации менеджера.

Пришел менеджер, неулыбчивый дядечка с острым, как бритва, взглядом. При виде его частный детектив Пахарь подумал, что ловить им здесь сегодня нечего.

— Я слушаю вас, — сказал менеджер, не делая попытки пригласить гостей в свое заведение.

Майор Пахарь и ему продемонстрировал удостоверение. Менеджер долго удостоверение рассматривал, потом сравнил фотографию на удостоверении с оригиналом, и ему, кажется, очень хотелось обнаружить какое-то несоответствие и на основании этого несоответствия непрошеных гостей завернуть, но никаких изъянов не нашлось, и менеджер кивнул, подтверждая, что вопросов к майору милиции Пахарю он не имеет.

Частный детектив Пахарь с облегчением перевел дух, но радоваться было рано. Менеджер повернулся к нему и произнес требовательно-вопросительно:

— Ваше удостоверение, пожалуйста…

Какое удостоверение мог ему показать Станислав Сергеевич? Ту бумажку, где написано, что он частный детектив? Менеджер и перед милицейским удостоверением не дрогнул, а тут и вовсе завернет.

— Мы вместе! — сказал частный детектив Пахарь.

— Простите? — неприятно удивился менеджер.

— Я говорю, что мы сюда пришли по делу, — попытался спасти ситуацию частный детектив Пахарь.

— По какому делу? — хмурился менеджер.

— Может быть, мы с вами все-таки пройдем в здание? — предложил частный детектив Пахарь.

Ему сейчас было важно не столько в клуб пройти, сколько добиться от менеджера какой-нибудь уступки, даже самой незначительной, чтобы между ними установился, наконец, контакт.

— Нет, мы с вами не пройдем, — сухо сказал менеджер, в глазах которого гости, видимо, были тусовщиками-халявщиками, размахивающими одним милицейским удостоверением на двоих с единственной целью: пройти во вверенное менеджерским заботам заведение и весело провести там время, попытавшись по возможности еще и не заплатить в конце концов за съеденное-выпитое.

— Мы действительно по делу, — веско произнес частный детектив Пахарь. — Сергей Романович Можаев… Он у вас работал… Так вот мы по этому поводу как раз.

Зацепило менеджера. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но секундная пауза, на которую он задумался, его выдала.

— И что же Можаев? — спросил он медленно, тем самым снова себя выдавая.

Он все так же играл в неприступность, но уже напрягся и сейчас, по-видимому, спешно просчитывает варианты.

— Мы его ищем, — доверительно сообщил частный детектив Пахарь.

— «Мы» — это кто? — уточнил менеджер.

Он был неприступен, как скала, и его нельзя было взять голыми руками.

— Вы ведь видели удостоверение, — с располагающей улыбкой подсказал Станислав Сергеевич.

— Я не думаю, что вы пришли сюда как сотрудники милиции, — признался проницательный менеджер.

— Почему же? — спросил Пахарь.

— К нам уже приходили из милиции. Расспрашивали о Можаеве. Все, что мы знали, мы рассказали сотрудникам. Или у вас какие-то дополнительные вопросы?

Последнюю фразу он произнес таким же ровным тоном, что и все предыдущие, но частному детективу Пахарю почудилась тщательно упрятываемая издевка. Потому что как сотрудников милиции, находящихся при исполнении служебных обязанностей, он братьев Пахарь не воспринимал.

— У нас действительно есть к вам вопросы, — сказал частный детектив Пахарь. — Я частный детектив, вот мои документы. Мы разыскиваем Можаева Сергея Романовича по просьбе его родственников.

Стремительное превращение Станислава Сергеевича из тусовщика в частного детектива, делающего свою работу за деньги, произвело впечатление на менеджера. Он уже, казалось, составил мнение о своих собеседниках и готов был с ними бестрепетно распрощаться, как вдруг все его умозаключения рассыпались и превратились в прах, и что-то надо было срочно делать.

— У меня нет информации для вас, — попытался он защититься.

— Мы ищем вашего сотрудника, — хотел обойтись по-доброму частный детектив Пахарь. — Неужели у вас нет желания сделать так, чтобы его судьба прояснилась?

— У меня нет информации! — повысил голос менеджер.

Занервничал. Верзила охранник у него за спиной безмолвно наблюдал за происходящим.

— Скажите, а фамилия Тропарев вам ни о чем не говорит? — спросил Пахарь.

Попал!

— Какая фамилия? — неумело изобразил глухоту менеджер. И охранник за его спиной будто очнулся и посмотрел на гостей с интересом.

— Может, не будем ваньку валять? — миролюбиво предложил частный детектив Пахарь.

— Так! Сюда прошу! — определился наконец менеджер и показал на входную дверь нервным жестом.

Охранник посторонился. Братья Пахарь прошли в клуб вслед за менеджером. Где-то далеко впереди в зале играла музыка, но в зал они так и не попали, потому что менеджер провел их через вестибюль, повернул в коротенький, на четыре двери, коридорчик. Распахнул одну из дверей — здесь был его кабинет.

— Прошу, присаживайтесь! Ваше удостоверение еще раз покажите, пожалуйста!

Частный детектив Пахарь продемонстрировал документы. Менеджер тщательно переписал все его данные в свой органайзер.

— К чему такие строгости? — доброжелательно поинтересовался Станислав Сергеевич.

— Такая обстановка! — сухо ответил менеджер. — Наш работник пропал, его нигде найти не могут, и вдруг приходят люди, интересуются, кто они — нам надо знать. На всякий случай.

Он опять стал неприступен и колюч. Уже успел прийти в себя? Справился с растерянностью?

— Так я про Тропарева вас спрашивал, — напомнил частный детектив Пахарь.

— А кто это?

Менеджер валял ваньку. Пахарь голову был готов дать на отсечение, потому что видел, как он дрогнул там, у входа в клуб.

— Вам эта фамилия незнакома? — осведомился Пахарь.

— Нет! — резкий ответ.

— А если подумать?

— У вас еще есть какие-нибудь вопросы ко мне?

— Вы можете рассказать нам о Можаеве?

— Я все рассказал сотрудникам милиции!

— Я же говорил, у нас частное расследование…

— Меня это не касается! Еще вопросы есть?

— Нет, — ответил Пахарь.

— В таком случае, до свидания! — сказал менеджер и демонстративно углубился в лежащие перед ним бумаги.

Братья Пахарь вышли из кабинета.

— Что случилось? — процедил Станислав Сергеевич. — Он затащил нас в свой кабинет… Я думал, что будет разговор! Что изменилось за такое короткое время? — недоумевал он.

— М-может, д-данные т-твои хотел заф-фиксировать, — предположил майор Пахарь.

— И на улице мог это сделать! Черт побери! Что могло произойти за такое короткое время?

Они вышли на улицу, пройдя мимо верзилы охранника. Сделали десяток шагов, и частный детектив Пахарь обернулся. Охранник смотрел им вслед.

— Слава! — осенило Станислава Сергеевича. — Он нас от охранника уводил! Он не хотел разговаривать при охраннике!

Вернулся ко входу в клуб торопливым шагом.

— Ты знаешь Тропарева, да? — спросил Пахарь, помня, как охранник на него посмотрел, когда он эту фамилию назвал менеджеру.

Но теперь охранник демонстративно смотрел в никуда.

— Ты не стой истуканом! — рассердился Пахарь.

Чтобы продемонстрировать свое отношение к этому безмозглому амбалу, Пахарь смерил верзилу презрительным взглядом, и когда взгляд его скользнул по этой безразмерной фигуре сверху вниз, Пахарь вдруг увидел клочок бумаги, который верзила держал в руке и который явно ему, Пахарю, и предназначался.

Чтобы удостовериться, Пахарь снова поднял глаза, но его визави стоял истукан истуканом. Пахарь осторожным движением взял бумагу и упрятал ее в кулаке. Он уже видел силуэт менеджера в вестибюле за стеклом.

Пахарь развернулся и пошел к дожидавшемуся его в стороне брату. Кулак, в котором была спрятана записка, он так и не разжал. Сели в машину. Только здесь Пахарь развернул бумагу. Торопливо написанные цифры телефонного номера и короткая приписка: «Завтра днем».

На следующий день частный детектив Пахарь позвонил по указанному в записке номеру телефона. Мужской голос на том конце провода ответил после первого же гудка, словно человек ждал звонка с нетерпением.

— Алло! — сказал голос. — Это кто?

— Это я, — усмехнулся Пахарь. — Мне вчера дали этот номер…

— Да-да! Я его вам дал! Возле входа в клуб! Правильно?

— Правильно, — сказал Пахарь. — И что же дальше?

— Можем встретиться.

— Зачем?

— Вы Сергеем интересовались?

— Сергей — это кто?

— Можаев.

Все совпадало.

— Да, — сказал Пахарь. — А у вас есть информация?

— Есть.

— Где мы с вами встретимся?

— Можно посидеть где-нибудь, — предложил собеседник, — где людей поменьше.

«Поменьше» — это Пахарю не понравилось. В безлюдных местах подстерегает опасность.

— На бульваре можно, — сказал Пахарь. — Зима. Людей немного.

— На каком бульваре?

— Хотя бы на Гоголевском.

Пауза.

— Хорошо, — сказал собеседник. — Во сколько?

— В три. У памятника.

— Договорились.

Станислав Сергеевич положил трубку и посмотрел на брата.

— Может, это все чепуха и пустые страхи, — сказал он. — Но этот парень предложил встретиться там, где поменьше людей. Речь, как я понимаю, шла о каком-нибудь питейном заведении. Никого из посетителей, сумрак в зале и громкая музыка где-нибудь в углу. Когда официант приносит счет, твой собеседник уже куда-то исчез, ты сидишь зарезанный, и никто ничего не видел. Бр-р-р!

— Он в-вряд ли эт-то имел в-в-в виду, — засмеялся майор Пахарь. — Но т-ты м-молодец, что п-пере-ключил его на б-бульвар. Т-там риску м-меньше.

В три часа дня, когда они прогуливались у памятника, к ним подошел вчерашний верзила.

— Привет! — сказал он и сунул для рукопожатия свою огромную ладонь-лопату. — Меня зовут Шура.

Он обеспокоенно оглянулся по сторонам, сказал с досадой:

— Людей, как грязи! Надо было в кабаке где-то засесть!

Станислав Сергеевич бросил взгляд вдоль бульвара, где людей не было вовсе, лишь далеко-далеко впереди катила детскую коляску одинокая женщина, да и та не приближалась, а удалялась, и пожал плечами.

— Нет никого!

— Машины! — сказал Шура. — Кто-нибудь случайно может увидеть!

По обе стороны бульвара машины действительно шли непрерывными потоками.

— Присядем, — указал на скамью Станислав Сергеевич. — Так нас не будет видно.

Они с Шурой сели на скамью, смахнув с нее свежевыпавший снег, а майор Пахарь остался стоять, бросая по сторонам обманчиво скучающие взгляды.

— Кого боимся? — спросил у Шуры Станислав Сергеевич.

— Не боимся, а опасаемся, — хмуро ответил тот. — Осторожность, в общем, превыше всего.

— С начальством в контрах, — понимающе сказал частный детектив Пахарь.

— С начальством настоящей любви никогда быть не может, — философски заметил Шура. — У каждого по чину свое корыто. Тут главное не пересекаться.

— Но на больную мозоль тебе, как я понимаю, все-таки наступили.

— Это не месть! — сказал Шура и сжал свои огромные кулаки. — Это другое!

Все-таки правильно Станислав Сергеевич про него понял. С менеджером у Шуры не сложились отношения. И Шура за спиной ничего не подозревающего менеджера решил сделать тому «козу».

— Вы про Серегу вчера спрашивали, — мрачно сказал Шура. — Ни фига они вам про него не скажут. Ведь не сказали?

— Нет, — честно признался Станислав Сергеевич.

— Потому что мы для них никто! — все больше ожесточался Шура. — Одной собачкой больше, одной собачкой меньше. Других найдут! Понимаете?

— Про собачек — не очень, — сказал частный детектив Пахарь.

— Мы для них — собаки. Есть кобели, есть суки. Кобелей — тех для охраны. На входе. Чтоб рычали и гавкали погромче. Сук — известно для чего…

— У вас в клубе есть танцовщицы? — догадался Пахарь.

— Ну! А я о чем! У нас — хозяева. А мы при хозяевах — собаки. Вот Серегу они угробили, и им хоть бы что. Нас за людей не считают.

— А угробил — кто? — спросил частный детектив Пахарь.

Шура посмотрел на него тяжелым взором, собираясь с мыслями. Как рассказать постороннему человеку то, о чем уже думано-передумано, и поймет ли он, что там в твоей душе накипело, — вот вопрос.

— Вы спрашивали про Тропарева, — сказал Шура, явно начиная издалека, чтобы со стопроцентной гарантией донести до собеседника какую-то свою мысль. — У него свои дела. Я понимаю. Кто мы и кто они. Они хозяева, я ж вам говорил. Но только хуже, чем с собаками! Вы понимаете? Вот была у нас девочка. Танцовщица. Ладно, отношение как к проституткам, но ведь живой человек! Ведь со своей собакой дома так не обходятся, наверное! А тут — полный ноль! Вещь жалко, вещь берегут. А танцовщица — это даже не вещь!

Братья Пахарь терпеливо ждали, пока Шура изольет накопившуюся желчь и вернется, наконец, к главному.

— Нам бабки платят, ладно! — сказал Шура. — Но я ведь свой труд продаю, а не себя лично! Допустим, я охранник! Да? Так я нанимаюсь охранять. Танцовщица нанимается танцевать…

— Я все-таки про Тропарева, — попытался вернуть разговор в нужное русло частный детектив Пахарь.

— Так и я о нем! — зло сказал Шура. — Вот он — хозяин! Да?

— Хозяин — чего? Клуба вашего?

— Девчонок этих!

— Танцовщиц, — уточнил Пахарь.

— Ну да! Допустим, он хозяин. Он деньги им платит. Но он же не имеет права так! Он приходит и начинает качать права. Это я про танцовщицу нашу. Он ей качает права. Он к ней претензии имеет, и он ее прессует.

— Бьет?

— Пока еще морально, — сказал Шура. — Это прямо в нашем клубе было. Она танцевала, тут он приезжает, снимает ее со сцены и ведет на заднюю кухню для серьезного разговора. И она ему не то чтобы слово поперек, она ему вежливо, она ведь понимает, что он ей хозяин, а она никто, но она ведь, в принципе, тоже человек. Вы как думаете?

— Конечно! — убежденно подтвердил Пахарь.

— Вот! А он взял кипяток и ее ошпарил!

— Тропарев? — растерянно уточнил Пахарь.

— Ну да! Целый кувшин вылил! Ошпарил, гад!

— За что?

— А ни за что! Ему так захотелось! Была девчонка хоть куда, а получилась баба-яга, — печально заключил Шура.

— Ну надо же, — пробормотал Станислав Сергеевич и переглянулся с братом.

— Я же говорю: хуже, чем с собаками! — сжал кулаки Шура.

— А Тропарев, значит, выступал в роли сутенера, — подвел итог услышанному Пахарь.

— Типа того.

— У него ведь студия своя, — внимательно посмотрел на собеседника Пахарь.

— Ну да. Типа танцы. А на самом деле девок длинноногих отбирал.

— «Отбирал»? — с нажимом переспросил Пахарь.

— Так ведь исчез, — пожал плечами Шура. — Прикрыл свою лавочку и не появляется.

— Что же с ним такое могло случиться?

— Ничего хорошего.

— Убили? — предложил готовый ответ Пахарь.

— Не его убили, а он убил.

— Кого он убил?

— Можаева.

Братья Пахарь переглянулись.

— За что? — осторожно осведомился Станислав Сергеевич.

— Я вам про танцовщицу рассказывал. Так ведь она была Серегиной девушкой.

— А Т-Тропарев ее п-покалечил! — не выдержал майор Пахарь.

Почему-то речь заикающегося человека произвела на Шуру очень сильное впечатление. Как если бы майор Пахарь от самого рождения считался глухонемым и вдруг ни с того ни с сего заговорил.

— А М-Можаев м-мстить хо-хотел! — продолжал майор.

— Т-так ведь такое не п-прощают! — сказал Шура.

— Д-дразнишься?! — озлобился майор.

Шура выставил свои ладони-лопаты, как два щита, будто собирался защищаться, и произнес извиняющимся тоном:

— Это я от неожиданности! Простите!

Прижал руки к груди.

— Мне Серега не говорил. Но я видел, что он не простит. Хана, в общем, Тропареву. И потом они оба исчезли. И Серега, и Тропарев. Значит, Тропарев Серегу замочил и теперь скрывается.

— А н-не н-наоб-борот? М-может, это С-Серега т-твой Т-Т-Тропарева зам-мочил?

— Ха! — сказал Шура и усмехнулся недоверчиво. — Да если бы Серега его закопал, он бы вышел себе спокойно на работу…

— Серега? — уточнил частный детектив Пахарь.

— Да. Отомстил, свое дело сделал. Какие проблемы? А он ведь пропал. И машину его сожгли.

— П-про машину от-т-ткуда зн-наешь?

— Приходили из милиции, интересовались. И сестра Серегина опять же приезжала. Она вообще женщина бойкая. Всех в клубе на уши поставила.

— И менеджера? — не поверил Станислав Сергеевич.

— Его в первую очередь. Он не знал, куда бежать.

— Чем же она его так напугала? — продолжал удивляться Пахарь.

— Ну как же! — сказал Шура. — Она с самим Калмыковым спит. Любовница его, в общем.

— Кто такой Калмыков?

— Хозяин нашего клуба. Алексей Иванович Калмыков.

Частный детектив записал услышанное в свой блокнот, хотя эта фамилия ничего ему не говорила.

— А вы разве не от нее? — подозрительно осведомился Шура.

— От кого? — уточнил Пахарь и посмотрел невинным младенческим взором.

— Не от Натальи Романовны? Я думал, она вас наняла Серегу отыскать.

По выражению Шуриного лица можно было догадаться, что он испытал сильное разочарование. И надо было что-то делать, пока он не дозрел окончательно.

— Послушай, родной! — проникновенно сказал частный детектив Пахарь. — Тебе какая разница, от кого мы? Мы друга твоего ищем. А ты не хочешь нам помочь?

— Тут как бы хуже не сделать, — пробормотал Шура и поднялся.

Частный детектив Пахарь пытался придержать его за локоть, но Шура отмахнулся. Словно от назойливой мухи.

— Хотя бы с девушкой его сведи! — заторопился Пахарь, поняв, что его собеседник сейчас уйдет.

Шура не ответил.

— Ты за нее не решай! — сказал Пахарь, — Она сама пускай решит. Разговаривать с нами или нет. Сама! Понял? Никто ведь сейчас твоим Серегой не занимается, никто его не ищет и искать не будет… Кроме нас… Ты это его подружке объясни. И пускай она хорошенько подумает. Может, все-таки решит с нами встретиться.

Шура помялся немного. Продиктовал телефонный номер и пошел прочь, унося свое разочарование на этот проклятый мир, где никому нельзя верить.

— Как звать ее? — крикнул ему вслед Пахарь.

Шура не ответил. Ушел.

Люся помогала одеваться Дыр-Быр-Тыру, а Наталья стояла рядом, и когда Люся вдруг подняла голову — увидела устремленный на нее взгляд Натальи. Та сразу улыбнулась.

— Мы с ним уже подружились, — сказала она.

— Я и не сомневалась, — кивнула ободряюще Наталья.

Дыр-Быр-Тыр протянул свои растопыренные ладошки, чтобы Люся надела на них меховые варежки.

— Давно хотела тебя спросить, — сказала Люся. — Почему ты из всех девчонок выбрала именно меня?

— Это так важно? — попыталась увильнуть от ответа Наталья.

— В жизни все имеет причину.

— Да, — сказала Наталья. — Все имеет причину.

— Тогда почему?

Наталья подумала, прежде чем ответить.

— Алексей Иванович в тот раз всех забраковал, — сказала она. — Конфуз получился. Мне Алексей Иванович поручил провести собеседование, я отобрала кандидатуры, но все вы ему не приглянулись. Мне выговор. Не справилась. Но есть ты, и тебе очень нужны деньги. Раз. Тебе не на кого надеяться, тебе надо за эту работу зубами цепляться. Это два. Ты ни с кем не связана, у тебя ни семьи, ни ухажеров, и ты можешь полностью посвятить себя Дыр-Быр-Тыру — три. Посмотри — три веские причины. Это сильная мотивация. И я поняла, что лучший кандидатуры нет. Логично?

Наталья улыбнулась приветливо.

— Спасибо тебе, — сказала Люся и склонилась над мальчишкой, проверяя, надежно ли он укутан для прогулки. — Ты готов?

Мальчишка кивнул.

— Вы на озеро? — спросила Наталья. — Я пройдусь немного с вами.

Они вышли из дома. Люся подошла к висящему на стене огромному термометру.

— Б-р-р-р! — сказала она. — Минус двадцать семь!

— Зато небо ясное.

— Да, — сказала Люся. — Сегодня солнечно. Это вчерашний ветер разогнал тучи.

Она посмотрела на небо. Синее небо над верхушками деревьев. Деревья под синим небом. Белый снег под деревьями. Свежие следы на нетронутом снеге. Следы огибали угол дома и уходили за угол. Люся дошла до угла.

— Что там? — спросила Наталья.

Ей было холодно, и она пританцовывала на месте.

— Окно спальни выходит сюда? — спросила Люся.

— Чьей спальни? — уточнила Наталья и прекратила свой танец.

— Дыр-Быр-Тыра.

— Да, — сказала Наталья и тоже выглянула за угол.

Цепочка следов доходила до окна, а потом возвращалась обратно к вытоптанной тропинке, по которой ходили все.

— Здесь кто-то был, — сказала Люся. — Этой ночью. Заглядывал в окно к Дыр-Быр-Тыру. Я думала, мальчишка просто ветра испугался…

— Никого здесь нет! — сердито парировала Наталья. — Только мы и этот лес вокруг!

— Но кто-то ведь приходил!

Чтобы вдова не захлопнула дверь у него перед носом, Богдан решительно распахнул дверь и переступил через порог, оттесняя вдову в глубь квартиры.

— Уходите!!! — запаниковала вдова. — Не смейте ко мне приближаться!

Богдан захлопнул входную дверь.

— Вам не надо меня бояться, — говорил он. — Я не сделаю вам ничего плохого. Я пришел как друг, поверьте. Давайте поговорим спокойно. Мне ничего больше от вас не нужно. Только поговорить!

— Уходите!!! — умоляла вдова, отступая все дальше в квартиру.

Они уже были в комнате. Чтобы дать ей возможность успокоиться, Богдан сел на диван и больше не делал попыток приблизиться к женщине. Он виделся ей врагом и потребуется время, чтобы она хотя бы немного пришла в себя и могла бы что-то осмыслить.

— Мы обречены быть вместе, — сказал Богдан. — Я это чувствую, и нам никуда друг от друга не деться. Я могу сейчас встать и уйти, ради бога, но все равно это ничего не даст. Знаете, я недавно смотрел фильм, очень умный фильм, там человек живет, он жизнью своей недоволен, и все время думает о том, что если бы когда-то в юности он поступил не так, как поступил, а по-другому, там у него был такой момент истины, жизненная развилка, возможность выбора пути, и если бы он тогда поступил по-иному, он был бы счастлив и богат. И так происходит, что он возвращается в прошлое и исправляет ошибку. И все у него хорошо…

— Зачем вы мне это рассказываете? — устало-ненавидяще спросила вдова.

— Подождите! Вы еще не дослушали! — заторопился Богдан. — И вот он живет и счастлив, жизнь действительно пошла по-другому, но он вдруг в день рождения в свои сорок лет обнаруживает, что все так же недоволен жизнью и все у него не так, как хотелось бы. Потому что хотя у его жены теперь другое имя, и ребенок у него не девочка, а мальчик, и зарплата выше — а счастья нет, и жизнь его, в общем и целом, похожа на ту, которую он вроде бы променял на новую…

— Я не хочу вас слушать!

— И получается, что все в нашей жизни предопределено, и нет смысла ни суетиться, ни подличать, потому что все будет идти так, как было предрешено, — печально сказал Богдан. — Вот как с вашим Павлом, например…

Вдова сжалась и теперь смотрелась затравленным зверьком. — Судьба его была предсказана, и все свершилось, — вещал Богдан. — Так было суждено. Ему было суждено покинуть вас, а вам суждено его помнить. Вы всегда будете его любить, это ваш крест, — перешел на шепот Богдан. — Он ваша судьба, поверьте. Никто никогда не сможет занять его место в вашем сердце.

У вдовы задрожала щека.

— Он — ваша единственная любовь, — продолжал гипнотизировать вдову Богдан.

По ее лицу потекли слезы. Она давно уже так не плакала и успела забыть, что это такое — плакать со слезами.

— Не надо, — шептал Богдан. — Вы теперь хранительница памяти о нем. Вы должны жить ради его памяти, и никто вас не собьет с этого светлого пути.

Вдова прямо-таки заливалась слезами. Богдан поднялся с дивана и осторожно приблизился. Главное — ее не напугать. Главное — без резких движений.

— Вам надо всегда его помнить, — шептал Богдан. — Вы святая! Я вас люблю!

Он мягко коснулся рукой ее одежды. И все испортил.

— Не смейте!!! — закричала вдова истошно, и Богдан испуганно отстранился.

Тьфу ты, черт! Проклятая баба!

— Уходите! — рыдала вдова. — Не смейте здесь появляться! Если еще хоть раз! Да я сейчас позвоню Вячеславу Сергеевичу!

— Майору заикастому? — захлебнулся яростью Богдан, в мгновение наполнившись бешенством и от осознания поражения, и от ненависти к своему более удачливому сопернику. — Давай-давай! Зови! Пускай придет и тебя тут трахнет! Он это заслужил! Он этого добился! Он на тебя, на дуру, глаз давно положил! И мужика твоего угробил! Он ведь начальником у твоего Павлика был, да? — с издевкой спросил Богдан. — Так это он твоего Павлика в ту проклятую квартиру отправлял под пули? Скажешь, он тут ни при чем, и Павел без его помощи погиб? Я бы поверил, если бы он теперь к тебе не клеился.

Он приходит и тут тебя лапает. А не слишком быстро он сориентировался? Или он был готов эстафету принять, так сказать, и только ждал удобного момента? Тебе не кажется странным это совпадение — что муж твой так нелепо погиб, и майор сразу к тебе сюда едва ли не вселился? Ладно, пускай эта смерть — чистая случайность. Но все-таки заика этот разве вовсе ни при чем?

Богдан склонил голову, чтобы после столь впечатляющей речи услышать тишину, потому что вряд ли вдова оправилась бы так скоро и смогла бы хоть что-то ответить.

Но она, к его удивлению, ответила.

— Подите вон!

Братья Пахарь неловко топтались перед дверью, из-за которой их разглядывали через дверной глазок. С того самого мгновения, когда они позвонили в звонок, никто не отозвался, но они слышали осторожные шаги за дверью, человек приблизился к двери и замер.

Станислав Сергеевич повторно нажал кнопку звонка. За дверью послышалась переливчатая трель.

— Откройте! — громко попросил Станислав Сергеевич, уже начиная терять терпение.

— Кто вы? — девичий голос из-за двери.

— Я вам звонил вчера. Мне Шура дал ваш телефон. Мы с вами договаривались о встрече. Помните?

— Почему вас двое?

— Это мой помощник.

— Вы не говорили о помощнике.

— Откуда же мне было знать, что вас об этом надо предупреждать? — искренне удивился частный детектив Пахарь.

— А у него есть какие-нибудь документы?

Станислав Сергеевич посмотрел на брата. Тот движением губ дал понять, что у него с собой только служебное удостоверение.

— Давай! — сказал Станислав Сергеевич, — Девушка, вот его документы, вы вряд ли что-то увидите в глазок, так, может быть, вы все-таки откроете нам дверь?

Дверь приоткрылась на длину дверной цепочки, но братья так никого и не увидели. Голос из-за двери потребовал:

— Дайте документы!

И девичья ладонь с длинными трепетными пальцами.

— Девушка! Это мое служебное удостоверение, — сказал майор Пахарь. — И я не могу дать его вам в руки.

— Тогда до свидания!

Станислав Сергеевич выхватил удостоверение из рук брата и передал его девушке. Голос из-за двери:

— Так вы из милиции?

Кажется, она была неприятно удивлена.

— Мой помощник служит в органах! — быстро сказал Станислав Сергеевич. — Но расследование мы ведем частным образом!

— Вас кто-то попросил о поисках?

— Да, — сказал частный детектив Пахарь. — А разве Шура вам не звонил?

— Нет.

Нет! У нее не было разговора с Шурой! Если это так, то задача существенно упрощалась.

— Нас специально для поисков наняла Наталья Романовна Можаева, — сказал частный детектив Пахарь. — Она ведь вам знакома?

Дверь прикрылась. Звякнула цепочка. Дверь распахнулась. Шура совершил ошибку. Шура должен был предупредить.

А он ничего не сказал про лицо. Лица у нее не было. Натянутая, как резина, кожа, с рубцами, сильно обезобразившими лицо. Не лицо, а маска: ни бровей, ни ресниц. Братья Пахарь от неожиданности обездвижели.

— Извините, — сказала маска девичьим голосом. — А разве Шура вас не предупредил?

Чертов Шура!

— Простите, — пробормотал частный детектив Пахарь.

— Уж в этом вы виноваты меньше всего, — сказала изуродованная девушка. — Проходите.

Она впустила гостей и тщательно заперла за ними дверь. Прошли в комнату. Типично молодежное жилище. Минимум мебели. Пружинный двуспальный матрац лежит прямо на полу. На полу еще есть музыкальный центр, телевизор и видео. Обои старые и наполовину уже заклеены постерами с изображениями спортсменов и эстрадных звезд. И даже негде присесть.

Девушка старательно отворачивала лицо, что позволило братьям исподволь оценить достоинства ее фигуры. Тонкое и гибкое тело танцовщицы. Длинные ноги. Миниатюрный халатик мало что скрывал. Но вожделение — это не здесь. Потому что перед глазами стояло ее ужасное лицо.

— Извините, что я к вам спиной, — сказала девушка. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели.

У майора Пахаря перехватило горло. А Станислав Сергеевич растерянно пробормотал:

— Извините, если мы себя как-то неправильно повели…

И снова она повторила:

— Вы в этом виноваты меньше всего. Так что вам нечего извиняться.

— Нам все равно придется коснуться этой темы, — осторожно сказал частный детектив Пахарь. — Чтобы составить полную картину. Это важно для поисков. Поэтому если какие-то наши вопросы покажутся вам не совсем… э-э-э…

— Ничего, все нормально.

— Отлично! — оценил приободрившийся Станислав Сергеевич. — Вас как зовут, кстати?

— Это неважно, — дернула плечиком девушка.

— Да, конечно, — легко согласился Пахарь. — Давайте начнем, пожалуй?

— Вы хотите знать про Сережу?

— Да.

— Я его не видела уже больше месяца.

— А точно дату сможете вспомнить?

— Конечно! Он исчез седьмого декабря.

Да, конечно, седьмого. Седьмого декабря Алексей Борисович Тропарев привез на загородную базу отдыха своих жену и дочку, но потом ему почему-то там разонравилось, и он умчался, бросив дочь на произвол судьбы. А чуть позже неподалеку от места событий обнаружили сгоревшую машину, принадлежавшую Можаеву Сергею Романовичу.

— Но седьмого вы его видели, — подсказал частный детектив Пахарь.

— Да, — ответила девушка. — Видела.

— Во сколько он ушел из дома?

— Очень рано. Часов в шесть утра.

— Он ушел на работу?

— Он уже не работал.

— «Уже»? — переспросил Станислав Сергеевич. — «Не работал»? Его уволили?

— Нет. Просто он перестал выходить на работу. Его никто не увольнял. Просто отстранили. Временно.

— Хозяин клуба?

— Да.

— Это было связано с тем… С тем, что случилось…

— Да, — снова кивнула девушка. — Он был в ужасном состоянии после всего, что со мной произошло. Какая уж тут работа.

— Куда же в таком случае он седьмого числа поехал?

— Я не знаю.

— Он уехал на серебристых «жигулях»?

— Да.

— Кто был с ним?

— Никого.

— Куда он поехал?

— Вы уже спрашивали, — сказала девушка. — И я вам ответила. — Неужели он вам не сказал?

— Нет.

— Скажите, а он не говорил вам о том, что хотел бы отомстить Тропареву?

— Говорил, — с неожиданной для Пахарей откровенностью ответила девушка.

Братья переглянулись.

— Он с вами это обсуждал? — уточнил Станислав Сергеевич. — Да.

— Что он говорил?

— Что убьет Тропарева.

И снова ее откровенность оказалась чрезмерной. Братья молчали, сживаясь с новой реальностью.

— Вас удивляет, что я говорю об этом так открыто? — спросила девушка.

Станислав Сергеевич вдруг подумал, что если бы у нее было лицо, а не эта страшная маска, то выражением лица явилась бы горькая усмешка.

— Сереже уже ничто не может навредить, — сказала девушка. — Его уже нет. Он умер.

— Вы в этом уверены? — все еще не мог избавиться от чувства растерянности частный детектив Пахарь.

— Конечно. Потому что иначе он обязательно объявился бы, — тихо сказала девушка. — Он знает, что я одна и что я никому не нужна такая. Он знает, что я пропаду без него, что сдохну под забором, что мне никто не поможет…

У нее затряслись плечи, и она заплакала, так ей саму себя было жалко. Пахарям тоже ее было жалко, но они малодушно не решались приблизиться, потому что боялись увидеть ее изуродованное лицо вблизи. Она плакала долго и горько, и у майора Пахаря сдали нервы и стала подергиваться щека.

— Лучше бы я ушла с той проклятой работы! — рыдала девушка. — И все было бы по-другому. И со мной… И Сережа был бы жив!

Осознание непоправимости происшедшего лишало ее рассудка. Она скулила по-щенячьи и уже не могла стоять, опустилась на пол, свернулась в трясущийся комочек и стала похожа на щенка, оставленного своими бездушными хозяевами на выстуженном бетонном полу подземного перехода. Место людное и кто-нибудь, быть может, подберет. Только кому он нужен, такой уродец?

Она скулила, и у майора все сильнее дергалась щека. Станислав Сергеевич это обнаружил, наконец, изменился в лице и состроил гримасу, умоляя таким образом брата взять себя в руки.

— Сереженька! Сережа! — плакала девушка. — Я же люблю тебя! Зачем ты меня оставил? Я не хочу так! Мне страшно, Сережа!

Частный детектив Пахарь решился, подошел к ней, тронул осторожно за плечо.

— Его убил Тропарев! — закричала вдруг девушка, и Пахарь испуганно отшатнулся. — Он убил, потому что знал, что Сережа не простит!

— Хорошо, хорошо, — шептал Пахарь непослушными губами. Он опустился на колени и обнял девушку — не столько для того, чтобы ее успокоить, сколько для того, чтобы ее контролировать.

— Хорошо, — шептал Пахарь. — Мы найдем Тропарева. Мы его ищем, мы непременно найдем.

Она трепетала в его руках, И он чувствовал, что истерика проходит.

— Воды? — тихо спросил Пахарь.

— Нет! — ответила она неожиданно ровным голосом. — Только не смотрите мне в лицо, пожалуйста.

Она действительно приходила в себя.

— Хорошо, — в который уже раз сказал Пахарь и разжал объятия.

Она села на полу ровно, подтянула к подбородку колени и так осталась сидеть. Спиной к гостям. Станислав Сергеевич перевел дух.

— Значит, ваш Сергей был готов убить Тропарева, — сказал он. — Может быть, он за Тропаревым следил?

— Не знаю, — ответила девушка тихо.

— Вы действительно не знаете или не хотите говорить?

— Если я вам сказала, что он готов был на убийство — какой смысл мне скрывать все остальное?

— Да, — признал частный детектив Пахарь. — Логично.

— Д-д-девушка, — внезапно вмешался майор. — В-вы меня из-з-звините, н-но не м-может быть т-так… т-только п-простите меня ради б-бога… но м-может б-быть С-С-Сергей п-просто ис-счез… б-бросил вас…

— Это невозможно, — покачала она головой. — Когда Тропарев все это сделал… Когда он меня обварил кипятком… И я попала в больницу… Сергей все время был со мной. Я его любила, и он меня любил. Но я не думала никогда, что он так сильно меня любит. Я не привыкла к такому. У нас такая жизнь была… грязная… Там, где я раньше жила… В шестнадцать лет девчонки рожают, в семнадцать замуж выходят, в восемнадцать разводятся, и на этом все, жизнь нормальная закончилась, разведенка с ребенком — кому нужна, если таких целый город? Так, побаловаться только. И вдруг я встречаю Сережку! — произнесла девушка восторженным шепотом, вспомнив времена, когда она еще была счастлива.

— А что у вас случилось с Тропаревым? — безжалостно вернул ее в жестокую действительность частный детектив Пахарь. — Вы его вообще давно знаете? Учились у него танцам?

— Да. Училась.

— Вы ведь не москвичка, как я понял.

— Правильно поняли. Это у него такая придумка гениальная. Вроде как танцевальная студия для тех, у кого денег нет. Обучим танцам за сто рублей в месяц. И работа гарантированная, ясное дело. Что за жизнь в глухомани? Жизни никакой. А тут Москва, считай, бесплатное обучение и бешеные заработки потом. Со всей страны к нему девчонки едут. Он и отбирает, — всхлипнула вдруг, — красивых, длинноногих…

Сидя на полу, вытянула ноги и погладила нежно, плача при этом. А ноги у нее действительно были красивые. Просто загляденье.

— Но работу ведь дает, — осторожно подсказал Пахарь.

— Дает, конечно, — сказала сквозь слезы девушка. — Проституция ведь тоже работа. Турок надо ублажать…

— При чем тут турки?

— Как это при чем? Работа где? Работа за границей. В Турции. Потом к арабам еще отправляет. В Европу тоже, но в Европу меньше.

— Это Тропарев все организовывал? — уточнил частный детектив Пахарь.

— Ну не папа же римский! — ответила девушка зло.

— А вы-то почему в Москве остались?

— Ждала.

— Чего? — не понял Пахарь.

— Отправки, — вздохнула девушка. — Мне Тропарев документы делал. Во Францию. Там сложности, сейчас не так просто туда въехать. И оформление затянулось. Он меня в этот клуб устроил, чтоб форму не потеряла, — засмеялась неестественным механическим смехом. — А я в клубе познакомилась с Сережей и уже никуда ехать не хотела. Я сказала об этом Тропареву. Он взбесился и вылил на меня кипяток. Не забудь, говорит, сука, на свадьбу меня пригласить…

Пахари не видели ее лица, но им обоим показалось, что она заплакала. И опять у майора задергалась щека.

— Он все сделал, как хотел, — плакала девушка. — Отомстил по полной программе. И меня изуродовал, и Сережу у меня забрал. И теперь все, конец. Хотела счастья, вот оно, мое счастье. Живу в Москве на улице Тепловозной…

— Даша!!! — вскинулся Станислав Сергеевич.

Она повернула к нему свое страшное лицо.

— Откуда вы меня знаете?!

— Даша!!! — сказал ужаснувшийся Пахарь. — Что он с тобой сделал!!!

— Ст-тасик, я п-п-пас! — сказал майор Пахарь. — Из этого д-дела н-надо вых-ходить!

Майор нервно мял в руках перчатки, будто не знал, что с ними делать.

Братья Пахарь только что вышли из подъезда дома, в котором жила несчастная Даша.

— Ты с ума сошел? — спросил Станислав Сергеевич. — Нам деньги платят!

— Оп-приходуем эти шесть т-тысяч и на этом в-все!

— Слава! Это заработок! Реальные деньги…

— Нам б-башку с-свернут за эти д-деньги! Ты не п-п-понял, во что мы в-вляпались? Да не д-дай бог нам Т-Тропарева этого н-найти! Мы т-труп искали, а он, г-гад, живой…

— Ну, это еще не факт…

— Он ж-живой! — вытаращил глаза майор Пахарь, будто вдруг увидел прямо перед собой этого ужасного Тропарева. — П-помяни м-мое слово! И я т-тебе говорю: не дай б-бог нам его н-н-найти! Б-будем т-тогда там же, где М-Можаев этот б-бедный! Т-Тропарев — это мо-монстр! Он Д-Дашку изувечил п-просто от п-плохого на-настроения. Так что д-девчонке, за-заказчице нашей, ска-кажи, что мы самоустраняемся.

— Она уже неделю как не появляется и не звонит.

— Ищи! В ун-ниверситете ищи! И не д-дай бог ей сказать, что мы т-тут с тобой нак-копали. Когда п-папанька ее об-бъявится, а он об-бъявится н-непременно, она ля-ляпнет сд-дуру про н-наши с т-тобой открытия, и все, х-хана нам! Я жить х-хочу, Ст-тасик! Я хочу жить д-долго и счаст-тливо! Я же-жениться хочу! Я К-Катю в жены в-возьму! Я се-сейчас слушал д-девчонку эту б-бедную, и меня к-колбасило, п-понимаешь? Вот л-любовь! Да? Счастье к-короткое всег-гда. Надо усп-петь в-воспользоваться, п-потому что н-никогда не знаешь, ск-к-колько т-т-тебе отп-пущено!

Станислав Сергеевич хотел сказать брату, что прекрасно его понимает, но волноваться не следует, это все нервы, это на них такое сильное впечатление произвела встреча с изуродованной Тропаревым девушкой. Он уже повернулся к брату, чтобы все это сказать, но увидел лицо майора и то, как дергается у него щека, и только пробормотал:

— Ну конечно… Ты прав, я думаю… Ты вправе сам делать выбор…

В гостиной горели все светильники, потому что за окнами было черно, а еще потому, что в гостиной был Дыр-Быр-Тыр. Люся не хотела, чтобы он тревожился. Ему надо успокоиться. Ночь — это за окном. А в доме светло, уютно и безопасно.

На пол перед камином Люся бросила одеяло, и они вдвоем с мальчишкой лежали на одеяле, как на медвежьей шкуре, и смотрели на огонь.

Наталья, проходя через гостиную, сказала:

— Поздно! Дыр-Быр-Тыру пора спать!

Мальчишка посмотрел на нее со страхом и ненавистью. Люся прижала Дыр-Быр-Тыра к себе и сказала примирительно:

— Мы посидим здесь, пока нас совсем не сморит сон.

Она хотела сказать, что Дыр-Быр-Тыр ни за какие коврижки не пойдет в свою темную страшную спальню. Наталья поняла.

— Только не долго, — попросила она. — Уже действительно поздно.

Она спустилась по лестнице, были слышны ее шаги. Потом скрипнула дверь ее комнаты, и в доме воцарилась тишина. Только было слышно, как потрескивают дрова в камине. Дыр-Быр-Тыр теснее прижался к Люсе.

— Ты не бойся, — сказала Люся. — Ведь мы вдвоем.

У него были испуганные глаза, и он прислушивался. Его страхи оставались с ним, и его надо было как-то отвлечь.

— Микси друг, — произнесла Люся.

Мальчишка повернул голову, вслушиваясь в звуки ее голоса.

— Микси хороший, — продолжала Люся, ободренная произведенным эффектом. — Микси и Дыр-Быр-Тыр друзья? А еще у Микси есть друзья?

Дыр-Быр-Тыр молчал.

— У Микси есть девушка? — спросила Люся.

Дыр-Быр-Тыр молчал и смотрел мимо нее зачарованным взглядом.

— Ты не хочешь со мной разговаривать? — не всерьез обиделась Люся.

Он смотрел мимо нее неподвижным взглядом. И тяжело дышал. Вот это дыхание Люсю насторожило. Она видела в кино, как одному человеку приставили ко лбу пистолет, и человек дышал тяжело и громко, в отчаянии ожидая, когда выстрелят ему в голову. Люся обернулась. Залитые светом гостиная и кухня. Дверь, что выводит на улицу. И ничего такого, что могло бы так сильно напугать мальчишку. И едва Люся об этом подумала, ручка двери повернулась, будто кто-то оттуда, извне, хотел открыть дверь, но она была заперта на замок и ручка бесшумно вернулась в исходное положение. Дыр-Быр-Тыр вцепился в Люсю так, что ей стало больно. Он ее давно так удерживал, но она только сейчас это почувствовала, оторвала Дыр-Быр-Тыра от себя, ткнула его лицом в одеяло и прошептала повелительно:

— Не смотри! Не надо туда смотреть!

Сама она не сводила взгляда с двери. Оставив Дыр-Быр-Тыра лежать на одеяле, встала, подошла медленно к двери и прислушалась. Ей показалось, что за дверью кто-то есть.

Рядом с дверью было узкое, в двадцать сантиметров, окно, свет из которого в дневное время освещал кухонный стол, и можно было не зажигать лампы, а сейчас это окно смотрелось черным провалом в стене. В этот провал очень хотелось заглянуть, но было боязно, и Люся не сразу решилась.

Сзади послышались шаги. Люся обернулась. С расширившимися от ужаса глазами приближался Дыр-Быр-Тыр. И к двери идти ему было страшно, а у камина оставаться одному еще страшнее. Люся замахала рукой, пытаясь его остановить, но он подошел и прижался к Люсе, не решась из-за нее выглянуть. Теперь их было двое, и Люся осмелилась посмотреть в заиндевевшее окно. Там была ночь и ничего не видно — сплошная чернота, но в этой черноте проступало какое-то пятно, и Люся не сразу сообразила, что это человеческое лицо, зато выглянувший из-за Люси Дыр-Быр-Тыр сразу догадался и страшно закричал. Перепуганная насмерть Люся пыталась зажать ему рот, но он изворачивался и вопил истошно.

В гостиную вихрем ворвался Михаил, он примчался снизу в какие-то доли секунды, но не это столь стремительное его появление изумило Люсю, а то, что у него был пистолет. И она, глядя на оружие, только тыкала пальцем за окно и не могла произнести ни слова. Охранник щелкнул замком, ударил в дверь ногой. Выскочил в черноту, где никого не было, и заметался по холму, проваливаясь в глубокий снег едва ли не по пояс.

— Что случилось?! — спросила Наталья, бегущая через гостиную.

Свет из кухни через проем распахнутой двери освещал засыпанный снегом мостик, переброшенный к холму, и на снегу отчетливо были видны следы — не Михаила, а того, кто здесь был за пару минут до появления охранника. Наталья увидела эти следы, посмотрела на Люсю. Люся молчала. Вернулся охранник — запыхавшийся и злой.

— Что? — коротко спросила у него Наталья.

Он качнул головой, давая понять, что никого не увидел.

И тогда Наталья снова посмотрела на Люсю.

— Они опять приходили, — вдруг сказала Люся.

— Кто? — спросила Наталья и посмотрела в пугающий черный провал незакрытой двери.

— Мои родители, — ответила Люся таким тоном, будто ее удивляла необходимость объяснять столь очевидные вещи.

Для нее, по крайней мере, очевидные.

— Здравствуйте, девушки, — доброжелательно сказал частный детектив Пахарь. — Люда Тропарева в этой группе учится?

В университетской аудитории, где присутствовали десяток девушек, и не было ни одного парня, воцарилась тишина. На Пахаря смотрели так, словно он своим вопросом поставил всех в тупик.

— Училась, — сказала одна из девушек. — Теперь не учится. — Как — не учится?

— Ушла, — ответила девушка.

— Давно?

— После Нового года.

— Вот так-так! — сказал Пахарь озадаченно. — И где же мне ее искать?

— А вы ей кто? — спросила одна из студенток томно, налегла на стол, демонстрируя гостю свою роскошную грудь.

— Я родственник, — сказал Пахарь. — Из Иркутска приехал.

Сегодня утром.

Девушки переглянулись. Одна из них, та, что заговорила с Пахарем первой из всех, поднялась и направилась к нему.

— Идемте, — сказала она Пахарю, увлекая его в коридор. — Вы надолго в Москву?

— На пару дней.

— О-о, тогда вы вряд ли ее увидите.

Вслед за ними из аудитории вышла и та девушка, которая интересовалась, кем приходится Пахарь Люде Тропаревой.

— Почему же я ее не увижу? — спросил Пахарь. — Что-то случилось?

— А вы не знаете, что случилось? — озадаченно посмотрела на него девушка.

— Нет, про то, что с ее родителями стрясалось, я в курсе, — поспешил сообщить Пахарь. — И про то, что их дом сгорел — тоже. Мне Люда говорила в телефонном разговоре, что поселилась у какой-то бабушки…

— Лучше бы не селилась! — сказала девушка в сердцах.

— А что такое? — озаботился Пахарь.

— Заморочила ей бабка голову, — сказала девушка. — И у Людки поехала крыша… вы извините меня, конечно…

А ее подруга об извинениях и слышать не хотела. Глянула на Пахаря сердито и сказала:

— А извиняться тут нечего! Мы и так ей помогали, как могли. Это родственникам надо думать, как Людку спасать. Никто не помог, никто не объявился, когда такое страшное случилось…

— Э-э, погодите! — бросился спасать репутацию равнодушных Людиных родственников Пахарь. — Я ведь с этой целью и приехал, собственно говоря. Ведь что-то надо делать. Может, мы даже ее к себе заберем.

— Ну, это вряд ли, — сказала девушка. — Люда ваша тю-тю!

— Как это? — совершенно искренне растерялся Пахарь.

— В Финляндии она.

— В какой Финляндии?! — глупо переспросил Пахарь.

— Есть тут одна Финляндия недалеко, — насмешливо ответила девушка. — Может, у вас рядом с Иркутском еще одна какая-то имеется.

— Погодите-погодите! — заторопился частный детектив Пахарь. — Я же с ней разговаривал какие-нибудь десять дней назад! По телефону разговаривал! — добавил он, вспомнив, что только сегодня утром приехал из Иркутска. — Она звонила мне! Сама! И ни о какой Финляндии речи не было! Вы ничего не путаете?

— Нет, — сказала девушка. — Не путаем. Она уже звонила оттуда. Вам телефончик дать?

— Да-да, конечно, — закивал растерянный Пахарь. — Но что она там делает?

— Работает.

— Работает? — в который уже раз изумился Пахарь. — Кем? Девушки переглянулись.

— Трудно сказать — кем, — ответила одна из них, и в ее интонациях Пахарь угадал насмешку.

Вторая девушка поморщилась и сказала с досадой:

— Катя! Перестань!

— Вы что-то знаете? — спросил Пахарь.

— Нас приглашали на собеседование, — сказала та девушка, которая только что одергивала подругу. — Были мы двое и Люда. Ее выбрали, нас завернули. И потом она позвонила уже из Финляндии. Эти, кто ее на работу взял, туда ее отвезли. Я сейчас вам визитку дам, — сказала девушка.

Ушла в аудиторию, оставив свою подругу наедине с Пахарем.

— В общем, я коротко все объясню, — сказала Катя, — чтобы вы впустую время свое не тратили. Люську вашу взяли в оборот сутенеры. Вы в своем Иркутске хоть знаете, кто такие сутенеры?

— Нам ли не знать! — подтвердил Пахарь. — У нас их пруд пруди!

— Продвинутый городишко! — засмеялась Катя. — В общем, поманили Люську калачом, и она за ними пошла, как ослик за морковкой.

— Но как она могла! — пробормотал Пахарь, потому что надо было хоть что-то говорить, а он не понимал, что происходит.

Пришла вторая девушка, протянула визитку.

— Вот! — сказала она. — Это нам на предварительном собеседовании дали.

Пахарь взял визитку, вчитался и когда дошел до фамилииимени-отчества, испытал немалое потрясение. Можаева Наталья Романовна.

— Эта вот женщина ее в Финляндию увезла? — спросил он растерянно, все еще не веря в то, что такое может быть.

— Да, — сказала девушка. — Эта женщина и ее шеф, его Алексеем Ивановичем зовут.

— Алексей Иванович, — потерянно повторил частный детектив Пахарь. — Кто бы мог подумать!

— А вы их знаете?

— Нет, конечно! — спохватился Пахарь. — Это я к тому, что у меня в голове не укладывается. Ни с того, ни с сего сорвалась с места, поехала… Почему? — он посмотрел на девушек, ожидая ответа.

— Вы вообще давно ее видели? — спросила осторожно девушка.

— Давно, — на всякий случай соврал Пахарь.

— Она очень изменилась за последнее время, — медленно сказала девушка, будто подбирала слова. — Очень!

— Крыша поехала! — пояснила Катя, чтобы было понятнее.

— Это из-за родителей ее? — спросил Пахарь.

— И из-за родителей, — сказала девушка. — А еще больше из-за бабки, у которой она жила после пожара, когда дом Тропаревых сгорел, Кривулей ее зовут. Ей бабка голову задурила, и она ей верит безоговорочно. Она в Финляндию знаете почему поехала? — кивнула на визитку девушка. — Ей бабка напророчила, что с этими людьми выйдет ей счастье, — улыбнулась едко. — Либо там ее родители разыщут, либо она мужа себе найдет.

Она смотрела с улыбкой на Пахаря, предлагая ему оценить степень умопомешательства Люды Тропаревой. Про мужа Пахарю было совсем неинтересно, а вот про родителей — за это он сразу зацепился.

— А как же так с родителями? — глянул он вопрошающе. — Если они исчезли, и их уже в живых, скорее всего, нет.

— Они живы!

— Неужели! — во все глаза смотрел на собеседницу Пахарь.

— Это Люда так говорит. Она на все сто уверена, что — живы. Мне здесь возле деканата такую сцену устроила. Пол-университета сбежалось посмотреть, как она мне кричала: «Они живы! Они живы!»

До Пахаря дошло, что девушка на самом деле не считает, что Тропаревы живы, и он красноречиво покрутил пальцем у виска. Катя первой поняла и засмеялась.

— Ну да! — сказала она. — А я вам о чем! Люська спятила! Ее лечить надо, если по-хорошему!

Утром, выглянув за окно своей спальни, Люся увидела охранника, с сосредоточенным видом бродящего по глубокому снегу. Михаил изучал оставленные накануне неизвестным гостем следы. Всматривался, едва ли не принюхивался, потом поднимал голову, бросал взгляд вдоль цепочки следов, пытаясь проследить путь незнакомца. Вдруг резко вскинул голову, обернулся. Люся шагнула в сторону, изменяя угол обзора, и увидела Наталью. Она тоже стояла на холме и что-то говорила охраннику.

Люся оделась и вышла из дома.

— Привет! — сказала ей Наталья. — Как спалось?

У нее был хмурый вид человека, к которому неприятности подступили неожиданно и неотвратимо.

— Я много думала, — сказала Люся.

— О чем?

— Не о чем, а о ком. О родителях.

Наталья нахмурилась еще больше. Но Люся, казалось, этого не заметила, заговорила с просветленным лицом:

— Наташа! Я знаю, что ты ни во что такое не веришь, я не осуждаю, это твое право, но ты когда-нибудь к этому придешь, как пришла я. Потому что это есть! Понимаешь? Мне все было предсказано, я ехала сюда и знала, что родители меня отыщут все равно, и мне нужно ехать в Финляндию, потому что так для них удобнее, так надо, чтобы я сюда приехала и уже тут они меня найдут.

Михаил все слышал, и лицо его выражало осуждение и брезгливую жалость, которые он не хотел или не умел скрывать.

— Кто же тебе это предсказал? — спросила Наталья и посмотрела на Михаила почти весело.

— Кривуля, — ответила Люся. — Ты не представляешь, что это за человек!

— Выжившая из ума старуха!

— Не говори так! — непритворно ужаснулась Люся. — Не надо! Ведь ты ничего не знаешь!

Наталья выразительно вздохнула и сказала с досадой:

— Ну что твоя Кривуля может сделать? В лягушку меня превратит?

— Не говори глупостей! — поморщилась Люся. — Ты не представляешь, как все может оборачиваться! У нее есть знание! Она даже не посмотрит на человека, она к нему спиной стоит. А он входит, еще вот только вошел, а она уже знает, кто он и зачем пришел! Ты не видела этого, а я видела! Ты просто не задумывалась никогда!

— И слава богу, — сказала Наталья.

Михаил хмурился и бросал на Люсю косые взгляды. Осуждал.

— Кривуля сказала про родителей, и я ей верю! — сообщила Люся. — Потому что она знает! Они рядом! Понимаешь? Они уже здесь!

Показала рукой на близкий лес. Охранник бросил на лес осторожный взгляд и украдкой вздохнул. Наталья демонстративно разглядывала верхушки деревьев. Потом перевела взгляд ниже, увидела идущего по дороге Микси и сказала:

— Вон Микси идет! Пойдем-ка вниз, к дому.

— Почему ты мне не веришь! — с досадой сказала Люся.

— Пойдем-пойдем, — тянула ее к дороге Наталья.

Охранник оставил свои следопытские забавы и пошел вместе с ними. Микси, увидев процессию, остановился и невозмутимо ожидал, когда люди к нему приблизятся. Наталья подумала, что Микси мог бы стать для Люси самым благодарным слушателем, если бы знал русский язык. Она даже хотела пошутить по этому поводу, но вовремя спохватилась и смолчала, поняв, что обидит. Микси дождался, пока трое спустились с холма, сделал шаг к ним навстречу и протянул Люсе бумажный лист. Новый портрет.

— Ой! — сказала Люся. — Ну надо же!

Она потянулась и поцеловала Микси с восторженной благодарностью. Она была просто счастлива. Она ведь знала, что все будет хорошо.

— Это знак! — сказала счастливая Люся. — Я же вам говорила! Ты знаешь, кто это?

Она тыкала мужской портрет в бледное лицо Натальи.

— Это мой папа! Понимаешь? Он мне через Микси знать дает!

Наталья еще долгое мгновение боролась с охватившим ее ужасом, но не справилась и провалилась в спасительное бесчувствие обморока.

Частный детектив Пахарь давно не видел своего брата таким красавцем. Отутюженный костюм переливчатого серо-стального цвета, подобранный в тон костюму галстук, белоснежная до неправдоподобия рубашка, аккуратная прическа от опытного мастера-стилиста и благоухание дорогого мужского парфюма, обволакивающее Вячеслава Сергеевича Пахаря. Он вошел в офис к брату, остановился на пороге, великолепный, как никогда, и частный детектив Пахарь понял, что жизнь его брата меняется основательно и бесповоротно.

— Привет! — сказал озадаченный Станислав Сергеевич.

— Какой красавец! Я его никак вызвонить не могу, а он, оказывается, по парикмахерским фланирует. Новость хочешь узнать?

— В-валяй, — кивнул майор Пахарь.

— Навел я справки о нашей клиентке. Она в Финляндии. Под предлогом предоставления работы ее вывез туда — кто?

Частный детектив Пахарь сделал паузу, прежде чем преподнести брату удивительную новость.

— Ее вывезла Наталья Романовна Можаева, — сказал он. — Родная сестра Сергея Можаева и любовница Алексея Ивановича Калмыкова, хозяина ночного клуба, где Можаев работал охранником! Ты хоть понимаешь, что все это значит?

Он смотрел на брата торжествующе, потому что лично ему выстроенная схема представлялась логичной и лишенной каких-нибудь значительных изъянов.

— Они д-девчонку как п-приманку б-будут исп-пользовать. Или к-как ра-разменную м-монету.

— Правильно! — восхитился прозорливостью брата частный детектив Пахарь. — Послушай, как все складно получается! Может быть, Сергей Можаев вовсе не по своей инициативе следил за Тропаревым, а по указке Алексея Ивановича! И если предположить, что Тропарев Можаева перехитрил и с ним расправился, то все дальнейшие события можно легко объяснить. Калмыков понял, что Тропарев залег на дно и очень хочет до него добраться, но не получается. Тогда он тропаревскую дочку выманивает за границу, потому что так ему легче отследить момент, когда папаша Тропарев выйдет на контакт с дочкой. Ему нужен Тропарев!

— Он его за-замочить хочет.

— Ну! Получается, что все знают: Тропарев жив! И Калмыков знает, и Наталья Можаева, и Люда Тропарева тоже что-то знает, раз она нас наняла своих родителей искать. А сама тем временем попала в ловушку. Слушай, я все уже обдумал! — воодушевился Станислав Сергеевич. — Ее надо вытаскивать оттуда, из Финляндии! Пока ее там где-нибудь не закопали! Ведь она проживет ровно до того момента, пока в ней надобность не отпадет, как в приманке. И вот если мы ее в Москву обратно вытащим и ознакомим с результатами нашей работы, откроем ей глаза на этих ее работодателей кровавых — тут уже наша работа видна, Славик! Тут девчонка уже к нам со всем доверием! И мы ее доить сможем еще очень и очень долго!

Он смотрел на брата весело, будто предлагал поучаствовать в этой увлекательной игре. Но майор Пахарь не проявил интереса.

— Я в этом уч-частвовать не б-буду, — сказал он. — И т-тебе не с-советую.

— Почему? — мгновенно утерял былую веселость частный детектив Пахарь.

— Б-башку отк-крутят. Там у них с-серьезный к-конфликт к-какой-то. Лучше не лезь, Ст-тасик. Это во-во-первых. А в-вовторых, вся эта ист-т-тория п-плохо может к-кончится для нас. Мы д-девчонку эту на б-бабки развести хо-хотели, на ее бе-беде на-нажиться. А т-так нельзя, с-судьба на-накажет, п-помяни м-мое слово…

— Ладно, не каркай! — поморщился частный детектив Пахарь. — Ты мне лучше скажи: ты дальше со мной работать будешь?

— Н-нет! — твердо сказал Вячеслав Сергеевич. — Я п-пас! Я же-женюсь, С-Слава. На К-Кате. Нет, она еще н-не в-в курсе, — честно признался он. — Но я с-смогу с-слова найти. Сегодня же сд-делаю ей п-предложение. И еще я из органов ух-хожу. К-кому я нужен там, за-заика.

Хмурый частный детектив Пахарь открыл сейф, достал оттуда пухлую пачку денег, принялся отсчитывать купюры.

— Если это д-для меня, то не ст-тарайся, — сказал майор. — Мне д-деньги не нужны.

— Очень даже нужны, — буркнул Станислав Сергеевич. — С работы уходишь. К тому же женишься. И вообще — заработал!

— Мне д-деньги этой д-девчонки не н-н-нужны! От г-греха под-дальше! И тебе я очень с-серьезно советую: б-брось, б-башку свернут!

— Я сам кому хочешь сверну, — мрачно сообщил частный детектив Пахарь. — Так ты берешь деньги?

— Н-Нет!

— Ну, как знаешь! — озлобился Станислав Сергеевич. — Упрашивать не буду!

Люся была в своей комнате, когда туда, коротко постучав в дверь, вошла Наталья.

— Люда! Я с твоего позволения возьму портреты, — сказала она, и не успела Люся ничего ответить, как Наталья резкими движениями сняла со стены все три портрета: Люсин и ее родителей.

Наталья стремительно направилась к выходу, озадаченная Люся сделала пару шагов вслед ей, но Наталья бросила через плечо:

— Останься в комнате, пожалуйста!

Вышла и прикрыла за собой дверь. Но Люся не осталась в комнате, вышла в гостиную, где за столом сидела с растерянным видом мать Микси, а в кресле у окна устроился Михаил.

Наталья обернулась на звук открывшейся двери, глянула на Люсю с осуждением, но Люся не ушла, осталась стоять, подперев дверной косяк, и Наталья промолчала. Она положила на стол перед матерью Микси портрет Люси, женщина потянулась было к портрету машинально, но руки у нее были мокрые, потому что ее оторвали от мытья посуды, и она спрятала их под стол. Наталья о чем-то резко спросила у нее по-фински. Женщина ответила, и среди прочего там прозвучало имя Микси. Наталья еще спросила, женщина ответила, и опять что-то было сказано про Микси. Тогда рядом с Люсиным портретом Наталья положила два других, и было понятно без пояснений, что все три нарисованы одним и тем же человеком, но Наталья все равно расспрашивала, и снова Люся слышала «Микси, Микси». Наталья добивалась от женщины какого-то ответа, она задавала вопросы напористо и недружелюбно, будто это был допрос, растерянная финка отвечала, явно стараясь угодить Наталье, но получалось у нее, судя по всему, не очень.

Михаил сидел безмолвно и ни во что не вмешивался, но у него было такое мрачное выражение лица, что никаких сомнений не могло оставаться — это допрос.

В конце концов разнервничавшаяся Наталья схватила портреты и трясла ими перед лицом финки, едва ли не в лицо ей этими бумагами тыкала, а финка не смела отстраниться, только побагровела и что-то быстро-быстро тараторила.

— Наталья! — негромко, но с осуждающей интонацией произнесла Люся.

Наталья обернулась, и вдруг обнаружилось, что у нее такое же багровое, как у финки, лицо.

— Да, — сказала Наталья. — Все это нарисовал Микси! Она видела, как сын рисует! Но он никогда не видел этих людей! — она взмахнула портретами. — Он никогда не встречался с твоими родителями! Она голову дает на отсечение, что эти люди никогда здесь не появлялись! Ни раньше, ни теперь! И я тебя очень попрошу, Люся! — ее голос превратился в злой шепот. — Не морочь мне больше голову своими идиотскими историями! Не своди меня с ума!

— Ты не поняла, — сказала Люся мягко, как взрослые люди порой разговаривают с неразумными детьми. — Я не говорила, что Микси видел моих родителей. Конечно же не видел. Но это они знак через него мне дают. Сигнал посылают. Они где-то рядом. Мне мама во сне говорила: «Встретимся». Встреча уже скоро. Недолго ждать осталось.

Майор Пахарь не стал покупать пошлых цветов и шампанского, а пришел к Катерине налегке, справедливо расценив ситуацию как неординарную, где главное будет — убедить словами, а любая бестактность в виде тех же легкомысленных цветов способна вызвать только отторжение, и ничем хорошим это не кончится.

Поднявшись к знакомой двери, он позвонил, вдова открыла, и он с первой секунды понял, что действует верно.

— Вячеслав Сергеевич! Миленький! — выдохнула вдова, бросилась к нему, прижалась. — Как я вас ждала! Ну что ж вы так долго не шли, я уже вся извелась!

— Я же н-не забываю тебя, К-Катя, — бормотал Пахарь, тронутый до слез. — Я п-пришел. Ну что ты! Ну не н-надо!

А она прижималась крепко, и майор расчувствовался. Все он ей сегодня скажет. Надо сказать. Можно сказать. Между ними давно уже существует та незримая связь, о которой двое не говорят до поры, не смеют, не решаются, но оба чувствуют это возникшее между ними неуловимо-эфемерное, и оба старательно это свое знание друг от друга таят.

— Пойдемте, — шептала Катерина, увлекая гостя в квартиру. — Я так вас ждала! Вы не звонили!

Последние слова прозвучали укоряюще.

— Я не решался, — честно признался Пахарь. — Я оказался в т-такой ситуации… Когда д-должен был п-принимать решение… Не т-только за себя… То есть т-только за себя, к-конечно, потому что с-свое решение должен п-принять и второй че-человек…

Он волновался, и не сразу находились нужные слова. Вдова терпеливо ждала, и обнаруживаемая в ней майором благосклонность придавала ему уверенности.

— Я п-пришел для разговора с т-тобой, Катерина. Ты в-выслушай меня, не п-перебивай, потому что м-мне трудно г-говорить, я волнуюсь…

— Я вижу, — мягко сказала вдова.

Майор не удержался, взял ее руку, порывистым движением поднес к своим губам и поцеловал благодарно.

— К-Катенька! — заговорил он с несвойственной ему горячностью. — Я м-много думал, прежде чем с-сказать тебе, что мы д-должны быть вместе! Я от-относился к тебе как к-к просто красивой женщине, пока не п-понял, что я об-божаю тебя, родная м-моя! Я хочу б-беречь тебя и любить т-тебя, мне н-ничего больше в этой ж-жизни не нужно — т-только, чтобы т-ты б-была рядом со мной! Я понимаю, в к-каком ты сейчас с-состоянии. Я п-понимаю, что не имею п-права сам сп-пешить и не имею п-права т-торопить тебя, но я хочу, чтобы ты уже сейчас з-знала, что мы когда-то будем вместе. Мы оба к-к этому должны г-готовиться, это б-большой труд для нас об-обоих и тяжелый к-крест, но мы все в-вынесем, если б-будем вместе…

— А как же Павлик? — спросила вдова и посмотрела вопросительно, словно она сама не знала, как ей с самой собой договориться, и вся надежда была только на Пахаря.

— П-Павлик, — пробормотал майор, сбившись с мыслиПо-по поводу Павлика. Да, я то-тоже об этом думал, К-Катенька. Мне все в-время к-кажется, что он нас в-видит… Оттуда…

Он показал куда-то в потолок.

— Видит, — завораживающим эхом отозвалась вдова.

— И я всегда стараюсь делать т-так, — сказал Пахарь, — чтобы он знал, что ты не од-дна, что т-тебя защитят, что тут есть к-кому о тебе позаботиться. Я ведь еще вот п-почему к тебе с этим п-предложением п-пришел, — заговорил он увереннее, собрав, наконец, воедино разбежавшиеся было мысли. — Это и ради п-памяти Павлика тоже. Он мой б-боевой т-товарищ, мы ж в-вместе, Катенька, ты п-помнишь, это же служба. Т-там один за всех, и все за одного, это не п-пустые слова, п-поверь, это закон нашей жизни.

Тут его красноречие иссякло и он умолк. Вдова тоже молчала. Пахарь нервно дернул кадыком.

— К-Катя! — сказал он дрогнувшим голосом. — Что т-ты скажешь? Как п-посмотришь на то, если мы б-будем вместе?

— Да, — отозвалась вдова. — Вместе. Я согласна…

— Катенька!!! — задохнулся от счастья Пахарь.

Привлек к себе вдову и осыпал ее поцелуями. Она внешне сохраняла безучастность, но когда Пахарь целовал ее в губы, она ему отвечала влажным теплым поцелуем. Как-то незаметно для них обоих они оказались на диване, Пахарь жадно ласкал молодое тело вдовы, она ему не препятствовала и даже помогла поднять повыше зацепившееся за что-то и не желавшее задираться платье, и благодарный Пахарь шептал исступленно:

— М-милая моя! Милая!

А в голове у него билось, очень ему мешающее: «Павлик! Прости меня! Прости, Павлик!». Но он справился и с этим, потому что очень хотел довести их с Катериной траектории движения навстречу друг другу до точки соединения, за которой две эти траектории превратятся в одну на двоих. Катерина ему помогала с исступлением, которое и радовало Пахаря, и пугало одновременно. Он был ласков с ней, она возбуждающе охала, и только уже в самом конце, когда Пахарь зарычал победно, она вдруг расплакалась, вспомнив, наверное, о своем несчастном Павлике.

— Ну что ты! — успокаивающе забормотал почувствовавший себя виноватым Пахарь. — Н-ну зачем ты, в самом д-деле!

— Да, — шептала вдова сквозь слезы. — Чего уж теперь. Мне с самого начала надо было как-то так, на расстоянии. Не позволять никому и вообще не давать повода. А если уж случилось, так что же…

Пахарь принялся ее успокаивать, тем самым старательно заглушая чувство собственной вины, гладил вдову по волосам, как маленькую девочку, и был он убедителен и нежен. В конце концов он снова возбудился, и на этот раз вдова ему тоже не препятствовала, но только опять заплакала в конце.

— Мне так себя жалко! — говорила она сквозь слезы, некрасиво по-детски кривя губы. — Ну за что мне такая жизнь!

— Это н-надо п-пережить, — бормотал Пахарь, потому что ему больше нечего было сказать.

Он так устал от волнений и сегодняшнего дня, и предшествующих дней, что у него едва ворочался язык. Он чувствовал, что засыпает, и прижимался к Катиной груди, где ему было и спокойной, и тепло.

Катя поднялась, оставив Пахаря на диване.

— Ты куда? — спросил он сонно.

— Я сейчас, — ответила она. — Спи!

Вышла на кухню, открыла все конфорки газовой плиты и в духовке тоже газ пустила, после чего вернулась в комнату и легла рядом с Пахарем.

— Павлик сам нам скажет, — прошептала вдова. — Кто виноват перед ним, а кого он прощает.

— Да, — отозвался пребывавший в полудреме Пахарь. — П-Павлик был хороший. Он простит.

— Что ж ты нас в тот раз про Дашу не предупредил, — попенял частный детектив Пахарь. — Я как ее лицо увидел — чуть не обмочился.

— Так я ж не знал, — сказал Шура. — Что вы такие нервные. Ладно, что за вопросы у вас?

Они сидели на знакомой им скамье на Гоголевском бульваре. Шура надел солнцезащитные очки. Солнце действительно было яркое. Свежевыпавший снег блестел. Все очень естественно получалось с очками.

— Ты говорил, что Можаев с тобой не обсуждал убийство Тропарева, — напомнил частный детектив Пахарь.

— Так! — напрягся Шура. — Вот только про убийство мы говорить не будем!

— А Даша мне сказала, что Сергей говорил ей о том, что убьет Тропарева, — спокойно сообщил Пахарь.

Шура посмотрел недоверчиво.

— Да, — подтвердил Пахарь. — Она сказала, что говорит так откровенно только потому, что Можаеву это уже не может повредить. Потому что его уже нет в живых и с него взятки гладки. Может быть, позвонишь ей, проверишь мои слова?

Шура растерянно молчал.

— Так что не будь святее Папы Римского, — посоветовал Станислав Сергеевич. — Судьбу Можаева надо прояснить. А никто не дает информации. Не у менеджера же вашего спрашивать. Он не скажет ничего. Даша рассказала все, что знала. А вот теперь я к тебе пришел.

— Я-то тут причем? — сказал Шура. — Серега действительно со мной не обсуждал. Он знаете в каком был состоянии!

— В каком? — быстро спросил Пахарь.

Шура задумчиво потер щеку, вспоминая.

— Полный атас! — подобрал он приличествующее моменту определение. — В стопоре был Серега!

— Он в тот день работал, когда это все случилось?

— Нет. Выходной. Если бы работал — он бы Тропарева прямо здесь и замочил бы.

— А когда ты его в клубе увидел? На следующий день?

— Да. Но ему работать все равно не дали. Увели в администрацию, туда сразу Калмыков примчался.

— Зачем?

— Все-таки его заведение. И вдруг такое случилось. Боялся, наверное, что Серега пойдет крушить все подряд. Успокаивал, в общем, как мог.

— Ну и как? Получилось?

— Типа того.

— А с каким же это таким подходом Калмыков подрулил к Можаеву, а? — вслух задумался Пахарь. — Все-таки Калмыков и Тропарев получаются почти что компаньоны, один заведение содержит, другой в это заведение девчонок поставляет. А Можаев перед ними — кто? Просто наемный работник.

— Все-таки его сестра с Калмыковым спит, — напомнил Шура. — Так что Серега Калмыкову получается не чужой. Да и с Тропаревым у него были нелады.

— У Сереги? — заинтересовался Пахарь.

— У Калмыкова.

— Да что ты говоришь! — ожил Пахарь. — В контрах они были, что ли?

— Сначала все было ништяк. Ну, допустим, год назад — так это уж точно. Эти они были… как их… ну, работали вместе… Вы это слово сказали…

— Компаньоны?

— Во! Компаньоны! Они и дела вместе крутили. И вообще.

— А какие дела?

— Мы люди маленькие. Охрана, — объективно оценил свой статус Шура. — Нам никто ни о чем не докладывает, что у них там за дела. Но ведь видно, когда люди вместе бабки намолачивают! Правильно?

Пахарь согласно кивнул.

— Я же говорю — компаньоны! — внушительно сказал Шура. — А потом блямс — и разругались!

— Из-за чего?

— А я почем знаю?

— Но это точно, что отношения у них расстроились?

— Без базара!

— Давно?

— Несколько месяцев. Тропарев к нам все равно заезжал, все-таки его девчонки у нас танцевали. Но уже без дружбы, чисто по работе.

— То есть Калмыков в этой ситуации встал на сторону Можаева.

— Конкретно! — рубанул Шура воздух своей огромной ладонью. — Если бы не он, Сереге бы еще хуже пришлось.

— Куда же хуже! — вздохнул Пахарь, вспомнив свой визит к несчастной Даше.

— Не скажите! — покачал головой Шура. — Конечно, Калмыков с Cерегиной сестренкой шуры-муры, а все равно Серега ему — кто? Считайте, что никто. А он к нему по-человечески. Серега в горе, работать не может — ему отпуск. Ни Серега, ни Дашка не работают, а квартира-то у них съемная. Калмыков денег дал.

— Много? — второй раз за последние несколько минут ожил Пахарь.

— Конкретно отслюнявил, — одобрительно подтвердил Шура. — Серега себе сразу тачку взял.

— Серебристую, — пробормотал частный детектив Пахарь. — «Жигули» двенадцатые. Да?

— Точно!

— Так она у него новая совсем, эта тачка?

— Ага, — сказал Шура. — Прямо из автосалона.

— В общем, обхаживал Калмыков Серегу как сына родного, — дозревал Пахарь.

Только до Шуры все никак не доходило.

— В смысле? — сказал он и посмотрел на Пахаря сквозь свои черные очки.

Люся увидела, как Михаил выходит из дома.

— Наташ! — сказала она негромко. — А пистолет у него настоящий?

— Конечно, настоящий, — кивнула Наталья.

— А ему зачем?

— Он все-таки охранник. Как же ему без оружия? Мы сейчас в город, за продуктами. Поедешь с нами?

— Не знаю, — сказала Люся. — Так неожиданно.

— Поедем! Хватит тебе в лесу сидеть. Совсем одичаешь.

А там люди. Там магазины. Там хоть какое-то движение.

— Что за город?

— Хартола.

— Большой?

Наталья засмеялась.

— Люда! Во всей огромной Финляндии живет пять миллионов человек. Пол-Москвы. Хартола — это центр общины. Района, если по-нашему. Во всей общине — три тысячи жителей. Вся Хартола: три магазина, два дома и одно отделение банка.

Она снова засмеялась.

— А Дыр-Быр-Тыр? — спросила Люся. — Он с нами?

— Останется дома. За ним присмотрит соседка.

— Хорошо, — сказала Люся. — Я поеду.

Машину вела Наталья. Охранник сидел рядом с ней. Люся устроилась на заднем сиденье, смотрела в окно. За все время, которое она здесь провела, она покидала дом впервые. Ехали через лес, который Люся единственный раз видела в ночи — когда ее сюда привезли. При дневном свете он не виделся ей таким пугающе мрачным. То же безлюдье и отсутствие каких-либо признаков жилья. Порой от дороги, по которой они ехали, ответвлялась узкая дорожка-просека, но куда он вела и вела ли вообще — не понять.

Потом они выехали к дороге, где вместо укатанного снега был вполне сносно расчищен асфальт, и здесь уже попадались дорожные знаки, навстречу одна за другой прошли несколько машин, очень скоро на указателе Люся прочитала: «Хартола», и сразу за заправочной станцией, где они свернули с асфальтированной дороги, начался город: одиноко стоящие одноэтажные дома, расстояние между которыми составляло сотни метров занесенных снегом пустошей. Людей почти не было видно. В одном месте из-за поворота вышли двое, и Люсе показалось, что это Санта Клаусы: оба были в красном и на головах шапки, как у Санта Клауса. Но подъехали поближе и обнаружилось, что это на людях лыжные костюмы и лыжные же шапочки.

— Все равно похоже, — прошептала Люся.

Лес, где нет людей, где много снега, где даже в городе не видно никого — и кому же еще выходить из такого леса, как не Санта Клаусам?

Запиликал мобильный телефон Натальи.

— Алло! — сказала Наталья. — Здравствуйте! Нет, не Люся. Вам Люда нужна? Секундочку!

Протянула трубку Люсе. Это была Светлана.

— Ой, привет! — говорила Люся. — Все хорошо у меня. Нет, не мерзну. У нас в доме тепло. Кто меня искал?

Она не видела, как напряглась Наталья.

— Родственник? Из Иркутска? — растерянно сказала Люся. — У меня нет родственников в Иркутске! Мужчина? Странно! А что говорил? Так. Так. Но кто он такой? Ну какой родственник, Свет! У меня никого там нет. И почему это он меня в университете искал? Откуда он мог знать, где именно меня искать надо? Кто он такой вообще? Ладно, созвонимся. Девчонкам привет. Целую. Все, пока!

Отключила мобильник, озадаченная. Их машина подъехала к супермаркету. Люся протянула мобильный телефон Наталье.

— Странно! — сказала она. — Меня кто-то разыскивал!

Наталья нажала на тормоза слишком поздно, и их машина ударилась в припаркованный у супермаркета автомобиль.

— Осторожнее надо! — бесцветным голосом сказал Михаил, все это время просидевший с каменным выражением лица.

Богдана неприятно удивила бумажная наклейка, с помощью которой была опечатана дверь. Лиловая печать. Надпись от руки: «Опечатано». И дата. Казенно и пугающе. Он в недоумении потоптался перед дверью и даже не решился нажать на кнопку звонка, уже понимая, что произошло нечто нехорошее.

Снизу по лестнице поднималась старая женщина. Увидела Богдана, остановилась несколькими ступенями ниже лестничной площадки, на которой он стоял, и смотрела настороженно-неприветливо.

— Здравствуйте, — сказал пребывающий в растерянности Богдан.

— Здравствуйте, — сухо ответила женщина. — Вы к кому?

— Я к хозяйке этой квартиры. Екатерина ее, кажется, зовут, — демонстративно выдержал дистанцию с вдовой Богдан, угадав неприязнь во взгляде женщины.

— Павлик погиб, — горестно поджала губы женщина, — и она следом за ним. В объятиях любовника.

Она недобро улыбнулась, явно выражая одобрение неотвратимости наказания за земные грехи.

— Как же так! — произнес Богдан потрясенно.

— А вот так! — сказала женщина. — Голые рядышком легли и газ открыли. Он начальником у Павлика был. И совесть, видать, заела. Такая вот жизнь. Бесстыдство полное. Один мужа законного на убийство отправил, другая сразу к любовнику этому в постельку прыг!

Кто-то поднимался снизу по лестнице, были слышны шаги. — А бог все видит! — убежденно возвысила голос женщина. — Наказание выйдет полное, как ни юли!

На лестничную площадку поднялся мужчина в траурно черных одеждах с парой ярко-красных гвоздик в руках. Подошел к двери опечатанной квартиры, будто не замечая присутствующих здесь людей, и сунул гвоздики за дверную ручку, склонив в печали голову.

— А вы к Катерине? — проявила интерес женщина.

Мужчина повернул голову, посмотрел на женщину невидяще и ответил:

— Мой брат тут умер.

За его спиной Богдан вжался в стену, боясь проронить хоть звук.

Вечером Наталья позвонила Алексею Ивановичу.

— Леша! Они объявились! — говорила она, одновременно выбивая по столешнице нервную дробь. — Сегодня Тропаревой звонили из Москвы. Говорит, что это была ее подруга по университету. У меня номер этой подруги определился. Ты запиши на всякий случай, проверь!

— А при чем тут подруга? — спросил Калмыков.

— Подруга тут вот при чем, — нервно отреагировала Наталья. — Говорит, что Людмилу Тропареву разыскивает какой-то родственник. Из Иркутска. Только родственников у нее в Иркутске на самом деле нет. Ты понял?

— Конечно, понял. Тропаревы прощупывают обстановку.

— Леша! Я еще не все сказала! — судорожно вздохнула Наталья. — Этот финн придурковатый… Микси… Ты помнишь Микси?

— Помню.

— Он портреты рисует, Леш! Всех Тропаревых, подряд! И Людмилу, и ее родителей! Но где он мог их видеть? Ведь нигде!

— Ну, может там и не Тропаревы, — с сомнением сказал Калмыков. — На портретах-то.

— Леша! Поверь, что это они! Ты сам поразишься сходству, когда увидишь! Мне ли Тропаревых не знать!

— А как он это объясняет?

— Да никак не объясняет! — зло сказала Наталья. — Какой спрос с полоумного? Я к матери его с вопросами — и она не в курсе.

— Успокойся! — попросил Калмыков, уловив состояние своей далекой собеседницы. — Ничего страшного пока не происходит!

— А если они уже здесь?

— Ничего страшного! — повторил Калмыков. — С вами Михаил, он там все сделает, как надо.

— Он не сможет защитить! — заплакала Наталья, у которой сдали нервы. — Если Тропарев уже здесь, нам всем конец!

Свет в комнате Михаила был погашен, и в едва угадываемом бледном проеме окна Наталья видела звезды.

— Хорошо, что ты сразу предложил поселить Людку наверху, — прошептала она. — Так я хоть уверена, что ей в окошко никто не стукнет и знак не подаст.

— Может, тут и нет никого, — не очень уверенно сказал Михаил.

— Есть! — со вздохом ответила на это Наталья и теснее прижалась к охраннику. — Мишка! Я боюсь!

— Зря, — сказал охранник беззаботно. — Перестреляем всех к едреной фене.

— Люда сегодня спрашивала про пистолет.

— Про какой пистолет? — насторожился Михаил.

— Про твой. Она его видела. Ты же в тот раз выскочил как полоумный. Когда кто-то вокруг дома бродил.

— А спрашивала она — что?

— Настоящий он или нет.

— А ты что ответила?

— Что настоящий.

— Ну ты и начудила, — неодобрительно сказал Михаил. — Не надо ей этого знать. Пускай бы и дальше думала, что никто тут за ней не присматривает, что она тут вроде как на курорте.

— Она так и думает. А про тебя она знает, что ты приставлен наш покой оберегать, только и всего. А оберегаешь ты покой плохо, Михаил, — с неискренним осуждением сказала Наталья. — Потому что мне страшно, и получается, что толку от тебя, как от охранника, вовсе никакого.

— На самом деле от меня здесь агромадная польза, — не согласился Михаил, повернулся на бок и сгреб в охапку обнаженную Наталью.

— Да, вот это ты умеешь! — засмеялась Наталья.

Она впилась Михаилу в губы жадным поцелуем, и тут затренькал ее мобильный телефон. Наталья вскинулась, но Михаил ее не отпускал.

— К черту! — шептал он возбужденно. — Это шеф! Успеет еще с тобой пообщаться, когда приедет!

Телефон продолжал трезвонить. Наталья изловчилась и взяла его в руку.

— Алло!

— Люда! — мужской голос.

Наталья резко поднялась, отстранив от себя Михаила.

— А кто это? — спросила Наталья.

— Это Пахарь.

— Какой пахарь? — хмурилась Наталья.

— Мне нужна Люда Тропарева, — вместо ответа сказал мужчина. — Вы можете пригласить ее к телефону?

— Здесь таких нет.

— Извините, — сказал мужчина.

Короткие гудки. Наталья тяжело дышала, словно только что взбежала по лестнице на верхний этаж многоэтажного дома.

— Пахарь! — пробормотала она. — Пахарь! Кличка? Пахарь, Пахан, Папа, Папа?!

— Успокойся! — сказал Михаил. — Услышат!

А Наталья уже торопливо набирала телефонный номер Калмыкова.

— Алло! Леша! Это я! Только что девчонке нашей звонили из Москвы. Да, у меня определился номер. Ты запиши.

Продиктовала номер телефона, с которого поступил звонок. — Леша! Он назвал себя «пахарь»! Пахарь! Папа! Созвучно, да? В общем, очень похоже на знак! Это какой-то сигнал, Леша!

— Я проверю, — сказал Калмыков. — Ты только не волнуйся. Он уловил состояние Натальи и не стал говорить всего, что знал — чтобы не разволновалась еще больше.

— И не вздумай спросить у девчонки про Пахаря, — посоветовал Калмыков. — Она сразу догадается, что был звонок. Лучше пусть все пока идет, как идет.

— Я поняла.

— Предупреди Михаила о звонке. Чтобы он не расслаблялся.

— Да. Сделаю.

— И не волнуйся, — снова повторил Калмыков.

Они распрощались, и Наталья отключила свой мобильник.

— Алексей Иванович велел тебе не расслабляться, — сказала она охраннику.

— Понял!

Михаил попытался привлечь к себе Наталью, но она уперлась ему в грудь ладонями и сказала:

— Не хочу больше! Настроения нет! Давай спать, Миш!

Тем временем в Москве Калмыков взял в руки листок бумаги, переданный ему менеджером ночного клуба. Рукой менеджера было написано: «Пахарь Станислав Сергеевич». И дальше шли данные, переписанные из удостоверения Пахаря.

Теперь Пахарь новыми глазами смотрел на жилище Даши и Сергея Можаева. Матрац на полу и прочие признаки по-молодому легкопереносимой неустроенности быта — это ведь не только от нехватки средств на покупку мебели. Откуда квартира у Даши, если она в Москве меньше года?

— Вы снимаете эту квартиру, Даша? — спросил Пахарь.

— Да, — ответила девушка.

Как и в прошлый раз, она старательно отворачивала от гостя свое изуродованное лицо.

Одна комната. Без мебели. Но хороший район, и метро рядом.

— Долларов четыреста? — предположил Пахарь.

— Триста пятьдесят.

— Оплачиваете вовремя?

— Конечно. Ведь выселят.

— А деньги откуда, Даша? — спросил Пахарь.

— Как — откуда? — не поняла она вопроса.

— Вы давно не работаете. Сергей тоже считался в отпуске.

Лечение наверняка немалых денег стоило. И еще машина.

— Про машину откуда знаете?

— Шура сказал, — честно признался Пахарь, не желая недомолвками расстроить их с Дашей хрупкое взаимопонимание.

— Это Калмыкова были деньги, — сказала Даша, подумав.

— Он их заплатил — кому? Вам? Или Сергею?

— Сергею. Он его поддержать хотел, наверное. Ну и меня тоже.

— То есть деньги заплатил после случившегося, — уточнил Пахарь, сделав упор на слове «после».

— Ну, конечно.

— Как объяснял?

— Что объяснял?

— Что он дает Сергею деньги. По вашим зарплатам — так очень даже немаленькие. А за что?

— Я же говорю — поддержать.

— Даша! Калмыков — это не мать Тереза. Какие у него еще могли быть резоны?

— Ну какие резоны! — вздохнула Даша. — Вы поймите, Сергей — это родной брат Натальи Романовны, а Наталья Романовна и Калмыков…

— Да, я знаю.

— Она же к нам очень добро относилась.

— Наталья Романовна?

— Да. И к Сереже, и ко мне. Может, поэтому еще Калмыков такую щедрость проявил.

— Вы про Наталью хотели рассказать.

— Я? Про Наталью?

— Вы сказали, она очень хорошо к вам относилась.

— Да, это правда. Поддерживала меня всячески.

— После случившегося?

— Я не про то. Я ведь уходить собралась. Другую работу искала, в смысле. Это уже когда я с Сережей познакомилась.

Девушка тяжело вздохнула.

— А Тропарев? — осторожно поинтересовался Пахарь. — Он как к вашему уходу мог отнестись?

— То-то и оно. Сама бы я не решилась, и зафутболил бы он меня куда-нибудь к туркам. А Наталья Романовна мне говорит: ты не бойся его, Даша, я, в случае чего, буду на твоей стороне. У тебя вон Сережка, поженитесь, будете жить, ну какая, блин, Турция? Так и скажи, говорит, Тропареву…

Она заплакала, заново переживая случившееся и вспомнив, как скверно все для нее закончилось.

— Это она такие разговоры с вами вела? — спросил Пахарь.

— Да! — ответила сквозь слезы девушка.

— А после того, что случилось… После того, как Тропарев с вами так обошелся… Наталья Романовна как себя повела?

— Я не понимаю, — плакала девушка.

— Она встречалась с вами?

— Да.

— Сколько раз?

— Один.

— Сразу после того, как это случилось?

— Нет. Когда Сережа пропал. Она приезжала сюда и расспрашивала, когда и где я его видела.

— Только расспрашивала, — подсказал Пахарь, — а помощи уже не предлагала. И вашим самочувствием не интересовалась.

— Да, — сказала Даша и перестала плакать. — А что вы хотите этим сказать?

— Ничего.

— Это неправда! — нервно дернула она плечом.

— Что — неправда?

— Вы что-то себе придумали, а мне не говорите.

— Даша, я скажу, только вы отнеситесь к моим словам, как к версии. Может быть, оно так, как я думаю, а может и вовсе не так. Но в любом случае ни с кем не обсуждайте то, что я вам скажу. Особенно с Калмыковым и с Натальей Романовной.

— Почему?

— Может плохо кончиться, — коротко пояснил Пахарь.

— А мне почему не боитесь сказать?

— Боюсь, — признался Станислав Сергеевич. — Но я вам просто обязан сказать. Предостеречь. Будьте осторожны с этой парочкой. Вполне возможно, что Наталья Романовна специально спровоцировала вас на конфликт с Тропаревым. Знала, наверное, что он жесток и резок и непокорности не простит.

— Это неправда, — прошептала Даша. — Зачем ей это нужно?

— Чтобы ваш Сергей захотел отомстить. И ему потом только оставалось подсказать, что Тропарева надо убить. Калмыков и подсказал. И денег дал на подготовку убийства.

Станислав Сергеевич Пахарь вошел в дом Кривули не постучав. Просто прошел в комнату, решительно распахивая попадавшиеся ему на пути двери, и только когда не столько увидел, сколько угадал присутствие ссутулившейся над столом старухи, остановился и сказал коротко:

— Здрасьте!

Старуха по обыкновению не зажигала в доме света и даже свечей не зажгла, и Пахарь щурился, всматриваясь, отчего его лицо имело сердитое выражение, будто он проявил недовольство негостеприимством хозяйки, хотя на самом деле ему сейчас было все равно.

— У вас тут девочка жила, — сказал Пахарь. — Людмила Тропарева. Она ко мне обращалась за помощью, а теперь вот пропала. Говорят, в Финляндию уехала. Вы не в курсе?

Старуха молчала.

— Тут вот какое дело, бабушка, — сказал Пахарь, нисколько не злясь, а даже равнодушно. — Все это на ваше усмотрение, конечно, но знайте, что с девочкой может случиться беда. Мне ее подружки подсказали телефон, по которому они с Людмилой связывались. А когда туда позвонил, мне сказали, что ее там нет. Так я, бабушка, номер этот проверил. На кого телефон зарегистрирован, в смысле. Он зарегистрирован на женщину, которая, кажется, имела отношение ко всем этим несчастьям, которые случились с родителями Люды. Вам фамилия Можаева знакома?

— Что за надобность? — бесцветным голосом произнесла старуха.

— Люда сейчас в руках этой Можаевой! — сказал Пахарь. — Вы можете сказать, как с Людой связаться?

И опять старуха повторила, как заведенная:

— Что за надобность?

— Да убьют они ее, — мрачно поведал Пахарь. — Эти люди с нею церемониться не будут.

— Они все помрут, — сказала Кривуля. — Все, кто ей зла желает. В одночас их всех покосит.

Пахарь замер, словно свистящий старухин шепот его вдруг парализовал. И еще дышать ему было тяжело. Или воздух тут у старухи спертый. Или на него что-то вдруг нашло.

— Мы с братом к вам приходили, — пробормотал он, вдруг почему-то вспомнив. — И он заикаться стал. А сейчас он умер.

— Судьба, — прошамкала старуха.

— Он говорил, судьба накажет. Он ничего общего не хотел с Людой вашей иметь. Так мне и сказал, что жить, мол, хочет. А получилось все наоборот.

— Судьба, — повторила старуха.

— Какая, к черту, судьба! — исступленно закричал Пахарь. — Он здесь причем? За что его-то так? Ведь он не хотел! А я его втянул! А умер он!

— Так бывает, что живой евойной смерти позавидует…

Что-то внезапно шевельнулось на кровати и у Пахаря сердце упало в пятки. Он таращился в темноту, пытаясь рассмотреть, что же там такое, и его глаза, уже пообвыкшиеся с сумраком, разглядели не примеченного поначалу человека. Он сидел на кровати, и сейчас кровать почему-то под ним поскрипывала часто-часто, будто человека била дрожь.

— Как знаете, — пробормотал растерянный Пахарь. — Вам виднее, конечно.

Он попятился к двери, не сводя взгляда с черной тени на кровати. Вышел из комнаты, пятясь, выскочил из дома, скатился по крыльцу и быстро пошел в деревню, то и дело оборачиваясь на чертов дом, опасаясь погони. Но погони не было, и, уже входя в село, Пахарь немного успокоился. Остановился даже и замотал головой, прогоняя наваждение. Только теперь он осознал, как ему было тяжело в старухином доме. Там нечем было дышать, там в воздухе яд разлит. Дом его исторгал, гнал прочь.

— Чертова старуха! — пробормотал Пахарь, отдышавшись.

Сел в машину, завел двигатель и только теперь более-менее пришел в себя. Он доехал до дома, где когда-то жили Тропаревы, и здесь остановился. За каменным забором возвышались черные после пожара стены сгоревшего дома. Ворота были заперты, но железная дверь рядом с воротами приоткрыта. Пахарь остановил машину. Яркое солнце освещало все вокруг и пожарище не выглядело пугающим.

Пахарь вышел из машины, осмотрелся. Никого не было видно вокруг. Он толкнул приоткрытую дверь, и она распахнулась легко и без скрипа, открывая взгляду двор.

Дом выгорел полностью. Все, что было в нем, все эти перекрытия, внутренние стены, стропила, крыша, мебель, которая в доме была, и все вещи, которые составляли жизнь и уют обитателей дома, — все это превратилось в прах, в горы головешек и пепла внутри прямоугольника кирпичных стен. Во встроенном в дом гараже, в котором кто-то уже снял ворота, угадывался остов сгоревшего «мерседеса» Тропаревых. Здесь не осталось ничего. Кладбище чьей-то жизни.

Пахарь поднялся по ступеням, по которым хозяева когда-то входили в этот дом, и в проеме отсутствующей двери увидел среди обгоревшего хлама человека, мужчину лет под шестьдесят, который, судя по его испачканным сажей перчаткам, проводил изыскания на бесхозном пожарище на предмет обнаружения каких-нибудь полезных вещей, и появление здесь Пахаря отвлекло изыскателя и даже несколько смутило, судя по всему.

— Здравствуйте, — сказал Пахарь, будто извиняясь за свое несвоевременное появление.

— Здравствуйте, — медленно произнес мужчина, глядя на Пахаря вопросительно.

На этот взгляд необходимо было ответить. Объяснить причину своего появления здесь. Пахарь до сих пор не пришел в себя, и придумать что-нибудь нейтрально-убедительное было ему не под силу, поэтому он сказал все как есть.

— К бабуле вашей приезжал, — доложил он. — К Кривуле.

И засмеялся нервно.

Мужчина оставил свои изыскания, снял перчатки, старясь не запачкать рук. Пошел, спотыкаясь в мусоре, к Пахарю, на ходу доставая из кармана сигареты и спички. Подошел к Пахарю, протянул руку для рукопожатия, представился внушительно:

— Викентий Николаевич!

— Станислав, — назвал себя Пахарь. — А сигаретку, извиняюсь, можно? — хотя не курил уже много лет.

Викентий Николаевич протянул ему пачку. Пахарь вытягивал сигарету дрожащей рукой.

— Это после Кривули вас так колотит, — сказал Викентий Николаевич.

— Да, неприятное было общение, — криво улыбнулся Пахарь.

— Страшная старуха, — сказал Викентий Николаевич. — Страшная и опасная, если разобраться.

Кривуля после стремительного бегства Пахаря так и осталась сидеть, сутулясь за столом. Только скрип кровати ее теперь отвлекал.

— Чего тресесси? — сказала она недовольно.

Богдан обхватил плечи ладонями, безуспешно пытаясь унять дрожь. Не получилось. Тогда он сполз с кровати на грязный пол из прогнивших досок.

— Я его убил, — сказал он, стуча зубами. — Газом отравился, говорят. А это я его убил. Я не хотел. Даже не думал, а оно само так вышло. Против воли.

— Говорил уже, — прошепелявила старуха. — Сколько будешь тут сидеть?

— Но ведь убил! — бормотал Богдан. — Все как вы сказали. Второго, сказали, я убью. Он и получился второй. В постели голые. Второй и есть. Газом отравились. Это вдова его отравила. Мстила за Павлика. А подсказал-то я. И получается, что я убил. Только я не хотел. Само получилось.

Старуха поднялась, пошаркала вон из комнаты, долго гремела железной посудой где-то в темноте, потом вернулась. Богдан видел, что она идет к нему, держа в руках что-то, и ему захотелось уползти и исчезнуть, но он спиной уперся в стену, и некуда было бежать. Она подошла вплотную, склонилась, кряхтя, сказала:

— На-ка, попей!

Она ткнула ему в зубы железную миску и он захлебнулся плескавшейся через край миски водой — с сильным запахом тухлятины.

— Пей! — настойчиво повторила старуха.

Он не посмел ослушаться и пил эту отвратительную воду, пока не зацепил зубами что-то скользко-мерзкое, в нос шибануло тухлятиной, он резко отстранился, ударился затылком в стену и закашлялся. Почти сразу его вырвало и — удивительное дело! — голова его будто просветлела, и он перестал дрожать. Остаточная судорога пробежала по телу, и он ощутил спасительное спокойствие в мышцах.

— Чего трясся? — спрашивала старуха, склонясь над ним и сверля всепроникающим взглядом своего единственного глаза.

— Он про Можаеву сказал, мужик этот, — доложил Богдан. — Я ее знаю.

— Так ить была она здесь, — сказала старуха. — Я сама ей дверь отворяла. Чернота у ней.

— Где?

— Вкруг нее, — ответила старуха непонятное.

— И что это значит?

— Помрет, — сказала коротко Кривуля.

— Сильно дом выгорел, — сказал Пахарь, делая быстрые нервные затяжки.

— Он у них деревянный был, — пояснил Викентий Николаевич. — Снаружи только кирпичом обложили. А так дерево все сухое, выстоявшееся. Как полыхнуло, так за полчаса все и сгорело.

— Надо же, — покачал головой Пахарь. — Снаружи прямо как дворец. А внутри обманка. Одно дешевое дерево и никакого кирпича.

— Сразу видно, что вы в панельной многоэтажке живете, — оценил Викентий Николаевич и посмотрел на собеседника вроде бы даже с сочувствием. — И никакого опыта настоящей загородной жизни у вас нет. Тут ведь не какой-то костромской лес, кое-как обработанный. Тут у них все из финской древесины, да еще с пропиткой. Дороже, чем иной кирпич, обходится.

— Что за пропитка? Противопожарная?

— И противопожарная тоже.

— А говорите — за полчаса сгорело.

— За полчаса, — подтвердил Викентий Николаевич. — Потому как — поджог!

— Кто поджигал?

— Попробуй угадай. Никто ведь не признается. Бабка эта могла бы, конечно, сказать.

— Кривуля?

— Кривуля, черт бы ее побрал. Запросто могла бы. Пошептала над водичкой, клок волос сожгла и ткнула бы пальцем в поджигателя. Ведьма!

— Вы в это верите?

— Во что?

— Во все эти ее странные способности.

— Так и вы ведь к ней наведываетесь, — рассудительно заметил Викентий Николаевич. — Значит, тоже в курсе. Как не верить, если оно есть? У меня, к примеру, головные боли были страшные. Таблетки пил, а помогало мало. Она подрыгала руками надо мной, свечками помахала — и куда те боли делись. Не по науке? Мракобесие? А мне плевать. Зато голова в порядке.

— А говорите — страшная старуха, — уловил несоответствие Пахарь. — Она людей лечит.

— И все равно такого быть не должно. Чтоб такая власть над людьми. Когда к людям по-доброму и лечение обеспечивает — это я понимаю и признаю. Но ведь и обратный результат возможен. Она все по-своему решает, кто хорош, а кто плох. И кто не приглянулся — человека может извести за неделю. Вот Тропаревы, — указал себе за спину на сгоревший дом Викентий Николаевич. — Откуда эти несчастья все на них свалились? Очень даже может быть, что Кривуля постаралась.

— Ну, это вряд ли, — поморщился Пахарь, которому сигаретный дым ел глаза. — Кривуля девочку Тропаревых к себе взяла, когда та одна осталась. Значит, с пониманием бабуля. С добрым сердцем.

— К Людмиле у нее особое отношение, — кивнул Викентий Николаевич. — С подходом и участием. Может, в наследницы себе ее готовит.

— В смысле?

— В смысле — колдовать.

— Да не может быть! — засмеялся недоверчиво Пахарь. — Я Люду знаю. Современная такая девушка.

— Душу испоганить кому хочешь можно, — хмуро сообщил Викентий Николаевич. — Я же говорю, если с подходом и участием — тут любой тебе навстречу раскроется. И ты бери его такого голыми руками и кушай без майонеза. Она со сдвигом ведь стала, Людмила. После того, как старуха взяла ее в оборот. Мне Зинаида много чего рассказывала. Это домработница ихняя…

— У Тропаревых была домработница?

— А чего же при таких деньгах им самим посуду мыть? Интеллигентная женщина, раньше на почте местной работала. Тропаревы ее наняли, чтобы дом в порядке был. А потом выставили. Сказали, что отпуск ей устроили. А потом пропали. И дом сгорел. Так что отпуск получился на славу.

— Когда они ее… выпроводили?

— В декабре.

— Число не помните?

— Откуда же мне знать про число? Зинаида сама должна помнить. А вам вообще что за интерес? — вдруг озаботился Викентий Николаевич.

— Расследование, — веско произнес частный детектив Пахарь. — Опрос лиц, причастных… ну, понимаете, о чем я.

— Понимаю, — кивнул присмиревший собеседник Пахаря. — Давно пора порядок навести. Мы все вместе, так сказать, должны общими усилиями…

— Вы здесь живете?

— Через два дома. То есть я не владелец, конечно, а по хозяйственным всяким делам. Ну, летом еще и садовник. Тут такое практикуется, чтобы людей на работу нанимать. А сюда я так зашел, из любопытства. Дай, думаю, посмотрю…

— Так где мне Зинаиду искать?

— В соседней деревне! — с готовностью доложил Викентий Николаевич. — За железнодорожной платформой сразу налево. Дом на самом въезде. Синим выкрашен.

Синий дом на въезде в деревню Пахарь нашел без труда. Во дворе маленький лохматый черный пес неизвестной породы бесновался на тяжеленной цепи, которая явно не ему предназначалась, — он не без труда таскал ее за собой. Когда Пахарь вошел в калитку и направился к дому, черный коротышка побежал к нему, изображая собачье рвение и готовность порвать в клочья напрошенного гостя, но пока добежал до Пахаря, борясь с неподъемной цепью, вся его ярость куда-то улетучилась.

Привлеченная шумом, выглянула в окно женщина, увидела Пахаря, метнулась к двери. Когда она появилась на пороге, первое, что отметил в ее внешности Пахарь — испуг в ее глазах.

— Здравствуйте, — сказал Пахарь.

— Здрасьте, — ответила она почти шепотом, и Пахарю почудилось, что она сжалась, уменьшившись в размерах прямо у него на глазах.

— Вы Зинаида?

— Да, — ответила потерянно.

— У Тропаревых работали?

— Да-а-а, — заревела вдруг она.

Пахарь растерялся и оглянулся по сторонам, словно боялся, что кто-то увидит, как он довел бедную женщину до слез. Ему было неловко, и он нахмурился.

— Что такое? — сказал, не сумев спрятать досаду.

— Я чувствовала, что не к добру все! — плакала женщина. — Вот сразу такое чувство было! Вы из милиции?

— А вы как думаете? — сердито сказал Пахарь.

— Я понимаю! — закивала женщина. — Но какой с меня спрос?

— Зин! — заинтересовался проходивший по улице мужик. — Что не так?

Зинаида поспешно смахнула слезы с лица и лживо улыбнулась:

— Все хорошо, Константин Мефодьич!

Отступила за порог, шепнула испуганно Пахарю:

— Вы проходите! Чего на крыльце маячить!

В доме она, судя по всему, была одна. Пахарь прошел в комнату и сел под портретом, на котором Зинаида была молодая и веселая, совсем не такая, как сейчас. Сама Зинаида опустилась на краешек стула, будто в любую секунду ее могли отвлечь какие-то неотложные хозяйственные дела, и рассиживать ей было некогда.

— Сколько вы проработали у Тропаревых? — спросил частный детектив Пахарь.

— Три года, — без запинки ответила женщина.

Она уже не плакала, но глаза смотрели по-прежнему испуганно.

— Чем хозяин занимался? — спросил Пахарь.

— А? — изобразила недоумение Зинаида.

— Кем работал Тропарев?

— Так ведь… Танцам обучал, — улыбнулась неуверенно. — Вместе с супругой своей.

То ли не хотела говорить, то ли действительно была не в курсе истинных дел Тропарев.

— Вы чем в их доме занимались? Что делали?

— Все! — сказала женщина. — Уборка, стирка, готовка — все на мне! С утра до ночи! Шесть дней в неделю!

— Кроме воскресенья?

— Да.

— В воскресенье, значит, они без вас могли обойтись.

— Ну, я наготовлю им все. Чтоб на весь день. А в понедельник с утра снова в дело.

— А тут вдруг они вас в отпуск, — сказал Пахарь.

И снова она сжалась, как совсем недавно — перед тем, как разреветься. Чтобы снова этого не случилось, Пахарь постарался придать доброжелательности голосу, когда спросил:

— Вас ведь в декабре они отправили?

Женщина обмерла, потрясенная осведомленностью гостя.

— А число вы назовете? — мягко предложил Пахарь.

— Се-седьмое, — стала заикаться женщина.

Пахарь поморщился, вспомнив о своем несчастном брате.

Тоже ведь заикался.

— Седьмое декабря, — пробормотал он. — Утром?

Посмотрел вопросительно.

— Вечером.

— Как — вечером? — растерянно спросил Пахарь, не ожидавший такого ответа.

— Ну, не то чтобы уж совсем к ночи. Дни-то короткие. Но темно уже было.

— Так! Секундочку! — поднял ладони Пахарь, будто отгораживаясь от собеседницы, а на самом деле пытаясь сосредоточиться. — Седьмое декабря! Я правильно вас понял?

— Правильно, — осторожно подтвердила женщина, заподозрив, что она говорит что-то не то, и как бы ей это не вышло боком.

— Седьмого декабря рано утром Тропаревы, все трое, уехали…

— Уехали! — с готовностью ответила Зинаида.

— Вы были здесь? — подозрительно глянул Пахарь.

— Да. Накануне велено было пораньше придти.

— Кем велено?

— Хозяином. Александром Борисычем.

— А что за надобность?

— Сказали, что уедут.

— Куда?

— Я не знаю, — покачала головой Зинаида. — Мне не докладывают. У них свои дела.

— Так! И вы пришли пораньше, — вернулся в утро того загадочного дня Пахарь. — Тропаревы уехали на своей машине?

— Да.

— И про отпуск ваш еще речи не было?

— Не было.

— Дальше! — потребовал Пахарь.

— Потом они приехали…

— Кто?! — уточнил Пахарь, все еще не веря в возможность подобного.

— Александр Борисович и Ольга Евгеньевна.

— А Люда?

— Люды не было.

— А они приехали во сколько?

— Время я не помню. Но смеркалось уже, я вам говорила.

Пахарь яростно потер затылок, будто у него вдруг разболелась голова.

— Хорошо, — пробормотал он. — Допустим. И теперь давайте с этого места поподробнее. Они приехали — на чем?

Женщина, осознав меру ответственности, занервничала и облизала враз пересохшие губы.

— На машине своей.

— Вы видели эту машину? — уточнил Пахарь. — Или вы думаете, что они приехали на своей машине?

— Что же — я их машину не знаю, что ли? — поджала губы женщина. — Если я три года у них проработала — вы как думаете? Приехали и поставили машину во дворе…

Она занервничала, но Пахарь не обратил на это внимания, коротко потребовал:

— Дальше!

— Пришли в дом…

— Как они себя вели?

— То есть как? — опустила женщина глаза.

— Нервничали? — подсказал Пахарь.

— Да я не разобралась, — вильнула женщина.

Подняла глаза, встретилась со взглядом Пахаря и сразу же сдалась:

— Да!

— Ну-ну! — подбодрил ее Пахарь. — Рассказывайте! Как себя Тропарев повел?

— Выпроводил. Давай, говорит, Зинаида, в отпуск дуй. На две недели.

— Это еще почему?

— Не объяснил.

— Ну надо же! — сказал Пахарь. — На две недели! С ума сойти! А до того одно только воскресенье и могли самостоятельно без вас прожить. Да и то, если только на весь день деликатесов наготовлено. Как же они собирались жить без вас? А вы за эти три года вообще сколько раз в отпуск ходили?

— Не ходила я. Место боялась потерять. Кто же такой работой разбрасывается?

— Так-так-так! — собирал разбежавшиеся мысли Пахарь. — Что еще он вам говорил?

— Ничего! — ответила Зинаида с твердостью, которой обычно пытаются прикрыть ложь.

— Вы это точно помните? — заподозрил неладное Пахарь.

— Ну конечно! — сказала женщина с вызовом.

А у самой глаза стремительно наполнились слезами.

— Не надо, — ласково сказал Пахарь. — Угрожал он вам?

Обижал? Или наоборот — задобрить пытался?

— Он денег дал, — сказала женщина и заплакала.

Получение денег как повод для печали — в этом для Пахаря было что-то новое.

— Мало дал? — предположил он.

— Много! — сквозь слезы сказала Зинаида.

Подошла к старенькому, в царапинах на выгоревшем лаке серванту, открыла дверцу и из вазы с отколотым краем вытащила деньги.

— Вот! — продемонстрировала обреченно.

Денег было много.

— Это вам дал Тропарев? — спросил озадаченный Пахарь.

— Да! — заливалась слезами женщина.

Кажется, эти деньги жгли ей руки.

— За что же он вам отвалил такие деньжищи? — жестко спросил Пахарь, хотя и знал заранее, что этот вопрос непременно вызовет истерику.

Уж если Зинаида от одного только прикосновения к этим деньгам плачет навзрыд, вопрос о причине тропаревской щедрости доведет ее до кондрашки.

Она ткнулась лицом в лакированную дверцу серванта и плечи ее затряслись.

— Я ничего не знаю! — бормотала она. — Я ничего сообщать не буду!

А потом с ней действительно случилась истерика. Она повалилась на штопаный-перештопаный половичок, подвывая и постукивая головой о пол, и Пахарь наблюдал за происходящим, даже не пытаясь ей помочь, потому что не знал — как. Зинаида выплакала свое женское горе, и когда совсем обессилела, — она уже не могла сопротивляться, юлить и что-либо придумывать. У нее был вид человека, только что пришедшего к небесспорному для всех остальных, но только не для нее, выводу: сколько веревочке ни виться…

— За что он вам заплатил? — с мягкостью инквизитора повторил свой вопрос Пахарь.

— Он не сказал, — произнесла женщина тихим голосом.

— Но вы-то поняли, — продолжал свое жестокое дело Пахарь.

Она закатила глаза к потолку и сказала, будто отчитывалась перед кем-то там, наверху:

— Он меня позвал. Сказал, что отпуск у меня на две недели. Пока что. А там видно будет.

Пауза.

— Ну!!! — грозно потребовал Пахарь.

У нее задрожали губы.

— А я смотрю, — прошептала-проплакала Зинаида. — Кровь у него!

— Где?

— На одежде. У него дубленка такая… Итальянская…

— Много крови?

— Пятнышко.

— Свежее?

— Да.

— А дальше что?

— А дальше он увидел… Что я увидела…

Губы у нее тряслись — вот-вот заплачет.

— Ну!!! — рявкнул Пахарь, испугавшись, что не дорасскажет она до конца, разревется.

— И он мне денег дал!

— Чтобы молчали?

— Не объяснил. Просто принес, мне в руки сунул и сказал, что отпускные.

— И это все?

— Да! — сказала она почти с ужасом.

Разве мало этого, мол?

— И вы ушли, — сказал Пахарь.

— Да.

— И больше там не появлялись.

— Не появлялась.

— И Тропаревых не видели.

— Видела.

— Где? — насторожился Пахарь.

— Известно где. Дома. Я к ним на следующий день пришла.

Забыла из вещей своих что-то.

— Это восьмое число было?

— Да, восьмое.

— И Тропаревы были дома, — полувопросительно-полуутвердительно произнес Станислав Сергеевич.

— Дома, — сказала Зинаида. — Все трое.

— Как — трое?

— Ну как же! — пожала плечами Занаида, не понимая, в чем причина изумления ее собеседника. — Хозяева. И дочка их.

— Людмила?!

— Людмила. А что?

Богдан сидел на кухне своей квартиры и пил водку, закусывая купленными в супермаркете парниковыми огурцами без вкуса и запаха. Когда водки в бутылке осталось на донышке, он наконец ощутил способность размышлять и, самое главное — действовать.

Он набрал номер мобильного телефона Натальи.

— Алло?

Натальин голос он узнал сразу. Непривычно было только то, что она ответила осторожно и явно нервничая, как нервничает человек, ожидающий звонков неприятных и настораживающих, от которых не ждут ничего хорошего.

— Привет! — сказал Богдан. — Как дела?

— Здравствуйте, — все та же настороженность в голосе. — А с кем я говорю?

— Это Богдан. Не узнала?

— Богданчик! — рассмеялась Наталья, явно испытав облегчение. — Будешь богатый!

— Если сдам бутылки, — ответил он мрачно. — Ты где сейчас? — В Финляндии.

— Как дела?

— Ты уже спрашивал.

— А ты не ответила.

— Нормально у меня все, можешь не переживать.

— У тебя не может быть нормально.

— Судьба у меня такая — несчастливая?

Она откровенно смеялась над ним.

— Тебе известна девушка по имени Люда?

— Нет, — смогла совладать с собой Наталья.

— Подумай хорошо, — попросил Богдан.

— А что случилось?

— Я спрашивал про Люду.

Пауза.

— А кто она? — спросила Наталья.

Проверочный вопрос. Наталья никак не могла взять в толк, откуда ее собеседник может знать про Люду.

— Если она где-то рядом, — сказал Богдан. — Если вы вместе — у тебя будут неприятности.

— Богданчик! Ты выпил?

— Да.

— Много?

Богдан посмотрел на бутылку. Вздохнул и сказал:

— Это к делу не имеет отношения…

— Значит, много, — определила Наталья.

— Не имеет отношения! — упрямо повторил Богдан. — Нат-ка! Тебе надо оттуда драпать! Чтобы ветер в ушах свистел! А иначе тебе хана, и всем, кто там с тобой рядом, — тоже! Вы все умрете! Вас ничто не спасет! Девчонка эта с вами? Оставьте ей денег на прокорм и расставайтесь!

— Богданчик! Ты бы протрезвел и мы бы с тобой поговорили, — занервничала Наталья. — И откуда ты вообще о ней знаешь?

— Натка! Это судьба! Понимаешь? Все предопределено! И ничего нельзя поделать! Если сказано: за все гадости, которые этой девчонке причинят, наказанием будет смерть — так и будет, поверь! Я не знаю, что у тебя с ней за счеты, чем она провинилась перед тобой — прости ее, улепетывай оттуда и забудь вообще, где ее в следующий раз искать! Мне было сказано: ты убьешь его! И я его убил! Только никто не знает, что я!

— Кого ты убил? — недоверчиво уточнила Наталья.

— Да какая разница! — застонал Богдан. — При чем тут персоналии, тут дело в факте! Ведь все совпало! Ты связь улавливаешь?

— Какую связь?

— Господи! Да тот же самый человек, что мне убийство напророчил, — он же и про тебя сказал!

— Что?

Богдан запнулся, не решаясь сказать, потому что это было слишком страшно произнести, а еще страшнее было бы услышать, но потом он понял, что предупредить сейчас — это единственный шанс спасти. Хотя бы попытаться.

— Ты умрешь! — сказал он. — Господи! Как же я этого боюсь — что ты умрешь!

— Давайте все-таки уточним, — предложил частный детектив Пахарь. — Седьмого декабря утром Тропаревы втроем уехали, ближе к вечеру родители вернулись, а Люды с ними не было…

— Не было, — подтвердила Зинаида.

— Вас Тропарев выпроводил вроде как в отпуск, а когда вы на следующий день вернулись за забытыми вещами… Я правильно понял? Восьмого числа вы к ним пришли?

— Восьмого, точно.

— И Люда уже была дома?

— Да.

— А родители ее?

— Тоже.

— Стоп! Вы лично видели их всех троих? Или предполагаете, что они находились в доме?

— Видела, — сказала Зинаида. — Всех троих.

Это было невероятно. Просто не укладывалось в голове.

— Сколько времени вы провели в доме в тот день?

— Восьмого? — уточнила Зинаида.

— Да.

— Нисколько. Зашла, забрала вещи и ушла.

— В подробностях! — попросил Пахарь. — Секунда за секундой! Как вы пришли. Кого видели. Где видели. Кто что говорил. Кто что делал.

— Я пришла…

— Кто вам открыл дверь?

— Я сама открыла. У меня же ключ. Там у них второй вход сбоку, за углом. Входишь и попадаешь в мокрый угол.

— В какой угол? — удивился Пахарь.

— Так называется. Там прачечная, где машина стиральная и сушильный шкаф. Душевая с джакузей. Туалет. И отопительная, где у них котел стоит… Стоял… Еще там фильтры всякие для воды. Целая система. И все, что в этом углу дома, называется «мокрый угол». Потому что там все основное, что с водой связано. Я всегда через мокрый угол ходила. Сразу попадаешь в кухню. Я пришла. Там была Люда.

— В кухне?

— Да.

— Что делала?

— Травку какую-то заваривала, она этим увлекается. Ее Кривуля научила, это в деревне ведьма такая живет.

— Так уж и ведьма?

— Колдует, — спокойно сказала Зинаида, как говорят о вещах очевидных, которые бессмысленно опровергать. — Я с ней поздоровалась.

— А она?

— Люда не в настроении была. Расстроена чем-то. Глянула на меня так…

Передернула плечами, демонстрируя, как нехорошо ей было в тот раз под взглядом девушки.

— С неприязнью посмотрела? — уточнил Пахарь.

— Вроде бы.

— Чем же вы заслужили? Был повод?

— Ну какой повод! — вздохнула Зинаида. — Она девочка сложная очень. Ее не каждый раз поймешь. С ней и родителям справиться непросто, а я кто такая? Подай-принеси.

— Хорошо, вы оказались на кухне, — вернулся к интересующей его теме Пахарь. — Дальше что?

— Вещи мои тут же были, на кухне. Так, по мелочи кое-что.

Я с пакетом пришла, все в пакет сложила… А Люда все молчит.

И мне нехорошо так сделалось! Тягостно как-то. Выталкивает меня будто.

— Люда выталкивает?

— Нет, — замялась женщина, не зная, как объяснить. — Вот бывает так, что вы оказались среди людей, которые в ссоре.

Вроде вы и ни при чем, а неприятно.

Взглянула на Пахаря, пытаясь определить, понял ли он.

— Да, так бывает, — ободряюще сказал Пахарь.

— И здесь то же самое.

— Ага, понятно, — сказал Пахарь. — Ну а дальше-то что?

— Пришел Александр Борисович. Увидел меня. Здрасьте, говорит.

— Хмурый был, наверное? — предположил догадливый Пахарь.

— Без веселья, — подтвердила Зинаида.

— Это из-за того, что накануне?..

И снова она зажалась.

— Я не знаю, — произнесла едва слышно.

Пахарь испугался, что сейчас она снова расплачется.

— Давайте про восьмое число, — великодушно предположил он. — Тропарев пришел, поздоровался…

— Я поняла, что с Людой у них неладно.

— В ссоре?

— Нет, не то. Они как чужие. Не в тот день, а вообще. Люда от родителей отдалилась, и они ей вовсе как чужие. Это ее Кривуля с толку сбила. Колдовству ее учила, травки всякие разные распознавать, судьбу читать — и по руке, и по другому всякому. Хорошая Люда девочка, но такое не каждый выдержит, потому как — гипноз!

— Какой гипноз?

— Кривулин. Дар внушения у нее. Бывает, придет какая женщина, у нее в семье проблемы, муж пьет, дети бедокурят, да мало ли что бывает, так Кривуля ей наговорит, нашепчет. Сглаз, порча, то да се, бедолага от Кривули уходит в состоянии вовсе не вменяемом. Так то взрослый человек, поживший, уже своя голова на плечах — и то Кривуле поддался. А Люда что? Ребенок ребенком, она и жизни-то не видела, на всем готовом за родительской спиной. И Кривуля ей уже и за папу, и за маму, а родители получаются заместо мебели.

— Так вы про Тропарева недорассказали, — упрямо возвращался к главному Пахарь. — Пришел он на кухню, поздоровался… а разве не удивился тому, что вы пришли?

— Спросил. Я объяснила, что за вещами. Он развернулся и ушел.

— И еще вы говорили, что хозяйку тоже видели.

— Проходила через гостиную, — кивнула Зинаида. — Мы издалека с нею перездоровкались. И все. Я ушла.

— А как вы думаете, — произнес Пахарь, глядя на собеседницу испытывающе. — Если я вас с Людмилой сведу, посажу вот здесь друг против друга, и вы тогда тоже повторите без запинки все, что мне сейчас сказали?

— Ну конечно! — сказала женщина растерянно, будто не понимала, чего от нее добиваются. — А разве я не так что-то сказала? Неправильное что-то?

— Вся штука в том, — произнес Пахарь обличающим тоном инквизитора, — что Люда Тропарева в последний раз видела своих родителей днем седьмого числа. Потом они исчезли и больше уже не объявлялись. И поэтому утром восьмого всех троих Тропаревых вместе вы видеть никак не могли.

— Это кто вам такое сказал? — изумилась женщина.

— Сама Люда Тропарева. И у меня возникает вопрос. Какая такая веская причина заставляет вас говорить неправду?

Термометр в сауне представлял собой квадратную дощечку с выжженной по окружности шкалой и цифрами, обозначающими температуру. Металлическая стрелка описала вдоль шкалы длинную дугу и уже заползла за цифру 100, а дальше еще были и 110, и 120, и 130.

— Не люблю жару, — сказала Люся и скользнула с верхней полки на нижнюю.

Наталья, лежа на предусмотрительно брошенном на нагретые доски верхней полки полотенце, повернулась на бок.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Здесь хорошо.

Она смотрела на Люсю с прищуром, словно пыталась разобраться, чем лично для нее может быть опасна эта девчонка. Стройна и для мужчин наверняка привлекательна, но худа и, обнаженная, выглядит даже беззащитной.

— Какое у тебя пятно, — сказала Наталья. — Родимое?

Люда машинально коснулась левой стороны своей груди, где у нее была большая, размером с крупное яйцо, отметина, и застенчиво улыбнулась.

— Это у меня с рождения. Моя знакомая говорит, что это знак.

— Знак — чего?

— Особый. Я не знаю, как объяснить. В общем, я отмечена.

— Кем? Богом?

Люся полыхнула в ответ взглядом.

— Я не знаю, — сказала она.

— И что тебе дает твоя избранность?

— Пока ничего.

— А когда же будет?..

Наталья, спрашивая, смотрела невозмутимо, но можно было подумать — насмешничает.

— Я и сама не очень верю, — призналась Люся и обхватила ладонями плечи, будто ей было холодно в жарко натопленной сауне, но на самом деле прикрывая родимое пятно.

Только тогда Наталья отвела от отметины взгляд.

— Она меня пыталась научить, — сказала Люся. — Эта моя знакомая. Та бабушка, у которой я жила. Ты ее видела.

— Да, — ответила Наталья, деревенея лицом. — Видела, как же. И чему же она тебя учила?

— Всему, что сама умеет. Людей насквозь видеть. Определять, над кем какое заклятье. На кого порчу наслали. Ну и снимать порчу, конечно. Сглаз снимать. Потом еще снадобья готовить.

— Ну и как? — спросила Наталья сухо. — Получается?

— Нет! — смущенно засмеялась Люся.

Ее смех Наталье не передался.

— А отчего же так? — спросила она, глядя с прищуром. — Не способная оказалась ученица?

— Наверное, — улыбалась Люся. — Даже травы всякие — и те мне не даются.

— Названия забываешь? Или пропорции?

— С пропорциями как раз все в порядке. Только каждую травку надо чувствовать. Бабушка с ними даже разговаривает.

— И ты тоже?

— И я, — кивнула Люся. — Только толку никакого.

— А какой может быть толк?

— Трава все может. Надо только уметь.

Наталья усмехнулась и вытянулась на полотенце, глядя на близкий потолок.

— В общем, ведьмы из тебя не получилось, — сказала она.

— Это правда. Но бабушка сказала, что мне надо все перенимать и всему учиться. Что сначала не будет ничего получаться, но на это не надо обращать внимания, потому что потом все изменится.

— «Потом» — это когда?

— Когда ее не будет. И еще она сказала, что все эти умения — на самом деле не главное. Главное — чтобы я родила. У каждого свое предназначение.

У Зинаиды дрожали губы, и она смотрела тоскливым взглядом человека, который обнаружил, что весь мир — против него.

— Я вам не верю — сказал жестокосердечный Пахарь.

— А это вот? — умоляюще произнесла Зинаида и указала на деньги. — Александр Борисыч мне дал! Разве это не доказательство? У меня такой суммы за раз никогда в руках прежде не было!

— В это я охотно верю, — кивнул Пахарь. — Что впервые такую сумму получили. Но не факт, что от Тропарева.

— Как же это? — растерялась Зинаида.

— На них ведь не написано, что они тропаревские. Их вам запросто мог кто-то другой дать, чтобы вы потом рассказывали то, что мне сейчас рассказываете, а не то, что на самом деле видели.

Пахарь смотрел на женщину и увидел, как она дрогнула при его последних словах.

— А-а! — сказал он торжествующе. — Угадал?

— Что-то случилось! — нервно мяла подол платья Зинаида. — В тот день точно что-то случилось!

Она смотрела на собеседника с мольбой, будто от того, поверит ли он ей сейчас, зависели ее дальнейшие жизнь и благополучие.

— Он не просто так мне деньги дал, конечно!

— «Он» — это Тропарев? — недоверчиво осведомился Пахарь.

— Да! Поверьте, что это он! Его деньги! Правда! И то, что не просто так он мне их дал — я это понимаю! Но я не понимаю, за что! О чем я должна молчать?

— А если подумать? — улыбнулся хищно Пахарь.

— Поверьте…

— А если подумать?! — возвысил он голос.

— Я не знаю! — у нее опять задрожали губы. — Он просто растерялся! Испугался!

— Тропарев? Испугался? — не поверил Пахарь.

— Ну, это так выглядело! — заломила руки женщина. — Он, правда, растерялся, я видела.

— В какой момент? Когда обнаружил, что вы увидели кровь на его одежде?

— Нет, раньше. Когда приехал. Я услышала — машина. Вроде не должны были вернуться. Говорили ведь, что уезжают не на один день. Я выглянула в окно. А Александр Борисыч как раз возле машины был… Он в гараж еще не въехал…

— На площадке остановился. Перед домом, — подсказал Пахарь, вспоминая, как устроен двор тропаревской усадьбы.

— Да, — поспешно подтвердила женщина. — И тут он меня увидел и прямо с лица спал.

— Почему?

— Я не знаю.

— Что он делал в этот момент?

— Ничего. Просто стоял.

— Где стоял?

— У машины.

— То есть просто стоял? И — что?

— Ничего, — кусала губы Зинаида.

— Что он делал у машины?! — крикнул Пахарь, и женщина в страхе отшатнулась.

— Багажник открыл! — сказала она, и глаза ее расширились.

— А что в багажнике?

— Я не видела. Смеркалось уже.

— Так там фонари, — подсказал Пахарь. — То, что Тропарев с лица спал — это вы рассмотрели. А остальное, видите ли… Что там было?

— Я не видела.

— Что?!

Зинаида расплакалась и закрыла лицо руками.

— Из дома все видно, — сказал Пахарь. — Я ведь там был. И вы, если из окна выглядывали, видели, что там лежит. Человек? — подсказал он ласковым голосом.

Она часто-часто закивала головой, не отнимая ладоней от заплаканного лица.

— Это могла быть Люда Тропарева? — на всякий случай уточнил Пахарь.

— Нет, — сказала Зинаида глухо. — Это был мужчина.

Конечно, мужчина. Можаев Сергей Романович. Неудачливый мститель. Киллер-любитель, не понимавший, против кого пошел.

После сауны Наталья и Люся поднялись в гостиную, где приходящая финка, мать Микси, к тому времени разожгла камин и выставила на стол бутылки с синими этикетками и два больших стакана тонкого стекла.

— «Лапин Култа», — сказала Наталья, открывая первую бутылку. — В переводе — «Золото Лапландии». Финское пиво. После сауны — очень хорошо.

— Я пиво не пью, — отказалась Люся.

Наталья что-то сказала хозяйничающей на кухне финке, та принесла плоскую бутылку с жидкостью цвета янтаря. На этикетке — непонятное «LAKKA».

— Лакка — это морошка, — пояснила Наталья, — У нас в Карелии тоже такая ягода есть. Внешне немного похожа на малину, только цвет у нее желтый. Это ликер. На морошке. Вкусно и полезно, — засмеялась она, наливая на дно стакана густую янтарную жидкость.

Люся попробовала. Сладко и приятно. Как сироп.

— Нравится? — спросила Наталья.

— Вкусно.

Наталья с готовностью подлила еще.

— А пиво ты зря не пьешь, — сказала она. — После сауны полезно.

Потрескивали в камине дрова. За окнами сгущались сумерки. С кухни притекал аромат копченой лососины.

— Тебе здесь нравится? — спросила Наталья, будто угадав состояние Люси.

— Да. Такой бесконечный отпуск. Я даже не представляла, что так бывает.

— Не зря ты так сражалась при приеме на работу, — сказала Наталья как бы невзначай.

Люся промолчала. Смотрела на огонь, потягивая ликер.

— У тебя была какая-то причина, — сказала Наталья. — Почему ты так хотела занять эту вакансию?

— Никогда не знаешь настоящую причину.

— Объясни, — попросила Наталья.

— Ты думаешь, что совершаешь поступок для того-то и того-то и цель у тебя вот такая. А на самом деле об истинном смысле ты и сам, может быть, не догадываешься, и цель какая-то другая. Как в истории с этой работой. Мне нужны были деньги, много денег, чтобы найти моих родителей.

Наталья бросила на себеседницу осторожный взгляд, но Люся этого взгляда не заметила, потому что смотрела на пылающий в камине огонь.

— Я боролась за эту работу, — продолжала Люся. — Я на что угодно готова была согласиться, только бы деньги получить, и я думала, что смысл всего и все самое главное — как раз в этих деньгах. А потом, уже после всего, я подумала, что дело было в другом.

— В чем?

— Я не смогу объяснить.

— А после чего ты подумала? Что такое произошло?

— Я не знаю. Это чувство. Тут внутри, — прижала Люся руку к груди. — Я все делала совсем для другого. Я просто должна была сюда приехать.

— То есть ты сражалась вроде бы за деньги, а на самом деле смысл был в том, чтобы приехать сюда? — испытующе посмотрела Наталья.

— Да. Хотя я до конца не уверена.

— Ну почему же, — вкрадчиво сказала Наталья. — Может быть, предчувствие тебя не обманывает. Может быть, ты здесь действительно встретишь родителей.

Она поставила на стол предательски запрыгавший у нее в руках стакан с пивом. Люся же сохраняла спокойствие и по-прежнему задумчиво смотрела на огонь.

— Когда ты видела родителей в последний раз? — завораживающим гипнотизирующим голосом спросила Наталья.

— В декабре.

Наталья смотрела с прищуром, будто не верила своей собеседнице до конца.

— А позже? — спросила она.

— Нет, — качнула головой Люся. — Не видела.

— А где ты их видела?

— Мы поехали на базу отдыха, — сказала Люся. — Всей семьей. Это было седьмого декабря. И там я их видела в последний раз.

— Куда же они потом подевались? — забывая об осторожности, попыталась узнать такую важную для нее правду Наталья.

— Они меня бросили.

— Как — бросили?

— Оставили в коттедже и уехали.

— Почему?

— Я не знаю. С ними что-то происходило, я чувствовала. От них такое… Это не как свечение… Это как запах… Нет, неправильно! Не запах, а воздух, атмосфера. Я ощущала это. Знаешь, как в душный день: дышать тяжело и вообще ощущение скверное… Вот мне рядом с ними так было. Им было плохо и мне рядом с ними тоже. Это страх.

— У них страх?

— Да.

— И ты его видела?

— Я его видела. Буквально. Но это не как свечение, это другое, ты не поймешь, этому надо учиться, чтобы распознавать. Меня учила Кривуля, у меня плохо получалось, но что-то все-таки я могу. Мы приехали за город, и я чувствовала, что им обоим очень плохо. А потом они исчезли.

— А дальше что было?

— Ничего. Я их потеряла.

— Это как?

— Я их больше не видела.

— Но домой-то ты вернулась, — подсказала Наталья.

— Вернулась. В тот же день.

— Их там не было?

— Их не было. Были другие…

Пахарь кивнул ей с прежней многозначительностью.

— Оно конечно, — сказал Пахарь. — С органами дело иметь хлопотно, но если где-то помимо вас всплывет то, что вы мне сегодня рассказали… А вы вовремя не сообщили куда следует… Вот тогда настоящие неприятности и начнутся. А так, если заявление первой успеете написать, — с вас взятки гладки. Вас уже ни в чем не обвинят.

— Вы так думаете? — с надеждой спросила женщина.

— Я не думаю, я знаю, — веско сказал Пахарь. — Вы мне вот что еще подскажите. Кто в семье Тропаревых еще водил машину, кроме самого Александра Борисовича?

— Никто!

— Ни жена, ни дочь?

— У Ольги Евгеньевны прав не было…

— Меня вообще-то больше не она, а Люда Тропарева интересует.

— А Люда и близко к машине не подходила. Она с техникой совсем никак. Настоящая девочка.

Значит, соврала про машину Люся.

— Вы сейчас интересно сказали, — с прищуром глянул Пахарь, — про Ольгу Евгеньевну. Что у нее прав не было. А почему — в прошедшем времени, как о покойниках?

— Это я оговорилась! — вскинулась Зинаида.

Было видно, что испугалась и очень хочет, чтобы ей поверили.

— Оговорилась!!! — повторила она, как клятву произнесла. Пахарь смотрел молча. Ждал. Под его взглядом Зинаида, поборовшись с самой собой недолго, сдалась.

— На самом деле у меня чувство такое, что с ними действительно что-то стряслось, — произнесла она жалобно. — Простите меня! И они пусть меня простят! Но я их в мыслях уже похоронила! Грех! Страшный грех! Но ничего с собой поделать не могу!

Пахарь медленно ехал по заснеженной дороге и до поворота на шоссе ему оставалось метров пятьсот, когда он увидел бегущего наперерез Викентия Николаевича. Тот махал руками и вид имел крайне возбужденный. Пахарь остановил машину, опустил стекло.

— Уф-ф-ф! — выдохнул запыхавшийся Викентий Николаевич. — А я боялся, что вас уже не застану! Думал — уедете, и не успею сообщить, в известность не поставлю!

— Случилось что? — поинтересовался Пахарь.

— Да мне вспомнилось просто, — вильнул лукаво взглядом собеседник. — Вы у меня про число спрашивали, когда Зинаиду хозяева выставили, в смысле…

— Седьмое декабря, — подсказал Пахарь.

— Истинная правда! — засуетился Викентий Николаевич, обнаруживший, что его упредили и теперь признаниям его — грош цена.

Он даже взмок от волнения, даже бег через заснеженное поле ему дался меньшим напряжением.

— Я после разговора с вами вспоминал, как оно там все было, — сказал Викентий Николаевич заискивающе, — чтобы следствию помочь, в смысле. Но ведь внимания не обращаешь на какие-то там мелочи, если оно тебя напрямую не касается. А потом — раз! — и очень даже важные подробности, как оказалось. Ну и начинаешь вспоминать, чтобы свой гражданский долг выполнить, разумеется! И хоть вы про седьмое число уже в курсе, я любыми другими сведениями поделиться могу!

Он посмотрел на Пахаря взглядом честного человека, которому скрывать нечего, да и незачем.

— Вы в машину ко мне садитесь, — предложил частный детектив Пахарь. — Свой гражданский долг в тепле исполнять гораздо приятнее.

— Да! — подтвердил Викентий Николаевич. — Я очень благодарствую!

В салон машины он втиснулся с энтузиазмом, подтверждающим его безусловную готовность заслужить прощение за былые недомолвки.

— Если хотите, я могу подписать, — предложил он. — За укрывательство, в смысле.

— За какое укрывательство? — не понял Пахарь.

— За лжесвидетельство и укрывательство фактов.

— А-а! В этом нет необходимости, — сказал Пахарь. — Мы с вами неформально пообщаемся. Без протокола.

Викентий Николаевич благодарно улыбнулся. Его теперь можно было брать голыми руками.

— Вы в курсе всех дел должны быть, — сказал Пахарь доброжелательным голосом доки-следователя, который видит человека насквозь. — Потому, что от тропаревского дома из деревни никак не выехать, кроме как мимо вас. Правильно я понимаю?

Викентий Николаевич кивнул и застенчиво улыбнулся.

— Седьмого, значит, Тропаревы Зинаиду выставили, — сказал Пахарь.

— Седьмого! — подтвердил собеседник.

— И она к вам сразу побежала докладываться? — не поверил Пахарь.

— Нет, восьмого числа у меня с ней был разговор, — сказал Викентий Николаевич, обрадовавшись, что может чем-то помочь следствию. — По пути, значит, с места работы к месту ее проживания, так сказать, я ее остановил и имел с ней разговор на предмет, как бы это выразиться…

— Да вы не волнуйтесь.

— Все-таки допрос! — сказал Викентий Николаевич и посмотрел жалобно, прося о снисхождении.

— Не допрос, а неформальная беседа, — мягко поправил Пахарь. — Улавливаете разницу?

— Ну, конечно! — с готовностью подтвердил собеседник и судорожно вздохнул. — Да, так я про восьмое не дорассказал.

Идет Зинаида, вся такая расстроенная, а ведь только что к Тропаревым прошла. И вдруг возвращается — странно!

— А чего же тут странного?

— Не было такого никогда! Работа есть работа! Утром пошел, вечером вернулся! Мне в окошко видно, я ведь в курсе! А тут такие несуразности! Я к Зинаиде, как там, мол, и что. Ну, она и сообщает: я в отпуске! А сама чуть не в слезах.

— Так ее восьмого в отпуск отправили?

— Седьмого. Накануне. Приехали хозяева и сразу ей про отпуск.

— Это она вам сказала — что седьмого?

— Сама она, да.

— А вы лично вечером седьмого видели машину Тропаревых?

— Видел.

— Сумерки все-таки, — вспомнилось Пахарю. — Может, ошиблись?

— Как же я ошибся, если их машина мне известна?

— А вскоре после того, как проехала машина Тропаревых, вы видели, как Зинаида домой пошла.

— Точно!

— И что она вам на следующий день сказала?

— При встрече?

— Да. Когда вы ее по пути из тропаревского дома перехватили.

— Сказала, что в отпуске.

— А что еще сказала?

— Больше — ничего.

Похоже было, что не врал. Пахарь, по крайней мере, лукавства в собеседнике не угадывал.

— Теперь еще про Люду Тропареву, — подступился к главному Пахарь. — Вы ее в эти дни видели, седьмого, восьмого?

— И седьмого, и восьмого.

— Неужели? — не смог сдержать удивления Пахарь.

— Седьмого вечером она с электрички шла. В двадцать один девятнадцать прибытие. Зимнее расписание, электричек мало, легко запомнить. Ну и на следующий день. Видел, что к Кривуле она ходила.

— Восьмого? — уточнил Пахарь.

— Восьмого. А потом Кривуля вдруг пришла.

— Куда пришла? — опешил Пахарь.

— К Тропаревым в дом.

— А Люда?

— Люды не было.

— Но вы точно видели, что Кривуля?

— У меня зрение о-го-го! — сказал Викентий Николаевич. — Что я — Кривулю не знаю?

— Мне она показалась старушкой диковатой, — признался Пахарь. — Какие же дела у нее могли быть с Тропаревыми?

— Никаких! — решительно мотнул головой Викентий Николаевич.

— Но ведь пришла!

— Загадка! — кивнул Викентий Николаевич. — Тут моя фантазия буксует! Дел у них общих не было, и вообще Кривуля со всей деревней в контрах. Кому с колдуньей дело хочется иметь? Хоть и не верят, а все же неприятно. А тут — пришла! Загадка! — снова повторил он.

— Долго в доме пробыла?

— С часик прогостила.

— Ого! — приподнял бровь Пахарь. — О чем же они целый час могли беседовать?

— Этого я не знаю, — прижал ладони к груди Викентий Николаевич. — Час прошел, смотрю: Кривуля к себе возвращается.

— А Тропаревы когда уехали?

— Куда уехали? — не понял Викентий Николаевич.

— Восьмого числа или позже они куда-то уехали на своей машине.

— Да? — удивился осведомленности своего собеседника Викентий Николаевич. — Не видел, если честно.

— Мне Люда Тропарева сказала, что ее родители исчезли, и с ними исчезла их машина. А потом, позже, Люда нашла эту машину на площади трех вокзалов. Ей якобы Кривуля подсказала, где машину надо искать.

Викентий Николаевич не пытался оспорить услышанное, но вид имел крайне озадаченный.

— Хотите сказать, что никуда Тропаревы не уезжали? — невесело усмехнулся Пахарь. — Вот и я что-то перестал в это все верить. Потому что еще мне Люда Тропарева говорила, что последний раз видела своих родителей в первой половине дня седьмого числа. А сейчас выясняется, что она еще и седьмого вечером могла их видеть, и восьмого утром. И машина их, якобы пропавшая, стояла дома в гараже. А вы Тропаревых, кстати, когда в последний раз увидели?

— Восьмого утром.

— Где?!

— На улице. Я Зинаиду остановил, и мы с ней общались. А Борисыч вышел из ворот и в нашу сторону — зырк! Посмотрел, вроде как с претензией.

— К кому?

— А ни к кому. Что ему за надобность? Видно только, что не в духе. И Зинаида сразу же ушла. Ей неприятно, все же он ее хозяин.

— А Тропарев что?

— Развернулся и ушел в ворота. Даже не поздоровался. Говорю — не в духе!

— И после этого вы его уже не видели?

— Нет, обоих их из виду потерял: и Борисыча, и жену его.

— А Люда?

— Люда к Кривуле переселилась.

— Это уже после пожара? — уточнил Пахарь.

— Не-е. Она сразу. Не захотела, видать, жить в родительском доме. Разонравилось ей. А уж позже там полыхнуло. Горело будь здоров, как бензином кто полил. А, может, и вправду бензином? — дозрел до догадки Викентий Николаевич. — Все-таки поджог, я здесь не сомневаюсь даже.

Огонь в камине догорал, и всепроникающая темнота разливалась по гостиной, заполняя все закуточки-уголки, оставив Наталье и Люсе крохотный освещенный пятачок перед камином. Люся завороженно смотрела на вспыхивающие то там, то здесь останки прогоревших дров, и отблески пламени отражались в ее глазах недобрым огнем.

— Я не могу тебе объяснить, как это чувствуется, — когда перед тобой не те люди, которых ты знал прежде, — сказала Люся. — Я просто вижу — и все. Другого объяснения у меня нет.

— Но вот твои родители, — осторожно, но настойчиво продвигалась к цели Наталья. — Они чего-то боялись, как ты говорила. Ладно, их поведение по этой причине изменилось, ты это чувствовала, это я понимаю. Но про них ты тоже говоришь, что они — «не те люди».

— Да.

— То есть они — не твои родители?

— Да.

— Как же так? — растерянно спросила Наталья. — А кто они?

— Я не знаю, — качнула головой Люся.

С ней сейчас невозможно было разговаривать, потому что она рассказывала о чем-то своем, о том, что было недоступно пониманию обычного человека. Наталья давно махнула бы на все рукой, если бы еще не надеялась сквозь бред невнятных фраз продраться к истине, которой обладала Люся и которую нельзя было узнать просто так, а можно только разгадать, что и пыталась сделать Наталья и что никак у нее не получалось.

— …Перед тобой были чужие люди, — вернула свою собеседницу в прошлое Наталья.

— Да.

— Это были не твои родители?

— Да.

— А кто?

— Я не знаю.

— Но выглядели они как твои родители? — спросила начавшая терять терпение Наталья.

— Они были похожи, — после некоторого раздумья ответила Люся.

— А что в них было не так?

— Это трудно объяснить.

— Попробуй! — требовательно сказала Наталья.

— Вот ты сидишь в комнате. В комнату вошел Дыр-Быр-Тыр. Побыл недолго и вышел. А потом зашел Микси. Ты же видишь, что это были два разных человека?

— Да! — сказала нервно Наталья. — Но они отличаются внешне! Они разные!

— Вот и эти были разные. Они отличались.

— Чем?!

— Они отличались друг от друга так же, как Микси отличается от Дыр-Быр-Тыра.

— Чем?! — повторила Наталья. — Ростом? Цветом кожи? Цветом глаз?

— Всем!

— То есть это были разные люди?

— Да. Хотя для постороннего человека они могли быть на одно лицо.

Бег по кругу. У нее какая-то своя логика и ничего от нее добиться невозможно.

— То есть если бы я их увидела, то я приняла бы их за твоих родителей, — зло щурилась Наталья.

— Думаю, что да.

— А что же ты такое увидела, чего не вижу я?

— Вот ты правильно сейчас сказала! — встрепенулась Люся. — Просто я вижу, а другие нет. В этом разница. Я вижу, ты не видишь. Ты слепа. Представь, что ты не видишь ничего. Зашел-вышел Дыр-Быр-Тыр. Потом Микси. Ты слышишь только шаги. А кто был — ты не увидела. И ты можешь подумать, что это один и тот же человек. Потому что ты слепа. А если бы ты была зрячая, ты бы увидела: они — разные.

Наталья сердито щурилась.

— И те люди, которые выглядели как твои родители… Для всех остальных они были твои родители… но не для тебя… ты видела их какими-то другими, — сказала она.

— Да.

— Но внешне — очень похожи на твоих родителей.

— Для кого-то — возможно.

— Ты с ними разговаривала…

— Да.

— И они вели себя как обычно…

— Не совсем.

— Я помню, — кивнула Наталья. — Ты говорила, что они были напуганы.

— Дело не в том. От них исходило зло. Это как смрад, как дурной запах. И от него негде было укрыться. У нас дом двухэтажный. И когда они были на первом этаже, я уходила наверх, в самую дальнюю комнату, в угловую, но и там я все это чувствовала, — Люся непроизвольно передернула плечами. — И ночью тоже я спала ужасно, задыхалась, это они меня изводили своим злом, мне так плохо было, я так мучалась, что на следующий день не выдержала и ушла.

— Откуда? — вкрадчивым голосом уточнила Наталья.

— Из дома.

— И больше ты их уже не видела?

— Нет.

— Значит, в последний раз ты их видела в своем доме?

Люся растерянно посмотрела на Наталью.

— Ты мне говорила, что они тебя бросили, — напомнила Наталья. — За городом, на базе отдыха. И больше ты их не видела. А теперь получается — видела?

— Они меня бросили, — глухим голосом ответила Люся. — Это правда. И я потом сама добиралась до дома. А там были те.

— Твои родители?

— Нет! — глухо сказала Люся. — Я же тебе говорю: это были не они!

— Но внешне — очень похожие, — с невозмутимостью практикующего психиатра предположила Наталья. — Я имею в виду не тебя, разумеется, а обычных людей. Ты-то сразу заметила подмену. Да?

— Ты мне не веришь? — посмотрела Люся черными, как ночь, глазами.

— Ты действительно видишь в людях что-то особенное? — спросила Наталья, чтобы только не отвечать.

Не хотелось ей ссориться. Ни к чему это сейчас было.

— Да, — ответила Люся.

— И во мне что-то видишь?

— Да.

— Расскажи, — попросила Наталья.

— В тебе много зла, но это зло от горечи.

— Это как? — растерялась Наталья.

— Пережитое горе рождает в тебе зло.

— По отношению к кому?

— Ко всем.

— И к тебе? — засмеялась Наталья.

— И ко мне.

— Это неправда! — смеялась Наталья.

— Почему же неправда?

— По-моему, мы очень хорошо с тобой ладим. И я к тебе прекрасно отношусь.

— Это не так.

Наталья перестала смеяться.

— Что такое ты говоришь? — спросила она после паузы. — Я притворяюсь, по-твоему?

— Да.

— А на самом деле я желаю тебе зла? — прищурилась Наталья.

— Да.

— И ты так спокойно об этом говоришь? Почему же ты ничего не предпринимаешь, если боишься меня?

— Я тебя не боюсь.

— Как же! Ты сама сказала: я желаю тебе зла.

— Да.

— Значит — боишься меня?

— Не боюсь.

— Почему? Откуда такая смелость?

— Со мной ничего не случится. Все у меня будет хорошо.

— Кто это тебе такое сказал?

— Это я знаю.

— И про меня, наверное, знаешь?

— Да.

— Что?

— Тебя здесь скоро не будет.

— Я уеду?

— Не думаю. Наверное, ты умрешь.

Полыхнул последний язычок пламени, осветив на мгновенье спокойное лицо Люси, и погас. Камин уже почти не давал света.

— Вот ты знаешь про меня такое, — недобрым голосом произнесла Наталья. — Уже и смерть мне напророчила. А сама все время ведешь себя так, будто все хорошо и никаких проблем впереди не предвидится.

— Не предвидится, — сказала из темноты Люся. — Все у меня будет хорошо.

— А у меня? — нервно засмеялась Наталья.

— У каждого свой путь. Ничего не поменяешь, как ни старайся.

Натальин смех оборвался.

Обнаженный Михаил лежал на постели в своей комнате и бездумно смотрел в потолок, который он в темноте практически не видел, а только угадывал. Единственным светлым объектом в окружавшем Михаила пространстве был бледно-серый квадрат окна. Там, за окном, царила ночь, но даже ночь была светлее мрака комнаты.

Шаги за дверью. Дверь открылась.

— Наташа? — спросил негромко Михаил.

Наталья не ответила. Приблизилась, неуверенно ступая в темноте, наткнулась на кровать.

— Иди ко мне! — позвал ее Михаил, давая возможность сориентироваться.

Наталья легла, не раздеваясь, и закуталась в одеяло, на котором лежал Михаил. Он засмеялся негромко, спросил:

— Ты прячешься от меня?

Сгреб в охапку Наталью вместе с одеялом. И только теперь обнаружил, что она дрожит.

— Что случилось? — спросил, настораживаясь.

— Я боюсь ее, — сказала Наталья. — Мишка! Я стала ее бояться!

— Людмилу?

— Да. Она ненормальная, Миш!

Она бормотала так невнятно, что не все слова можно было сразу разобрать, и могло показаться, что у нее зуб на зуб не попадает от страха, отсюда и проблемы с дикцией.

— Ну и ладно! Ну и ненормальная! — успокаивающе сказал Михаил и потянулся к Наталье, чтобы поцеловать ее и заставить забыть о ее дурацких страхах.

Его нос уловил сильный запах спиртного.

— О-о-о! — засмеялся Михаил, обнаружив истинную причину невнятной дикции своей собеседницы. — И что же это мы такое пили?

— Много чего, Миш. И пиво, и ликер, и водку.

— Водку? «Кошкенкорву»? — непритворно изумился Михаил, который точно знал, что никакой другой водки в доме нет, а в этой целых шестьдесят градусов, это и не водка вовсе, а прямо чача натуральная, от этой ««Кошкенкорвы» и мужиков развозит быстро, не то что женщин. А если еще с ликером и пивом…

— Это не мои пьяные сопли, Миш, — произнесла Наталья голосом смертельно уставшего человека. — Это настоящий страх. Вот я просплюсь, завтра буду трезвая, и все равно буду бояться.

— Глупышка! — шепнул беззаботно Михаил, а руки его уже скользнули по одеждам Натальи.

Но она никак не реагировала и казалась бы бесчувственной, если бы не дрожала.

— Вот смотри, Миш, — сказала она, будто разговаривая сама с собой. — Мне говорят: ты умрешь. И еще говорят: все предопределено, и ничего нельзя поправить.

— Кто говорит? Людмила?

— Ты понимаешь, Миш, — сказала Наталья обреченно. — Она мне это говорила. И другой человек мне тоже говорил.

— Кто?

— Это неважно. Важно то, что он говорил то же самое, теми же самыми словами, и говорил он это совсем недавно. Вот это и есть самое ужасное, Миш.

Михаил не любил разговоров с пьяными женщинами. Пьяные женщины его нисколько не раздражали. Но только до тех самых пор, пока не начинали говорить.

— Ну и что же тут ужасного? — спросил он с высокомерием взрослого человека, делающего вид, будто он разговаривает с ребенком на равных.

— Когда тебе два разных человека независимо друг от друга говорят, что ты умрешь…

— Мы все когда-нибудь умрем, — сообщил Михаил, который разобрался наконец с Натальиными одеждами, — Глупо печалиться по поводу того, что все равно никак не отменишь…

Наталья с силой его оттолкнула.

— Ты!!! — выдохнула с неожиданной для Михаила ненавистью. — Ты тоже про то, что поправить нельзя!

— Я другое имел в виду, — ответил Михаил и попытался обнять Наталью, но она отстранилась и прижалась спиной к стене.

— Мишка, все подтверждается, — сказала Наталья горько. — Тропарев жив.

— Жив, — откликнулся в темноте Михаил. — Но это давным-давно предполагалось. И ты это говорила, и шеф. Мы и приехали сюда — зачем? Чтобы Тропарева выманить.

— Я этого хотела. Выманить. Я хотела с ним поквитаться. А теперь, когда он близко, я боюсь.

— Ну, предположим, «близко» — это еще не факт.

Наталья ничего не успела ответить, потому что вдруг отчетливо увидела силуэт человека за окном. Он стоял вплотную к стеклу и, похоже, всматривался в непроглядную темень комнаты, и вряд ли он что-то видел, но Наталье представлялось, что он ее видит.

— И вообще, — начал было Михаил.

Вдруг Наталья страшно закричала, Михаил испуганно отшатнулся, упал на спину и тут увидел за окном чей-то силуэт.

Он рванулся к прикроватной тумбочке, схватил пистолет и, не раздумывая, выпустил одну за другой три пули. Стекло покрылось паутинками трещин, но не рассыпалось на осколки. Силуэт исчез. Михаил бросился к окну. Черная тень карабкалась вверх по склону. Михаил рванул на себя ручку окна, но распахнуть его настежь не смог — там стоял ограничитель, и окно можно было только немного приоткрыть. Тогда Михаил выстрелил еще дважды через стекло, но время было упущено — тень уже была на самой вершине холма, а еще через мгновенье и вовсе исчезла.

Не зажигая света, Михаил с лихорадочной поспешностью одевался.

— Ты видел его? — плачущим голосом спрашивала Наталья. — Ты ведь тоже его видел?

— Ничего не бойся! — процедил Михаил, досадуя на собственную неметкость.

— Ты уходишь? — всполошилась Наталья. — Я с тобой!

— Будь здесь! — отмахнулся Михаил, взял из шкафа фонарь и выскочил из комнаты.

Очень скоро луч фонаря заплясал за окном. Наталья решилась. Соскользнула с кровати и встала у окна, кутаясь в одеяло. Ее трясло от страха, а ей представлялось, что это в комнате так холодно, настоящий мороз. Она видела, как Михаил, подсвечивая себе фонарем, рассматривает следы на снегу под окнами. Посветил вверх по склону, куда убегала цепочка следов. Это явно был человек, которому пришлось взбираться на холм, проваливаясь в глубокий снег. Луч фонаря пометался по склону, зацепился за деревья, потом снова соскользнул вниз, к стенам дома, и вдруг наткнулся на пятна, как будто на слепяще-белый снег брызнуло чем-то темным.

Кровь.

Михаил бросился вверх по склону, как охотничий пес по следу подранка. Наталья видела, как он взбирался там, наверху, угадывались отсветы его фонаря, но и они потом исчезли, стало темно. Наталья все так же стояла у окна, когда ей вдруг представилось, что сейчас, в отсутствие Михаила, возникнет за стеклом силуэт, и между ними будет всего лишь это тонкое стекло, искалеченное пулями. Она испуганно отступила вглубь комнаты, наткнулась на кровать, обогнула ее и выскользнула из комнаты.

Нигде в доме не был зажжен свет. Наталья шла наугад, ориентируясь только по едва различимым силуэтам окон. Она поднялась на второй этаж, где, как представлялось, ей будет безопаснее находиться, но и здесь страх ее не отпустил, и тогда она малодушно постучала в дверь Люсиной комнаты. Тишина в ответ.

— Люся! — испуганным шепотом позвала Наталья.

Ни звука. Наталья распахнула дверь, вошла в комнату.

— Люся! — тихо позвала еще раз.

И, уже зная, что ей никто не ответит, щелкнула выключателем.

Никого.

— Люся!!!

Частный детектив Пахарь, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, совсем закоченел в багажнике машины и даже уже, смирившись с неизбежным, успел распрощаться с жизнью, как вдруг машина остановилась, послышались голоса, потом крышка багажника распахнулась, и Пахарь увидел какое-то зарево совсем близко, словно рядом с машиной жгли костер.

Пахаря в четыре руки выдернули из багажника, хотели поставить на снег, но он так закоченел, что не смог устоять и повалился, успев все-таки увидеть деревья вокруг, маленький бесснежный пятачок, на котором ярко полыхал огонь костра, и еще он увидел людей вокруг этого костра — а в следующее мгновенье уже уткнулся лицом в снег. Его тотчас же снова подняли, и один из опекунов Пахаря бесцеремонно смахнул с его лица налипший снег, по наждачному шаркнув по пахаревскому лицу грубой кожей перчаток.

Перед Пахарем стоял мужчина средних лет, приятной интеллигентной наружности, совсем не бандит, если судить по внешности, но у костра были еще двое, и у них были такие рожи, что теперь уже Пахарь по поводу своей дальнейшей судьбы не питал ни малейших иллюзий.

— К костру! — пригласил Пахаря интеллигентный незнакомец. — Развяжите его!

Опекуны Пахаря споро освободили его от пут, но ноги Пахаря не слушались, и тогда его буквально поднесли к костру. Он осел на снег, потянулся к огню, и его обдало спасительным жаром. Он дрожал и тянулся к языкам пламени, отчего был похож на впавшего в экстаз шамана. Глаза его были закрыты, а когда он их открыл — увидел напротив, по ту сторону костра, своего интеллигентного вида визави, который, сев на снег, не мигая, смотрел на Пахаря. Пахарь поразился голубизне глаз незнакомца. Невообразимая голубизна. Невозможная. То ли этот взгляд гипнотизировал Пахаря, то ли тепло костра его согрело, но он перестал дрожать.

— Пахарь? — осведомился голубоглазый незнакомец. — Станислав Сергеевич?

— Да, — упавшим голосом ответил Пахарь, обнаружив, что никакой ошибки нет, его ни с кем другим не перепутали и именно он этим людям как раз и нужен.

— Как жизнь? Как работа?

Пахарь дрогнул. Про работу — это было — неспроста, он сразу понял.

— Ничего себе работа, — сказал он осторожно. — Трудимся потихоньку. Как все.

Он даже сделал движение плечами — какие, мол, пустяки, жизнь как жизнь, ничего интересного.

— Что-нибудь получается? — с заинтересованностью осведомился голубоглазый. — Успех где-то близко?

И Пахарь сник. Надо выходить из этого дела, успел ему сказать перед своей нелепой смертью брат. Башку открутят. Получается, что правда.

— А вас что именно интересует? — спросил он, затравленно глядя на собеседника.

Совсем близко за деревьями раздался громкий хруст, и Пахарь от неожиданности вздрогнул.

— Меня интересует Люда Тропарева, — сказал голубоглазый. Сердце Пахаря суматошно заколотилось и стало огромным, как футбольный мяч. Сердцу в груди было тесно, и оно распирало Пахаря изнутри. Даже дышать трудно.

— Только не говорите мне, что вам такая фамилия не знакома, — посоветовал голубоглазый.

— Х-хорошо, — с готовностью кивнул Пахарь, вспомнив снова своего несчастного брата.

Тоже ведь заикался.

— Так что у вас за интерес к Тропаревой?

— Я по работе, — сказал Пахарь. — Заказ, так сказать, выполняю.

— Чей заказ? — заинтересовался собеседник.

И снова где-то близко раздался хруст. Пахарь хотел бы посмотреть в ту сторону, но не посмел. Взгляд собеседника гипнотизировал его и притягивал.

— Люды Тропаревой заказ, — ответил Пахарь. — Она меня наняла, потому что у меня профессия такая: частный детектив.

— И что же мы ищем?

— Родителей Люды.

Пахарь обнаружил, что смог удивить собеседника. Возникла непредвиденная пауза.

— Это Люда вас наняла? — уточнил голубоглазый. — Чтобы вы ее родителей нашли?

— Так точно!

— А может, все наоборот? Может, вы Люду как раз ищите? По заказу заинтересованных лиц.

— Каких — заинтересованных? — туго соображал Пахарь.

— Супругов Тропаревых. Вы когда их видели в последний раз, кстати?

Какая-то опасность была в этом вопросе, что-то страшное для Пахаря.

— Я не видел! — поспешно сообщил он. — Я даже не знаком! Это какая-то ошибка!

— Что вы называете ошибкой? — мягко уточнил голубоглазый, и Пахарь понял, что стопроцентно будет сегодня убит.

— Поверьте мне! — забормотал Пахарь. — Я частный детектив! Ну вы же не можете этого не знать! — его голос обрел просительную интонацию. — Ваши люди пришли за мной — куда? В офис ко мне они пришли! А что за офис? Ну вы же все знаете, господи!

Кто-то шел по снегу, продираясь сквозь кустарник, как раз с той стороны, откуда прежде доносился хруст ломаемых деревьев. Пахарь скосил глаза. Из кустарника вывалился здоровяк с охапкой поломанного на метровые куски сухостоя, приблизился, бросил дрова у костра. Спросил у голубоглазого:

— Может, добавить жару?

Голубоглазый даже не кивнул, только ресницы его дрогнули. Но спрашивающий понял, взял половину принесенной им охапки, швырнул ее в костер. Взметнулись в черное небо искры.

— Так я про Тропаревых вас спрашивал, — напомнил ровным голосом голубоглазый.

— Ну почему вы мне не верите! — ожесточился Пахарь. — Люда Тропарева! Пришла ко мне! Попросила помочь! Заплатила деньги! Пять тысяч. С копейками.

— Рублей?

— Долларов.

— Давно? — приподнял бровь заинтересовавшийся собеседник Пахаря.

— Нет, недавно. Перед тем, как уехать.

— Куда уехать? — проверил осведомленность Пахаря голубоглазый.

— В Финляндию.

— О, так вы и про Финляндию знаете, — сделал для себя открытие голубоглазый.

Кажется, это открытие ему не очень-то понравилось.

— А я много чего знаю, — в отчаяньи сказал Пахарь, окончательно запутавшийся в том, что ему можно говорить, а о чем нельзя упоминать ни в коем случае.

У одного из спутников голубоглазого запиликал мобильный телефон.

— Алло! — сказал парень, отворачиваясь то ли от ветра, то ли от Пахаря, но равно было слышно. — Да. Да. Хорошо, сейчас.

— Алексей Иванович! — эхом повторил потрясенный сделанным им открытием Пахарь. — Так вы — Калмыков?! Так вы по поводу Тропарева любопытствуете! Я знаю, где он! Я стопроцентно могу указать! Вы же не знаете, наверное, ничего! Оттого и недоразумения все эти!

Он повел рукой вокруг и нервно засмеялся.

— Леша! — сказала Наталья. — Лешенька, приезжай!

Она всхлипнула.

— Что случилось? — спросил Калмыков. — Что там у вас такое?

— Все очень плохо, Леша! Приезжай, я тебя умоляю!

Наталья сидела на полу в Люсиной комнате, где был погашен свет, а дверь комнаты заперта изнутри. И еще это был второй этаж, а все равно Наталья испуганно таращилась в едва различимый проем окна, ожидая в любую секунду появления там — кого? Не знала. Но ей было очень страшно.

Калмыков глянул на превратившегося в слух Пахаря, поднялся, пошел от костра прочь, в глубь леса.

— Лешенька! — скулила Наталья. — Мы здесь все подохнем! Они мне говорят, что я умру! Это правда, Леша!

— Кто говорит?

— Это правда, Леша, — голос Натальи превратился в невнятное бормотание. — Я никогда не думала, что смерть можно чувствовать, знать, что она близко. У смерти есть запах, Леша. Я теперь это знаю…

— Ты пила сегодня что-нибудь? — оборвал Калмыков.

— Да, конечно, — безвольно отозвалась Наталья.

— Так! Понятно! Михаил в доме?

— Нет.

— Где он?

— Понимаешь, — неожиданно равнодушным голосом произнесла Наталья. — Он побежал за Тропаревым.

— За каким Тропаревым? — удивился Калмыков.

— Да-а-а, — все так же монотонно говорила Наталья. — Ты представляешь, сегодня сюда приходил Тропарев…

— Ну чушь же собачья! — дошла, наконец, до Калмыкова бредовость услышанного. — Позови к телефону Михаила!

— Его нет, — заскулила Наталья. — Леша! Приезжай! Я тебя умоляю! Мне очень плохо, честное слово, я сдохну здесь! Мне страшно, ты пойми, я тут со страху с твоим Михаилом трахаюсь, ну что мне еще сказать такого, чтобы ты сюда приехал…

— Дура! — в сердцах бросил Калмыков и выключил мобильник.

Вернулся к костру, яростно продираясь сквозь сугробы. Пахарь смотрел на него испуганно.

— Ну! — требовательно сказал Калмыков, все еще будучи не в состоянии загасить бушевавшую в нем ярость. — Так где я могу увидеть Тропаревых?

— Вам это вряд ли удастся, — с готовностью сообщил ему Пахарь.

— Почему?

— Они мертвы.

И огонь ярости в груди Калмыкова погас.

— Вы уверены? — спросил Алексей Иванович.

— Стопроцентно.

— И что же с ними случилось?

— Их убили.

— Кто? — прищурился Калмыков, ожидая услышать о Можаеве.

— Люда Тропарева. Или старуха, которую зовут Кривуля. Но если даже убила непосредственно Кривуля, то Люда Тропарева все равно в курсе.

Раз за разом набирая номер Калмыкова, Наталья натыкалась на равнодушно-вежливое «Абонент недоступен», и тогда она позвонила Богдану. Сначала были длинные гудки, и она уже решила, что никто не подойдет, как вдруг — голос Богдана:

— Алло!

— Привет! — придушенным шепотом сказала Наталья. — Это я. Я тебя разбудила?

— Нет. Говори громче.

— Я не могу.

— Кто-то спит? — спросил Богдан бесцветным голосом.

— Нет, просто я боюсь.

— Тебе надо уезжать оттуда.

— Я знаю. Забери меня отсюда, а?

— Наташа! Тебе надо оттуда уезжать! — повторил Богдан, будто не услышав обращенной к нему просьбы.

— Я боюсь! — запаниковала Наталья. — Они уже здесь! Они приехали!

— Кто приехал?

— Тропаревы!

— Я знаю только одну Тропареву. Эту девочку, которая там с тобой.

— А это ее родители! Ее отец! Богдан! Он мне не простит ничего! Он меня заживо будет на куски резать! — заскулила Наталья, теряя рассудок от страха и от жалости к себе.

— А что он говорит?

— Кто?

— Тропарев.

— Богдан! Он ничего говорить не будет! Ты его не знаешь! Когда он сюда приедет, он просто молча порежет меня на куски!

— Отдай ему его дочку! — крикнул Богдан. — Я же тебе говорил: не вздумай ничего плохого ей делать! Отдай ее! Отпусти! И тогда тебе ничего не будет!

— Будет! — разрыдалась Наталья. — Он не из-за дочки. Он из-за себя! Он за себя будет мстить! Я убить хотела эту мразь, он бы сдох уже, но не получилось, и он мне этого теперь не простит! Даже если я дочку его облизывать буду, мне все равно не жить! Ну пойми же ты — мне здесь конец! Я тебя умоляю: забери меня! Я из дома боюсь выйти, я никому верить не могу…

— Ты там одна?

— Одна! — заскулила Наталья. — Я сижу в темноте и трясусь от страха…

— Подожди, — остановил ее Богдан. — Давай спокойно, да? Ты можешь оттуда уехать?

— Нет!

— Почему?

— Я даже из комнаты боюсь выйти, — всхлипывала Наталья. — Ну почему ты не хочешь ко мне приехать?

— Как ты себе это представляешь? — сказал с досадой Богдан. — Ты все-таки в Финляндии, а я в России. И потом — я скоро уезжаю.

— Куда?! — всполошилась Наталья, обнаружив, что ее оставляют наедине с ее проблемами и страхами.

— В Германию. К друзьям. Мы давно договаривались.

— Богданчик! — сказала Наталья. — Через Финляндию! Я тебя прошу! У тебя виза шенгенская?

— Да.

— Через Финляндию! Заедешь, меня заберешь, и мы вместе в твою Германию поедем! Ты хочешь, чтобы мы — вместе?

Богдан замешкался с ответом. Слишком все это было для него неожиданно.

— Завтра же! — умоляюще произнесла Наталья. — Приезжай! Я тебе расскажу, как меня найти! И мы вместе поедем к твоим друзьям!

— Я добросовестно этих Тропаревых искал, — сказал Пахарь. — Я информацию собирал. Я с людьми встречался, и у меня даже малейшей капли подозрения не было в отношении Люды Тропаревой, пока я о ней самой не стал справки наводить.

Он нервно расстегнул пуговицы своего зимнего пальто — то ли так разволновался, то ли от костра ему совсем уж жарко стало. Калмыков сидел напротив и между ними пылал костер, куда один из калмыковских ребят время от времени подбрасывал дрова.

— А когда я в этой деревне появился, — сказал Пахарь, — где Тропаревы раньше жили, когда я с местными поговорил — тут для меня все перевернулось. Сама ли Людмила своих родителей умертвила, или бабка эта, Кривуля, непосредственно действовала — этого я в подробностях не знаю. Но Тропаревых уже нет. А извела их Кривуля, с нее все началось, и через нее Тропаревы смерть приняли.

— За что? — коротко спросил Калмыков.

— Они ненавидели Кривулю, Кривуля ненавидела их. А между ними была Люда Тропарева. Кривуля на нее имеет огромное влияние. Полностью подчинила. Родители это видели и пытались препятствовать. Хотели ее отвадить от Кривули. А Кривуля Люду науськивала и говорила, что родители ее — черные.

— Не понял, — приподнял бровь Калмыков.

— Злые дела творят. Демоны, в общем.

— А какие дела? — полюбопытствовал Калмыков.

Пахарь нервно пожал плечами в ответ и растерянно, заискивающе улыбнулся. И тут же понял, что обмануть собеседника ему не удалось. Понял Калмыков, что Пахарь в курсе тропаревских дел. И все равно Пахарь не решился сказать правду. Боязно было.

— Я лично не в курсе, — сказал он неуверенно.

Калмыков промолчал. Пахарю было жарко и нехорошо.

— Что-то я знаю наверняка, а где-то всего лишь мои предположения, — пробормотал он. — Так что не обессудьте. В общем, я думаю, что Люда еще держалась до того дня, пока родители однажды не бросили ее за городом. Испугались и уехали, — медленно сказал Пахарь, завороженно глядя на своего собеседника, но лицо Калмыкова оставалось бесстрастным.

Калмыков смотрел на огонь, слушал, и было непонятно, действительно ли он ничего не знает о том самом дне. Но ведь не может не знать. Это он, вместе с Натальей Можаевой… Ведь он ее брату деньги дал… Много денег… И машину посоветовал купить…

— Так что там такое было? — равнодушным голосом спросил Калмыков.

— В тот день Люда окончательно поверила в правоту Кривули. Она убедилась, что бабка эта говорила правду. Ну, что родители ее — это вурдалаки и все такое прочее.

— Это она за городом поверила? — спросил Калмыков, будто сомневаясь.

— Нет, позже, — пробормотал Пахарь, обмирая.

— Позже — когда?

— Я думаю — вечером того же дня.

— А что случилось вечером?

— Людмила приехала домой. И там ей, видно, все открылось.

Пахарю стало невыносимо жарко, но он не смел пошевелиться.

— Что открылось? — по-прежнему смотрел на огонь Калмыков.

— Ну, про родителей ее, в смысле.

— И что же родители?

Калмыков оторвался от созерцания огня и посмотрел внимательно на Пахаря. Пахарь крепился из последних сил, стараясь выдержать этот взгляд, как будто ему сейчас приходилось сдавать самый главный экзамен своей жизни.

— Жертва — кто? — спросил Калмыков.

— Этого человека звали Сергей Можаев. Они привезли труп Можаева домой. То ли хотели там спрятать, то ли просто не знали, куда его девать. И там его увидела Люда Тропарева. Или не увидела, а почувствовала неладное в поведении своих родителей. В общем, произошло что-то такое, после чего родители ей были уже вовсе не родители. И на этом — все.

— Она их убила? — недоверчиво спросил Калмыков.

— Я не знаю подробностей, — прижал руки к груди Пахарь, — но еще утром следующего дня Тропаревы были живы. Их видела домработница и видел сосед. А потом уже никто не видел.

— Может, они сбежали? — произнес Калмыков, будто размышляя.

— Нет-нет! — уверенно сказал на это Пахарь. — Я думаю, они умерли в тот же день.

— А где же трупы?

— В доме! В подвале! В холоде! Там они неделю пролежали. А все равно, хоть и холодно — а запах! — убежденно сказал Пахарь, словно сам он был свидетелем всех событий тех дней. — И — тогда дом подожгли.

Калмыков смотрел с интересом.

— Это был поджог! — сказал Пахарь. — Заметали следы!

— Кто? Старуха?

— Иногда я думаю, что она. А иногда — что Люда. А вот тут подумал, что мы совсем ее не знали. Что мы все к ней относились как к обычному человеку. Я Люду имею в виду. А она не такая…

— А какая?

— Она не такая, как мы. Она не как вы, и не как я. Она только внешне — человек.

— А так она ведьма, — понимающе улыбнулся Калмыков.

Наталья слышала шаги. Кто-то ходил по дому, пока еще на первом этаже. Ходил осторожно, стараясь ступать мягко и не производить шума, но обостренный страхом слух Натальи улавливал малейшие звуки. Ей представлялось, что человек планомерно обследует все помещения первого этажа, одно за другим, она угадывала это по отдельным признакам. Вот человек прошелся по комнате охранника, потом переместился в комнату с камином, потоптался там, оказался у комнаты Дыр-Быр-Тыра и даже, кажется, поскребся по-кошачьи в дверь, по крайней мере по звуку было очень похоже, затем его заинтересовала комната Натальи, там он тоже побывал, и вдруг там, в комнате — громкий звук, что-то упало. Наталья вздрогнула, и вдруг до нее дошло, что происходит. Человек ходил по первому этажу, не зажигая света, потому он и наткнулся на что-то в комнате Натальи. Там было темно, и она, и без того напуганная до смерти, сейчас была готова выпрыгнуть в окно, хотя здесь и второй этаж, но спастись бегством она не могла, потому что окно можно было лишь приоткрыть, но нельзя распахнуть, и получалось, что она в западне. Она так испугалась, что слишком поздно сообразила, что у нее есть последняя возможность для отступления — через дверь в кухне второго этажа, откуда можно через мостик выскочить на верхушку холма, к лесу. Там тоже было страшно, и ее могли подкарауливать, но и здесь ей совсем нельзя было оставаться, потому что за ней уже пришли и ее искали.

Наталья сидела на полу, прижавшись спиной к стене, за стеной был лес, и никого из людей, кто мог бы ей помочь. Она вдруг подумала, что каждый, кто умирает — одинок, пускай даже рядом есть люди. Одиночество умирающего, оказывается, очень страшное чувство. Она никогда об этом не задумывалась и сейчас ужаснулась.

Было слышно, как поднявшийся на второй этаж человек прошел через гостиную, направляясь прямиком к комнате, где пряталась Наталья. Наталья сжалась в комок и кулачок прижимала к губам, запечатывая себе рот, чтобы не закричать от страха. Человек приблизился к двери, замер на мгновенье, словно прислушиваясь. Наталья перестала дышать, превратившись в невидимый в темноте сгусток ужаса, а в следующий миг человек осторожно стукнул в дверь и негромко позвал:

— Люда!

Мужской голос. Голос Тропарева.

— Вы даете стопроцентную гарантию того, что можно найти останки Тропаревых в подвале их сгоревшего дома? — спросил Калмыков.

— Стопроцентную гарантию может дать только один человек, — ответил Пахарь.

— Кто? Люда Тропарева?

— Или она, или Кривуля. Кто из них поджигал дом, тот и знает всю правду.

— То есть вы, как детектив, тут пасуете, — вопросительно посмотрел Калмыков.

— Да, — честно признался Пахарь. — Я сделал все, что мог. А дальше — уже только опытным путем. Надо разбирать пожарище, проникать в подвал…

— Вы думаете — трупы могли сохраниться?

— Трупы нет. Скелеты — почти наверняка. Думаю, их там будет три.

— Третий — это Можаев?

— Да.

— Понятно, — кивнул Алексей Иванович и поднялся из снега. И Пахарь тоже встал, понимая, что разговор окончен. И сразу что-то сломалось. Калмыков потерял интерес к своему недавнему собеседнику, и Пахарь испугался случившимися с людьми Калмыкова переменам. До сих пор они вели себя как персонажи второстепенные и ни на что не претендующие, это было похоже на поведение обслуги в присутствии хозяев: свои функции выполняют, но их не видно и не слышно. И вдруг обслуга будто обрела власть, и эта власть распространялась на Пахаря. Эти люди вдруг засобирались, задвигались, что-то осознанное и недоброе было в их действиях, и Пахарь ужаснулся тому, что сейчас произойдет.

— Послушайте! — просительно бросил он в спину оставившего его на расправу Калмыкову, и тот остановился, будто только сейчас вспомнил, что не все сказал.

— Тридцать минут у вас, — произнес Калмыков, глядя сквозь Пахаря, словно того уже не было. — Сколько за тридцать минут успеете, то и ваше. Дольше мы ждать не будем.

И тут же один из калмыковских людей из-за спины подал Пахарю неновую штыковую лопату. Ткнул ее в руки, потрясенный Пахарь ее механически принял, и только теперь до него дошло, с какой неотвратимостью приближается ужасный конец.

— Что вы делаете! — пробормотал он дрожащими губами, обращаясь к Калмыкову, но тот или слушать не захотел, или успел уже продрогнуть, удалившись от костра, — развернулся и ушел к машине, забрался в салон, хлопнул дверцей, отгораживаясь от происходящего у костра.

Пахарь повел взглядом вокруг. Его сторожили трое. Они смотрели на него с отстраненной брезгливостью, словно Пахарь был раздавленной на дороге кошкой: смотреть неприятно, но с ними лично такое никогда не произойдет. В этих взглядах читался приговор.

— Позовите его! — заговорил, захлебываясь, Пахарь. — Я должен с ним поговорить!

Но было уже поздно.

— Ты, мужик, про тридцать минут слышал? — спросил у Пахаря, который дал ему лопату. — Давай, сдвигай костерок, там под костром оттаяло немного.

Он обернулся и махнул рукой кому-то, кто сидел в машине. Зажегся свет фар, осветив подготавливаемое для казни место. Пахарь рванулся к машине, где, невидимый, находился Калмыков, но опекуны Пахаря были начеку. Его сбили с ног и он упал в снег, а когда поднял голову, увидел прямо перед своим носом пистолет.

— Я думаю, что ты своей выгоды не понял, мужик, — сказал Пахарю человек с пистолетом. — Это шеф еще с тобой по-человечески, чтоб тебя тут по весне не обглодали, а ты, вижу, совсем без понятия. Ты копать будешь, мужик? Или тебя кончать прям здесь, в снегу?

Он передернул затвор. Холодно лязгнул металл. Пахарь поспешно вскочил, сгреб в сторону кострище, высвобождая место для работы. И принялся копать. Земля оттаяла всего на полштыка, а дальше она была твердая, как бетон, но Пахарь с неистовством обреченного бился об эту твердь, потому что знал, что жить ему столько, сколько он будет орудовать лопатой, и бился он сейчас за минуты своей жизни, только за это, а все другое уже потеряло смысл. Он так торопился и так старался, что очень скоро устал, он еще механически продолжал долбить неподатливую землю, но бессмысленность его трудов уже была очевидной. Он бросил затравленный взгляд на своих опекунов и обнаружил, что и им уже понятно, что это все — пустая трата времени, и никаких тридцати минут у него уже нет. Минута или две и — ему объявят, что хватит, толку все равно никакого нет. Застрелят и бросят на снегу, он закоченеет и пролежит здесь до весны. Ему вдруг стало очень жалко себя, потому что он был не старым еще мужиком, вполне прилично зарабатывающим, с полезными знакомствами, с хорошей репутацией среди тех, кто его знал — и все это, оказывается, не имело смысла и никак не могло ему помочь, потому что через несколько минут он будет лежать в этом лесу, как безродный бомж, не умерший, а сдохнувший. Почему-то это слово застряло у него в мозгу — «сдохнувший». Оно его ужасало, и ему еще жальче себя становилось. Черт возьми, его брат просто заснул и не проснулся. Как у него все легко произошло. Даже завидно…

— А?! — страшно выдохнул Пахарь и оглянулся.

Его опекун непроизвольно вскинул руку с пистолетом.

— Так бывает, что живой евоной смерти позавидует, — в ужасе бормотал Пахарь, таращась в пространство перед собой, словно в слепящем свете фар хотел разглядеть напророчившую ему весь этот ужас Кривулю.

Он сейчас выглядел так страшно, что у парня с пистолетом сдали нервы:

— Ну все, мужик! Хватит! Время вышло!

— Зови его! — заторопился Пахарь. — Позови шефа! Я не все ему сказал!

— В письме напишешь, — злился парень.

Черный зрачок пистолета смотрел Пахарю в лоб.

— Он тебе не простит! — сказал Пахарь, заглядывая в этот зрачок завороженно. — Когда уже будет поздно, и он уже ничего не сможет поправить — он тебе не простит, что ты его не позвал, что из-за тебя он не был предупрежден! А они вот скажут, — качнул он рукой в сторону двух невольных свидетелей их разговора, — что я предупреждал.

— Говори, — предложил палач. — Я передам.

— Не-е-ет! — выдохнул Пахарь, обмирая от осознания того, что казнь откладывается.

Он уже понял, что сию секунду его не убьют. Что он еще будет жить. Какое-то время. Парень с пистолетом мотнул головой, и один из его товарищей побежал к машине.

— Скажите, что это про Кривулю! — крикнул ему вслед оживающий Пахарь. — Что это очень важно!

Он не видел, что происходит там, у машины, как вдруг в полосу света фар вступили двое. Пахарь видел два силуэта. И один из силуэтов принадлежал Калмыкову.

— Я хотел вам сказать! — крикнул обрадованный Пахарь. — Это очень важно. Это касается вас!

Он воспрял духом и уже верил, что будет жить.

— Я сейчас вспомнил своего брата, — сказал Пахарь. — Он у меня недавно умер. Отравился газом. И я ему сейчас позавидовал. Понимаете?

— Вы про Кривулю что-то хотели сказать.

— Так это и есть про Кривулю! Она мне сказала: «Так бывает, что живой евоной смерти позавидует». Это она про брата моего. Что я ему позавидую. Не ему, в смысле, а его легкой смерти. И все совпало! Ну откуда она могла знать, что я сам себе скоро могилу буду рыть? Получается, что она предсказала! Она знала про это заранее!

Калмыков еще больше нахмурился и обрел вид человека, обнаружившего, что его отвлекают по пустякам, развернулся, чтобы уйти, и Пахарь сказал поспешно:

— Так ведь она и про вас сказала!

Калмыков замер. Повернул голову и посмотрел на Пахаря недоверчиво.

— Отпустите меня! — умоляюще произнес Пахарь. — И я вам все расскажу! Я не должен умирать! Я тут совсем ни при чем! Я ни за что страдаю, поймите! Мое дело совсем сторона! Мне брат говорил: надо подальше от этого дела держаться! Я же не знал, думал — просто денег заработать! Откуда мне было знать, что столько несчастий все это принесет!..

— Так я слушаю, — оборвал его с мрачным видом Калмыков. И Пахарь снова повторил, почти проплакал:

— Отпустите меня!

— Я слушаю, — сказал Калмыков.

Невозможно было торговаться. Можно был только положиться на великодушие собеседника. Подарить ему то, что знаешь, отдать даром, а потом только надеяться на ответную благодарность.

— Старуха сказала, что все в одночасье умрут, кто Люде Тропаревой зла желает, — доложил Пахарь.

— И это касается меня? — криво улыбнулся Алексей Иванович.

— Ей нельзя делать ничего плохого, — сказал Пахарь упавшим голосом.

— Так вы и про меня много чего знаете? — продолжал гнуть свое Калмыков.

Пахарь смотрел испуганно. Все было написано у него на лице.

— Все совпадает, — бормотал он. — Старуха не ошибается, вы просто должны в это поверить. Не трогайте девочку.

На самом деле он сейчас не за Люду боролся, а за себя. Ему казалось, что если он сможет уговорить Калмыкова, если Калмыков дрогнет, тогда и у него, у Пахаря, есть шанс.

— Мне девчонка не нужна, — сказал Калмыков. — Мне отец ее нужен. Я ему башку все-таки сверну, если до него доберусь. А уж потом только — девчонке, — он посмотрел на Пахаря безжалостно. — А если он так и не объявится… Так я тем более ей голову сверну.

Он говорил про Людмилу, а Пахарь в его словах читал приговор себе. Калмыков развернулся и пошел к машине, оставляя Пахаря палачам.

Пахарь и пикнуть не успел. Его сбили с ног и застрелили, выпустив две пули в голову. Закапывать его не стали, уехали, и уже через пару минут никого не было у догорающего костра.

Михаил выбил дверь и только тогда смог попасть в комнату Люды. В темноте ничего не было видно, он включил свет. Наталья сидела на полу у стены и истошно визжала, закрыв руками лицо.

— Наташа! — позвал Михаил, и она завизжала еще громче, будто хотела заглушить звуки его голоса.

Михаил опустился на пол, обнял Наталью, громко крикнул:

— Это я! Михаил! Охранник!

Наталья все еще визжала, и ему пришлось повторить свои слова. Она затихла, открыла глаза, но смотрела с ужасом. Взгляд был безумный. Ее трясло.

— Что случилось? — спросил Михаил.

— Тропарев!!! — только и смогла сказать она.

— Где?

— Там! За дверью! Он меня позвал!

— Это я тебя позвал! Я! Нет там никакого Тропарева!

Но она все еще не верила, кажется. И никак не могла успокоиться.

— Тебе показалось, — сказал Михаил. — Психанула, бывает. Мы здесь все сойдем с ума.

Повел взглядом вокруг.

— А где Люда? — спросил, насторожившись.

— Ее нет, — сказала Наталья шепотом.

Ее глаза расширились. До повторного приступа истерики ей оставалось всего ничего.

— Когда ты видела ее в последний раз?

— Вечером, — сказала Наталья.

— Где?

— В гостиной.

— Здесь, на втором этаже?

— Да. Я ей пожелала спокойной ночи. Она пошла сюда, а я пошла к тебе.

— Черт! Получается, что это ее я мог подстрелить!

Только теперь Наталья вспомнила о том, с чего все началось.

— Ты ее догнал? — спросила она.

— Нет.

— Но ты видел, кто это?

— Нет. Только следы.

Михаил поднялся, щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту. Эта темнота казалась вязкой, и было трудно дышать.

— Зачем ты выключил свет? — запаниковала Наталья.

— Могут увидеть, — коротко ответил Михаил.

Когда глаза Натальи немного свыклись с темнотой, она смогла разглядеть силуэт Михаила в едва угадываемом проеме окна. Михаил с высоты второго этажа смотрел на близкий лес, где он потерял подстреленного им беглеца.

— Я думал, что догоню, — сказал он. — Следы на снегу — как ни убегай, не спрячешься. Сначала даже кровь была, капли крови. Потом пропали.

— Почему?

— Зажал рану. Или она зажала, если это Люда. Но я не верю, что она!

— Почему? — снова спросила Наталья.

— Ей незачем было бродить вокруг дома. Какой смысл? И потом — у нее бы просто не хватило сил. Она бы увязла в глубоком снегу и просто не добежала бы до дороги.

— Значит, мужчина? — спросила Наталья, похолодев.

— Это не может быть Тропарев! — сердито сказал Михаил, догадавшись о том, что к Наталье вернулись ее страхи. — Это кто угодно другой может быть! Хоть даже Микси!

— Надо проверить! — вскинулась Наталья.

Если проверить… И окажется, что это был Микси… Тогда все станет понятным и совсем не страшным…

— Это был не Микси, — с досадой сказал Михаил.

— Ты уверен? — продолжала хвататься за соломинку Наталья.

— Я был у них. Я сразу подумал, что это он. Тут рядом больше нет никого, только Микси и его мать. Кругом лес. Следы довели до дороги, а там уже ничего не поймешь, там ведь не снег, там накатанная наледь. Следов нет, но за дорогой в лесу — их дом. И я подумал, что он побежал туда. Я пришел к ним, поставил весь дом на уши. А они, оказывается, спали. И Микси, и его мать.

— Куда же в таком случае делся тот, кто убегал? Уехал на машине?

Михаил не ответил.

— Миша! — шепотом позвала Наталья. — Ты почему молчишь?

— Он не мог уехать на машине. Потому что я не слышал звука мотора. Он остался где-то близко. Просто я его не увидел.

Вот почему он погасил свет. Он тоже боялся.

— Может быть, позвонить в полицию? — неуверенно сказала Наталья.

— Ты сошла с ума? — глухим голосом осведомился Михаил. — В стеклах — пулевые отверстия, на снегу — кровь. А у меня — незаконно ввезенный пистолет. Здесь Финляндия, здесь шеф меня не отмажет, здесь нам всем отмерят на полную катушку.

— Я боюсь, Миш, — сказала Наталья беспомощно. — Я боюсь, что мы просто не переживем эту ночь. Или нас убьют, или мы просто сойдем с ума. Я даже не боюсь полиции. Полиция — это же совсем не страшно.

— Хорошо, — с неожиданной мягкостью в голосе произнес Михаил, — где твой мобильник?

Михаил приблизился, нащупал в темноте протянутый ему мобильник, забрал, и после этого мягкость из его голоса испарилась.

— Не дури! — сказал он. — Никакой полиции!

Только теперь Наталья поняла, что он отнял ее телефон, чтобы она не смогла никуда позвонить.

— Ты! — озлобилась она. — Что ты вытворяешь! Я скажу Калмыкову…

— А его еще дождаться надо, — с напускным спокойствием ответил Михаил, и Наталья захлебнулась, не найдя, что сказать.

Она этого ледяного спокойствия испугалась даже больше, чем если бы Михаил на нее накричал.

— Что же делать? — пробормотала она, едва не плача.

— Не бойся ничего, — сказал Михаил. — Главное, делай все, что я скажу. Не подходи к окнам. Не зажигай свет. И никогда не оставайся одна. Сейчас я приведу сюда мальчишку…

Только сейчас Наталья вспомнила о Дыр-Быр-Тыре.

— О, господи! — сказала она горько. — Я так испугалась, что забыла про все!

— Он заперся в комнате и не захотел мне открывать. Наверное, его напугали выстрелы.

— Я его уговорю! — с готовностью вскинулась Наталья.

Но Михаил ее остановил.

— Останься здесь, — попросил он. — Я сам. Я быстро. Не бойся ничего.

Наталья слышала, как он в темноте вышел из комнаты, как спустился осторожно по лестнице, и как стучал в комнату к Дыр-Быр-Тыру и невнятно что-то бормотал. Наверное, уговаривал перепуганного мальчишку открыть ему дверь.

Потом они поднимались наверх по-прежнему в полной темноте, на лестнице было очень шумно от шагов, Наталья не сразу поняла, что людей на лестнице больше, чем двое, и о присутствии еще кого-то, кроме Михаила и Дыр-Быр-Тыра, догадалась, только когда шаги уже были в комнате. Еще не смея поверить, она позвала:

— Люда?!

И Люда отозвалась.

— Я была у Дыр-Быр-Тыра, — сказала она. — Тут какой-то шум. Я подумала, что он испугается, и пошла к нему. Что тут было?

Ей никто не ответил.

Калмыков и его спутники на двух машинах приехали в деревню, проехали по пустынной улице, миновали подворье сгоревшего тропаревского дома, на краю деревни не остановились, а пробились по снегу к самому дому Кривули.

Дом казался безжизненным. Ведущая к крыльцу тропинка занесена снегом. Никаких следов. Тут давно уже никто не ходил, похоже.

Калмыков вышел из машины. Его спутники хотели последовать за ним, но Калмыков взял с собой только одного из них, велев остальным оставаться в машинах. Он первым поднялся на крыльцо, толкнул входную дверь, оказавшуюся незапертой, прошел в комнату, где было темно, как всегда, и где воздух был напитан зловонием. Спутник Калмыкова нащупал на стене выключатель, щелкнул раз, другой. Безуспешно. Сквозь грязные стекла окон почти не проникал дневной свет.

— Выставь-ка окна! — распорядился Калмыков. — Заодно проветрим эту берлогу.

Он дышал через носовой платок, который прижимал к лицу. Парень прошелся вдоль окон, выбивая их одно за другим ударами ноги, и когда не осталось ни одной оконной рамы, и комната наполнилась морозным воздухом, в ней вдруг стало светло, и можно было рассмотреть захламленное старушечье жилище и саму старуху, которая лежала на кровати, разглядывая бесцеремонных гостей своим единственным глазом.

Калмыков приблизился к кровати, его спутник предусмотрительно поставил у кровати стул, смахнув с него старое тряпье.

— Здравствуйте, — сказал Калмыков, отнимая от лица пахнущий дорогим парфюмом платок и присаживаясь на скрипучий стул. — Я по поводу соседей ваших, Тропаревых, — он махнул рукой куда-то за окно, где, по его представлениям, была деревня. — Я не буду ходить вокруг да около и делать вид, что не в курсе, что мне ничего не известно. Я все знаю, бабушка. И про то, как вы Люду Тропареву привечали, и как ее родители были против этого, и как Люда перешла к вам жить, и что вы сразу после этого с Тропаревыми сделали…

Лицо старухи сохраняло бесстрастное выражение. Можно был подумать даже, что она не понимает, о чем с ней разговаривают. Но Калмыков на это не купился.

— Ну и бог с ними, с Тропаревыми, — сказал он как ни в чем ни бывало. — Я только хочу иметь доказательства того, что их уже нет. Твердые доказательства.

Старуха молчала. Безуспешно прождав ответа, Калмыков повернул голову и посмотрел на замершего у дверей спутника, будто хотел у него спросить, как же это так, мол, получается, что он, Калмыков, тут речи ведет и задает вопросы, а все его слова — как о стенку горох.

Понятливый подручный Калмыкова подошел к кровати, сорвал с головы старухи грязный платок, обнажив редкие седые клочья волос, едва прикрывающие белую кожу, усеянную темными родинками, быстрым движением захлестнул платок вокруг старухиной шеи и рванул за концы. Старуха захрипела и забилась. Ее мучитель ослабил петлю. Старуха закашлялась, хватая воздух ртом.

— Бабушка, я уговаривать вас не буду, — предупредил Калмыков. — Вы ведь с Тропаревыми тоже не церемонились, правильно? Так что знаете, как оно некрасиво бывает в жизни. Я к вам без претензий. Мне Тропаревы даром не нужны. Ну, не любили вы их. Ну, поступили вы с ними по-своему. Это ваши с ними дела. А мне только одно нужно: знать, что там такое произошло. Я просто хочу быть стопроцентно уверен, что Тропаревы в один прекрасный день вдруг снова не появятся.

Старуха молчала. Парень не стал дожидаться команды Калмыкова, резко потянул за концы платка. И снова старуха забилась. Калмыков ждал. Парень ослабил хватку. Старуха хрипела, Калмыков ни о чем не спрашивал. Понятливый палач повторил экзекуцию. Старуха металась по кровати, сражаясь за жизнь.

Тут вдруг в комнату вбежал один из оставшихся в машине людей Калмыкова и с порога крикнул:

— Милиция!

Мучитель оставил старуху в покое и отступил от кровати. Калмыков подошел к окну, выглянул. Те две машины, на которых он и его спутники приехали сюда, все так же стояли у дома, и никого из вновь появившихся здесь не было, но далеко впереди, на краю деревни, Калмыков действительно увидел милицейскую машину и каких-то людей. Он обернулся. Палач смотрел на него вопросительно, ожидая дальнейших распоряжений.

— Оставь ее пока, — сказал Калмыков.

Снова обратился к происходящему за окном. Там, в деревне, люди сели в машину, и она уехала, но настороженность не покинула Калмыкова. Он подошел к кровати, склонился, заглянул в единственный глаз старухи.

— Мне нужно знать, где Тропарев, — сказал он. — Только и всего. Больше мне ничего не надо. Нам лучше не ссориться, бабушка. А не то я сожгу этот дом вместе с его мышами, тараканами и прочими обитателями.

Он стоял, склонившись, над старухой и ждал ответа. Кривуля молчала. Тогда Калмыков сказал, не распрямляясь и все так же заглядывая в глаз к старухе:

— Несите бензин!

Тот из его спутников, который выполнял роль палача, вышел из комнаты. Через разбитое окно было слышно, как он спустился по ступеням крыльца и как скрипит под его ботинками снег. Калмыков отстранился от старухи и, когда принесли канистру с бензином, он уже стоял у двери. Парень с канистрой пошел по комнате, поливая бензином рассохшиеся доски пола. Старуха не следила за ним взглядом, словно происходящее ее никоим образом не касалось. Пары бензина заполнили пространство комнаты. Калмыков снова поднес к лицу носовой платок, и, когда он задал вопрос, его голос через платок звучал глухо:

— Где Тропарев! Я в последний раз спрашиваю.

Парень поставил канистру на пол, подошел к старухе, взялся за концы стягивающего ее шею платка, но тут она вдруг сказала, ни на кого не глядя, но обращаясь явно к Калмыкову:

— Ты с ним скоро встретисси.

Ее палач растерянно посмотрел на Калмыкова. Тот недобро усмехнулся.

— Угрожаешь, старая ведьма? — спросил он.

Вышел из комнаты, не отдав никаких распоряжений, и парень, потоптавшись в нерешительности, вышел из дома вслед за шефом. Калмыков стоял на крыльце и жадно вдыхал морозный воздух. Парень повертел в руках зажигалку и спросил:

— А со старухой что, Алексей Иванович? Поджигаем?

Калмыков поморщился, будто у него неожиданно разболелись зубы, и сказал с досадой:

— Ну как ты себе представляешь! Дом полыхает, и тут мы на своих машинах драпаем через деревню!

Сердито оттолкнул собеседника, хотел сойти с крыльца, но первая же ступенька под ним подломилась, и нога провалилась в образовавшийся пролом.

— Чертова старуха! — взъярился Калмыков.

Несостоявшийся поджигатель бросился ему на помощь. Подхватил под руки, потянул. Калмыков выбрался из пролома, сел на ступеньку, разглядывая порванную штанину. Потом поднял глаза на своего спасителя и сказал как о деле хорошо и основательно обдуманном:

— Ночью сегодня приедешь сюда.

И посмотрел выразительно. Его собеседник с готовностью кивнул.

Калмыков спустился с крыльца, сел в машину, приказал водителю:

— Поехали!

По снежной колее они проехали к деревне и обнаружили, что милиция все еще здесь. Две милицейские машины стояли у бывшего тропаревского дома.

— Останови! — сказал Калмыков.

Вышел из машины, направился к распахнутой настежь двери, ведущей во двор, но тут дорогу ему преградил милицейский сержант:

— Вы куда?

Сделал шаг навстречу Калмыкову, оказался за порогом и прикрыл за собой дверь, закрывая картину происходящего во дворе, но Калмыков уже успел увидеть расстеленные прямо на снегу черные пластиковые мешки, на которые какие-то люди складывали обуглившиеся кости.

— Я здесь, — сказал Калмыков и сделал неопределенный жест рукой, так что можно было понять, что он здесь живет.

Сержант посмотрел на две иномарки, на хорошо одетого Калмыкова и уже было проникся к собеседнику подобострастным уважением, но тут его взгляд зацепился за разорванную штанину калмыковских брюк. Перехватив взгляд сержанта, Калмыков засмеялся:

— Это моя собака! Злющая тварь!

Сержант представил, какая может быть собака у такого человека, как его явно небедный собеседник, отбросил, наконец, сомнения прочь, и сказал без заискивания, но вполне доброжелательно:

— Кто-то из ваших, из местных, тут кости нашел. Очень даже может быть, что человеческие.

— Где нашел?

— На месте пожара, — ответил сержант. — В подвале. Говорят, что хозяева этого дома исчезли. Может быть, это они. Сотрудники уже пошли по домам собирать сведения. К вам тоже зайдут, наверное.

— О! Я уезжаю в Москву! — улыбнулся Калмыков. — У меня дела! Все вопросы — позже!

Сержант пожал плечами, давая понять, что все это — не его забота. Калмыков развернулся и пошел к машине. С каждым шагом на его лице добавлялось веселости и в машину он сел уже почти счастливый.

Как там старуха говорила? Ты с ним скоро встретишься. Калмыков думал, что она смерть ему пророчит, а он с Тропаревым встретился иначе. Вот он, Тропарев, лежит на черном мешке. В виде косточек. Все совпало.

До коттеджа Богдана довез таксист-финн, которому Наталья по телефону рассказала, как их искать. Финн, которому подобные поездки были не в диковинку, достойно справился с возложенной на него миссией и не перепутал ни одного поворота. Когда их взорам среди стремительно поглощаемого темнотой леса открылся нарядный дом, Богдан восхищенно выдохнул:

— Елы-палы!

У дома стояла знакомая Богдану машина Натальи. Ошибки не было. Приехали.

Никто не вышел встречать Богдана. Он попросил водителя подождать и даже не забрал из багажника свою сумку, пошел к дому, заглядывая в окна, но по-прежнему никого не видел. Дом казался необитаемым, но когда Богдан поднялся на веранду, за стеклом двери он увидел Наталью. Она бросилась Богдану на шею, обняла, прижалась, и он внес ее в дом, осторожно переступив через порог. Здесь еще были люди, которых Богдан никогда прежде не видел: двухметрового роста парень, разглядывавший Богдана с ревнивым прищуром, девушка и рядом с девушкой — маленький мальчишка, который доверчиво прижимался к ней. Она притягивала взор, как знаменитость, рядом с которой неожиданно для себя оказался скромный обыватель, и Богдан смотрел на нее безотрывно, хотя Наталья его давно теребила.

— А? — очнулся, наконец, Богдан и перевел взгляд на Наталью.

Он сильно изменился с тех самых пор, когда они виделись в последний раз: похудел, осунулся, был не брит и смотрел как-то непривычно. Таким взглядом обычно устанавливают дистанцию с незнакомым человеком, чтобы все было строго по делу и никакого панибратства.

— Наконец-то! — сказала Наталья, не замечая этого его странного взгляда.

— Ты готова? — спросил Богдан.

— К чему?

— Ехать. Такси ждет.

Наталья растерялась.

— Прямо сейчас? — спросила она, будто никак не могла поверить, что такое возможно.

— Ну конечно! — ответил Богдан.

И снова он смотрел на Люду.

— Никто никуда не поедет, — сказал двухметровый.

Богдан перевел взгляд на него. Кажется, он воспринял слова двухметрового как несусветную чушь.

— Может, действительно завтра? — неуверенно предложила Наталья.

— Ты хочешь, чтобы я остался здесь ночевать? — неприятно удивился Богдан.

Он опять смотрел на Люду. Она притягивала его взгляд, как магнит.

Услышав о близкой ночи, Наталья дрогнула. Ей вспомнились пережитые страхи, и она не хотела испытать что-нибудь подобное снова.

— Да! Едем! — сказала решительно.

— Никто никуда не поедет, — повторил двухметровый.

Повернулся к Люде и распорядился:

— Поднимитесь с ребенком наверх!

Люда послушно направилась вверх по лестнице, увлекая за собой Дыр-Быр-Тыра. Наталья растерянно смотрела им вслед.

— Где твои вещи? — спросил у нее Богдан.

— Здесь, — сказала Наталья. — В этой вот комнате.

— Собирайся! Поехали!

Богдан шагнул к двери, на которую указала Наталья, но двухметровый его перехватил, приподнял над полом легко, как пушинку, швырнул на каменную облицовку камина.

— Все остаются в доме! — сказал двухметровый голосом, не допускающим возражений. — Распоряжение Алексея Ивановича! Никто никуда не уезжает!

Лежащий на полу Богдан поднял голову и увидел пистолет в руке своего обидчика.

Ужинали за общим столом в гостиной второго этажа. Было темно. Гостиная освещалась огнем камина и одинокой свечой, поставленной на краю стола. Свет в гостиной запретил зажигать Михаил. Все молчали и сосредоточенно смотрели в свои тарелки, словно говорить им было не о чем. Богдан бросал быстрые осторожные взгляды на Люду, которая сидела напротив, и видел склоненную голову и аккуратный светлый пробор, белеющий ровно посередине головы. Богдану было не по себе. Он испытывал чувство, будто попал на чьи-то поминки и, в конце концов, не выдержал.

— А тут холодно, как оказалось. В Москве теплее градусов на пятнадцать, — сказал Богдан и сам обнаружил, как неестественно звучит голос.

Никто ему не ответил и даже на него не посмотрел, кроме мальчишки, сидящего рядом с Людой. Дыр-Быр-Тыр поднял на него глаза и смотрел, не мигая. В этом было что-то неприятное. Богдан взял бутылку с водкой и налил в хрустальный стакан.

— Кому водочки? — спросил он.

Опять никто не ответил. Богдан с хмурым видом выпил водку, поставил стакан, поднял глаза, увидел, что мальчишка по-прежнему разглядывает его, не мигая, и вдруг закашлялся. Он кашлял, пламя свечи колыхнулось, тени метались по стенам, а все сидели молча, опустив глаза, будто всем было из-за чего-то неловко. Откашлявшись, Богдан решился посмотреть на мальчишку. А тот вдруг запрокинул голову и залился дурным смехом, от которого у Богдана побежали по коже мурашки.

Пулевые отверстия в оконном стекле были заклеены скотчем. Квадратики клейкой ленты едва угадывались на фоне звездного неба.

— Отойди от окна, — попросила Наталья. — И вообще я уже хочу наверх. Я здесь боюсь.

— Наверху — все они, — ответил Богдан. — Никого из них не хочу видеть. Давай уедем, а?

— Как же мы уедем?

— На твоей машине.

— Он забрал у меня ключи.

— Кто? Этот долговязый?

— Да, Михаил.

— Кто он?

— Охранник.

— Твой охранник?

— Не мой. Он работает у человека… У одного человека…

— Который завез тебя сюда, — подсказал Богдан.

— Да.

— Зачем ты сюда поехала? — сказал с досадой Богдан. — Зачем ты вообще с этим всем связалась? Зачем рядом с тобой эта девчонка?

Наталья не ответила.

— Кто она? — продолжал Богдан. — Зачем она тебе? Чего ты хочешь от нее? От нее же смертью пахнет! Я рядом с ней находиться не могу, от нее таким могильным холодом веет, что меня знобит! Кто она?

— Я не знаю. Я уже ничего не понимаю, Богдан. Так бывает: ты думаешь, что это одно, а оно, оказывается, совсем другое. Я думала, что привезла ее сюда, чтобы свои проблемы решить, а теперь мне кажется, что это она сделала так, чтобы я привезла ее сюда. Причина и следствие перепутаны. Понимаешь?

— Нет. Кто она тебе?

— Никто.

— Откуда ты ее знаешь?

— Я знать ее не знала, Богдан…

— До каких пор?

Наталья замешкалась с ответом.

— Кого ты знала до нее? — помог ей Богдан.

— Ее родителей.

— Кто они?

— Компаньоны.

— Чьи?

— Этого человека… Который меня… сюда…

— Твоего самца?

— Да, — сказала Наталья.

— И они что-то не поделили, — догадался Богдан.

— Да.

— Чем занимались? Что за бизнес?

— Я в их дела не лезла…

— Что за бизнес? — повторил Богдан.

— Они по искусству, — не слишком уверенно сказала Наталья. — Танцовщиц отправляли за границу.

— Проститутки? Живой товар?

— Это уже там на месте могло по-всякому пойти, — заупрямилась Наталья. — А отсюда их отправляли танцевать!

— Танцевать-фарцевать, — пробормотал Богдан. — В Турцию, наверное, отправляли, — предположил он. — Там много… э-э-э… поклонников русского искусства.

— В Турцию — это родители этой девочки, — сказала Наталья. — Это их было направление.

— А твой самец по каким направлениям специализируется?

— Европа. Голландия, Франция.

— Чего же они не поделили? Каждый бы окучивал свой огородик… С чего это они поссорились?

— Ну я не знаю, Богдан! — сказала Наталья с досадой, выдававшей нежелание углубляться в дебри опасной темы.

— Я хочу все знать.

— Зачем? — сердилась Наталья.

— Я хочу понять, каким ты боком прислонилась к этой истории и чем тебе лично все это грозит. При мне бабка сказала…

— Какая бабка?

— У которой эта девчонка жила…

— Бр-р-р! — произнесла Наталья, и Богдану показалось, что он даже в темноте увидел, как ее передернуло.

— Ты видел ее?

— Да. Страшная старуха.

— Страшная, — сказал в темноте Богдан. — И она сказала при мне, что все, кто девчонке желает зла — те умрут. Я ей верю.

— Почему? — обмерла Наталья.

— Она предвидит. У нее это получается. Это правда, поверь. Я на своей шкуре испытал. Она мне напророчила. И все совпало. Я не знаю, как она это делает, и знать не хочу, я только знаю, что если она сказала, что тут всех выкосит в одночасье, — это будет! И я хочу понять, каким ты здесь боком, потому что если и ты замазана и чем-то провинилась перед девчонкой — тебе не жить. Даже если я тебя отсюда увезу. Мы можем приехать в Хельсинки, зайти в любой магазин и демонстративно умыкнуть каких-то шмоток евриков на пятьсот, чтобы нас закрыли в полиции, и все равно она до тебя дотянется. Кто-то из сокамерниц ни с того ни с сего тебя возненавидит и задушит ночью подушкой, а если ты в камере будешь одна, то поперхнешься косточкой во время обеда и все равно умрешь, или тебя плитой придавит во время землетрясения…

— Перестань! — сказала Наталья. — И вообще, тут не бывает землетрясений!

— Это неважно, — отозвался из темноты Богдан, и в его голосе звучала обреченность разуверившегося в возможности спасения человека.

— Не оставляй меня, Богдан! — ужаснулась Наталья.

— Тебе есть чего бояться?

— Я желала смерти ее родителям.

— Что там было? — упрямо добивался Богдан. — Из-за чего весь сыр-бор разгорелся?

— Я познакомилась с этим человеком. Его фамилия Калмыков. Прости, что я тебе это говорю…

— Говори, говори! — торопил Богдан.

— Я сначала не знала, кто он и чем занимается. Но это все не важно. Важно с того момента, как я узнала поближе его компаньона.

— Отца этой девочки?

— Да. У них было общее дело, но они делили сферы влияния, не лезли на территорию друг друга. Однажды Калмыков мне сказал, что их с компаньоном мирная жизнь — только до поры до времени. Это правда, Богдан. Им уже было тесно. И из двоих должен был остаться кто-то один. Я его компаньона знала. Он урод, Богдан, он монстр. Он бы не оставил в живых ни Калмыкова, ни меня. Это был вопрос времени. Еще месяц, три месяца, год — не важно. И Калмыков это знал. Он стал бояться, он охрану нанял, но я ему сказала, что уцелеет не тот, кто лучше оборону выстроит, а кто первым нападет.

— Это ты предложила убить компаньона? После паузы — негромкий голос Натальи:

— Да.

Силуэт Богдана вырисовывался на фоне окна, и Наталье стало страшно, как в прошлую ночь, когда стрелял Михаил. Она повторила с мольбой в голосе:

— Не бросай меня! Ладно!

— Так вы убили его? — вместо ответа спросил Богдан.

— Я хотела этого, — каялась Наталья, — Я боялась, что он нас убьет. Я хотела, чтобы это сделал мой брат. Мне не на кого больше было рассчитывать. И я не воспринимала это как грех. Ему нельзя ходить по земле, такие люди не должны жить…

— Вы его убили?

— Кажется, нет.

— Что значит — «кажется»?

— Он убил моего брата.

Это было правдой, которую знал и Богдан. Только до сих пор он знал не всю правду, а лишь ее часть. Теперь узнал все.

— Может, оно и к лучшему, — пробормотал он. — Что он — твоего брата, а не твой брат — его.

— Перестань! — заскулила Наталья.

— Так лучше! — крикнул Богдан. — Потому что ты, может быть, уцелеешь!

Он отлип от окна и оказался на кровати, рядом со сжавшейся в комок Натальей. Зашептал, приблизив к ней лицо:

— До утра осталось немного! Подождем! А утром уедем!

— Я пешком не пойду! — испугалась Наталья. — Тут до дороги, до автобуса — через лес!

— Пешком не пойдем. Вызовем такси. И никому ничего не скажем. А когда такси приедет — ну что он, убьет нас при таксисте, что ли?

Рано утром за окнами дома послышался какой-то шум. Никто не спал, все находились в гостиной, по которой расплывался аромат свежесваренного кофе — приходящая финка варила его на кухне. Наталья, сидевшая ближе всех к окну, воскликнула:

— Калмыков!

Бросилась вниз по лестнице, следом за ней сорвался с места Дыр-Быр-Тыр. Богдан посмотрел на Михаила, тот криво усмехнулся в ответ. Было слышно, как хлопнула внизу дверь. Выглянув в окно, Богдан увидел, как Наталья повисла на госте, и его сердце дрогнуло. Это была не ревность, а осознание того, что все переменилось с этой минуты, и его, Богдана, приезд сюда теряет всякий смысл.

Михаил ушел вниз, встречать шефа. Был он задумчив и невесел. Богдан и Люда остались в гостиной — наедине друг с другом. На близкой кухне громыхала посудой финка, но ее будто и не было здесь, Богдан ощущал свое одиночество и собственную ненужность, и еще ему было очень неуютно рядом с Людой.

Вскоре снизу все поднялись в гостиную. Калмыков шел первым, и когда он оказался в гостиной — красивый, уверенный в себе, с внимательным взглядом умных глаз — сразу стало понятно, что он не гость здесь, а хозяин, и все вертелось вокруг него. Дыр-Быр-Тыр держал отца за руку. Наталья смотрелась просто счастливой, какими бывают жены моряков, ждавшие мужей по нескольку месяцев и наконец дождавшиеся. Михаил с достоинством потомственного лакея нес за хозяином его дорожный чемодан. Финка выпорхнула из кухни и по-фински сдержанно, но оттого еще более трогательно, изобразила радость по поводу прибытия Калмыкова. Люда поднялась из кресла, вежливо и кротко сказала «Здравствуйте». Только Богдан остался на месте и демонстративно промолчал. Калмыков лишь скользнул по нему взглядом, словно Богдан и не человек был, а всего лишь один из не самых важных элементов интерьера, и тут же обратил свое внимание на Люду, сказав ей без улыбки:

— Здравствуйте.

Взгляд был долгим, и Люда смутилась. Богдан внутренне сжался, предчувствуя беду. От появления Калмыкова он не ждал ничего хорошего.

Зато Наталья расцвела, как будто с этой минуты к ней вернулось душевное спокойствие, и про Богдана она будто забыла. Вот тут Богдан, наконец, почувствовал укол ревности. Уеду, подумал он, ну их всех к черту. Это их жизнь, их отношения, и какое ему дело до всего этого.

Калмыков скрылся в комнате, Наталья и Дыр-Быр-Тыр проследовали за ним. Михаил занес в комнату чемодан и тут же вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Богдан взял в руки свой мобильный телефон, включил его. Индикатор показывал, что батарея разряжена. Богдан попытался набрать телефонный номер абонентской службы такси, но безрезультатно. Чертыхнувшись, он поднял глаза и встретился с Людой взглядом. На него дохнуло таким холодом, будто он не в теплой гостиной сидел, а на улице, на тридцатиградусном морозе.

— Кто он такой? — спросил Калмыков.

— Это знакомый мой, — ответила Наталья и потрепала Дыр-Быр-Тыра по волосам, старательно изображая беззаботность. — Проездом в Финляндии. Вообще он в Германию едет.

— В Германию ему не через Лахти. Ему надо в Хельсинки на паром садиться. А крюк такой ему делать вовсе ни к чему.

— Ну, заехал он на полдня… — тщилась оставаться беззаботной Наталья.

— Зачем он здесь?

— А? — улыбнулась она растерянно. — Леша! Он просто мой старый друг…

— Ну, не то чтобы очень старый…

— Чем он тебе не угодил? — нахмурилась Наталья.

— Он должен уехать, — сказал Калмыков. — Прямо сейчас.

— Как скажешь, — пожала плечами Наталья.

— Иди, скажи ему об этом, — велел Калмыков. — И вызови ему такси.

— Хорошо.

С появлением Калмыкова все встало на свои места, стало понятным, логичным и совсем не страшным.

Наталья вышла в гостиную. Кроме Богдана, здесь еще были Михаил и Люда, и при них она не хотела говорить и попросила Богдана спуститься с ней на первый этаж.

— Богдан! — сказала Наталья, смущаясь и стараясь не смотреть в глаза собеседнику. — Ты прости, что я сорвала тебя с места. Теперь уже все в порядке, все эти страсти-мордасти позади. Я вызову тебе такси. Не возражаешь?

— Это он тебе сказал?

— Да, — не без усилия признала Наталья.

— И еще сказал, наверное, что я должен уехать немедленно.

— Да, — смутилась Наталья.

— Он приехал с дурными намерениями.

— Ты о чем?

— Я про эту девушку. Он приехал ее убивать.

— Чушь! — нервно засмеялась Наталья.

Она наслаждалась обретенным спокойствием, и ей не хотелось растерять это чувство.

— Я никуда не поеду без тебя, — сказал Богдан, — потому что, если я уеду, он сделает то, что задумал. И тогда всем вам конец!

— Богдан! — нервничала Наталья. — Это совершенно невозможно! Ты говоришь невообразимые вещи!

— Я знаю, что говорю! Я видел его глаза! Нам надо уезжать вместе! Мне и тебе!

— Нет, — покачала головой Наталья. — Я не хочу.

Ей было спокойно с Калмыковым, и она не хотела верить тому, что говорил ей Богдан.

— Я вызову тебе такси, — сказала она. — Собирайся.

Пошла вверх по лестнице, не дожидаясь ответа. В гостиной она попросила Михаила вернуть ей мобильник. Михаил подчинился, потому что здесь был шеф, а Михаил снова стал просто охранником, не более того. Люда молча наблюдала за происходящим.

— Скучаешь? — улыбнулась ей Наталья доброжелательно.

Люда пожала плечами в ответ и смущенно улыбнулась.

Наталья вошла в комнату, где Калмыков, сидя на полу, боролся с Дыр-Быр-Тыром.

— Вызвала такси? — спросил Калмыков.

— Вызываю, — ответила Наталья, набирая номер. — А мы здесь еще долго пробудем?

— До завтрашнего дня.

Наталья перестала нажимать кнопки и подняла глаза на Калмыкова.

— А Люда? — спросила она. — Она поедем с нами?

— Разумеется, — ответил Калмыков, продолжая возиться с сыном.

Наталья набрала номер диспетчера.

— А почему ты спросила про Люду? — поинтересовался Калмыков.

— Он сказал, что ты хочешь ее убить. Алло!

— Кто сказал? — уточнил Калмыков и поднялся с пола.

Диспетчер уже ответил Наталье, и она жестом показала Калмыкову, что занята разговором. Но Калмыков забрал у нее телефонную трубку и повторил вопрос:

— Кто тебе это сказал?

— Мой друг.

Калмыков отключил мобильник.

— Не надо такси, — сказал он.

К ужину в честь Калмыкова финка закоптила лосося. Когда уже стемнело, она приехала к коттеджу на своем автомобиле и внесла в дом что-то завернутое в фольгу, отчего дом сразу наполнился волнующим ароматом копченой рыбы. Финка смущенно улыбалась, пронесла свой вкусно пахнущий гостинец по лестнице, на втором этаже поставила его в центр стола и спросила ласковым голосом доброй матушки-хозяйки:

— Саанко кутсуа тейдэт иллаллиселле?

На ее голос, а еще больше на чарующий запах, из комнат в гостиную потянулись обитатели дома. На столе, на окнах, на полках уже горели зажженные финкой свечи, много свечей, из-за чего вдруг вспомнилось о празднике, как будто все внезапно обнаружили, что на носу новогодняя ночь, о которой по невероятному стечению обстоятельств запамятовали. Дыр-Быр-Тыр забормотал что-то восхищенное. Финка торжественно сняла фольгу, открыв взорам присутствующих две большие рыбины, лежащие на решетке. В свете свечей рыба казалась золотой. Дыр-Быр-Тыр захлопал в ладоши.

— Деваться некуда, — сказал Калмыков. — Празднуем!

Финка носила из кухни заранее приготовленные блюда. Михаил выставил на стол шампанское. Наталья распечатала коробку со свечами и расставляла горящие свечи повсюду, где могла пристроить. У нее было по-детски восторженное выражение лица.

— Водочки! Водочки! — сказал Калмыков Михаилу, и на столе мгновенно появилась водка.

Сели за стол. Приглашена была и финка, чего никогда прежде не было. Она смущалась и ее тарелка была пустой, пока Калмыков не дал знак Михаилу, и тот споро наполнил тарелку финки ею же самой приготовленными вкусностями. Потом Михаил налил шампанское в фужеры. Калмыков, не поднимаясь со стула, обвел присутствующих внимательным взглядом и сказал:

— Давайте выпьем за наш нечаянный праздник, за то, что все складывается так, как складывается!

Все вслед за ним подняли фужеры, даже Дыр-Быр-Тыр, которому налили безобидной шипучки, и только Богдан к бокалу не прикоснулся. Все это увидели, но никто ничего не сказал, стали пить шампанское, и вдруг Люда поперхнулась и закашлялась. Отставила фужер, сказала:

— Извините.

Она была бледна.

— Может, водички? — спросила обеспокоенно Наталья.

— Нет, спасибо.

Богдан посмотрел на Калмыкова. Тот с невозмутимым видом взял руками нежно-розовый кусок лососины. Рыба до сих пор была горячая, и Калмыков, обжегшись, поспешно положил ее на тарелку перед собой.

— Куума, — виновато сказала финка.

— Да, горячо, — отозвался Калмыков.

Люда перестала кашлять, но было заметно, что ей нехорошо.

— Извините, — снова сказала она и поднялась из-за стола. Она стала спускаться по лестнице на первый этаж. Богдан смотрел на Калмыкова. Тот сосредоточенно терзал вилкой лососину. Шаги на лестнице стихли. Калмыков поднял глаза, и встретился взглядом с Богданом.

— Не трогайте ее! — сказал Богдан.

Сидевший рядом с шефом Михаил поднял голову и посмотрел на Богдана внимательно. Так смотрит насторожившийся пес.

— Я не понял, — сказал Калмыков, продолжая заниматься рыбой. — Это вы о чем?

— Я о девочке, — ответил Богдан. — Не смейте ее трогать!

— Что за глупости вы вбили себе в голову? — сохранял невозмутимость Калмыков.

Михаил не сводил с Богдана настороженного взгляда.

— Не смейте! — скрипнул зубами Богдан.

— Перестань! — раздраженно произнесла Наталья, у которой праздничное настроение куда-то улетучилось в одно мгновенье, и она из-за этого очень рассердилась на Богдана.

Богдан даже не посмотрел в ее сторону.

— Нам всем конец! — сказал он. — Если он тронет эту девочку хотя бы пальцем! Он не ведает, что творит! Он как маленький ребенок, который маминой заколкой тычет в розетку, не понимая, что его сейчас долбанет! Ее нельзя трогать! Нам всем отсюда надо уезжать! Эта девчонка нас всех погубит!

Калмыков оставил в покое рыбу, поднял глаза, и будто только теперь обнаружив присутствие Богдана, спросил:

— Откуда здесь взялся этот псих?

Наталья нервно дернула плечом.

— Богдан! Успокойся! — сказала она, поморщившись.

Но Богдан будто ее не слышал.

— За что вы сейчас пили? За что он предлагал вам выпить? Что он имел в виду?

— Тост был как бы ни о чем, — смотрел с недоброй усмешкой Калмыков. — Обезличенный.

— Ты не ври! — сказал Богдан. — Ты скажи, какую радость ты тут обмывал! Какое такое счастье тебе недавно привалило! Не лукавь! Скажи правду!

— Тебе эта правда вряд ли будет понятна, — смотрел безжалостно Калмыков.

— А ты все равно скажи!

— Хорошо! — осклабился Калмыков. — У меня были враги. Опасные враги и очень страшные…

Можно было подумать, что он дурачится, но Наталья насторожилась, подняла голову и посмотрела на Калмыкова.

— А буквально накануне я узнал, — сказал Калмыков, — что мне их теперь бояться нечего.

Наталья затаила дыхание, не смея поверить.

— Потому что они мертвы, — подсказал догадливый Богдан.

— Ага! — ответил беззаботно Калмыков и весело посмотрел на Наталью.

— А враги — это родители этой девочки, — сказал Богдан.

Веселая маска упала с лица Калмыкова.

— Ты ведь не сказал тогда, за что ты пьешь, — напомнил Богдан. — А девчонке от твоего тоста стало худо. Тебя это ни на какие мысли не наводит? Ты по-прежнему думаешь, что действуешь правильно? Что ты справишься с ней?

И вдруг — крикнул громко и отчаянно:

— Да ты сдохнешь здесь!!!

Не понимающая ни слова финка отшатнулась, испугавшись крика. Наталья сильно побледнела. Дыр-Быр-Тыр обеспокоено посмотрел на отца. Калмыков внешне сохранял невозмутимость, только веки опустил. Михаил ждал команды. Команды не было.

У Натальи задрожали губы, и она закрыла лицо руками. Финка осторожно поднялась из-за стола и направилась к ведущей вниз лестнице. Ее никто не удерживал.

— Часто несчастья с людьми происходят только потому, что человек не верит, что это может случиться именно с ним! — сказал Богдан. — Он просто не верит в худшее, потому что думает, что знает о жизни все, и уж он-то справится, не попадет впросак! Ты смелый, да? — сказал он Калмыкову зло. — Ты эту девчонку — одной левой? А она не такая, как все! Не как ты! Не как я! Не как она вот! — он ткнул пальцем в Наталью, и та сжалась, словно на нее дохнуло холодом из распахнутого окна.

— Он точно псих, — определился, наконец, Калмыков и посмотрел с осуждением на Наталью. — Ну и знакомые у тебя!

Наталья смотрела в стол и кусала губы.

— Леша! — сказала она, не поднимая глаз. — Мы ведь завтра отсюда уедем, правда?

— Ну, конечно, — легко согласился Калмыков.

— И Люда с нами поедет?

— И Люда.

— И все с Людой будет хорошо?

Только теперь она подняла на Калмыкова глаза и посмотрела внимательно.

— Та-а-ак, — протянул Калмыков. — Я вижу, мрачная суровость финских лесов крыши сносит всем без разбора. А тебе, Михаил, тут тоже чертики являлись? — обратился он к охраннику насмешливо.

Михаил не успел ответить, потому что его опередил Богдан.

— А пускай он расскажет, как за призраками полночи гонялся, — предложил Богдан.

— Леша! — сказала Наталья. — Пообещай мне, что с Людой все будет хорошо! Что никто ее пальцем не тронет! Здесь происходят странные вещи, Леша! Я ничего не понимаю, но я боюсь! Люда чудит, Микси чудит, тут псих на психе сидит и психом погоняет, мы здесь все чокнемся, если завтра же не уедем, я уже ненавижу этот дом, это какая-то западня!

Лицо ее скривилось, и она заплакала, как маленький ребенок — так же горько и безутешно. Дыр-Быр-Тыр смотрел на нее с испугом, не понимая, что происходит.

— Богдан говорит правду! — сквозь слезы сказала Наталья. — Она не такая, как мы. Она в этот дом вошла и говорит: я здесь была, мне это все знакомо. Откуда, Леша? Когда она здесь была? Никогда прежде! И ты это знаешь, и я это знаю, так откуда же она, еще даже не пройдя через гостиную, уже знает, что дальше будет кухня, а в кухне будет дверь! Откуда ей это знать, если она первый раз приехала?

Лицо Калмыкова сохраняло бесстрастное выражение.

— «Я здесь узнаю про своих родителей»! — продолжала Наталья. — Это она мне говорит! И после этого Микси начинает ей дарить портреты ее родителей! Вылитые Тропаревы, Леша! — всхлипывала Наталья. — Ты это можешь как-то объяснить, а?

— Что за портреты? — сухо спросил Калмыков.

— Миша! Покажи ему! — сквозь слезы попросила Наталья, у которой не было сил встать из-за стола.

Охранник поднялся, прошел в комнату Людмилы, снял со стены нарисованные Микси портреты и, вернувшись в гостиную, положил их на стол перед Калмыковым. Калмыков смотрел на портреты с недобрым прищуром.

— Микси когда-нибудь видел Тропаревых? — сказала Наталья. — Нет! Тогда откуда все это?!

Калмыков жестом раздраженного человека смахнул бумажные листы со стола.

— Есть вещи, которые понять невозможно, — глухим голосом произнес Богдан, — но это не значит, что этого нет. Просто так для психики безопаснее — не верить. Я долго думал, почему люди от всего этого отмахиваются, почему для них прорицатели, сглаз и бабки-знахарки — это вздор и мракобесие. И я, кажется, понял, наконец. Так удобнее. Если чему-то не можешь дать объяснения — так лучше сказать, что этого нет вообще. Тогда целостность мира не нарушается. Люди не любят нестабильности. Им надо, чтобы все было знакомо, объяснимо, и чтобы привычно повторялось изо дня в день. Утром в тюбике — зубная паста с привычным запахом мяты. Поднялась температура — выпей аспирин. Дети должны слушаться родителей. На красный свет нельзя. После зимы будет весна, потом придет лето. Все знакомо, все понятно, и душа спокойна. Но если сделать шаг в сторону, если спокойствие нарушено — тогда вихрь в мозгах и сплошной хаос. А это уже называется безумием. Люди боятся безумия. Они боятся сойти с ума. И поэтому все, что не укладывается в рамки их житейского опыта, отвергается с порога.

Он замолчал, и в гостиной повисла недобрая тишина. Калмыков скосил глаза и смотрел на портреты супругов Тропаревых, не мигая.

— Это Микси рисовал? — спросил он, наконец.

Наталья закивала часто-часто, глядя на Калмыкова заплаканными глазами.

— Но этого не может быть, — сказал Калмыков, будто уговаривая себя. — Ведь он не мог их видеть.

— В том-то и дело! — с готовностью подсказала Наталья.

— Он не мог их видеть! — возвысил голос Калмыков, заметно раздражаясь. — Их не было здесь! По крайней мере, здесь не было самого Тропарева, здесь была только его жена…

— Когда? — спросила Наталья, ужасаясь.

Калмыков зло засмеялся, обнаружив ее мистический страх. — Не сейчас! — сказал он. — В прошлом году! Она летела из Стамбула, Москва не принимала, и запасные аэродромы в Питере и Нижнем Новгороде были закрыты по метеоусловиям. Их посадили в Хельсинки, а я как раз был здесь. Тропарев это знал, он позвонил мне, я связался с его женой и забрал ее из аэропорта. Их не выпускали из транзитной зоны, а у нее была открыта шенгенская виза, я забрал Тропареву, привез сюда, а на следующий день мы машиной уехали в Москву. Но никакого Микси тут близко не было!

Он потер лоб, размышляя.

— Он не мог их видеть! — повторил, как заклинание, Калмыков. — Потому что их уже не было в живых! Я своими глазами видел их кости! Это их кости! — уговаривал он себя.

Но портреты не давали ему покоя, супруги Тропаревы словно смотрели на него с насмешкой.

— Всему должно быть объяснение! — сказал Калмыков. — Рациональное! Все в жизни можно объяснить рационально! Все! А ахинею, всю эту мистику, люди пристегивают от недостатка информации!

— Леша! — сказала дрожащим голосом Наталья. — Не все можно объяснить! Я сама видела этого… который ночью выходит из леса… если не веришь мне, так спроси Михаила…

— Спрашивал! — отмахнулся небрежно Калмыков. — Призраки бесплотны, Натка! У призраков крови нет! А этот кровью брызгал до самой дороги!

Он уже что-то для себя решил. Поднялся из-за стола, похлопал по плечу охранника:

— Поехали!

— Ты куда собрался? — всполошилась Наталья.

— К финнам. Если Микси это рисовал — так с ним и разговаривать! — рубанул ладонью воздух Калмыков. — Должно быть всему этому какое-то разумное объяснение!

Было что-то завораживающее в его уверенности. Наталья вытерла слезы с лица. Калмыков и Михаил спустились вниз. Хлопнула входная дверь, потом за окном завелся двигатель машины.

— В доме есть какое-нибудь оружие? — спросил Богдан.

— Пистолет у охранника, — ответила Наталья.

— А еще что-нибудь?

— Нет, — сказала Наталья. — Ничего. А что случилось?

— Он убьет эту девчонку и убьет меня.

— Что ты такое говоришь! — поморщилась Наталья.

— Ты ведь хотела вызвать мне такси, — сказал Богдан. — Но не вызвала. Это ведь он сказал, что такси не нужно?

— Да.

— А за десять минут до того он говорил, что такси нужно.

Да?

— Да.

— Что такого в эти десять минут произошло?

— Ничего, — растерянно пожала плечами Наталья.

— Подумай, — предложил Богдан. — Вспомни. О чем вы говорили, после чего такси отменили?

— Мы говорили про Люду, — сказала неуверенно Наталья.

— Что именно?

— Я спросила, уедет ли Люда с нами.

— А он что ответил?

— Что уедет, конечно.

— Так! Не то! Что-то еще было!

— И еще, что ты сказал, будто Калмыков хочет убить Люду, — упавшим голосом сказала Наталья, вспомнив.

— Мне хана! — оценил Богдан, и его лицо вмиг посерело, словно жизнь из него стала уходить прямо сейчас.

Выехали к зимнику. Калмыков остановил машину. Зимник убегал вправо и влево от них, а впереди, выхваченная светом фар из темноты, виднелась уводящая в лес узкая дорога.

— Ты до этого зимника в тот раз добежал? — спросил у охранника Калмыков.

— Да. Только я бежал вон там, левее, по следам.

— И на зимнике следы потерялись.

— Вы же видите, Алексей Иванович, здесь снег закатали до зеркального блеска. Ну какие тут следы?

— Раз машины не было… Ведь не было?

— Нет, — сказал Михаил. — Тут такая тишина, что слышно, как по шоссе проедет машина. А это сколько километров!

— То-то и оно. Так что ему некуда было деваться. Он сюда вот направился, — показал на уходящую в лес дорогу Калмыков.

Газанул, колеса заскользили по накатанному зимнику, и машина покатилась по проложенной через лес дороге.

— Миша! Мы с Натальей уезжаем в Европу. Сколько там пробудем — не знаю. Долго. Дома столько событий случилось за последнее время, что не хочется туда возвращаться. Да и тебе вряд ли есть смысл ехать в Москву. Правильно, Миш?

Охранник неуверенно крякнул, будто у него вдруг запершило в горле.

— Миша, тебе после стрельбы на Шереметьевской в Москве делать нечего.

— А что Европа? — спросил охранник мрачно. — Ни денег, ни работы.

— Пообвыкнешься, — сказал Калмыков. — Мыть полы в ресторане на испанском курорте — совсем не то же самое, что драить парашу на зоне. Да и какая там зона, Миша, тебе ведь жизни не дадут. Менты покалечат. Ты их коллегу застрелил, они такого не прощают. Сгноят они тебя, ты и до суда не доживешь. Уезжать тебе надо, денег на первое время дам.

— Ну, допустим, — сказал выжидательно Михаил, понимая, что шеф еще только подступается к главному.

— Так вот мы уедем, ты уедешь, а эти двое мне мешают. Девчонка и этот друг Натальин.

Свет фар выхватил из темноты несколько построек, теснящихся на окруженном деревьями пятачке. Сарай, еще один сарай, гараж и жилой дом, ни одно из окон которого не светилось. Калмыков остановил машину. Свет фар упирался во входную дверь дома.

— Что скажешь? — спросил Калмыков, глядя на своего собеседника.

Подсветка приборов заливала его лицо неживым синим цветом. Михаил отвел глаза.

— Как знаешь, — сказал Калмыков, и можно было подумать, что он разочарован.

— Нет, вы меня не поняли! — заторопился Михаил. — Просто здесь нельзя с бухты-барахты!

— А как можно? — шевельнул синими губами Калмыков.

— Ну и куда я их потом? В багажник? Зима! Земля не метр промерзла! А в доме не оставишь!

— Именно в доме, — сказал Калмыков. — Вниз. В подвал. И потом дом поджечь. Я недавно видел пожарище в Подмосковье. Косточки хозяйские только месяцы спустя нашли. Да и то только потому, что соседи мародерствовали, искали, чем на пепелище поживиться. А тут Финляндия. Тут повальная честность, доходящая до идиотизма. Если это чужая территория, так ни один финн даже не приблизится к пожарищу. И кости эти никто никогда не найдет.

Михаил, как завороженный, слушал шефа. Только теперь он осознал, что шеф рубит концы окончательно и бесповоротно. Какое же возвращение, если он дом спалить решил. Это уже насовсем. Тут шутки кончились.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю.

Калмыков на это никак не отреагировал, вышел из машины, пошел к дому. Михаил поспешил за ним. Пока они в машине беседовали, в доме началась какая-то суета. Зажегся свет в окнах, замелькали тени. И едва Калмыков стукнул в дверь, та тотчас же распахнулась. Растревоженная финка улыбалась испуганно неожиданным гостям.

— Миссэ Микси? — спросил по-фински Калмыков.

Онемевшая финка прижала руки к груди. Она загораживала вход в дом, но Калмыков ее бесцеремонно отодвинул, почти оттолкнул, и через крохотную прихожую и темную кухню прошел в просторную гостиную, где вдоль длинного, во всю стенку, окна выстроились в ряд многочисленные горшки с цветами, на столе стояли две пустые чайные чашки, а из угла рычал черный пес-коротышка, выражавший свое собачье недовольство поздним вторжением незнакомых ему людей.

— Микси! — позвал требовательно Калмыков.

Ни звука в ответ.

— Посмотри! — коротко распорядился Калмыков.

Михаил, которому уже довелось здесь побывать, уверенно распахнул дверь одной из комнат, и через несколько мгновений выволок в гостиную озлобленного и сонного Микси.

— Снимай с него одежду! — сказал Калмыков. — Давай-давай!

Насмерть перепуганная финка безмолвно наблюдала за происходящим, но бросилась на помощь к сыну, когда Михаил попытался снять с него ночную пижаму. Микси рванулся, но было поздно. Посыпались на пол пуговицы, оголилось тело Микси. Выскользнула из рукава рука, и стал виден свежий бинт, обмотанный вокруг локтя.

Михаил смотрел на бинт так, словно ему только что продемонстрировали изящный и удивительный до неправдоподобия фокус, и он теперь тщился понять, как это фокуснику так удалось его провести.

— Всему есть объяснение! — победно щурился Калмыков. — Ну понятно же было, что это он! Кто портреты Люды рисовал один за другим? Он тебя хоть раз нарисовал, Миш?

— Нет.

— Конечно, нет! У него к тебе любви не было. У него к Люде была любовь. Вот он по ночам вокруг коттеджа и наматывал круги по-кобелиному. Он псих, Миша, и мозги у него куриные, а все же против природы не попрешь. Все можно объяснить и все можно понять! Сейчас я тебе фокусы буду показывать, Миша. Теперь ищем книжку такую…

Щелкнул пальцами…

— Фотоальбом с обложкой такой… Будто джинсовой тканью обтянутой…

— Как у нас? В коттедже? — вспомнилось Михаилу.

— Не «как у нас»! А именно ту самую! — засмеялся недобро Калмыков. — Ты знаешь, как он Тропаревых рисовал? Он по фотографиям их рисовал! Он из нашего коттеджа фотоальбом спионерил! Финны жутко честный народ, но если с головой не в порядке — тут возможны отклонения.

Калмыков повернулся к финке и стал ей что-то требовательно говорить, возвысив голос. Финка смотрела испуганно, вжав голову в плечи. Потом, все так же глядя на Калмыкова, что-то сказала Микси. Тот дернулся, но Михаил крепко его удерживал.

— Отпусти его! — сказал Калмыков.

Микси ушел в одну из комнат и вскоре вернулся с фотоальбомом в руках. Обложка альбома выглядела так, будто была обтянула джинсовой тканью. Калмыков взял альбом в руки, поспешно перелистал. Михаил, заглядывая через плечо шефа, видел фотографии: Люда, мать Люды, отец Люды, потом еще Тропаревы все вместе…

— Тропарева забыла альбом, — сказал Калмыков. — В тот раз, когда она здесь ночевала. Показывала мне фотографии и потом забыла положить альбом в чемодан. Никакой мистики, Миша!

Он был озабоченно деловит.

— Поехали!

Да, много дел и надо все успеть. Сели в машину. Михаил содрогнулся, как будто за те десять секунд, которые он шел к машине, усиливающийся мороз пробрал его до костей.

— Холодно? — спросил Калмыков, заводя двигатель.

И снова его лицо озарилось синим.

— Перетрухал я, — честно признался Михаил.

— Здесь? — кивнул в направлении дома Калмыков.

— Нет, раньше, в машине. Когда вы мне про девчонку эту сказали и про того баклана!

— А чего тебе баклана бояться? — пожал плечами Калмыков.

— Да я не его, а девчонку эту! Боязно как-то было. Я не верю во всю эту фигню, конечно, а все же думаешь — вдруг и вправду какое-то проклятье.

Он усмехнулся смиренно.

— Этот друг Наташкин, которого ты бакланом называешь, — сказал Калмыков, задумчиво глядя куда-то вдаль, — он все время про бабку талдычит, которая этой девчонке покровительствует. Только ведь нет никакой бабки.

Повернул голову и посмотрел на собеседника.

— А где же она? — спросил осторожно Михаил.

— Померла. Сгорела в доме. Пожар начался, а она выбраться не смогла. Старый человек. Растерялась. Так какие же тут страхи? — двигал синими губами Калмыков. — Мистика — это для слабонервных, Миш. Умный человек на это не купится.

Когда ночной лес расступился и взорам открылся ярко освещенный нарядный дом, Михаил вдруг подумал о том, что уже утром ничего этого не будет. Обуглившиеся головешки, над которыми струится дымок, и грязный оплавленный снег вокруг. Он покосился на Калмыкова. Лицо шефа было бесстрастно.

— Миша! Первым пусть будет этот парень, — сказал Калмыков. — Тогда с девчонкой меньше проблем. Я буду у Натальи. Сын — в своей комнате. Все нормально, все ложатся спать. И когда утихнет, успокоится — тогда ты начинай. Закончишь — зайдешь к нам. Перенесем в машину вещи. А там и полыхнет.

— Хорошо! — судорожно вздохнул Михаил.

— Да ладно тебе! — хмурился Калмыков. — Напортачишь ведь, если будешь трястись!

— Нет, нормально все, — сказал Михаил. — Вы не волнуйтесь! Вы же знаете, что я всегда…

— Ну, давай! — ободряюще сказал Калмыков.

Он первым вошел в дом. В камине первого этажа горел огонь. Пламя колыхнулось, когда Калмыков открыл входную дверь, взметнулись искры. По лестнице скатился кубарем Дыр-Быр-Тыр. Калмыков поймал его на нижней ступеньке, подбросил в воздух, сказал с ненастоящей строгостью:

— Ты еще не в кроватке? В такое время? Спать-спать-спать! При последних словах уткнулся лицом в сынишкин животик, мальчишка засмеялся, забился в отцовских руках.

Спустилась по лестнице Наталья.

— Почему не спим? — спросил Калмыков почти весело. — Никакой дисциплины, черт побери! А завтра ведь в дорогу!

Наталья напряженно всматривалась в его лицо, будто хотела спросить, да не решалась. Калмыков опустил Дыр-Быр-Тыра на пол и сказал, распрямляясь:

— Это был Микси. У него рана вот здесь, на руке.

Наталья перевела взгляд на Михаила. Тот кивнул, подтверждая.

— И еще он стянул тропаревский альбом с фотографиями, — сказал Калмыков. — Внимательнее надо за карманами следить, гражданочка!

Он шутливо потрепал Наталью по щеке. Она вдруг ухватилась за его руку и уткнулась в нее лицом.

— Ну что такое! — буркнул Калмыков.

— Почему ты раньше не приехал! Я тут такого страху натерпелась! Я чуть с ума не сошла!

— Все можно объяснить, — повторил свою мысль Калмыков. — Жизнь намного проще, чем люди порой себе придумывают.

Приобняв Наталью, сказал:

— Иди к себе.

— А ты? — заглянула в глаза Калмыкову Наталья.

— Я сейчас приду. Только предупрежу всех, что завтра рано встаем.

— Мы уезжаем все вместе?

— Все вместе, — кивнул Калмыков.

Он заглянул в комнату к Богдану. Тот сидел на кровати и выглядел пришибленным. Наверное, слышал разговор у двери и теперь униженно испивал чашу позора. Взгляд как у побитой собаки.

— Завтра рано утром выезжаем, — сухо произнес Калмыков. Не кивнул и не ответил. Чертов истукан! Калмыков вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь. Уже не было ни Натальи, ни Дыр-Быр-Тыра. Михаил посмотрел на шефа выразительным взглядом сообщника.

— Девчонку проведаю, — беззвучно, одним лишь движением губ, сообщил Калмыков.

Михаил кивнул в ответ и остался на первом этаже. Сел на диван, вытянул свои длинные ноги.

Калмыков поднялся наверх. В гостиной горел свет. Свечи потушены. На столе беспорядок. Никто не удосужился убрать грязную посуду. Калмыков постучал в дверь Людиной комнаты. Тишина. Он постучал громче. Ни звука в ответ. Калмыков потянул за ручку двери и та поддалась, раскрывая темное пространство комнаты, где угадывалась кровать и что-то бесформенное на ней, но Калмыков не видел Люду. Он поспешно шагнул через порог, приблизился к кровати, потянул одеяло и увидел укрывшуюся с головой и сжавшуюся в комочек Люду. Отшатнулся и нервно засмеялся.

— Вы меня напугали, Люда!

— Холодно! — сказал она.

— Вы не заболели, Люда? — очень натурально озаботился Калмыков.

— Нет.

— А то тут такие морозы. Вы держитесь, Люда. Хорошо?

— Да.

— Спокойной ночи.

Она не ответила. Калмыков шагнул к двери.

— Прощайте, — тихо сказала ему в спину Люда.

И его обдало ледяным холодом, когда он услышал этот тихий голос.

Калмыков быстро вышел из комнаты. Свет в гостиной он выключать не стал. Спустился вниз. Михаил поднялся с дивана и смотрел на шефа вопросительно. Калмыков кивнул ему, ободряюще похлопал по плечу и скрылся в комнате Натальи.

Михаил вытащил руку из кармана. В руке был пистолет.

Микси рванулся. Он сидел в пижаме на диване в гостиной, не шевелясь, мать гладила сына по волосам и шептала ему что-то успокаивающе-убаюкивающее. Вдруг он вскинул голову и отстранился.

— Митя? — спросила по-фински мать.

Он ее не слышал. Поднялся и пошел к двери.

— Минне? — крикнула женщина. — Микси!

А он уже был в прихожей и натягивал прямо на пижаму свою куртку.

— Микси! Митя вартен?

Она не успела удержать Микси, потому что он выскользнул за дверь. Мать выбежала из дома. Темно и ничего не видно. Только слышно, как скрипит под его ногами снег.

— Микси!!!

Михаил без стука вошел в комнату, где находился Калмыков и Наталья. Калмыков посмотрел на Михаила вопросительно. Михаил, держа в правой руке пистолет, левой быстрым движением подхватил лежащую на постели подушку. Наталья, хотя с ней никто ничего не обсуждал, тем не менее оказалась прозорливее Калмыкова, что-то угадав по глазам Михаила, а Калмыков еще спросил растерянно:

— Что случилось?

Михаил ткнул ствол пистолета в подушку, которую поднял на уровень головы Калмыкова.

— Миша! Нет! — завизжала Наталья и попыталась загородить Калмыкова собой.

Ей и досталась первая пуля. Наталья опрокинулась на Калмыкова, прикрывая его своим уже умирающим телом, но Калмыков ее пережил на какую-то пару секунд. Вторая выпущенная Михаилом пуля попала Калмыкову в голову. Хотя Михаил стрелял через подушку, все-таки выстрелы в маленькой комнате прозвучали громко, и он замер на долгие пять секунд, вслушиваясь в звуки и пытаясь определить, не поднялся ли в доме переполох. Было тихо. Убедившись в этом, Михаил высвободил Калмыкова из-под навалившейся на него Натальи и обшарил карманы шефа. Интересовавший его бумажник он нашел почти сразу. Несколько кредитных карточек и наличная валюта. Михаил пересчитал деньги. Пятьсот восемьдесят долларов и три тысячи пятнадцать евро. Деньги и карточки он разложил по карманам, пустой бумажник бросил Калмыкову на грудь. Взял простреленную подушку, вышел из комнаты, прислушался. Ни звука. Стал подниматься по лестнице, выворачивая голову и пытаясь определить, не стоит ли кто-то наверху. Но в гостиной, когда он туда поднялся, никого не было.

Свет в гостиной горел. Михаил дошел до кухни, чтобы убедиться, что там никого нет, потом быстро прошел в комнату к Людмиле и дважды выстрелил в свернувшееся калачиком тело под одеялом. Оставались еще двое: сын Калмыкова и неудачливый Наташкин самец.

Михаил быстро спустился на первый этаж, две двери были на выбор — и он с готовностью подарил дополнительную минуту жизни мальчишке. Распахнул дверь комнаты Богдана, шагнул через порог, и притаившийся в темноте Богдан вогнал ему в сердце копьевидное острие лыжной палки. Михаил осел на пол, выпустив пистолет из руки, и Богдан тотчас же подобрал оружие и замер над телом своего несостоявшегося палача, вслушиваясь в звуки дома.

Он очень боялся Калмыкова и потому первым делом вошел в комнату Натальи. Два трупа на залитой кровью кровати. Богдан попятился и уже за порогом громко крикнул, никого теперь не боясь:

— Люда!

Он готов был бежать наверх, но прежде заглянул в комнату к Дыр-Быр-Тыру. Его удивило, что мальчишкина постель пуста. Зажег свет. Пустая комната. Никого. Посмотрел в шкафу. Ничего, кроме вещей. Тогда он бросился наверх. Распахнув дверь, вбежал в комнату Люды.

— Люда!

Она не отозвалась. Богдан включил свет. И только теперь увидел пулевые отверстия в одеяле.

— Люда!!! — закричал он в ужасе, испугавшись за ее жизнь больше, чем боялся за свою.

Рванул одеяло. Люды под одеялом не было. Богдан затравленно огляделся. Прошелся по гостиной, заглядывая во все углы, потом проверил кухню, открывая все столы, будто Люда там могла спрятаться. Спустился вниз, еще раз заглянул в комнату к Дыр-Быр-Тыру. Никого. Туалет. Пусто. Комната, где стоял сушильный шкаф. Пусто. Душевая. Пусто. Сауна…

Люда прижимала к себе дрожащего Дыр-Быр-Тыра. Богдан едва успел спрятать за спину руку с пистолетом.

— Я слышала выстрелы, — сказала Люда.

— Вам показалось, — пробурчал Богдан.

— Так отчетливо! — продолжала настаивать Люда.

— Я, например, ничего не слышал.

— Странно! — недоверчиво сказал Люда.

Богдан не успел ей ответить, потому что услышал шум у входной двери.

Это был Микси. Он ввалился в дом в клубах морозного воздуха — запыхавшийся и раскрасневшийся от бега. Богдан, который никогда его прежде не видел, смотрел на ночного гостя с настороженным ожиданием.

— Микси! — обрадовалась Люда.

— Вы его знаете? — быстро спросил Богдан.

— Да. Он финн. Живет здесь поблизости.

— Идите с ним, — сказал Богдан. — И мальчишку берите с собой, — кивнул он на Дыр-Быр-Тыра.

— Хорошо, — легко согласилась Люда, нисколько не удивившись.

Выпроводив всех, Богдан вернулся к трупу Калмыкова, обшарил его карманы в поисках ключей от машины, ничего не нашел. Оставалась еще верхняя одежда. Вывернул карманы пальто. Ключи от машины. Заграничный паспорт. Перелистал страницы. Калмыков Алексей. Город Москва. Визы. Шенген, Шенген, Шенген. Почти не осталось свободных страниц. Паспорт Богдан вложил в карман брюк Калмыкова. Потом тщательно вытер полотенцем пистолет и вложил оружие Калмыкову в руку.

У камина на первом этаже были сложены дрова. Богдан разнес их по комнатам обоих этажей, повсюду сложил из них небольшие пирамидки и поджег одну за другой — сначала несколько костров на втором этаже, потом на первом. Когда он, одевшись, вышел к машине, за окнами второго этажа уже угадывалось зарево пожара. И едва Богдан уехал, полыхнуло так, что посыпались со звоном стекла. В доме загудело, будто он был одной огромной печкой. Пламя взметнулось к небу, провалилась крыша, и через двадцать минут деревянный дом сгорел дотла.

За окном была ночь. Люда сидела в кресле, стараясь не менять позы, а Микси ее рисовал. Он двигал карандашом по бумаге, но за движениями карандаша почти не следил, а смотрел на Люду глубоким гипнотизирующим взглядом. Потом Люда поняла, что так он ее не нарисует и что давно пора бы взглянуть на его работу. Потому что там почти наверняка какая-нибудь абракадабра. Но никак не Люда. Она требовательно протянула руку и сказала:

— Микси! Дай посмотреть!

Он поспешно спрятал портрет за спину.

— Дай, пожалуйста! — сказала Люда.

Он смотрел молча и не двигался. Люда поднялась из кресла, подошла к Микси, но он отстранился.

— Дай! — мягко повторила Люда.

Попыталась отнять портрет, и тут вдруг Микси сморщился, будто она сделала ему больно. А Люда уже почувствовала сквозь одежду какое-то утолщение на его руке.

— Там у тебя бинт? — догадалась она. — Я сделала тебе больно? Покажи!

Она потянула его за рукав, Микси выпустил из руки бумажный лист, и он спланировал на пол, но Люду уже не интересовал ее портрет.

— Покажи! — шептала она.

Расстегивая пуговицы рубашки одну за другой, непроизвольно коснулась ладонью груди Микси, и он вдруг быстрым движением опрокинул ее на шкуру, расстеленную на полу. Он действовал как зверек, в котором очередность поступков заложена от рождения, и все произошло так быстро, что Люда не успела даже удивиться.

В реанимационном отделении районной больницы медицинская сестра заглянула в кабинет дежурного врача.

— Кажется, все! — сказала она с деловитым спокойствием человека, который видит смерть близко как минимум пару раз в неделю.

Дежурный врач отставил стакан с недопитым чаем и направился в палату. Старуха, забинтованная с головы до ног, не подавала признаков жизни.

— Ну что ж, — сказал врач. — Такие ожоги! Восемьдесят процентов поражения. И это в ее возрасте.

Наверное, хотел сказать, что удивлен тем, сколько старуха протянула.

Он склонился над старухой, как вдруг та будто всхлипнула. Врач вздрогнул и посмотрел на медсестру. Ему не почудилось. Та тоже слышала.

— Последний вздох, — пробормотал врач. — Отлетела ведьмовская душа. Я помню в детстве слышал, как моя бабка говорила: когда умирает ведьма, ее душа сразу же переселяется в кого-то другого.

— В родственника? — приняла шутку медсестра.

— Нет. В кого-то, кто еще, быть может, даже не родился.

Люда негромко вскрикнула, и Микси замер. Люда открыла глаза.

— А если у нас родится ребенок? — спросила она.

Микси все еще сжимал ее в своих объятиях. Люда нежно погладила его обнаженные ягодицы.

— Я хочу дочку, — прошептала она. — Мне почему-то всегда больше девочки нравились.

Она очень устала и была абсолютно счастлива.

— А ты будешь моим мужем. Мне с тобой хорошо.

Микси смотрел молча, не понимая ничего из того, что она говорила.

— Да-да! — улыбалась ему Люда. — Так и будет!

Она повернула голову и увидела совсем рядом бумажный лист. Портрет, нарисованный Микси.

— Я так хочу! — шептала Люда. — Я не могу себе объяснить, почему я хочу, чтобы было так…

Протянула руку и взяла бумажный лист. Но это был не ее портрет. Там было старческое сморщенное лицо Кривули.

— Я не могу себе объяснить, — шептала Люда. — Есть вещи, которые объяснить невозможно.